Эшли Вэнс

Небеса с молотка. В погоне за ближним космосом

Мелинде

Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть

ASHLEE VANCE

WHEN THE HEAVENS WENT ON SALE

THE MISFITS AND GENIUSES RACING TO PUT SPACE WITHIN REACH

Copyright © 2023 by Ashlee Vance

© Декоративное изображение на титульном листе. alexkoral / Shutterstock

© Перевод на русский язык, издание. Издательство «Олимп-Бизнес», 2023

От автора

Дорогой читатель!

Эта книга стала результатом примерно пяти лет репортерского труда на четырех континентах и сотен часов, проведенных в тесном общении с ее персонажами. Главные герои великодушно позволили наблюдать за их работой и в хорошие, и в трудные для них времена, совершенно не ограничивая меня в том, что я фиксирую в своих репортажах. Многие даже рискнули впустить меня в свою частную жизнь, за что я очень благодарен: ведь это помогло мне лучше понять их личности и характеры, мотивы и взгляды.

Все цитаты в книге приводятся по моим записям, если в примечании не указан иной источник. Как вы сами убедитесь, на протяжении всей книги я даю персонажам обстоятельно излагать всё своими словами.

Для меня это важно, поскольку рассказы от первого лица помогают понять не только особенности речи, но и образ мыслей. Кое-где цитаты из прямой речи отредактированы для краткости или большей ясности. Но ни разу я не пожертвовал точностью ради удобочитаемости. Во время поездок я также писал статьи о некоторых персонажах этой книги для журнала Bloomberg Businessweek, и в отдельных случаях я воспроизвожу здесь фрагменты из них дословно – исключительно по причине удачности формулировок.

Я предпринял множество усилий, чтобы подтвердить полученную информацию с помощью независимых источников, проверить и перепроверить представленные здесь факты и цифры. Любые исправления, уточнения или обновления будут вноситься в следующие издания настоящей книги, а также публиковаться на моем веб-сайте ashleevance.com, через который вы можете связаться со мной и оставить свои отзывы.

Надеюсь, чтение этой книги доставит вам не меньше удовольствия, чем мне доставило переживание всего того, о чем в ней рассказано.

Пролог

Коллективная галлюцинация

Земля, взгляни же ввысь

Взгляни за горизонт веков – туда, где свет грядущего раскрасил небеса невиданными новыми тонами

Взгляни туда, где, вырвавшись из пут законов притяжения к тебе, мы раздвигаем полог небосвода

И воспаряем к новым небесам за перьями последних облаков на берегах высокой стратосферы

Взгляните в небо! Оторвите взор от выбоин и луж подножной грязи; не для того вам зрение дано, чтобы всю жизнь ходить, глаза потупив, пусть даже и из страха не узреть, взглянув наверх, того, о чем мечталось

Взгляните ввысь – там образы всего, что снилось человеку в страшных снах, о чем мечталось и чего хотелось с тех самых пор, как некто первобытный, из леса выйдя, задался вопросом: а что это там, собственно, такое просвечивает в дымке над холмами?..

Земля, взгляни же ввысь

Комикс «Чудотворец» (Marvel: Miracleman, № 13, 2014)

С экономической точки зрения освоение межпланетного пространства просто необходимо ради продолжения рода человеческого; ведь раз мы считаем, что эволюция за века нашла свое высшее воплощение в человеке, значит, продолжение жизни и прогресса должно стать нашей главной целью, а их прекращение станет величайшим бедствием.

Роберт Годдард, пионер ракетостроения (1913)

Столько волнующих ожиданий, а в итоге – сокрушительное разочарование и отчаяние. Двадцать восьмое сентября 2008 года. Десант в составе около полутора десятков сотрудников SpaceX находился на крошечном тропическом атолле, готовясь запустить на орбиту Falcon 1, первую ракету-носитель компании. Для многих членов группы тот момент стал кульминацией шестилетних усилий и мог дать старт взлету к вершинам неземной благодати. Но проблема заключалась в том, что всё это происходило не впервые и прежде заканчивалось плачевно. Все три предыдущие ракеты запускались с того же клочка земли среди густых джунглей – и все три эффектно взорвались на старте или в начале полета. Эти неудачи, естественно, тяжело травмировали психику многих инженеров и техников SpaceX. Может, они не столь яркие и талантливые, как им самим казалось? Или даже сам Илон Маск, основатель и глава SpaceX, допустил роковой просчет, доверившись им, бездарям? Если так, то не пора ли им искать новую работу?

Кстати, условия для работы такого рода были изначально выбраны до смешного далекие от идеала. Свой ракетодром SpaceX разместила на атолле Кваджалейн, представляющем собой россыпь из сотни островков посреди Тихого океана где-то между Гавайями и Австралией, хотя добраться оттуда до этих очагов цивилизации можно было лишь теоретически. Особой фишкой едва выступающих над водой коралловых рифов была стопроцентная влажность воздуха и густая взвесь соленых океанических брызг под нещадно палящим тропическим солнцем, что весьма неплохо для отдыха, но не для напряженного ручного труда и не для отладки высокоточной техники.

Пара членов команды SpaceX впервые наведалась на Кваджалейн еще в 2003 году в поисках места для обустройства опытного ракетного полигона вдали от любопытных глаз. Выбор места показался им разумным. Американские военные десятилетиями проводили всевозможные испытания на Маршалловых островах, включая Кваджалейн, где обкатывали радиолокационные системы и ракетные комплексы ПВО. Соответственно, и инфраструктура на Кваджалейне была вполне пригодной и для жизнеобеспечения тысяч участников испытаний, и для обкатки технически сложных ракетных систем. А главное, местное население настолько свыклось с ревом и эпизодическими взрывами опытных образцов невесть чего, что появление у них под боком в дополнение к военным новой партии желающих пошуметь большими, изрыгающими пламя и часто бабахающими летающими трубами не привлекло бы внимания, как и то, что новички подозрительно молоды, интеллигентны и суеверны по сравнению с их предшественниками.

Будничная реальность для команды SpaceX оказалась скорее робинзонадой, а не пребыванием на отлаженном военном форпосте, поскольку всё хорошее – жилье, магазины, бары и прочая инфраструктура – находилось на крупнейшем и титульном острове Кваджалейн, а SpaceX выперли на островок Омелек площадью в жалкие восемь акров, оснащенный лишь парой причалов с доками, вертолетной площадкой и четырьмя складскими сараями в дополнение к сотне пальм. Там SpaceX и предстояло принимать комплектующие со своих заводов в Калифорнии и Техасе и собирать из них готовые ракеты-носители перед испытаниями.

В 2005 году стартовала попытка преобразить Омелек в нечто более функциональное. Рабочие SpaceX залили бетоном стартовый стол для ракет и возвели рядом навес от солнца для сборщиков ракет и их оборудования; переделали часть армейских трейлеров 1960-х годов под жилье и офисы… Правда, удобства каждый был волен оборудовать себе сам, а в рационе питания по-прежнему преобладали фасованные сэндвичи, хотя кто-то и приноравливался дополнять их уловом из океана.

Несмотря на тяжелые условия, команда SpaceX работала неимоверно быстро по меркам аэрокосмической отрасли, где задержки по техническим причинам обычно длятся не недели и месяцы, а годы. На недавно еще пустынном Омелеке вдруг появились цилиндрические резервуары для жидкого кислорода и керосина (компонентов ракетного топлива), а также гелия, используемого для нагнетания давления в различные системы, не говоря уже о выросших как грибы после дождя генераторах, служивших ангелами-спасителями для питания систем кондиционирования воздуха, без которых рабочие рисковали задохнуться раньше, чем устранят первую же выявленную неисправность. Самые трудолюбивые даже установили настоящие туалеты и душевые. А к началу сентября 2005 года SpaceX сподобилась возвести и металлоконструкции башни и мачт, удерживающих ракету в вертикальном положении на стартовом столе перед запуском.

Примерно раз в месяц морем прибывал транспорт с крупными компонентами и всякой всячиной в контейнерах. В конце сентября очередным таким рейсом была доставлена и первая, главная ступень Falcon 1. К концу октября ракету собрали, выкатили и подняли в вертикальное положение. Большинство инженеров символизмом того момента особо не озабочивались, а между тем Falcon реально смотрелась подобием тотема: диковинная алюминиевая стела, вздымающаяся ввысь с проплешины среди джунглей и готовая вот-вот сорваться и устремиться в небо столь высоко, докуда только хватит тяги.

Но именно на этой точке любой новой ракетостроительной программы, как правило, и начинаются проблемы, причем нередко затяжные. Корпус сконструирован, продут в аэродинамических трубах и собран. Двигатели, обычно считающиеся самым коварным элементом, тоже где-то испытаны стократно до такой степени, что вроде бы нет ни тени сомнения в их безотказности. Программное обеспечение написано и отлажено. Вся проводка и коммутация внутри ракеты проверена и перепроверена. Оптимистичному уму, казалось бы, остается спокойно полагаться на то, что всё это вместе взятое позволит ракете функционировать без проблем. Но боги – покровители ракетостроения пока что ни разу не снизошли до подобного благоволения.

Перед запуском полностью собранную ракету подвергают наземным испытаниям, включающим сотни тестов всевозможных систем. Испытания то и дело приходится приостанавливать до устранения выявленных мелких неисправностей. Даст течь какой-нибудь клапан за пятьдесят долларов – и приходится через технический люк чуть ли не на ощупь по жаре его отыскивать и, обливаясь потом, заменять. Или, допустим, проник конденсат влаги в какую-нибудь аккумуляторную батарею – результат тот же: приостановка испытаний до ее замены.

Бывает и такое, что наземные испытания срываются из-за проблем логистического характера. Жидкого кислорода, к примеру, требуется целое море, чтобы раз за разом закачивать полный топливный бак перед запуском. Хитрость тут в том, что ЖК, как его сокращенно называют ракетчики, должен оставаться жидким, а он закипает и испаряется при перекачке из специальных криогенных хранилищ в топливный бак ракеты, а затем и там после заправки продолжает нагреваться. Частенько бывает, что после заправки ракеты перед началом испытания вдруг выявляется еще какая-нибудь проблема; пока ее устраняют, ЖК из бака успевает частично испариться – и ракета уже требует дозаправки. И только тут до вас доходит, что это уже пятый круг на дню, запасов ЖК в хранилищах не осталось, а вы сидите на атолле посреди Тихого океана за тысячи миль от тех мест, где ЖК производят, и никто вам его в ближайшие дни не доставит.

Со стороны эта ухабистость заключительной фазы ракетостроения может показаться абсурдной. По всем признакам и во всех смыслах ракета построена и готова к взлету. Не могут же всякие мелкие проблемы накладываться одна на другую месяцами. Оказывается, не только могут, но и непременно будут. Главный подвох тут в том, что сложнейшая часть задачи «прикладного ракетостроения» – физико-техническая – решена давным-давно. И приковывает ракету к земле теперь масса нудных рабочих моментов. И нужны вам теперь не физики и не инженеры-конструкторы, а сноровистые и смекалистые механики.

С октября 2005-го по март 2006 года команда SpaceX была вынуждена иметь дело как раз с вышеописанным сценарием. Ежедневно бригада техников обступала ракету и билась с ней от рассвета до заката. Дни были изнурительные и даже опустошающие, и лишь надежда на то, что запуск рано или поздно состоится, давала всем силы продолжать крутиться как белки в колесе. Основана компания SpaceX была в 2002 году, и Маск (на то он и Маск) громогласно заявил нереалистичный крайний срок запуска первой ракеты – до конца следующего года. Но и теперь, на четвертом году работы, темпы реализации аэрокосмической программы SpaceX можно было без тени преувеличения назвать рекордными в истории ракетостроения. Команда, конечно, подпитывалась энергией Маска с его запредельной претенциозностью и требовательностью, но при этом и с неограниченной ресурсной и психологической поддержкой. Все так и горели его идеей доказать, что старый бюрократический аппарат в аэрокосмической отрасли – атавизм, и проложить дорогу в будущее коммерческому ракетостроению.

Falcon 1 была, конечно, далеко не самой грандиозной ракетой. Однако имелись у этой машины и свои прелести. Будучи высотой всего 21 м и диаметром 1,7 м[1], она была рассчитана на доставку на орбиту до полутонны полезной нагрузки всего за семь миллионов долларов за запуск. Вот цена как раз и была в ней самым примечательным. Прежде ракеты-носители такого класса для вывода на орбиту спутников обходились в пределах от 80 млн до 300 млн долларов за один запуск. Высокая их себестоимость обусловлена еще и тем, что сотни поставщиков всяческих уникальных комплектующих дружно держат заоблачную цену на свои изделия. В SpaceX решили перевернуть ситуацию, построив годную ракету из дешевых общедоступных деталей, а всё недостающее по мере возможности производить самим.

Двадцать четвертого марта наконец настало время проверить, как работает вся эта концепция. Часть людей составила компанию Маску в центре управления полетами (ЦУП) на Кваджалейне, часть осталась на Омелеке для оперативного устранения возможных неполадок. Рано утром там провели все предпусковые проверки, заправили ракету, доложили о готовности, и в 10:30 Falcon 1 оторвалась от стартового стола. Несколько секунд огненный рев потрясал до основания все времянки острова Омелек, после чего первый «Сокол» начал набор высоты. Для работников SpaceX, вложивших столько сил и эмоций в проект Falcon 1, время буквально остановилось. Секунды казались минутами, пока глаза бегали вверх-вниз по корпусу ракеты в попытке убедиться, что хотя бы внешне с ней всё в порядке.

Вскоре, однако, даже неискушенным наблюдателям[2] стало ясно: с ракетой что-то неладно. После взлета ее корпус начал вращаться и вибрировать, и это был дурной знак. А затем, после тридцати секунд в полете, двигатель первой ступени заглох. Ракета перестала набирать высоту, на миг зависла – и устремилась обратно к Земле. Теперь это была, по сути, бомба, а Омелек – ее цель. Гора металла с топливом обрушилась на риф в паре сотен метров от пусковой площадки и взорвалась. Полезную нагрузку – небольшой спутник ВВС США – отбросило взрывной волной на ангар с инструментами, а тысячи ошметков самой ракеты разметало по всему Омелеку и прилегающей к острову акватории.

Персонал SpaceX, конечно, не был в восторге от такого результата, но он был вполне ожидаемым. Редко первый запуск новой ракеты заканчивается удачно. Самым удручающим в полученном опыте стали разрушения на Омелеке. Если ракета взрывается, лучше бы ей делать это либо на высоте, либо на удалении от берега. Никого из команды SpaceX не грела перспектива по возвращении на остров разгребать последствия своих инженерных просчетов[3].

В последующие дни, тщательно проанализировав телеметрические данные за недолгие секунды полета и проведя экспертизу обломков ракеты, довольно быстро обнаружили и причину аварии: накидная алюминиевая гайка топливопровода дала течь из-за коррозии, вызванной месяцами нахождения на жарком, влажном и соленом местном воздухе. Деталь ценой максимум пять долларов треснула, керосин потек, и первая же искра вызвала пожар. Самое смешное, что в SpaceX в результате решили эту проблему, еще и удешевив конструкцию: в топливной системе следующих экземпляров Falcon 1 вместо алюминиевых использовались гайки из нержавеющей стали.

На постройку и испытания второй ракеты SpaceX понадобился еще год, и следующая попытка запуска состоялась в марте 2007-го. Эта ракета повела себя намного лучше: полет проходил в штатном режиме вплоть до восьмой минуты, на которой топливо в баках начало плескаться туда-сюда и перестало исправно поступать в двигатель второй ступени. В результате и вторая ракета, лишившись тяги, устремилась обратно к Земле, только теперь уже из верхних слоев стратосферы, благодаря чему благополучно сгорела при входе в плотные слои атмосферы без ущерба для наземных сооружений. Почти полтора года ушло у SpaceX на подготовку третьей попытки, которая была предпринята в августе 2008-го. На этот раз проблема возникла из-за преждевременного отстрела первой ступени, которая, сохранив тягу, тут же настигла и повредила вторую ступень. «Falcon 1 снова в пролете», – написал некий острый на язык репортер.

К тому времени команда SpaceX уже была совершенно измотана. Жизнь на атолле Кваджалейн давно перестала быть экзотическим приключением и превратилась в пытку. Во время ночных посиделок с выпивкой в местном баре «Змеиное гнездо» теперь обсуждали не то, что удалось сделать за день и предстоит сделать завтра, а исключительно планы побега с этих проклятых островов. К примеру, один инженер, залив водку пивом, пришел к умозрительному выводу, что его точно вышвырнут оттуда вон, если он выбежит голым на ВПП местного аэродрома. Поскольку все за столом согласились с тем, что идея вполне годная, инженер решил воплотить ее на практике немедленно. Увы, план не сработал. Местные военные всякого за свою жизнь насмотрелись и, скрутив бегуна, первым же утренним вертолетом депортировали его обратно на Омелек.

Публично и Маск, и руководство НАСА, и всякие важные люди в правительственных кругах США говорили правильные вещи. Новые ракеты не могут не взрываться. SpaceX демонстрирует способность выявлять и устранять проблемы. Развитие аэрокосмической отрасли идет естественным путем проб и ошибок. Однако в частных беседах всё чаще звучали тревожные ноты. Маск, дескать, прожигает удачу и при этом зазнался настолько, что даже перестал проводить ежегодные пресс-конференции, дабы не объясняться по поводу всё откладывающихся успешных запусков ракет SpaceX на орбиту. Правительственные чиновники стали тревожиться еще и по поводу того, не свидетельствуют ли вольности этого странноватого типа с рыжим ирокезом на голове за пультом в ЦУПе SpaceX об излишней эксцентричности их корпоративной культуры в ущерб ее функциональности. Да и объемы поставок пива и чего покрепче на Омелек чиновников настораживали.

«Третий запуск стал полным днищем, – признал Тим Буцца, один из ключевых игроков SpaceX на стадии работ над Falcon 1 на Омелеке. – У Илона заканчивались и деньги, и время. А тут все разом вдруг озаботились спасением душ, и возникло ощущение катастрофы. Тогда многих из нас впервые посетила мысль, что это конец всему. Но тут как раз Илон провел телеконференцию со всей компанией и твердо заявил: «Я сейчас собираюсь раздобыть кое-каких денег. У нас есть в запасе еще одна ракета, и нам нужно запустить ее в ближайшие восемь недель».

Жуткое дело: ты вдруг осознаёшь, что тебе безапелляционно приказали сделать за пару месяцев то, на что раньше уходил целый год, – и на кону стоит всё: судьба компании, твоя карьера, сама идея частных полетов в космос. Всё это висит на волоске, и ты не имеешь права на ошибку. Но тут уже команда SpaceX волей-неволей оказалась поставлена в ситуацию, требующую от нее нарыть в себе решимости на этот последний рывок.

Ближайшей проблемой в свете столь скорого старта была срочная доставка из расположения SpaceX в Калифорнии на Омелек практически готовой четвертой ракеты Falcon 1. Раньше всё доставлялось морем, и на это уходили месяцы. Но сейчас нужно было разом переправить на остров всю ракету в сборе, так что требовалось заполучить у военных их самый вместительный и грузоподъемный транспортник Boeing C-17. Каким-то образом Буцца и его команда этого добились и даже погрузили ракету на борт. Это была хорошая новость.

Плохой же новостью оказалась специфическая выучка военных летчиков за штурвалом – видимо, привыкших чисто по приколу испытывать летную технику на прочность. Перед заходом на посадку они пошли на снижение так резко, будто это не C-17, а истребитель. Стремительно растущее давление воздуха в грузовом отсеке начало сминать тонкие, как фольга, стенки корпуса ракеты. Пара инженеров SpaceX в ужасе схватили первые попавшиеся инструменты и принялись открывать вентиляционные лючки, чтобы уравнять давление внутри и снаружи корпуса. Дальнейший ущерб им предотвратить удалось, но ракета всё равно прибыла к месту назначения изрядно помятой.

Настроение у команды SpaceX после столь нелепого крушения упало ниже плинтуса. Часть инженеров-островитян считали вовсе невозможным восстановить помятую ракету к запланированной дате запуска. Им пришлось даже тянуть жребий, кому придется звонить Маску, чтобы рассказать о случившемся. Маск отреагировал в привычной манере: ищите решение – и за работу, а главное, быстрее! быстрее! быстрее!

С начала августа по 28 сентября 2008 года инженеры и техники SpaceX отдавали все силы проклятой ракете. День за днем и дюйм за дюймом обследовали и восстанавливали они корпус Falcon 1, будто выхаживая больную птицу, прежде чем им удалось перейти к стандартной нудной серии предстартовых испытаний. В рабочую зону в то нелегкое время повадился забредать особо крупный, чуть ли не метровый кокосовый краб. SpaceX-овцы сочли это доброй приметой и дали членистоногому кличку Илон.

Наконец, двадцать восьмого числа все снова заняли свои места. Теперь на стороне команды SpaceX был накопленный опыт, а против нее играла невероятная спешка, в которой велась предстартовая подготовка. Так или иначе, в 11:15 по местному времени двигатели Falcon 1 были запущены, ракета оторвалась от стартового стола и взмыла в синее небо – и далее в космос. В ЦУПе все хранили мертвое молчание на протяжении почти всего полета, за исключением редких «есть, блин!» по преодолении очередного критического рубежа. А затем наконец долгожданное чувство ясности: ракета отработала идеально и вышла на околоземную орбиту. Там, в космосе, подобно двустворчатой раковине раскрылись створки конического носового обтекателя, и на орбиту был выкачен спутник – увы, представлявший собой всего лишь металлическую болванку безо всякой полезной начинки, поскольку клиентов, желавших рискнуть своим оборудованием, после трех предыдущих неудач SpaceX не нашлось.

В те первые мгновения осознания, что запуск удался, члены команды SpaceX на Омелеке вскинули растопыренные пятерни в ознаменование победы, но бурно праздновать ее им было некогда. Требовалось срочно возвращаться на стартовую площадку и отключать заправочные и пусковые системы. Тем временем остальные сотрудники SpaceX на Кваджалейне, запрыгнув на катера, устремились на Омелек. А как только обязательные в силу требований безопасности работы закончились, так кто-то и закричал истошно: «ОРРРБИИИТААА!!!!!!! ОРРРБИИИТААА!!!!!!! ОРРРБИИИТААА!!!!!!!», – и тут же все этот первобытный боевой клич подхватили и заплясали под него, как дикари, в воинственном танце. Дневные празднования на Омелеке плавно перетекли в вечерние и ночные на Кваджалейне. Но и там то и дело кто-нибудь из инженеров запевал: «Орбита! Орбита! Орбита!» – и все дружно подхватывали. Такой вот вышел у пьяных инженеров выплеск эмоций, накопившихся за шесть лет. Еще и ракеты-шутихи пускали.

* * *

Но моя книга не о SpaceX, как можно было бы подумать. Тогда зачем, спросите вы, я потратил столько слов на рассказ об этой компании и ее ракете? А затем, отвечу я, что нужно знать о Falcon 1 и обо всем, что за ней стояло, поскольку именно эта ракета запустила механику событий, описываемых в данной книге – и, весьма вероятно, изменивших ход истории человечества.

В практическом понимании проект Falcon 1 застолбил за SpaceX место первой в истории частной компании, построившей недорогую ракету-носитель для вывода на орбиту искусственных спутников Земли. Это стало и вехой в инженерном проектировании, и воплощением в жизнь мечты целых поколений ракетостроителей и всех, кто причастен к аэрокосмической отрасли.

В символическом же смысле инженеры SpaceX нарушили естественный порядок вещей. В то время как в 2008 году это еще не было столь очевидным, на самом деле тот первый успешный запуск на орбиту частной ракеты послужил сигналом к действию. Подобно Роджеру Баннистеру, сумевшему первым в мире пробежать милю быстрее чем за четыре минуты, проект SpaceX заставил людей пересмотреть свои представления о границах человеческих возможностей по части космических полетов. Воображение и страсти инженеров и мечтателей всего мира разыгрались и простерлись до небес. Поворотная точка была пройдена, и разгорелась космическая лихорадка.

Со времен лунной гонки между СССР и США космические программы было принято считать делом могущественных стран. И в XXI веке ракетостроение поначалу было по карману лишь гигантам вроде США, Китая или Евросоюза. Эти монстры обратили космос в редкостно дорогой товар. Единичные богатые частники, пытавшиеся в прошлом протиснуться на этот рынок со своими ракетами, неизменно терпели неудачу. SpaceX, несомненно, пользовалась моральной и финансовой поддержкой НАСА и американских военных. Но ведь изначально невесть откуда взявшийся Маск вложил 100 млн долларов собственных средств в то, чтобы волевым усилием породить эту свою SpaceX и доказать всем, что мотивированный предприниматель с помощью компании, полной ярких и работящих людей, способен конкурировать с целыми странами на рынке космических запусков, а со временем, возможно, и превзойти их.

Наконец, в самом широком смысле, SpaceX опровергла многие «избитые истины», казавшиеся незыблемыми в эпоху сугубо государственной аэрокосмической отрасли. Она продемонстрировала, что новый подход к ракетостроению работает. Ракеты не обязательно изготавливать из дорогущих комплектующих «космического качества», поставляемых прошедшими строгую сертификацию подрядчиками ВПК. Качество бытовой электроники выросло до такого уровня, что и серийная продукция, доступная в открытой продаже, вполне годится для эксплуатации в тяжелых условиях космических полетов. Передовые наработки в программном обеспечении и мощь современных компьютеров также обеспечивали инженерам возможность для небывалых прежде достижений. А отказ от шелухи бюрократической надстройки образца 1960-х годов с ее косным мышлением позволял перейти к использованию более современных и эффективных подходов к ракетостроению. Отсюда и новые возможности.

Значительная часть аэрокосмического сообщества отметала эти откровения. Там продолжали смотреть на SpaceX как на причуду и любительскую затею. Falcon 1 способна была вывести на орбиту считаные центнеры груза, в то время как ракеты-гиганты «старого образца» вытягивали тысячи тонн. Для того же, чтобы выйти на серьезный уровень и начать строить нечто сопоставимое, SpaceX предстояло решить труднейшие проблемы. Разработки, мол, станут слишком дорогими, и Маск их за свой счет не потянет. У его инженеров не получится перенести на качественно более сложный уровень свои наработки и современные методы. В лучшем случае всё кончится тем, что ракеты SpaceX станут столь же дорогостоящими, как и продукция старых добрых ракетостроительных компаний. В худшем – они там расшибутся в лепешку, и всё на этом кончится, и такой сценарий среди старой гвардии ракетостроителей почитался за наиболее вероятный.

Задним числом понятно: в традиционной аэрокосмической отрасли недооценивали Маска и инженеров SpaceX настолько, что смотрели на них с пренебрежением и чуть ли не с уничижительной иронией: пусть себе балуются. Однако со дня того успешного запуска Falcon 1 минуло без малого полтора десятилетия, и SpaceX за это время благополучно создала еще три семейства ракет-носителей, последовательно повышая их грузоподъемность. Рабочая же их лошадка Falcon 9 теперь лидирует на рынке коммерческих запусков, месяц за месяцем выводя на орбиту всё новые спутники. Компания наконец отточила до совершенства технологию многократного использования возвращаемых на Землю ступеней своих ракет, в то время как конкуренты продолжают топить в океане или сжигать в атмосфере свое дорогое одноразовое железо. SpaceX также приступила к строительству собственных спутников и теперь выводит их на орбиту в беспрецедентном для частных компаний количестве. Наконец, в 2020 году, когда мир застыл, парализованный пандемией COVID-19, SpaceX доставила на Международную космическую станцию (МКС) шестерых астронавтов, вернув тем самым Америке утерянную в 2011 году вследствие списания шаттлов возможность отправлять людей в космос без сторонней помощи. А на юге Техаса тем временем SpaceX строит свой Starship – звездолет для исполнения заветной мечты Маска о колонизации Марса.

Традиционные игроки на рынке аэрокосмических запусков предпочли не вносить радикальных изменений в свой привычный бизнес в ответ на появление мощного конкурента в лице SpaceX. Их бездействие, однако, не помешало последствиям запуска Falcon 1 выйти далеко за пределы империи Маска и кругами разойтись по всему миру, изменив представления людей о космических перспективах человечества. Инженеры, предприниматели и инвесторы, воочию увидев, чего удалось достигнуть SpaceX, начали лелеять собственные дерзновенные замыслы. Почему бы им тоже не проехаться на гребне волны безостановочного прогресса электроники, вычислительной техники и программного обеспечения и не создать собственные аэрокосмические компании? По всему миру – к добру или нет – нашлось множество людей, возомнивших себя новыми Илонами Масками.

«Всё было под контролем больших людей, – сказал Фред Кеннеди, бывший полковник ВВС и некогда директор Управления космических разработок Министерства обороны США. – Я, бывало, в отчаяние приходил из-за того, что, если не удастся поладить с крупными подрядчиками, тебе хана. А затем Илон показал, что можно прорваться и без них. Показал, что можно сделать нечто иное. Думаю, это произвело впечатление на всех».

В популярной прессе освещение раскрутки частных космических проектов в основном фокусировалось на грандиозных начинаниях всё того же Маска, а также фигур калибра Джеффа Безоса, Ричарда Брэнсона и покойного Пола Аллена из Microsoft. Все эти миллиардеры вкладывали деньги в инновационные разработки всякой космической всячины, от ракет-носителей до космопланов, и поражали воображение публики идеями из разряда научно-фантастических – от бума космического туризма (Аллен) до колонизации Марса (Маск).

Куда меньше внимание публики привлекали сотни разбросанных по всему свету мелких компаний, занявшихся постройкой ракет и спутников нового типа. Все они вступили в гонку на заведомо более короткую дистанцию, но зато с более осязаемым, близким и реалистичным результатом, нежели экскурсии на Луну или переселение на Марс. Они заняты построением экономической инфраструктуры на низких околоземных орбитах, отстоящих от поверхности планеты всего на сотни километров, где в ближайшем будущем и будет происходить основная технологическая эволюция человечества.

В период с 1960 по 2020 год число спутников на орбите росло медленно и линейно и достигло в итоге примерно 2500 штук. В подавляющем большинстве это были военно-космические спутники, спутники связи и орбитальные комплексы с оборудованием для научных исследований. Каждым спутником дорожили как технологическим чудом. На их проектирование и компоновку уходили годы, в них старались впихнуть как можно больше полезной начинки, так что в итоге спутник получался размером с минивэн, а то и со школьный автобус. Доминирующей традицией в аэрокосмической отрасли было не считаться ни с какими расходами на проектирование и постройку спутников ради того, чтобы они затем исправно служили по назначению десять – двадцать лет после вывода на орбиту в предельно жестких условиях. В результате себестоимость единственного спутника нередко превышала миллиард долларов.

И вдруг в период с 2020 по 2022 год произошло нечто ошеломительное: суммарное число искусственных спутников Земли (ИСЗ) удвоилось и перевалило за пять тысяч. Если всё пойдет такими темпами, то в ближайшее десятилетие у нас над головами будет летать от 50 тысяч до 100 тысяч ИСЗ (в зависимости от степени консервативности или оптимизма наших взглядов на бизнес-планы тех, кто их запускает)[4]. Отдельные страны и компании типа SpaceX и Amazon затеяли к тому же еще и вывод на низкую орбиту десятков тысяч спутников для предоставления доступа к интернету трем с половиной миллиардам жителей планеты, лишенным сегодня возможности пользоваться оптоволоконными линиями связи. Более того, они намерены окутать весь земной шар сетью, с помощью которой дроны, автомобили, самолеты и прочая всевозможная техника будут бесперебойно обмениваться данными, где бы они ни находились.

Помимо космического интернета на низких орбитах и так уже появились сотни спутников, чуть ли не ежечасно передающих тем, кто их запустил, фото и видео происходящего на Земле. В отличие от правительственных проектов все результаты съемок с этих новых коммерческих спутников принадлежат молодым компаниям, предлагающим их на продажу чуть ли не всем желающим. Всяческие организации стали собирать и анализировать десятки тысяч снимков со спутников с целью получения политических и коммерческих бонусов. По снимкам из космоса теперь оценивается всё что угодно – от военных приготовлений Северной Кореи до добычи нефти в материковом Китае, от числа покупателей в Walmart перед началом учебного года до темпов вырубки тропических лесов Амазонии. Спутники вкупе с искусственным интеллектом позволяют отслеживать и раскладывать по полочкам, по сути, всю человеческую деятельность в планетарном масштабе. Фактически они являют собой работающую в режиме реального времени глобальную систему учета всего и вся.

Возможным это стало главным образом благодаря тому, что сами спутники сделались небывало компактными и дешевыми – в свете уже упоминавшегося прогресса в электронике и вычислительной технике, не менее благотворно сказывающегося и на всех прочих аспектах жизни и бизнеса. Вместо миллиарда долларов за штуку спутники нового поколения обходятся создателям в суммы от сотни тысяч до нескольких миллионов. Размером новые спутники могут быть с колоду карт и не больше, скажем, кухонного холодильника. Предназначены они часто для работы в составе орбитальных группировок («созвездий», на отраслевом жаргоне), а расчетный срок их службы до схода с орбиты составляет три-четыре года. Дешевизна «железа» позволяет спутниковым компаниям регулярно выводить на орбиту взамен сгоревших в атмосфере новые и более совершенные спутники, вместо того чтобы пытаться выжать побольше из старья десяти-двадцатилетней давности. Удешевление также подразумевает, что всё больше компаний могут себе позволить космические проекты в различных областях, включая телекоммуникации, съемку, научные исследования и иные сферы применения спутников. В результате мы теперь имеем сотни стартапов, готовых наводнить низкую околоземную орбиту спутниками ради реализации самых безумных идей.

За типичный год на орбиту запускается около сотни ракет-носителей со спутниками. Три четверти запусков приходятся на Китай, Россию и США, остальные – на Европу, Индию и Японию. Вот только о какой бы то ни было типичности в самих околоземных космических делах нынче говорить не приходится хотя бы в силу острой нехватки ракет для удовлетворения всевозрастающего спроса компаний и правительств, изыскивающих возможность вывести на орбиту десятки тысяч спутников.

Именно по этой причине за последние годы и появилось под сотню ракетостроительных стартапов, надеющихся заполнить нишу, по сути, космической курьерской службы наподобие FedEx. Эти новые ракетостроительные компании тяготеют к радикальным идеям. Им не хочется строить большие ракеты и тратить от 60 млн до 300 млн долларов на каждый запуск. Не хочется им ограничиваться и одним запуском в месяц, как в традиционном ракетостроении. Вместо этого они хотят, чтобы ракеты были поменьше, себестоимость запуска снизилась до суммы в пределах от 1 млн до 15 млн долларов и чтобы была возможность отправлять эти ракеты на орбиту еженедельно, а лучше ежедневно. (Самая радикальная идея – космическая катапульта со скорострельностью восемь ракет в день и себестоимостью 250 тыс. долларов за запуск. И кое-кто из умнейших людей даже полагает такой подход вполне оправданным.)

Изначально проект Falcon 1 как раз и был призван занять эту нишу экспресс-доставки, но вскоре после первого успешного пуска в 2008 году Маск решил отказаться от постройки малых ракет и посвятить свое время и ресурсы машинам покрупнее. В 2008-м такая стратегия выглядела оправданной. Мелких спутников тогда строилось мало, и SpaceX для финансового выживания нужно было ориентироваться на запуск крупных в рамках правительственных программ и по заказу телекоммуникационных компаний. Да и долгосрочные планы Маска, ориентированные на доставку в космос, а затем и на Марс людей и тысяч тонн грузов, с помощью малых ракет реализовать было бы никак нельзя.

В образовавшийся на месте Falcon 1 вакуум как раз и устремились всевозможные стартапы, движимые мыслью, что пришло время дешевых ракет, готовых к запуску по мере надобности. Лучше всех с доказательством правомерности этой гипотезы справился новозеландский стартап Rocket Lab Питера Бека из Окленда. Сам Бек, конечно, скромен: со звездами кино не тусуется, электромобили не производит и даже громких заявлений через Твиттер не делает. Однако его история столь же потрясающая и невероятная, как и у Маска. Мало того что Питер Бек – ракетостроитель-самоучка без высшего образования, так он еще и ухитрился наладить постройку ракет-носителей у себя на родине, в Новой Зеландии, где до этого аэрокосмической промышленностью и не пахло и опереться было не на кого. Rocket Lab начала запускать свою черную, как ворон, семнадцатиметровую ракету «Электрон» в 2017 году, а к 2020 году уже стала единственным частным конкурентом SpaceX на рынке регулярных коммерческих запусков.

Мириады других компаний ринулись лихорадочно наверстывать упущенное на рынке малых ракет. Большинство из них до абсурда не-профессиональны и бедны, а во главе их стоят чудаки – мечтатели о великих свершениях на голом энтузиазме. Есть среди них, однако, и с десяток вполне законных претендентов на попадание в число участников ракетной гонки. Бо́льшая часть проектов реализуется в США, остальные в Австралии, Европе и Азии. В целом же следует констатировать, что Маск и примкнувший к нему Бек выпустили из бутылки джинна, сделав общим местом идею, что любой достаточно смекалистый любитель способен при должном усердии построить ракету с нуля чуть ли не где угодно.

Очевидна и неустранимая проблема, с которой сталкиваются все без исключения компании – производители малых ракет-носителей: много груза на орбиту такие ракеты не вытянут. Если загрузить ракету-носитель SpaceX стоимостью 60 млн долларов сотнями или даже тысячами мини-спутников, она их выведет на орбиту все разом, и в пересчете на один спутник или фунт веса это обойдется куда дешевле, чем доставка их в космос малыми ракетами. (Сравните мысленно доставку одного и того же груза одним трейлером или десятками минивэнов.) При этом производители малых ракет делают ставку на всплеск спроса на свои услуги со стороны бизнеса и правительств благодаря дешевизне и регулярности запусков. Вместо того чтобы записываться в очередь к SpaceX за полтора-два года до старта, можно просто зайти на сайт Rocket Lab и заказать себе место на борту ракеты, которая будет готова к отправке через пару недель. Как только люди убедятся, что подобная система работает и надежна, экономика низкоорбитальных запусков изменится в корне. Если сравнить с транспортной инфраструктурой, это будет аналогично замене пары железнодорожных перевозчиков-монополистов с бешеными очередями за дорогими билетами на редкие поезда массово доступными регулярно курсирующими электричками.

Тогда, в 2008 году, инвесторов, желающих вкладывать средства в частные космические перевозки, практически не находилось. Маск и Безос с его Blue Origin были двумя главными игроками на рынке ракет-носителей, да и спутниковые стартапы можно было пересчитать по пальцам. В последнее десятилетие, однако, в частную аэрокосмическую промышленность были влиты десятки миллиардов долларов. Причем буквально на глазах свершился переход от правительственного финансирования к инвестициям со стороны сначала миллиардеров, а затем и венчурных капиталистов. Для апробации в космосе какой-либо идеи более не требуется ни санкции Конгресса, ни безумного мечтателя из мультимиллиардеров, готового рискнуть личными капиталами, – достаточно бывает готовности пары людей потратить собранные по подписке деньги с превеликим риском ради потенциально колоссальной отдачи.

Будущее в свете всех этих космических прожектов уже прорисовывается: ракеты будут во множестве стартовать ежедневно, хотя и с переменным успехом, и засеивать небо невысоко над нашими головами тысячами мелких спутников. Их низкоорбитальные группировки кардинально изменят работу наземных телекоммуникационных систем, в частности сделав интернет не просто общедоступным, а воистину вездесущим, со всеми вытекающими из этого благими и дурными последствиями. Спутниковые системы будут также отслеживать и анализировать всё происходящее на Земле, в том числе самыми немыслимыми ранее способами. Центры обработки данных, преобразившие жизнь на нашей планете, тоже постепенно переместятся на орбиту. Прямо сейчас мы, по сути, строим информационно-вычислительную оболочку вокруг нашей планеты.

Хотя процесс этот начался десятилетия назад, шел он поначалу крайне медленно – и лишь в последние годы разогнался до головокружительных темпов, что, с одной стороны, вдохновляет, а с другой – нервирует. И личности, стоящие за последними подвижками в деле освоения космоса, разительно отличаются по типажу от их по-бюрократически осмотрительных предшественников. В ракетостроительных стартапах, к примеру, легче встретить бывшего сварщика с буровых или моториста «Формулы-1», чем астрофизика со степенью из Массачусетского технологического. Да, эти люди вроде бы строят ракеты для доставки грузов на орбиту, но можно ведь взглянуть на происходящее и под чуть иным углом: то, что они строят, – это же еще и межконтинентальные баллистические ракеты, которые, выходит, может у них заказать тот, кто больше заплатит. Просто какой-то Дикий Запад аэрокосмической инженерии. Между прочим, и на спутниковой стороне мы уже стали свидетелями того, как одна компания ухитрилась контрабандой протащить свои изделия на ракету и вывести их на орбиту в обход обязательных по закону согласований. Лучше ведь сначала запустить свои штуковины в космос и отъесть кусок лакомого пирога низкой околоземной орбиты, а потом покаяться и согласовать всё задним числом.

Стремительно изменилась и риторика вокруг освоения космоса. Не столь уж и давно государства тратили миллиарды и миллиарды долларов на похвальбу достижениями своих ученых и обеспечение безопасности граждан. Космические программы были замешены на национализме и патриотизме. С приходом миллиардеров наподобие Маска и Безоса освоение космоса стало позиционироваться ими как благородное устремление во исполнение миссии человечества. Они стали проповедовать идеи в духе того, что мы исследователи по самой своей природе и должны вселять в души людей оптимизм, расширяя пределы возможного для человеческого разума и технологий на пути в неведомые дали космоса, хотя бы ради того, чтобы гарантировать наше выживание и процветание как вида. Конечно, подобные мотивы в космических проектах в полной мере присутствуют, однако за ними стоит и немало вполне земных вещей. Безудержная гонка Кремниевой долины за богатством, контролем и властью сменила траекторию и устремилась прямо в небо. Вот и поставим точку в этом вопросе: космос отныне открыт для бизнеса. И небеса – подобно всему прочему – выставлены на продажу.

* * *

В последние годы я, можно сказать, занимал место в первом ряду зрителей в зале, где разворачивался этот самый небывалый в нашей общей истории аукцион. Путь мой начался со следования за Маском и его командой SpaceX, а в итоге где я только не побывал: в Калифорнии, Техасе и на Аляске, в Новой Зеландии и Украине, в Индии и Англии, на Шпицбергене и во Французской Гвиане, да еще и во множестве таких мест, куда путь журналистам обычно заказан. Мне довелось просиживать ночи напролет в грязных ангарах вместе с инженерами, бьющимися над проблемой зажигания ракетных двигателей перед эффектными стартами их ракет из южноамериканских джунглей. Были на моем пути частные бизнес-джеты и коммуны, стреляющая без предупреждения охрана и галлюциногены, труппа стриптизеров и гниющий труп кита в бассейне, дела о шпионаже и облавы федералов, космические хиппи и мультимиллионеры, бухающие с горя из-за профуканных состояний.

В этой книге я попытался перенести вас в самое сердце событий, происходящих там, где люди оказались одержимы грандиозным поиском нового. Рассказ пойдет о четырех компаниях – Planet Labs, Rocket Lab, Astra и Firefly Aerospace – и их миссиях по постройке спутников и ракет новых типов. Лидеры и инженеры этих компаний вдруг попадают в неведомый мир без дорожных карт – сродни тому, в котором некогда очутились создатели персональных компьютеров или пользовательского интернета. Они чуют нечто фантастическое совсем рядом, рукой подать, и не хотят упускать свой шанс войти в историю.

Многое из того, о чем я вам расскажу, происходило, как представляется, по вдохновенному наитию. Planet, к примеру, изменила космические технологии и экономику освоения низкой околоземной орбиты ничуть не менее радикально, чем SpaceX. Между тем фигурируют в повествовании и люди, которые, подобно бригадному генералу Питу Уордену, появились на сцене задолго до Илона Маска и, оставаясь на заднем плане, исподволь готовили условия для грядущей революции. Есть и идеалисты, и благодетели, и просто исключительно талантливые люди – все они тоже внесли свой уникальный вклад. Некоторые персонажи вступают на путь героической борьбы с колоссальными трудностями. Сразу предупреждаю, однако, что счастливый конец уготован не всем главным героям. В пути же всех их ждут изрядные дозы комических и трагических приключений в более или менее здоровых пропорциях. Ведь повествование как раз и ставит своей целью показать это безумие во всей его трагикомичной зрелищности.

А это воистину безумие. Ибо сколько бы я ни настаивал на том, что освоение космоса становится настоящим бизнесом, оно всё-таки остается уникальным полем деятельности для людей, призванных делать деньги. Недаром космос тысячелетиями несет на себе печать мифологии и фантастики. Falcon 1 на Кваджалейне не просто походила на тотем, она и была тотемом – огненным факелом Прометея, взывающим к сокровенной мечте человека развеять тьму. Даже самый циничный сварщик, заявляющий, что работает до двух часов ночи исключительно ради надбавки за сверхурочные, в глубине души тешит себя надеждами со временем похвастаться друзьям, что приложил руку к заполнению пустоты над нашими головами. Главные же инженеры, исполнительные директора и богатые инвесторы все до единого ощущают себя истинными искателями приключений. Не авантюра ли – идти на нелепые риски ради преодоления всех препятствий, вплоть до обусловленных законами физики, ради того, чтобы доказать, что даже Мать-Земля их волю не сломит? На уровне базовых инстинктов всем им хочется что-то покорить. На уровне же абстрактного мышления есть в космосе нечто, что позволяет человеческим существам ощутить свою причастность к истории без времени и пространству без конца.

Так я и пришел к тому, чтобы рассматривать космическую индустрию в ее современном воплощении как результат воздействия некоего сильнейшего галлюциногена на коллективное сознание ряда людей. Спроси их в период ремиссии, есть ли смысл во всех этих ракетах и спутниках для их бизнеса, принесут ли они прибыль, – и некоторые вполне трезво признают: никому не ведомо, сработает ли и окупится ли вся эта хрень хоть когда-то. Однако миллиарды и миллиарды долларов продолжают притекать, порождая и питая всё более диковинные предприятия. Идеализм, страсть, изобретательность, тщеславие, алчность – все мотивы налицо и вроде бы требуют разобраться и пресечь дальнейшие поползновения подозреваемых в преступном сговоре. Но ведь есть еще и главная движущая сила всего этого театра иллюзий: не задавайся лишними вопросами и не задумывайся о далеко идущих последствиях – иначе реальность разрушит все твои надежды и мечты. Воистину космос! Не проще ли сказать: «Да и хрен с ним! Будем делать что велено, поскольку ничего иного не остается…»

Часть I

Всевышний компьютер

1

Голубиная стая

В Индию Робби Шинглер отправился, чтобы творить историю. В феврале 2017 года он прибыл в Ченнаи, хаотичный город с семимиллионным населением[5] на восточном побережье. Внешне сорокалетний Шинглер походил на типичного туриста: среднего телосложения, в джинсах и рубашке с короткими рукавами, в темных очках, с коротко стриженными каштановыми волосами. По прибытии Шинглер заехал в хороший отель и для начала решил отойти от смены часовых поясов и акклиматизироваться, гуляя по городу и знакомясь с его достопримечательностями. Жара, влажность и обилие впечатлений в Ченнаи, однако, просто-таки подавляли: выйдя из гостиницы, сразу попадаешь в неимоверную мешанину из толп людей, спешащих по своим делам, рассекающих эти толпы тук-туков и волнами набегающих со всех сторон красок, запахов и звуков. Так что после прогулки Шинглер сдался на милость победившего его джетлага и завалился спать.

Уснул и уснул, казалось бы, но то, что он себе это позволил 13 февраля, меня поразило до крайности. Шинглеру, соучредителю компании Planet Labs, строившей спутники, через сорок восемь часов предстояло вывести на орбиту восемьдесят восемь спутников постройки своей компании размером с обувную коробку с помощью индийской ракеты-носителя PSLV[6]. Помимо спутников Planet ракета должна была прихватить еще шестнадцать аппаратов от всяких университетов и стартапов. Итого выходило 104 спутника за один запуск – абсолютный мировой рекорд в случае успеха, – и индийская пресса только и писала об этом как о предмете национальной гордости.

Ставить рекорды – дело хорошее, но для Planet ставкой было выживание компании как таковой. С 2010 года этот стартап готовил революцию как в спутникостроении, так и в нашем представлении о происходящем на Земле. Коротко говоря, спутники Planet представляли собой низкоорбитальные камеры, безостановочно снимающие всё, что под ними. Вообще-то более дорогие версии спутников для получения изображений существовали десятилетиями. Но, во-первых, их было мало; во-вторых, снимали они не всё и не везде. А главное, снимки с них обычно отправлялись сначала правительствам или военным, а затем крупным корпорациям, которым было по карману их купить.

Главная идея Planet как раз и состояла в том, чтобы построить множество мелких спутников и создать из них на околоземной орбите созвездие (в компании даже претендуют на авторство этого термина). Разместив сотни спутников по определенной схеме, Planet получала возможность ежедневно снимать каждый клочок поверхности Земли. Подобный технологический прорыв обещал повлечь за собой множество далеко идущих последствий. Фото всего, что делается на планете, переставали быть редкостью, а доступ к ним – привилегией горстки избранных. Вместо этого Planet будет вести постоянную запись всего и вся, что творится на поверхности, и предлагать фото всем желающим через онлайн-сервис. То есть картинки всего происходящего – будь то местонахождение грузовых судов в океане, строительство небоскребов в Шэньчжэне или даже испытания ракет в Северной Корее – оказывались благодаря Planet доступными для мгновенной загрузки всеми желающими за умеренную плату к неудовольствию любителей темных делишек.

Похоже на шпионаж и сбор разведданных, и понятно, что фото, полученные с помощью такой группировки, будут непременно использоваться и в подобных целях. Но Шинглер и два других сооснователя Planet Labs – Уилл Маршалл и Крис Бошхаузен – были не только корифеями аэрокосмической инженерии, но и хиппи в душе. Они замыслили поставить свои спутники на службу силам добра. Ведь человечество могло использовать их спутниковые снимки для мониторинга тропических лесов, измерения концентраций метана и углекислого газа в атмосфере, отслеживания местонахождения беженцев в пострадавших от войны районах. Даже и в части использования их спутников для сбора разведданных далеко не всё обещало идти во зло человечеству, поскольку позволяло служить и вполне благим целям наподобие вскрытия правды об испытаниях оружия или экологических бедствиях, не давая правительствам эту правду утаивать или передергивать. Именно это сооснователи Planet и хотели сказать, давая своим спутникам миролюбивое название Dove[7].

До предстоящего запуска 2017 года Planet успела вывести на орбиту десятки спутников, удостовериться в годности своей базовой концепции и доработать основные технологии. Этот же запуск был призван завершить формирование созвездия и обеспечить полное и бесперебойное покрытие поверхности планеты полями обзора спутниковых съемочных камер. В случае успеха Planet со своей техникой преодолевала разом несколько знаковых рубежей. Их стартап выходит на первое место по числу рабочих спутников среди всех операторов орбитальных телекоммуникационных систем и вслед за SpaceX становится примером торжества научно-технического вольнодумства. Заодно компания подтвердит, что сонмы маленьких дешевых спутников, работая слаженно, не уступают по функциональности громоздким и сверхдорогим аппаратам, доселе доминировавшим в отрасли, а то и превосходят их. Главное же, свершится немыслимая прежде демократизация космоса: любой пользователь ПК сможет в деталях изучать и анализировать всё, что происходит на поверхности Земли, и делать собственные выводы о том, на благо ли планете идет жизнедеятельность человека как вида.

На следующий день расслабляться Шинглеру было уже некогда. С утра пораньше его забрал из отеля присланный индийским правительством внедорожник и за три часа езды доставил к расположенному севернее Космоцентру им. Сатиша Дхавана.

Среди космических наций Индия, между прочим, котируется высоко. Колоссальный резервуар инженерных талантов плюс очень дешевая рабочая сила в сочетании творят чудеса. Благодаря этому PSLV, главная рабочая лошадка индийского ракетостроения, вовсю используется для надежного и ненакладного вывода на орбиту спутников не только местной разработки, но и тех, что производятся в дружественных Индии странах, включая США. Индийская организация космических исследований (ISRO)[8] год за годом стабильно отправляет на орбиту по нескольку PSLV с грузом. Кстати, ISRO, будучи типичным национальным космическим агентством, пользовалась на тот момент в стране неимоверной популярностью после успешной отправки на орбиту вокруг Марса первой в истории автоматической межпланетной станции азиатского происхождения под названием «Мангальян» – вплоть до того, что эта станция попала на купюры достоинством в 2000 рупий.

Выбор площадок для постройки космодромов в Индии едва ли был велик, но для Космоцентра им. Сатиша Дхавана выбрали место воистину экзотическое. Центр открылся в 1971 году на барьерном острове Шрихарикота в Бенгальском заливе, похожем на змею, заглотившую и переваривающую козла, – тонкие полоски земли в северной и южной части его семнадцатимильного побережья и вздутый центр шириной пять миль. Добираться до космодрома из Ченнаи пришлось по дороге, где на полном серьезе действовал принцип «уступи дорогу всем»: свиньям, коровам, грузовикам, автобусам, женщинам с пластиковыми ведрами на головах – и вообще всему, что имеет право беспрепятственно занимать собою проезжую часть. В конце концов с такого «шоссе» приходится сворачивать на неведомые проселки среди болот, лиманов и просто грязи, кишащей вредоносными растениями и паразитами.

Все места запуска ракет, какие мне только доводилось видеть, вызывают точно такое же недоумение. Мысленно ты предвкушаешь, как окажешься свидетелем взлета в небо неких идеальных прообразов будущего. А на деле всякий раз окунаешься всё в ту же грязь Матушки-Земли, так и норовящей засосать обратно в свое нутро любые ростки научной и инженерной мысли своих детей. Стартовые комплексы, впрочем, сами по себе имеют тенденцию выглядеть скорее грубо и топорно, нежели изящно и законченно. В большой мере это следствие того, что космодромы традиционно размещают в самой безлюдной местности где-нибудь на отшибе, желательно на какой-нибудь косе или острове в открытом море, дабы сошедшие с заданного курса ракеты как можно меньше угрожали жизни людей и серьезным ущербом инфраструктуре. Вторая же причина заключается в том, что большинство пусковых площадок было построено наспех в годы «космической гонки» и с тех пор особо не модернизировалось.

Вот и Космический центр Сатиша Дхавана показался Шинглеру похожим скорее на заброшенную дискотеку, чем на нечто из разряда научной фантастики. На КПП пара полицейских проверила у всех документы. Затем охрана потребовала, чтобы все вышли из машины и сдали на проверку электронные устройства – лэптопы, сотовые телефоны и прочее. Пока дежурный от руки вписывал серийные номера девайсов в гроссбух, прибывшие отдыхали в тени манго, любуясь на пару белых коров, пасущихся на территории секретного объекта везде, где им заблагорассудится. После проверки Шинглера препроводили в другой кабинет для оформления каких-то разрешений. Под потолком на оголенных проводах там висели простые электрические лампочки, а по стенам – пожелтевшие от времени плакаты со всякими ракетами и учеными. Двое босых клерков, встав из-за столов, забрали у Шинглера все документы, куда-то ушли, а через некоторое время вернулись с его готовым пропуском на объект.

Шинглер занес пожитки в отведенную ему комнату в каком-то местном общежитии и в сопровождении двух высших чиновников ISRO отправился доводить свое приключение до конца. Поскольку он платил миллионы долларов за предстоящий запуск, ему устроили шикарную обзорную экскурсию, включая осмотр места рядом с самой ракетой и посещение центра управления полетами. Бросалось в глаза, сколько усилий пришлось приложить ISRO для того, чтобы отвоевать у джунглей чистое пространство под свои сооружения. Гвалт скачущих по деревьям обезьян на всем маршруте не умолкал ни на минуту, а на одном отрезке пути правительственной машине пришлось остановиться, чтобы пропустить бредущих через дорогу коров.

Вечером накануне запуска заняться было решительно нечем; оставалось лишь запастись терпением. Пару сотрудников Planet, прибывших в Индию, на территорию космодрома не допустили, и им предстояло любоваться стартом ракеты из-за забора космоцентра. Зато им удалось раздобыть восемьдесят восемь статуэток Ганеши – по числу спутников, – с чем они и позвонили Шинглеру, спеша порадовать его знаковой покупкой. Шинглер согласился, что покровительство местных божков будет как нельзя кстати и талисманы должны принести удачу.

Наутро перед запуском Шинглер удвоил усилия по улучшению кармы Planet: встал до зари, перекусил в кафетерии и отправился в храм при общежитии помедитировать и помолиться. При предыдущих запусках Planet уже дважды чудовищно не везло: ее спутники были уничтожены при взрывах ракет-носителей – сначала Antares, а затем Falcon 9 от SpaceX. Странным образом эти потери только подтвердили верность концептуального подхода Planet: массовое производство дешевых спутников позволяло достаточно безболезненно переносить их эпизодические потери. Предшественники Planet, часто тратившие годы и сотни миллионов долларов на постройку в единственном экземпляре какого-нибудь чуда техники, тем же самым похвастаться не могли. Но всё же сразу лишиться восьмидесяти восьми спутников – это стало бы для Planet большой потерей и мощным тормозом на пути к завершению формирования спутниковой группировки.

Примирившись с космическими богами, Шинглер теперь вверил свою судьбу Индии и ее блестящим инженерам. Прибыв в сопровождении чиновников ISRO в местный ЦУП, он обратил внимание, что внешне он мало отличается от того, каким выглядит по телевидению ЦУП НАСА: столы с компьютерами и мониторами в несколько рядов, за ними сидят с сосредоточенным видом люди в белых халатах, а другие люди деловито снуют туда-сюда, выполняя текущие задачи. Шинглер устроился в зрительном зале, отделенном от рабочей области стеклом. Там же во множестве собрались разные высокопоставленные индийцы, а по соседству с Шинглером пристроился лично я, став первым в истории зарубежным журналистом, допущенным в святая святых Космического центра им. Сатиша Дхавана[9].

Ритм запуска ракеты – затяжное нервное напряжение, перемежающееся всплесками нездорового возбуждения. Шинглер на грани нервного срыва полтора часа наблюдал за тем, как инженеры проводят предпусковые проверки всех систем. Сам он был бессилен на всё это повлиять, и ему оставалось разве что нервно подергивать ногой да перебрасываться со своими земными спутниками наподобие меня ничего не значащими репликами, пока орбитальные спутники стоимостью в десятки миллионов долларов зависли на высоте в полусотне метров над землей под обтекателем PSLV. Где-то за полчаса до старта само понятие времени стало делаться всё более расплывчатым. Вроде бы продолжаешь наблюдать за суетой персонала, как и раньше, но время начинает распадаться на куски: хлоп – и пяти минут как не бывало; затем снова хлоп – еще семь прошло. И вдруг: боже мой, неужели реально начинается?!

Именно на этой мысли Шинглера кто-то распахнул широкие двустворчатые двери сбоку от зрительного зала и начал звать всех наружу. Десятки людей собрались в полукруглом патио с видом на тропический лес, простирающийся на мили вокруг. Из громкоговорителей за спиной понеслась ретрансляция обратного отсчета времени из ЦУПа: «Тридцать секунд… Пятнадцать секунд… Десять, девять, восемь…» Как же мучительно долго длились последние секунды перед тем, как хоть что-то станет видно и ясно, а затем внезапно из-за деревьев взошла ракета – и почти тут же исчезла за низкими тучами. На часах было 9:28 утра. Собравшиеся разразились аплодисментами, а некоторые даже гиканьем и улюлюканьем. Привычные к запускам местные тут же потянулись в здание. Шинглер же задержался еще на несколько мгновений и обнял кого-то из коллег, прежде чем напустить на лицо привычную, будто приклеенную улыбку и объявить: «Я счастлив. А теперь пойдем посмотрим».

Под «пойдем посмотрим» подразумевалось, что нам пора обратно в ЦУП, чтобы узнать, выполнит ли ракета-носитель возложенную на нее миссию до конца. От Земли-то она оторвалась, проделав тяжелейшую часть работы по преодолению силы тяжести, но впереди у этой махины было еще много полетных задач, выполнить которые необходимо, чтобы вывести головную часть на заданную орбиту и разложить там всю массу спутников по местам. А это подразумевало возврат в экзистенциальное состояние ожидания в надежде на лучшее.

Примерно через полчаса наконец пришла и весть о том, что спутники выпущены на круговую орбиту на расчетной высоте в триста миль над поверхностью Земли[10]. Белые (окраска корпуса) «голуби» Dove один за другим выпархивали из грузового отсека и, расправив крылышки солнечных батарей, бисером рассыпались по черному бархату неба. Сигналы со спутников тут же начали стекаться в штаб-квартиру Planet Labs в Сан-Франциско, благо по всему миру была загодя развернута и протестирована сеть антенн и ретрансляторов. Первым делом нужно было убедиться, все ли «голуби» живы и здоровы. Никому еще не доводилось тестировать работоспособность восьмидесяти восьми спутников одновременно. Обычно речь шла максимум о четырех-пяти. Так что и в этом плане Planet пришлось изобретать отнюдь не велосипед, а целую методологию отслеживания местонахождения каждого из своего выводка пернатых и отправки всем «голубям» синхронизированных и согласованных сигналов. На сей раз для начала были выбраны три «кенара» для получения главных команд и их оглашения по кругу. Вместе с рассылкой запросов на проверку состояния на все спутники была отправлена и команда на включение систем экранирования от магнитных наводок, с тем чтобы не допустить потерю «голубями» пространственной ориентации и позволить им выстроиться вдоль силовых линий магнитного поля Земли. Эта система геомагнитной стабилизации вкупе с традиционной гироскопической позволяла спутникам сохранять в пространстве именно ту ориентацию, которая была нужна для того, чтобы держать крылья солнечных батарей строго перпендикулярно потоку. И наконец, были запущены системы позиционирования спутников на орбите по привязке к известному на каждый данный момент времени расположению Луны, планет и звезд.

В ходе всех этих процессов инженерам Planet удалось выявить и устранить пару багов и оперативно передать новые наборы команд на головные машины. Оттуда они разлетелись по всей спутниковой группировке, и в итоге всё было отконфигурировано в наилучшем виде.

По завершении миссии Шинглеру в Индии было делать больше нечего. За пару месяцев его голуби плавно разлетятся и равномерно распространятся от края и до края неба, щелкая клювами камер и фиксируя всё происходящее на взятой ими в кольцо осады планете. Поразительным тут выглядит техническое решение, позволившее распределить всю эту стаю по орбите равномерно, – так называемая дифференциальная тяга. Те самые крылья солнечных батарей служили еще и парусами для поимки, казалось бы, неуловимых остатков ветров высокой стратосферы. Поставишь их поперек – и торможение в пять раз сильнее, чем при ориентации вдоль. До проекта Planet подобные идеи оставались чистой теорией, но теперь доказано, что они работают.

Всё это было еще впереди, а пока Шинглер просто решил отпраздновать в Индии текущие достижения. Он раздавал интервью местным телеканалам и журналистам, пока чиновники ISRO проводили пресс-конференцию. Затем всех пригласили на ланч, после которого Шинглер тут же собрал пожитки и всё на том же внедорожнике выехал обратно в Ченнаи.

По пути Шинглер попросил шофера остановиться у придорожного магазина, и там мы купили пивка Kingfisher, чтобы отметить успех. Едва он произнес тост «За запуск!», как мы на крейсерской скорости вылетели из закрытого поворота к перекрестку, наглухо забитому машинами по причине неспособности водителей разобраться, кому, кого и куда пропускать. Было ясно, что столкновения не избежать; понял это и наш шофер – и просто ударил по тормозам, предоставив небесам решать, в кого именно мы врежемся. К счастью, в кучу-малу мы въехали уже на черепашьей скорости. Оба водителя выскочили из машин, оценили легкие повреждения и сочли за благо разойтись с миром. Шинглер всё это время продолжал хранить на лице благостную улыбку, не давая превратностям земной судьбы омрачать воистину чудесную картину торжества физико-математического расчета, которую мы только что наблюдали.

После этого хиппи в душе Шинглера взял верх над инженером и предпринимателем и пару дней оттягивался на всю катушку. Он забыл снять гостиничный номер на сутки после запуска и вспомнил об этом только после ночной пьянки. Став триумфатором и настоящим мультимиллионером, он вынужден был проситься на ночлег к кому-то из сотрудников. На следующий день он отправился на побережье поплескаться в море и подивиться на древние храмы. После этого я отбыл домой, а Шинглер решил наведаться в «утопическое сообщество» Ауровиль. Там ему тоже койки не нашлось, и ночевать он был вынужден, свернувшись клубочком на голом бетонном полу в складском сарае рядом с допотопной морозильной машиной.

Индийская пресса подняла вокруг запуска колоссальную шумиху, в остальном же мире дело ограничилось скупыми заметками о выводе на орбиту рекордного числа спутников и об амбициозных планах Planet. За пределами узкого круга специалистов в деле освоения космоса мало кто, однако, понимал степень значимости свершившегося. А ведь со дня успешного запуска SpaceX ее Falcon 1 это был первый сопоставимый по эпохальности прорыв частной космической компании.

Со дня ее основания в 2010 году и по 2017 год, включая этот запуск, Planet удалось разместить на орбите сотни спутников. Часть сбилась с курса и сгорела в атмосфере, часть вышла из строя, но около полутора сотен теперь исправно выполняли свою работу, безостановочно снимая всё, что происходит на голубой планете под ними, выдавая ежедневно на-гора новый премьерный показ картины с этой кинозвездой в главной роли. Стартап в составе пары сотен молодых сотрудников лихим кавалерийским наскоком захватил лакомый кусок ценнейшего пространства в ближнем космосе. После запуска из Индии доля аппаратов производства Planet достигла почти 10 % от общего числа функционирующих ИСЗ. Возможным это стало благодаря идеализму и дерзости основателей, переосмысливших концептуальный подход к строительству спутников и формированию орбитальной группировки.

Поскольку Илон Маск сам по себе фигура знаковая, а ракеты – вещь круче некуда, для основной массы публики именно SpaceX стала синонимом инновационных изменений в космической отрасли. А вот тех, кто сам имеет к ней прямое отношение, успехи Planet воодушевили никак не меньше. Похоже, стремительно менялись сами правила игры – сначала в части доставки грузов на орбиту, а теперь и в части использования околоземного пространства. Если сложить один плюс один, выходило, что SpaceX и Planet на пару залили бетонный фундамент под веру в способность частных производителей потеснить правительства и захватить лидерство в деле освоения космоса. И сама идея, что на низкой околоземной орбите формируется, по сути, новая отрасль мировой экономики, из разряда фантастических перешла в разряд самых что ни на есть реалистичных. Начиная с 2017 года миллиарды и миллиарды долларов инвестиций буквально хлынули в космические стартапы, каждый из которых замахивался на достижения, сопоставимые по масштабам со свершениями SpaceX или Planet.

Вопросы же, которыми не могли не задаваться пытливые наблюдатели того времени, звучали так: как и откуда взялась эта Planet? за счет чего она раскрутилась? как вышло, что чудик, ночующий на полу сарая, и два его не менее странных кореша исхитрились построить систему, фиксирующую всякое шевеление и поползновение на поверхности Земли?

Со временем я приду к выводу, что ответы на эти вопросы следует искать не в личностях наподобие Шинглера с его партнерами. Космическая революция, грянувшая, казалось бы, подобно грому среди ясного неба, на самом деле зрела десятилетиями. И почву для нее тщательно и целенаправленно готовил один гениальный генерал, наделенный особым талантом – доводить всех до бешенства. Это была одна из тех фигур, о которых мало кто знает, однако же они играют роль главных кукловодов в своем театре и ухитряются, дергая за ниточки, устраивать на весь мир представления потрясающей зрелищности.

2

Космические силы

Передовица New York Times за 19 февраля 2002 года была озаглавлена «Нации брошен вызов: Пентагон готовится влиять на сердца и умы для перелома настроений за рубежом». В статье рассказывалось о создании Министерством обороны США некоего Бюро стратегического влияния. Целью этой конторы заявлялась попытка формирования в глобальных масштабах «правильного» отношения к действиям американских военных после террористических актов 11 сентября 2001 года. Иными словами, Соединенные Штаты решили использовать пропаганду для придания привлекательности объявленной ими войне с терроризмом, в частности в мусульманских странах, через размещение в СМИ всего мира разных историй проамериканской направленности без каких-либо упоминаний о Министерстве обороны США как инициаторе их публикации.

Кроме того, в статье, хоть и весьма расплывчато, говорилось и о других предполагаемых методах работы этого бюро: несметные миллионы долларов будут вложены в программы подспудного промывания мозгов землян через интернет, рекламу и всякие совсем уж гнусные программы наподобие тайных инсинуаций и распространения дезинформации. Американские налогоплательщики с ходу задались вопросом о законности подобной деятельности за их счет, а зарубежные журналисты пришли в ужас от самой мысли, что в любой момент могут сделаться невольными соучастниками преступных манипуляций общественным мнением. Министр обороны Дональд Рамсфельд и прочие причастные напрочь отрицали, что новое бюро будет заниматься столь стремными делами, и заверяли, что программа призвана использовать научно-аналитический подход для завоевания душ и умов жителей планеты. Иными словами, планировалась не бессмысленная, при всей ее дороговизне, массовая пропаганда, а высокотехнологичная точечная, которая не слишком обременит налогоплательщиков.

Но, несмотря на все эти благие намерения, публичное разоблачение мигом лишило рыцарей плаща и кинжала шансов на продолжение своей деятельности, и всего через неделю после скандальной публикации в New York Times Бюро стратегического влияния было упразднено. «Бюро настолько явно пострадало, что <…> дальше функционировать не может – и закрывается», – честно признал Рамсфельд.

Для куратора Бюро стратегического влияния бригадного генерала ВВС США Саймона Питера Уордена это стало не самой приятной новостью. Но Пит (так зовут его друзья) за тридцать лет воинской службы привык к причудам начальства и идиотским ситуациям. Астрофизик по образованию, он всё это время метался между разработками вооружений и работой по специальности – исследованием тайн далеких галактик. И везде снискал репутацию яркого и нестандартного мыслителя с редкой способностью к дебюрократизации самых бюрократичных учреждений. Так уж вышло, что в силу особенностей характера его карьера складывалась так: заслуженный рост на одном месте, затем конфликт с начальством с последующим выдвижением на новую, но непременно перспективную должность где-нибудь еще.

По этому случаю правительство, похоже, и решило притормозить метания Уордена и назначило его на солидный пост в Центре ракетно-космических систем в Лос-Анджелесе, где тот получил под свое начало полсотни отборных специалистов и карт-бланш на реализацию своих идей. Главной целью было заставить его произвести должное впечатление на кого-нибудь из высших военачальников. «Ты там что-нибудь исследуй и кратко как следует доложи о главном, – вспоминал Уорден, – чтобы они сказали: „Годится!“ Такова была задача. Хотя обычно они там просто всё убирали в долгий ящик на полгода, а то и на пять лет, пока очередная задача не подопрет, чтобы они этот ящик открыли».

Уорден не был противником серьезных научных изысканий и понимал их ценность, но, будучи человеком дела, всё-таки предпочитал прикладные разработки. Он давно пришел к умозаключению, что кардинальные улучшения в радиоэлектронике и вычислительной технике открывают блестящие новые перспективы на обоих фронтах космический инженерии – в разработке спутников и ракетостроении. Его главный тезис был прост: легкие умные спутники плюс легкие умные ракеты обеспечат долгожданный прорыв к так называемому космосу оперативного реагирования. Эта идея и легла в основу того, что в скором времени оформится в «космические силы», поскольку Уордену хотелось, чтобы американские военные и в космосе обладали способностью развертывать свои вооружения с такой же стремительностью и точностью, какой они славятся среди земных стихий.

«Если случится внезапный кризис, к примеру в Ботсване, – говорил он, – сразу встанет проблема отсутствия спутников, оптимизированных под Ботсвану. Если принимается решение выдвигать через несколько дней армию и авиацию в подобное место, ход игры в корне изменится при наличии возможности прямо тогда же запустить спутник поддержки».

У военных, однако, имелся надежный механизм самозащиты от быстрых и дешевых космических запусков. С 1960-х годов этический кодекс как НАСА, так и Минобороны гласил, что каждая ракета и каждый спутник должны работать, чего бы это ни стоило. Когда что-то шло не так, искали крайних, переписывали правила и регламенты, придумывали еще больше всяких процедур и проверок качества, дабы гарантированно исключить повторение ошибок. По словам Фреда Кеннеди, бывшего космического гуру ВВС, «культура нулевой терпимости к дефектам выстраивалась сорок лет. Единственный способ это исправить – снести всё до основания и начать строить заново».

Управление перспективных исследовательских проектов (DARPA) Минобороны США всё больше приходило в отчаяние от педантичной упертости старой гвардии. Задача DARPA – мыслить на десятилетия вперед и разрабатывать военные технологии на грани научной фантастики. Руководству управления хотелось экспериментировать в космосе с самыми безумными идеями ученых, а приходилось месяцами ждать у обочины, когда подрядчики наподобие Boeing и Lockheed Martin соизволят подбросить их спутники до космоса, настолько редки были запуски их ракет-носителей. «У нас в DARPA даже предлагали: „Давайте закажем себе оптом штук пятьдесят легких ракет и покажем нос этому идиотскому сообществу, неспособному собраться“», – вспоминал Кеннеди.

Осваиваясь на новом посту, Уорден вскоре обнаружил в DARPA немало единомышленников; они скооперировались и предприняли мозговую атаку на эту проблему. Их внимание сразу же привлекла весьма интригующая затея очень богатого парня по имени Илон Маск, создавшего компанию SpaceX специально для налаживания регулярных запусков дешевых ракет-носителей для массовой доставки спутников на орбиту.

Довольно скоро Маск материализовался в кабинете Уордена, и они ударили по рукам. «Он сказал, что эта его ракета под названием Falcon 1 через пару лет будет готова, – вспоминал Уорден. – От меня же ему хотелось услышать лишь ответ на вопрос, заинтересованы ли мы в ее использовании». Уордену, как, вероятно, самому высокопоставленному знатоку космической техники среди военных, часто доводилось выезжать и «разбираться на месте» с проектами всяких чудаков – в диапазоне от лазерных пушек гаражной сборки до летающих тарелок как военно-космического средства нового поколения. Но в Маске Уорден сразу распознал человека в своем праве и в чем-то даже родственную душу. Оба они питали надежду, что люди со временем колонизируют Марс и на этом не остановятся, а продолжат покорение и освоение Вселенной, и им пришелся по душе обмен идеями относительно того, как всё это будет выглядеть. «Илон был визионером, но визионеров вокруг меня в ту пору хватало, – сказал Уорден. – Однако в нем было нечто такое, что заставило меня подумать: „А ведь это не очередной прожектер какой-нибудь. У него всё по-настоящему“. И еще его отличало то, что он реально понимал толк в ракетах и разбирался в том, как они устроены и работают».

По настоянию Уордена SpaceX получила от DARPA контракт на пробный запуск малого военного спутника[11] – жест, не только придавший стартапу Маска престижности, но и призванный дать всем понять, что проект осуществляется под присмотром военных. В последующие два года Уорден по поручению Минобороны отвечал за мониторинг всех работ SpaceX на атолле Кваджалейн. Время от времени генерал лично выбирался из Калифорнии через Гавайи на остров Кваджалейн и оттуда на Омелек и докладывал высшему военному руководству о ходе работ. Подход SpaceX к ракетостроению был Уордену во многом близок и понятен. Ему нравилось, что компания избегает раздувания штата; нравились энергичность и изобретательность, проявляемые ее сотрудниками в сложных условиях. Куда меньше, однако, его впечатляла некая общая расхлябанность. Работы команда SpaceX вела, похоже, без стандартных процедур и документации. Цепи поставок отлажены не были, и полагаться приходилось на редкие заходы торговых судов, а в экстренных случаях – на доставку комплектующих частным джетом Маска. Даже по меркам Уордена – не самого типичного военного, любившего поболтать о том о сем под добрую дозу виски, – пили при космодроме на Омелеке сверх всякой меры.

«Поглядел я на этих пацанов в кроссовках, ковыряющихся в ракете и ползающих по ней, как пауки, – рассказывал Уорден. – Решил глянуть, как живут, заглянул в крошечный спальный трейлер, а там два ящика пива. Я пиво и сам люблю, но нельзя же под него ракеты к запуску готовить. А о записи их переговоров в центре управления у нас до сих пор анекдоты ходят. Мне лично это напомнило стеб каких-нибудь программистов из Кремниевой долины за отладкой глючной программы. Так ведь там всё это и хорошо; не запустится программа – перепишут код, скомпилируют и снова запустят без ущерба для себя. Но тут-то ракета – а это миллионы долларов и месяцы работы. А ведь в деталях кроется не только дьявол, но и спасение».

Об опасениях Уордена было доложено как в Минобороны, так и Маску, который критике не внял. «Илон сказал: „Вы же астроном, а не ракетостроитель“, – вспоминал Уорден. – Я ему говорю: „Так я же не технологию и не конструкцию ваших ракетных двигателей критикую. Но я потратил миллиарды казенных долларов на эту штуковину как офицер ВВС, а теперь понаблюдал за ходом работ и заметил такие вот особенности. Вот и предсказываю вам провал“».

Лишь после третьего кряду неудачного запуска в SpaceX начали прислушиваться к мнению Уордена и других спецов старой школы и внедрили кое-что из того, что те советовали. По молодости SpaceX вовсе не желала ничего перенимать из опыта и багажа «старого космоса». Это было бы расценено чуть ли не как крах всей идеи. Но тут инженеры-проектировщики и команда ЦУПа компании наконец осознали, что без добавления к энтузиазму толики профессионализма дело у них на лад не пойдет, – и стоило им это признать и применить в текущей работе, как их Falcon 1 наконец-таки вышла на заданную орбиту.

Но еще до успешного запуска Falcon 1 Уорден успел увидеть достаточно, чтобы понять: началась космическая революция. За долгие годы, проведенные в недрах ВПК, он успел в полной мере переосмыслить блестящие достижения современных технологий для массового потребления и возможности их использования в военных целях. И теперь ему было очевидно, что разработчики современных компьютеров и программ намерены вторгнуться на территорию аэрокосмической отрасли и показать там старой бюрократии ее и свою истинную цену. Да, типы из Кремниевой долины порой отличаются избыточной самоуверенностью и кавалеристской нахрапистостью, но они приносят с собой еще и амбициозность, оригинальность мышления и уйму денег. Уорден, которому тогда было под шестьдесят, считал, что и сам, подобно Маску, способен сыграть важную роль проводника изменений в качестве связующего звена между двумя мирами: Старым космосом и Новым космосом. Для этого ему всего-то и нужно было найти место для состыковки своего глубокого знания космоса и механики работы правительства со скоростью и драйвом Кремниевой долины. И тут ему улыбнулась удача в виде открывшейся будто прямо под него вакансии в идеально подходящем для такой стыковки месте.

3

Лорд Вейдер собственной персоной

Кремниевая долина нередко разочаровывает тех, кто приехал туда впервые. Едешь из Сан-Франциско на юг в надежде открыть для себя страну технологических чудес. Ожидаешь увидеть яркие огни, поезда на магнитной подушке, мчащиеся со скоростью самолетов, блистательные футуристические небоскребы и вселяющие в душу трепет памятники во славу несметных состояний, сколоченных за минувшие шестьдесят лет обитателями здешних мест. Но нет. Тебя встречают обшарпанные торговые комплексы, неказистые офисные здания и прилегающие жилые кварталы со старыми домами вдоль давно требующих ремонта дорог. Единственный намек на фантастику – относительное обилие электромобилей Tesla, продирающихся через пробки на автопилоте.

В Кремниевой долине не превозносят ни текущие, ни прошлые достижения. У них там нет времени на историю. Когда какой-нибудь гигант технологий утрачивает свое доминирующее положение, в освободившееся здание просто въезжает новая компания и начинает собственный цикл раскрутки без малейшего пиетета к предшественнику. Первое в истории предприятие – производитель полупроводниковых транзисторов[12] (истинная колыбель всей этой адской технологической революции) после закрытия было переоборудовано под овощной магазин, а затем его и вовсе снесли, чтобы построить на этом месте новое офисное здание.

И там же, в этом знаковом для Кремниевой долины городке Маунтин-Вью, расположен Исследовательский центр Эймса НАСА. С шоссе 101, главной артерии Кремниевой долины, трудно не заметить этот причудливый комплекс, раскинувшийся на площади в сто гектаров. Начинается он от южной оконечности лиманов залива Сан-Франциско, где от самой кромки воды тянется длинная взлетно-посадочная полоса по соседству с огромными ангарами. По территории разбросаны десятки офисных зданий, но не ими ценен этот объект. Крупнейшая в мире аэродинамическая труба длиной 425 м и диаметром 55 м заключена в трапециевидный саркофаг габаритами с пирамиду в Гизе. По соседству высятся корпуса с симуляторами полетов и вычислительными центрами с квантовыми суперкомпьютерами, а также всевозможные гигантские шары для хранения жидкостей и газов, требующихся для экспериментов. Если смотреть на комплекс Центра Эймса сверху, возникает мысль, что его создатели разрывались между желанием придать ему вид солидного правительственного учреждения – и чтобы одновременно оно походило на логово тайных агентов, наводя ужас на непосвященных.

Историю свою Центр Эймса ведет с конца 1930-х годов, когда прославленный авиатор Чарльз Линдберг настоятельно посоветовал правительству США устроить новый центр Национального консультативного комитета по воздухоплаванию[13] для исследований и испытаний летательных аппаратов на Западном побережье. В ту пору южный берег залива Сан-Франциско славился не технологиями, а фруктовыми садами и ореховыми рощами и звался Долиной услады сердца, а не Кремниевой. «Земляничные поля на мили и мили окрест», – восторгался в 1947 году молодой авиаинженер Джек Бойд по прибытии туда на завидную по тем временам стартовую зарплату в 2644 доллара в год.

После Второй мировой войны и на фоне холодной началась космическая гонка с Советами – и вот тут-то Центр Эймса и пошел в гору за счет строительства труб для аэродинамических испытаний всевозможной дозвуковой и сверхзвуковой летательной техники. Затем инженеры Эймса начали штамповать технологические прорывы чуть ли не серийно, обеспечивая возможность для отправки в космос «Меркуриев», «Джемини» и «Аполлонов». Поскольку полупроводники по-прежнему пребывали в зачаточном состоянии, именно Центр Эймса являл собою самый блистательный пример достижений в области высоких технологий в окрестностях залива, чем и приманивал таланты. «Средний возраст сотрудников у нас был около двадцати девяти лет, – рассказывал Бойд[14]. – И люди тут были из ярчайших в мире. Дивное ощущение. Чувствовалось, что тебе чуть ли не всё под силу». Дни славы Эймса продолжались вплоть до конца 1980-х годов.

А затем по злой иронии судьбы та самая высокотехнологичная инфраструктура южного берега залива стала выдаивать из породившего ее центра лучшие таланты. Выпускники Стэнфорда и Беркли просекли, что стартапы, занимающиеся всякими микросхемами, «железом» и программным обеспечением для ПК, и увлекательнее, и куда прибыльнее, чем работа в структурах НАСА. Отток усугубился тем, что большая космическая гонка канула в Лету вместе с Советами и холодной войной. Более того, Центр Эймса еще и политическими маневрами задвинули на второй план среди центров НАСА, отдав предпочтение, в частности, Лаборатории реактивного движения (ЛРД)[15] в Южной Калифорнии. На фоне неуклонного роста бюджета и числа интересных проектов ЛРД Центр Эймса откатывался в прямо противоположном направлении. К 2006 году, пока Маск со SpaceX готовились к премьерному запуску Falcon 1, дела в Маунтин-Вью разладились настолько, что в НАСА начали подумывать о закрытии Центра Эймса.

Директором НАСА в ту пору был Майкл Гриффин, старый добрый знакомый Уордена еще со времен совместной работы в рамках Стратегической оборонной инициативы (СОИ) эпохи Рональда Рейгана, окрещенной журналистами программой «Звездные войны» в честь одноименного блокбастера. СОИ предполагала наводнить ближний космос фантастическими системами ПРО нового поколения, чтобы иметь возможность гарантированно сбивать вражеские баллистические ракеты на дальних космических подступах к американской земле. Гриффин, как и Уорден, обожал вытворять в космосе что-нибудь диковинное и высоко ценил этос стартапов Кремниевой долины. Вот Гриффину и подумалось, что можно бы дать Уордену возможность попробовать вдохнуть в Центр Эймса вторую жизнь, привнеся туда созвучные эре нового космоса вибрации в духе техно, – и в мае 2006 года он взял да и поставил его туда директором. «Майк сказал: „Хочу, чтобы ты перешел на работу ко мне, но только тебе придется прекратить все эти твои громкие заявления в адрес НАСА“», – вспоминал Уорден.

Под «громкими заявлениями» имелась в виду застарелая привычка Уордена публично поносить НАСА. Однажды он дал большое интервью о положении дел в НАСА под заголовком «О самооблизывающемся мороженом». Основной посыл заключался в том, что на каком-то этапе НАСА перестало фокусироваться на развитии космического потенциала США и превратилось в бюрократическую организацию, обеспечивающую занятость населения. Влиятельные политики, сказал Уорден, прибрали НАСА к рукам через лоббирование самых дорогостоящих проектов, таких как разработка шаттла и космического телескопа «Хаббл», в своих штатах – и при этом, по сути, заблокировали любые попытки конкурентов делать что-либо более дешевое и быстрое.

Самооблизывающееся мороженое[16], таким образом, не служит ничему, кроме самого себя и самовоспроизводства, и Уорден счел НАСА чуть ли не худшим примером подобной зацикленности на себе. Не меньше, чем яркая метафора, впечатляет и то, что уже тогда, в далеком 1992 году, Уорден четко видел, куда должны двигаться и непременно двинутся космические технологии. Он призывал вкладывать средства в дешевые ракеты и малые спутники. НАСА, по его мнению, должно было прекратить зацикливаться на дорогостоящих и долгосрочных программах научных исследований дальнего космоса и подумать, пока не поздно, о постановке серий быстрых и недорогих экспериментов на орбите для оценки и прогнозирования последствий климатических изменений и прочих явлений, имеющих практическое значение в обозримой перспективе. Излишне говорить, что НАСА этот совет проигнорировало.

Соглашаясь возглавить Центр Эймса, Уорден дал слово умерить пыл публичных бичеваний НАСА. Однако он вовсе не собирался руководить центром в духе своих предшественников. Уорден четверть века копил недовольство в адрес космического агентства, и теперь у него появился шанс не только объяснить, но и продемонстрировать людям, как нужно работать. И его показательное выступление на этом посту в итоге станет легендой.

* * *

Здесь по логике сюжета должен начинаться увлекательный рассказ о великой перетряске Центра Эймса. Он вскоре последует, обещаю. Но прежде чем узнать, что и зачем сделал Уорден, вам нужно побольше узнать о том, что это за человек и как он таким стал. Ведь поскольку запуск Falcon 1 привел к расцвету частных проектов коммерческого освоения космоса, нам важно помнить еще и о том, что за кулисами этого стоял именно Уорден, который, можно сказать, и придал стартовый импульс дальнейшему ходу событий. Да он и всегда отличался склонностью подначивать людей на бунт против статус-кво и поощрять инакомыслие.

Родился Пит Уорден в 1949 году в Мичигане в семье школьной учительницы и пилота коммерческих авиалиний. Детство его прошло под Детройтом. Когда Питу было четырнадцать лет, его мать умерла от рака. Поскольку отец дома подолгу отсутствовал, а сам он был единственным ребенком в семье, Уорден чувствовал себя очень одиноко. «Друзей у меня не было вовсе, – рассказывал он. – Вероятно, я требовал к себе слишком много внимания. Отчасти это, вероятно, шло от того, что я был единственным ребенком, отчасти по складу характера».

В астрономию Уорден влюбился с детства. Первые две книги, купленные ему матерью, назывались «Звезды» и «Планеты», и он прочел обе взахлеб от корки до корки, а затем продолжил выискивать и жадно поглощать всё на эту тему, включая и море научной фантастики. В разгар программы «Аполлон» он поступил в Мичиганский университет и получил там гибридную степень астрофизика. Он также записался в Корпус подготовки офицеров запаса ВВС (AFROTC) вместо обязательной физкультуры. «Я всю эту спортивную чушь терпеть не мог, – сказал он. – А в корпусе ROTC мне подарили брошюру с классной фотографией галактики на обложке и рассказом о Бюро аэрокосмических исследований ВВС. Это вполне убедило меня в том, что есть смысл связать свою жизнь с военным космосом».

После Мичиганского университета Уорден вступил в ряды ВВС и отправился за докторской степенью в Аризонский университет[17]. Там же его и принялись наперебой вербовать к себе различные военные структуры. Должность, предложенная ему в Национальном управлении военно-космической разведки (NRO), была из разряда тех, от которых не отказываются. «Это было восхитительно, потому что в Лос-Анджелесе у них на собеседовании я будто попал в эпизод из „Напряги извилины“, – вспоминал он. – Заходишь, а там всякие бронированные двери с кодовыми замками, ведущие в бункеры; тут же включается сирена и начинают мигать лампы, сигнализируя о проникновении лица без допуска, а их полковник тебе вовсе ничего вразумительного не говорит о том, чем именно они там занимаются, а только заверяет: „Поверь, это круто!“». Понятно, что NRO занимается шпионажем, и там Уорден начал работать над проектами настолько секретными, что до сих пор связан подпиской о неразглашении. Но ясно, что с ролью координатора этих проектов с многомиллионными бюджетами он справлялся вполне успешно. Заодно ему удалось наладить ценные связи и выстроить хорошие рабочие взаимоотношения и с военными, и с ключевыми фигурами в Вашингтоне.

Стремительный взлет Уордена по ступеням табели о рангах стал очевиден в 1983 году, когда президент Рейган презентовал в своей речи в Овальном кабинете «программу звездных войн». Возглавить Стратегическую оборонную инициативу (СОИ) было поручено генералу ВВС Джеймсу Абрахамсону, ранее руководившему программой шаттлов, а Уорден стал его специальным помощником.

Очень и очень многим «Звездные войны» представлялись бредовой идеей. Реализация программы подразумевала создание целого ряда принципиально новых технологий. Изощренные наземные радиолокационные системы должны были в режиме реального времени обмениваться данными с сетью спутников, дабы засекать любые пуски ракет с территории СССР и анализировать их траектории. Затем лазерные установки наземного базирования должны были через систему орбитальных зеркал выводить советские баллистические ракеты из строя. Если же лазерам решение этой задачи оказывалось не по зубам, в дело должны были вступать противоракеты космического базирования, дежурящие на орбите. Да, и еще там что-то говорилось про нейтронные пучки на крайний случай – видимо, по той причине, что это звучало пугающе и призвано было послужить фактором сдерживания, – хотя сомнительно, что этот довод был понятен Советам или убедителен с точки зрения активных поборников ядерной войны. Ибо списочный арсенал средств, заявленных в качестве готовящихся к размещению в грядущем космическом чистилище в рамках СОИ, и без того выглядел устрашающе.

В отличие от этих перестраховщиков Уорден проявил себя настоящим фанатиком «Звездных войн». Гонка вооружений, по его словам, превратилась в шахматную партию, в которой Советы заполучили стратегический перевес. Они «заморозили правила» через договоры об ОСВ и чувствуют себя вполне комфортно в сложившейся на доске позиции. Американцы же оказались в положении игроков в покер, которым за этим столом «выигрыш светит только при пересмотре правил игры». Вот «Звездные войны» – это как раз и есть то самое изменение правил через вывод противоборства на новую, космическую арену с использованием космического же оружия. «В том и было наше преимущество при игре в покер, – сказал Уорден. – Сам же знаешь: лазерные шоу в небе нынче – это нечто».

В роли специального советника Уордену пришлось защищать «Звездные войны» от нападок со всех сторон. Критиковали же их на публичных и закрытых форумах все кому не лень – от политиков до ученых и от американской до советской общественности. Он и в этом деле преуспел и двинулся дальше и выше. «Я энтузиаст противоречий, – заявил Уорден по поводу того, почему в деле освоения космоса он положился на столь приземленных людей. – Я считал это крупной военно-космической инициативой. Я чувствовал тогда и продолжаю чувствовать сейчас: лишь фокусируя военных на космосе, мы способны добиться реального продвижения в космическое пространство в будущем. В том был мой главный интерес, а не в различных аспектах организации противоракетной обороны».

К 1991 году Уорден дослужился до звания полковника и должности главного технолога СОИ, получив в свое распоряжение бюджет в два миллиарда долларов в год. Помимо развития военно-космических технологий, часть этих денег он не забывал выкраивать и на цели, диктуемые давней любовью к космосу. Под предлогом тестирования сенсорных датчиков для СОИ он исхитрился отправить на окололунную орбиту автоматическую межпланетную станцию (АМС) «Клементина», которая за пару месяцев заодно отсняла и картографировала всю поверхность Луны. Соединенные Штаты перед этим двадцать лет не финансировали лунные программы, и «Клементина» произвела настоящий фурор. Во-первых, сам аппарат совместной разработки НАСА и СОИ обошелся раз в пять дешевле других зондов сопоставимого класса, поскольку Уорден подчеркнуто использовал при его постройке коммерческое программное и аппаратное обеспечение. Помимо детальной карты лунной поверхности от полюса до полюса, эта АМС получила еще и первые данные, с большой вероятностью свидетельствующие о присутствии воды в лунных кратерах.

Помимо «Клементины» Уорден помог изыскать финансирование проекта многоразовой ракеты-носителя Delta Clipper вертикального взлета и посадки. «Меня всегда умиляет, что Илон и Безос заявляют, будто они первые стали делать что-то многоразовое, – сказал Уорден. – Бред какой-то. Мы четверть века назад такое делали».

СОИ в итоге свернули в 1993 году. Критики утверждали, что столь сложные системы технологически нереализуемы, хотя Уорден и другие близкие к проекту люди были твердо уверены в обратном. Их экспериментальные многоразовые ракеты-носители и перехватчики межконтинентальных баллистических ракет, успешно прошедшие испытания, тому доказательством, сказал он. Но вне зависимости от того, заработало бы всё это или нет, можно вполне аргументированно утверждать: СОИ самим фактом своего существования помогла приблизить крах Советского Союза, вынудив Москву идти на неподъемные расходы в надежде что-то противопоставить футуристической и непонятно как работающей системе военно-космической обороны. «Выяснилось, что мы могли себе позволить намного больше, нежели Советы, хотя сами мы в ту пору об этом даже не догадывались, – сказал Уорден. – Мы провели достаточно экспериментов, чтобы показать, что эта штука у нас реально продвигается»[18].

После того как Советы осознали, что программу СОИ им не остановить, у них, по мнению Уордена, не осталось иного выбора, кроме радикальной смены курса. «Это привело к тому, что структура советской власти разошлась по всем швам, и в итоге она рухнула, – сказал он. – Я знаю, что многие ненавистники программы „Звездных войн“ отказывались признавать за ней столь мощный вклад. А я считаю ее ключом. Ведь она фундаментальным образом изменила ход соревнования на стратегическом уровне во всех сферах – от ядерных вооружений до освоения космоса»[19].

По мнению Уордена, СОИ побудила Соединенные Штаты выйти за рамки исследований космоса и двинуться в направлении прикладных космических технологий. Попутно она передала значительную часть НИОКР в этой области из ведения НАСА новому классу людей и компаний, заинтересованных в апробировании своих инновационных идей. «Программа СОИ послужила колоссальным денежным и мотивационным стимулом для смены фокуса и переориентации на те новые технологии и подходы, которые мы сегодня используем, – сказал он. – Она дала старт новому движению в космос вне рамок традиционных аэрокосмических корпораций. В этом смысле она, вероятно, стала одним из самых феноменальных успехов всех времен по части отдачи от военных расходов. Нам самим даже строить ничего не пришлось, а ход игры мы изменили».

По завершении СОИ Уорден успел сменить несметное число должностей с воистину умопомрачительными названиями: замдиректора по обеспечению господства в космосе; директор по анализу и инженерному проектированию Военно-космического центра; командующий 50-м крылом Космических сил США. На различных этапах под его контролем находились гигантские флотилии спутников и тысячи подчиненных. Многих в командовании ВВС и высших эшелонах власти его личность впечатляла. Многих бесила. Из НАСА его пытались уволить как минимум трижды.

После терактов 2001 года правительство решило поставить особые таланты Уордена на службу злополучному Бюро стратегического влияния. Сам он описывал этот свой опыт так: «Есть в Пентагоне два рода генералов или адмиралов. Большинство составляют бюрократы, и в мирное время они по большей части полезны. Но когда доходит до войны, хочется иметь кого-то, кто способен переиграть врага, сделав нечто радикальное или нестандартное. Военщина это знает и держит нескольких таких людей при себе про запас. Вот я, похоже, и был одним из них. Знаете, что-то типа: „В случае войны разбить стекло и воспользоваться этим безумцем“».

Уорден и по сей день настаивает на том, что программа информационной войны была лучшим из того, что могли предпринять Соединенные Штаты, чтобы оградить себя от террористической угрозы. «Террористом нужно просто внушать, что они сами не хотят заниматься террором, – сказал он. – Ведь всех их поголовно так или иначе не истребишь».

Но затем добавил: «Люди обвиняли нас в дезинформации. Чушь, конечно, но споры разгорелись жаркие. В итоге я удостоился чести быть отправленным в отставку лично президентом. Однако вылетел я из ВВС в чине бригадного генерала. Не так уж плохо».

* * *

В октябре 2002 года в Хьюстоне, штат Техас, проходил ежегодный Международный конгресс астронавтики. Форум этот проводится с 1950 года в стандартном для любой конференции формате докладов и семинаров и собирает ведущие фигуры в космической отрасли со всего мира.

Уоррен, только что уволенный президентом Джорджем У. Бушем, решил почтить это мероприятие своим присутствием, дабы поддержать старые контакты и наладить новые. Посидев на заседаниях и понемногу пообщавшись с коллегами, ближе к вечеру они с приятелем перекочевали в бар. Когда Уорден потягивал виски, его внимание привлек оживленный треп по соседству. Там собралась большая веселая компания членов Консультативного совета космического поколения[20], организации студентов и молодых сотрудников аэрокосмической отрасли, стремившихся «задействовать креативность и рвение юности в деле продвижения человечества по пути мирного использования космоса». Иными словами, это были космические хиппи.

Эти верные идеалам пацифизма молодые адепты освоения космоса сидели теперь в баре в самом сердце военно-промышленного Техаса и гневно осуждали звездные войны как явление. «Раз за разом слышны были заявления о всяческом зле от космических вооружений», – сказал Уорден. Будучи человеком задиристым, он послал своего друга к этой компании в качестве секунданта, чтобы тот спросил у молодежи, нет ли среди них желающих лично познакомиться с бригадным генералом Питом Уорденом, бывшим директором СОИ, замом по господству в военном космосе и вестником орбитального рока. «Мой друг им сказал: „Вот там сидит лично Дарт Вейдер, так что, если кто хочет поговорить об всем этом по-мужски, вместо того чтобы трепать языком, – добро пожаловать!“», – вспоминал Уорден.

В той компании молодых людей были среди прочих Уилл Маршалл, Крис Бошхаузен и Робби Шинглер, которым предстояло стать сооснователями Planet Labs, а также Джордж Уайтсайдс, который будет стоять у истоков космическо-туристического проекта Virgin Galactic. Такие вот люди обступили полукругом изготовившегося держать оборону от пацифистов Уордена, и началась настоящая словесная дуэль между генералом и Маршаллом. При том что оба были фанатиками колонизации Луны и продвижения человечества дальше в глубины Солнечной системы, космическое оружие как явление было областью непримиримых разногласий и вызвало лютый спор между ними. Маршалл с юношеским идеализмом стоял за мир во всем мире от края до края Вселенной, а Уорден высмеивал его наивность. «Мы оба выдвигали стандартные аргументы, и мне очень скоро стало ясно, что Уилл искренне считает, будто сохранение космоса в девственной чистоте от вооружений откроет путь к новой утопии, – сказал Уорден. – А с моей точки зрения тертого вояки, в любых утопиях обычно кроется много зла». Он пытался убедить Маршалла в том, что военно-космические системы – это не только и не столько оружие, сколько средство влияния и контроля, и что их надо рассматривать, не упуская из виду множество нюансов.

Дискуссия вышла жаркая, но закончилась без взаимных обид. Даже напротив. Уордену молодые идеалисты очень понравились своим энтузиазмом, а он им – острым умом и занятными историями. Маршалл и еще несколько студентов после этого пару лет оставались на связи с Уорденом и время от времени встречались с ним в Вашингтоне, Калифорнии или по месту проведения различных отраслевых мероприятий; они тут же возобновляли диалог о космических перспективах человечества, и в результате каждый узнавал что-то новое о текущей ситуации. «Будь то бизнес, политика, наука или что-то еще, нет ничего лучше умного собеседника, который с тобой не согласен», – говорил Уорден.

Знакомство и первый диспут в хьюстонском баре и последующие сходки оказались на поверку большой удачей для всех участников. К 2006 году, когда Уорден принял под свое начало Исследовательский центр Эймса, вся эта банда космических хиппи как раз отучилась в своих университетах и жаждала интересной работы и перспективной карьеры в аэрокосмической отрасли. В свою очередь, у Уордена как раз сформировалось грандиозное ви́дение будущего Центра Эймса после капитальной перетряски. Он считал, что приток свежей крови вольет в центр новую жизнь и устроит столь необходимую ему встряску. И Уорден принялся связываться с идеалистами типа Маршалла, Бошхаузена и Шинглера и одного за другим заманивать к себе на Запад.

Продать эту идею было не так-то просто. Громкое имя НАСА вызывало позитивные чувства у широкой публики, а вот молодых инженеров туда теперь было завербовать трудновато. Подобно другим финансируемым правительствами крупным космическим агентствам по всему миру, НАСА обладало редкостным качеством останавливать ход времени внутри себя. Десятилетиями, изо дня в день, люди делали там одно и то же, и аргумент сохранения статус-кво был главным козырем и бил все иные доводы. Хотя по изначальной задумке НАСА полагалось быть в авангарде передовых технологий и всячески приветствовать радикальные замыслы, оно определенно этого не делало. То была медлительная и неповоротливая бюрократическая контора, похожая скорее на крупного военного подрядчика, чем на форпост отважных ученых, дерзко бросающих вызов времени и посягающих на крайние рубежи.

Уорден, однако, умел очаровывать и убеждать – и мало-помалу донес до понимания юнцов, что под его чутким присмотром они станут частью чего-то большего, чем просто череда технологических стартапов разной степени успешности. Время докажет верность замысла Уордена: собранная им команда сложится в настоящий костяк нового, беспардонно инновационного по образу мышления центра НАСА. В последующие годы группа углубит и разовьет свои дружеские связи и добьется даже бо́льших успехов, нежели смел надеяться Уорден. Они двинутся далеко за тесные пределы Эймса и произведут на свет целую волну новаторских спутниковых и ракетных компаний.

Обустраиваясь на новой работе, Уорден начал также переманивать к себе лучших из вольнодумцев, с которыми был знаком во времена службы в ВВС. Пит Клупар, ранее проектировавший вертолеты, самолеты и спутники в Исследовательской лаборатории ВВС США, стал директором инженерного отдела Эймса. Алан Уэстон, оружейный конструктор СОИ, – директором программ. Удалось Уордену выследить и те редкие странные души, которые годами до него продолжали работать в Эймсе в надежде на великие свершения – вопреки гнетущей бюрократии и дисфункциональности центра в его прежнем облике. Одной из таких фигур был Креон Левит, исследователь с копной беспорядочно вьющихся волос, который проработал в Эймсе четверть века, а затем был назначен специальным помощником Уордена. «Пит собрал всех этих людей самых разных возрастов и убедил их, что совместными усилиями они способны преобразить это место», – сказал Левит.

В наследство Уордену достались ряд проблемных программ и тысячи гражданских служащих, многие из которых давно пребывали в состоянии благодушной самоуспокоенности, чего генерал терпеть не мог. Достались ему в наследство и высокопоставленные недоброжелатели из числа обиженных тем, что их обошли директорской должностью, посадив на нее «левого» человека. Уорден сразу же волевым образом поставил ситуацию под контроль. Левит вспоминал, насколько по-деловому он ко всему подходил: «Если ему затруднялись с ходу исчерпывающим образом ответить на какой-нибудь важный вопрос, например относительно хода работ по контракту, он требовал представить ему полный отчет о ситуации к началу следующей недели. Он был очень опытным человеком по части управления организацией. Мне это было очевидно. Заводил разговор поначалу тихо и мягко, а затем, если что, сразу взрывался: «Черт возьми, здесь я директор центра! Не сметь мне отвечать „нет“. Только: „Да, если…“!»

Уорден был генералом, привыкшим отдавать приказы, подлежавшие беспрекословному исполнению, однако здесь он всё-таки был на гражданской службе. «Много было обид и неловкостей из-за этой его авторитарной манеры и вспышек гнева по поводу мнимой нерасторопности и излишних проволочек, – вспоминал Левит. – А еще он привлек всех этих новых людей и посадил их буквально на головы старожилам. Через какое-то время он, по сути, довел это место, скажем так, до точки бифуркации. Он всё гнал свою телегу в том духе, что „сделаем Эймс настоящим космоцентром, будем запускать прямо отсюда малые спутники, произведем революцию в представлениях о том, как работает НАСА, исправим все эти глючные программы, оптимизируем тут всё и вся, позволим людям проявлять себя и творить новое“. В итоге в народе произошел раскол на два лагеря – обожателей и ненавистников Пита».

Уорден возглавил Эймс в возрасте пятидесяти семи лет, и его внешность и манеры к тому времени отчасти соответствовали образу бывалого генерала. Его седеющие волосы всегда были коротко подстрижены на висках и подлиннее – на макушке, с неизменным пробором справа. Правда, нелюбовь к спорту не позволяла ему похвастаться особой выправкой из-за узковатых плеч и округлого брюшка. Но определяющими, так или иначе, оставались его голос и мимика. Когда он говорил, речь его исходила будто из самой глубины его нутра и с некой натугой, сдавленная хрипотца голоса придавала его словам несколько зловещие интонации. На лице же Уордена будто застыла гримаса вечного недоумения. По совокупности столь странное сочетание создавало впечатление, что перед вами старый брюзга из седовласых отставников, хотя стоило завести разговор на интересную ему тему, как он тут же расплывался в теплой улыбке и с энтузиазмом выкладывал всё, что знает об этих явлениях, предметах или лицах.

Итак, по назначении в Эймс Уорден быстро снискал в этом взбаламученном им тихом омуте массовую неприязнь к себе и одновременно обрел немало сторонников. Точное соотношение тех и других в штате примерно из двух с половиной тысяч человек неведомо, но, при всей жесткости его посадки на этом поле, в Центре Эймса оставалось множество исследователей высочайшего класса, которые, как и Уорден, не хотели плыть по течению. «Чтобы завоевать Эймс, надо было понять, что он битком набит людьми, не считающими себя командными игроками, – говорит Уорден. – А я и сам считаю идею командной игры омерзительной, поскольку это не что иное, как способ сказать: „Не делай ничего сам. Ты же член команды, вот и будь ее игроком“. А в Эймсе было полно людей, которые хотели делать свое дело и добиваться результатов, а почитались чуть ли не за смутьянов. Должно же быть в НАСА место, где работают под девизом типа „Полный вперед, пока не скрутили!“. Вот мы таким местом и стали».

Первым делом Уорден занялся проектом отправки роботизированных зондов к Луне. Президент Джордж У. Буш как раз озадачил НАСА тем, чтобы полностью свернуть к 2010 году программу шаттлов и начать новую – с целью возобновления к 2020 году пилотируемых полетов на Луну. Прежде чем позволить ноге человека после полувекового перерыва вновь ступить на лунный грунт, нужно было отправить туда на разведку какие-никакие роботизированные зонды – и Уорден получил возможность занять свою команду постройкой хотя бы части лунных зондов. Он даже надеялся, что ему удастся использовать наработки SpaceX и прочих пионеров частного космоса для беспрецедентного в истории НАСА удешевления проектов…

Блажен, кто верует. Поначалу бюрократия «старого космоса» пускала планы Уордена под откос, используя связи на самом верху. В частности, об амбициях Уордена донесли Ричарду Шелби, влиятельному сенатору от Алабамы. Шелби был повязан НАСА по рукам и ногам, поскольку его штат был многим обязан Центру космических полетов им. Маршалла и предприятиям таких подрядчиков НАСА, как Lockheed Martin и Boeing. Вот Шелби и лез из кожи вон, втыкая палки в колеса любому проекту «нового космоса», – просто из страха, что его дружки потеряют ценные контракты, представ на этом фоне такими, какие они есть, – алчными и некомпетентными тормозами прогресса[21]. И в случае с лунной миссией Шелби звонил лично Гриффину и требовал прекратить нецелевое расходование средств на АМС в ущерб борьбе с врагами. «Шелби – худший из прикормленных свинтусов в Конгрессе, – сказал Уорден. – Первым делом он таки этот проект у меня украл. По моему разумению, то был образцово-показательный пример самого гнусного и омерзительного, что только есть в государственном управлении».

Через считаные месяцы после назначения в Эймс Уордена едва не уволили (в первый раз) за публичные нападки на Шелби и критику НАСА за безвольную капитуляцию. Верный себе Уорден, однако, решение проигнорировал и начал осуществлять в Эймсе тайную программу, призванную доказать бюрократам их неправоту.

Вместо маленького зонда, который сделал бы какие-нибудь локальные замеры и канул в небытие или разбился в лепешку о лунную поверхность, Уорден дал добро на создание полноценного лунного посадочного модуля. Исторически такие аппараты стоили сотни миллионов, а то и миллиарды долларов каждый, ибо таковы были стандарты НАСА. Уорден же хотел доказать, что можно построить прекрасно работающий лунный модуль, скажем, за 20 млн долларов и получить потрясающие результаты.

Возглавить проект он предложил Алану Уэстону. То есть тому самому легендарному Алану Уэстону.

Будучи по рождению австралийцем, Уэстон объехал с родителями полмира, прежде чем поступить в Оксфорд. Изучая там в 1970-х годах инженерное дело, он параллельно был одним из самых видных членов Клуба опасных видов спорта. Эти экстремалы в пьяном виде, а то и под наркотой проделывали всякие трюки в диапазоне от запусков себя в воздух из катапульты до пересечения Ла-Манша верхом на розовом надувном кенгуру под связкой наполненных гелием шаров размером с аэростат.

В 1979 году клуб воскресил моду на прыжки с тарзанкой в форме банджи-джампинга – Уэстон просчитал на компьютере, что человек, вероятно, выживет после прыжка с любого моста, будучи подвязанным к эластичному канату. Проверив верность этой выкладки на практике где-то в Англии, он отправился в Сан-Франциско для полета с моста через Золотые Ворота. Собственные сестры, пытаясь его остановить, настучали в полицию, что он якобы намерен покончить с собой. Но Уэстон был не только ловок, но и хитер – и сумел не только изыскать подходящий момент для прыжка, но и избежать ареста, поскольку помимо эластичного каната к его корсету был привязан буксировочный трос; перед прыжком он стравил его вниз, а там уже его приняли одноклубники на катере, который и умчал их с глаз долой с места правонарушения к поджидавшей на берегу машине.

И вот этот самый Алан Уэстон со временем каким-то образом оказался оружейным конструктором ВВС США и был в итоге привлечен к проектированию ракетных систем ПРО космического базирования в рамках «Звездных войн». Системы эти были хороши тем, что обеспечивали пуск «противоракет» сразу во многих направлениях и гарантированное единовременное поражение советских ракет и боеголовок, включая ложные цели, в любых мыслимых количествах.

Одна из наработок того проекта странным образом послужила основой и для лунного модуля экономкласса. Работая на ВВС, Уэстон и его команда построили орбитальный модуль системы ПРО размером с мусорный бак, снабженный собственными тяговыми двигателями для маневрирования. Убрав из этой конструкции всю военную начинку и навеску, они получили годную основу для быстрого создания посадочного модуля под доставку на поверхность небольшого лунохода.

Уэстон привлек к этому суперсекретному проекту Уилла Маршалла и еще нескольких проверенных людей. В Эймсе они оккупировали старый покрасочный цех и устроили там себе тайное логово[22], где и принялись ваять спускаемый аппарат в форме усеченного конуса высотой чуть больше метра и диаметром у основания около полутора. Планировалось оснастить его посадочным двигателем на днище и двумя небольшими маневровыми двигателями по бокам для корректировки траектории прилунения. Прямо внутри цеха инженеры построили огромную замкнутую камеру со стенками из сетчатого материала для летных испытаний своего детища без риска разбить его об стену или кого-нибудь ненароком пришибить. К 2008 году постройка «лунного посадочного микромодуля», как его окрестили, была практически завершена. Аппарат благополучно взлетал, зависал, маневрировал и садился.

Модуль сделался настоящей гордостью Центра Эймса. Люди поражались, сколь многого за кратчайший срок добилась крошечная команда его создателей. Подивиться на него по приглашению Маршалла и Уордена приезжали и сооснователи Google Ларри Пейдж и Сергей Брин, и астронавты, и чиновники, и просто старые друзья. Уэстон и Маршалл в соавторстве с парой других ведущих инженеров-конструкторов проекта написали об этом аппарате статью, предполагавшую, что легкий, компактный и дешевый лунный модуль сможет выполнить бо́льшую часть исследовательских работ, необходимых для подготовки замышляемой НАСА в 2020 году высадки на Луну астронавтов.

Постройка прототипа лунного модуля обошлась Центру Эймса меньше чем в три миллиона долларов, включая все материалы и зарплату персонала. Создатели полагали, что на его доводку до полного ума уйдет никак не больше, а стоимость всего проекта вместе с доставкой спускаемого аппарата к Луне составит 40 млн долларов, включая расходы на запуск, поскольку они надеялись проехаться на «попутке» SpaceX Falcon 1[23]. «Миссии такого рода вдруг стали возможны при небывало низких затратах, – сказал Маршалл. – Это было реально круто».

Имея работающий прототип, Уорден и Уэстон решили раскрыть карты и доложить о своем секретном проекте в НАСА. Само собой, думали они, в космическом агентстве придут в восторг от известия об этом на удивление дешевом спускаемом аппарате, обещающем произвести революцию в американских лунных исследованиях и подготовить страну к колоссальным успехам будущих пилотируемых полетов к Луне.

НАСА и всё тот же сенатор Шелби, однако, отреагировали прямо противоположным образом. Научно-исследовательские структуры НАСА отвергли посадочный модуль как неспособный к проведению настоящих экспериментов и заявили, что за проектирование подобных аппаратов положено отвечать им самим. А Шелби так и просто пришел в бешенство, узнав, что лунный посадочный модуль разрабатывали в Центре Эймса, а не в Космическом центре Маршалла в Хантсвилле, Алабама. «Как только об этом проведал Шелби, модуль был приговорен к ликвидации вторично, – сказал Уорден. – Сам же я попал в такую ситуацию, что меня вполне могли и повязать».

Обошлось же всё благодаря тому, что Уэстон успел похвастаться лунным модулем Алану Штерну, отвечавшему в НАСА за научные программы и располагавшему годовым бюджетом в 4,4 млрд долларов. Он предложил их команде по-быстрому переделать посадочный модуль в окололунную орбитальную станцию для научных экспериментов. Поскольку в таком виде он на лунную поляну проектов посадочных модулей разработки Центра Маршалла посягать не будет, сенатор Шелби успокоится и перестанет жаждать крови руководства Центра Эймса. Так их аппарат и был перепрофилирован, получив заодно и красивое новое имя LADEE[24]. Кроме того, усомнившись в способности Центра Эймса построить подобную штуковину за сорок миллионов, Штерн удвоил бюджет проекта.

Истинным благословением для них стала возможность продолжить работу; истинным проклятием – то, что в нагрузку к выписанному Штерном чеку на сумму 80 млн долларов прилагалась вся бюрократия НАСА. «Никогда не забуду, – сказал Маршалл, – как за одну ночь меня накрыли двенадцатью уровнями управления». И команда из дюжины человек мигом раздулась с прибытием всевозможных инспекторов по безопасности и администраторов всего и вся, полагавшихся по регламенту официальной миссии НАСА. Затем стали снежным комом нарастать и технические требования. Поначалу НАСА нужен был на окололунной орбите зонд всего лишь с ультрафиолетовым спектрометром. Затем им захотелось, чтобы на нем имелся еще и детектор пыли, а затем и масс-спектрометр весом более десяти килограммов. Ради последнего Центру Эймса пришлось бы проектировать и тестировать аппарат заново, увеличив его габариты, и отказаться от идеи дешевого запуска легкой ракетой-носителем. «Мы сказали: „Ну уж нет, на это мы пойти никак не можем“, – вспоминал Маршалл. – А они нам: „Не можете – не надо, тогда мы просто всё сворачиваем и отменяем миссию“. – Ну и мы тут такие, типа: „Ладно, говнюки, будет вам всё“».

Процесс такого рода согласований и доработок затянулся в итоге до 2013 года, когда LADEE наконец доставили на окололунную орбиту. Правда, обошлось всё это в итоге в 280 млн долларов. Хотя для НАСА и такая цена была плёвой, проволочки и удорожание сорвали планы Уордена и его команды доказать то, что они надеялись доказать. «Дело же не в том, что мы не заботились об интересах науки, поскольку о них-то мы как раз и заботились, – сказал Маршалл. – Но мы-то хотели показать, что можно посылать кучу миссий за сорок миллионов долларов каждая вместо миллиарда за один редкий полет. Вот с этим-то у нас и вышел пролет с точки зрения изначальной идеи демонстрации такой технологической возможности».

Однако, даже имея на своей стороне сенатора Шелби, Центр Маршалла и в последующие годы продолжал объявлять лишь об отмене лунных проектов, а конкуренты из Центра Эймса тем временем отправили туда второй зонд LCROSS, который собрал и передал на Землю данные спектрометрии тучи пыли, поднятой с лунной поверхности специально направленным на нее разгонным блоком, доставившим аппарат к Луне[25]. Та миссия, к которой приложил свою руку и вездесущий Уилл Маршалл, окончательно подтвердила не только присутствие воды на Луне, но и то, что она там наличествует в объемах, многократно превосходящих самые смелые ожидания ученых. Тем самым полученные LCROSS результаты резко подогрели угасший было интерес человечества к перспективам колонизации Луны.

* * *

Так, год за годом, Уорден и преображал Центр Эймса из казенного дома НАСА в одну из самых горячих точек научных свершений в Кремниевой долине. Фокусировался центр, по понятным причинам, на решении ближайших задач в деле освоения космоса и продолжал традиционно заниматься разработкой и испытанием летательных аппаратов. Но параллельно там начали вести и работы с прицелом на далекое будущее – в соответствии с давними мечтами Уордена о разведке человечеством глубин космоса.

Уорден открыл в Эймсе ряд новых научно-исследовательских лабораторий. В частности, он создал там центр биосинтеза, на базе которого ученые НАСА получили возможность, кромсая ДНК, готовить к отправке в космос диковинные рукотворные микроорганизмы. Совместно с Google в Эймсе был построен мощнейший квантовый вычислительный центр в надежде на прорывные достижения в областях наподобие искусственного интеллекта. Уорден втайне грезил о временах, когда Центр Эймса сможет отправлять на колонизацию далеких миров разумных самореплицирующихся биороботов.

Информационно-технологическое партнерство с Google являло собой важнейшую победу на особом фронте затеянной Уорденом войны за возрождение Эймса, и одержал он ее, предложив Google, чья штаб-квартира в Маунтин-Вью располагалась сразу за оградой Центра Эймса, заключить договор на аренду ангара для бизнес-джетов с правом использования ВПП и аэродромной инфраструктуры плюс земли под кампус Google за скромные 146 млн долларов сроком на сорок лет. Кроме того, Центр Эймса стал сдавать незанятые площади в аренду стартапам. За весьма умеренную плату молодые компании снимали там помещения под офисы, а по мере надобности могли еще и привлекаться в качестве партнеров к работе над проектами НАСА. В том же русле действовал Уорден и в отношении перспективных космических стартапов наподобие SpaceX, предлагая им доступ к передовым технологиям НАСА в обмен на коммерческое партнерство. Дошло до того, что он даже хотел было сдать Маску пустующий ангар Центра Эймса под сборочный цех электромобилей Tesla, но юристы НАСА сообщили, что эта полюбовная сделка не пройдет, поскольку, согласно федеральным законам, открытие частного производства на режимном объекте уголовно наказуемо.

Ключевым полевым командиром Уордена в битве за умасливание элиты Кремниевой долины был Крис Кемп, пришедший в Центр Эймса в 2006 году, а впоследствии ставший соучредителем частной ракетостроительной компании Astra. Кемп прибыл из Алабамы, где успешно ворочал всякими компьютерными и интернет-бизнесами чуть ли не с подросткового возраста. Перед появлением в Эймсе он шесть лет возглавлял первую в мире сетевую платформу онлайн-бронирования съемного жилья Escapia. Но Кемп был не только предпринимателем до мозга костей, но еще и помешанным фанатиком освоения космоса, так что он просто не мог в свое время не столкнуться на своем извилистом жизненном пути с Уиллом Маршаллом и не пополнить ряды команды космических хиппи.

С Уорденом Кемп, которому тогда было чуть за двадцать, познакомился на космической конференции в Лос-Анджелесе, где они тусовались с Уиллом Маршаллом и Робби Шинглером. Майк Гриффин только что назначил Уордена на пост главы Центра Эймса, и Пит в свойственной ему манере старого брюзги жаловался, что ему лень всё бросать и тащиться в LAX на вот-вот отбывающий рейс до SFO[26]. «Сидит с нами за столом и говорит: „Ух, до чего же не хочется мне на этот гребаный самолет. На машине кто-нибудь не подбросит?“», – вспоминал Кемп.

Сам Кемп и вызвался «подбросить» Уордена с юга на север до самого залива Сан-Франциско на своем авто, а Маршалл и Шинглер на всякий случай сопроводили их в качестве эскорта по извилистому шоссе № 1 по-над морем через всю Калифорнию. Чуть ли не всю дорогу Уорден выносил Кемпу мозги нескончаемой лекцией о неизбежности заселения Солнечной системы и своем желании поспособствовать ее колонизации. «Только и говорил, что о нашем моральном долге это сделать и о том, как он использует Эймс для достижения своей цели, – рассказывал Кемп. – Так ведь в итоге и заговорил меня до полного очарования. Будто мечта сбылась – оказаться на долгие часы один на один с таким человеком. А уже на подъезде к месту он меня вдруг спросил, чем я сам занят по жизни. Я сказал, что рулю туристической компанией в Сиэтле. Тут он мне и говорит: „Ну так, может, хватит уже фигней маяться? Что бы тебе не перебраться ко мне в НАСА и не возглавить отдел информационных технологий?“».

Хотя предложение и прозвучало как-то не очень убедительно, Кемп всё-таки решил отложить вылет в Сиэтл и задержаться на несколько дней в Эймсе, чтобы осмотреться. Ему хорошо запомнилось, как тогда, на первом в его жизни ночном заезде туда в роли, по сути, водителя Уордена, начальника всей этой конторы, охрана на въезде устроила им нешуточный досмотр, а заодно и целое шоу с прожекторами на предмет выявления лазутчиков по периметру. В последующие дни, однако, Уорден сполна отплатил Кемпу за пережитое экскурсиями по местным достопримечательностям типа цеха плазменного обжига, мощнейшего на Западном побережье вычислительного центра и многоэтажного симулятора космических полетов. Маршалл и Шинглер, на некоторых этапах также оказывавшиеся в числе участников этого тура, никак не могли взять в толк, зачем вообще Уорден устраивает им троим такое шоу.

«Мы между собой, типа: „В чем тут подвох-то, а?“ – вспоминал Кемп. – А подвох был в том, что он хотел собрать и привлечь людей, которые иначе как через него в жизни бы такой возможности не получили, а потому и будут ему благодарны и лояльны, что бы он в только что захваченном им центре ни вытворял. К тому же нам было плевать на политику. И на повышение с GS-13 до GS-15[27] мы не претендовали. Мы даже не знали, что это такое. Пит же нас всячески вдохновлял. Говорил: „Просто приходите работать сюда и делайте тут всё, что вздумается!“».

Кемп возглавил в Эймсе ИТ-подразделение и привнес с собою в центр тот самый хаос, на который и уповал Уорден, приглашая хиппи.

Чуть ли не первым делом он созвал всеобщее собрание айтишников – а их там были сотни – и проинформировал их, что они работают из рук вон плохо. На самом деле, по-хорошему, всех их нужно бы разогнать к чертям собачьим, сказал он, потому что, на его взгляд, достаточно иметь вдвое меньше живой силы, чтобы делать вдвое больше, чем делает нынешнее сборище ходячих трупов. Когда сотрудники начали огрызаться, Кемп просто прокрутил им подборку видеозаписей с жалобами работников других подразделений центра на работу ИТ-службы: компьютеры приходится выпрашивать по полгода, а потом еще столько же мониторы к ним; сеть допотопная; софт глючный; и т. д. и т. п.

«Народ повскакивал с мест и повалил из зала, – рассказывал Кемп. – Говорят, типа: „Да кто ты вообще такой, мать твою, чтобы собирать отзывы о нашей работе? И вообще, мы тут ни при чем“. Я им: „Еще как при чем!“ Я их всех чуть не втрое моложе, вот они и смотрят на меня как на этакого дерзкого пацана, которого с какой-то стати поставили ими командовать и за всё это хозяйство отвечать. Короче, дружбы у меня с ними не вышло».

Затеяв сокращение штата и расходов, Кемп нажил себе врагов не только в Центре Эймса, но и далеко за его пределами. Росс Перо, бизнесмен и некогда кандидат в президенты, теперь рулил компанией – поставщиком технологических услуг по контрактам с НАСА на просто-таки немыслимые суммы. И вот однажды этот миллиардер выманил Кемпа к себе в офис в Плано, штат Техас, и принялся лично устраивать ему шумный разнос: «Что у вас там вообще творится?! Вы теперь и половины положенного не расходуете! Нам же из вас 180 миллионов в год положено выдаивать!» – «Не-а, больше не положено, сэр», – ответил Кемп.

Более гламурная часть работы Кемпа включала встречи с влиятельными деятелями ИТ-отрасли, обитающими по соседству в Кремниевой долине, с тем чтобы предложить им взглянуть на работу НАСА с самой привлекательной стороны. Он мог, к примеру, взять и вывезти людей уровня гендиректора Google Эрика Шмидта во Флориду полюбоваться запуском шаттла с мыса Канаверал из VIP-ложи. Учитывая, что зрители появлялись там задолго до старта, в распоряжении Кемпа были целые часы на то, чтобы поболтать с гостями о том о сем и прощупать почву на предмет привлечения их технологических компаний к сотрудничеству с НАСА. Частенько ему удавалось даже обставить сделки так, что эти компании еще и приплачивали НАСА за право щеголять имиджем агентства либо использовать его научно-исследовательские наработки или технологические службы. Пара важнейших подвязок с Google как раз и стала результатом такой предстартовой болтовни.

Уорден, в свою очередь, использовал эти выезды для вразумления всё еще наивного в ту пору Кемпа, преподавая тому бесценные уроки того, как в реальности функционируют правительственные структуры. Он неукоснительно настаивал на том, чтобы к месту запуска их представителей доставлял сам Кемп за рулем взятой напрокат машины отдельно от ИТ-шишек на казенных внедорожниках с шоферами. За обедами с этими богатыми управленцами, которые без всякого стеснения заказывали себе вино по 500 долларов за бутылку, Кемп наловчился первым выхватывать у официантов счет и оплачивать всё до цента из собственного кармана. На долю Уордена и так выпало слишком много расследований всякими комиссиями Конгресса, чтобы рисковать подставиться еще и под обвинения во взятках под видом щедрого угощения или в растрате казенных средств на эти цели – пусть даже и кем-то из подчиненных. «Пит также предупреждал нас, что это только кажется пустяком, а на самом деле никогда нельзя давать врагам возможности подловить тебя на мелочах», – сказал Кемп. И действительно, именно подобные практики станут спасательным кругом для Уордена, Маршалла и Кемпа, когда спустя годы враждебные им силы в НАСА и американском правительстве явятся по их душу.

Помимо найма эксцентричных инженеров Уорден привнес в Эймс и другие фишки, весьма озадачивавшие многих из тех, кто никак не ожидал столкнуться с подобными вещами на режимном объекте НАСА. В Эймсе завели традицию приглашать на кампус публику на ежегодный «космический рейв» с массой научных экспонатов вперемешку с арт-инсталляциями, электронной музыкой, танцами и бухлом, и народ приваливал тысячами, завлекаемый модными исполнителями типа Коммона и The Black Keys. «Лично директор [центра] НАСА сказал: „Работаем все. Будем творить событие типа Вудстока, только ради космоса“», – говорит Александр Макдональд, главный экономист НАСА, работавший в ту пору в Эймсе. В 2008 году Центр Эймса приютил еще и штаб-квартиру Университета сингулярности, авангардистской и чуть ли не культовой высшей школы – олицетворения торжества технологического прогресса.

Одним из самых удивительных последствий формирования Университета сингулярности стало прибытие в Эймс Криса Бошхаузена, будущего соучредителя Planet Labs. Бошхаузен, подобно множеству молодых сотрудников, привлеченных лично Уорденом, входил в Консультативный совет космического поколения, сборище юных идеалистов. Он еще в Хьюстоне присутствовал при пикировке в баре между Уорденом и Маршаллом, а с тех пор вырос в матерого лидера и организатора этой группы. И когда Уорден надумал устроить в Эймсе Университет сингулярности, Маршалл, вспомнив об организаторских талантах Бошхаузена, предложил шефу привлечь его к этому делу.

Только что построивший в Сиднейском университете телескоп и получивший с его помощью докторскую степень по физике, Бошхаузен никогда не горел желанием работать в столь бюрократической структуре, как НАСА, – но лишь до тех пор, пока не услышал от Маршалла и прочих товарищей по «космическому поколению» рассказы о том, чем и как они занимаются в Эймсе. «В глубине души мне просто реально не хотелось в НАСА, – сказал он. – Я целый год выслушивал рассказы Уилла, пока до меня наконец не дошло, что это не НАСА в привычном понимании и творится там что-то совсем не нормальное для НАСА». И когда ему пришло приглашение в Университет сингулярности, это стало лишним подтверждением «ненормальности» такого НАСА.

По прибытии в Эймс Бошхаузен с ходу понял, что жизнь его отныне изменится самым радикальным образом. Долгие годы проработав в академической науке, где деньги на продолжение исследований приходилось ежегодно выклянчивать, он вдруг попал в окружение таких фигур, как Ларри Пейдж и генерал Уорден, и получил задание создать целый университет – пусть и весьма специфический – с нуля. Бошхаузен погрузился в проект с головой и за считаные недели помог завербовать людей, сформировать учебную программу и выбрать в Эймсе подходящие помещения под аудитории. Самой головоломной задачей было собрать достаточно средств, чтобы сделать Университет сингулярности реальностью. Уорден полагал, что двух с половиной миллионов долларов на этот фокус вполне хватит. Деньги, к изумлению Бошхаузена, стеклись в достатке на первом же благотворительном ужине в пользу университета, причем первым на полмиллиона расщедрился не кто-нибудь, а лично Ларри Пейдж.

Бошхаузен прибыл в Кремниевую долину в надежде найти там просто более живую и динамичную версию НАСА. Однако по прошествии месяцев он начал осознавать, что в действительности там происходит нечто куда более захватывающее. Всех, кого Пит Уорден – этот Дарт Вейдер во плоти – собрал вокруг себя на южном берегу залива Сан-Франциско, объединяла не только любовь к космосу, но и романтический взгляд на то, какой может быть жизнь здесь, на Земле.

Индустрия информационных технологий, пройдя через дотком-эру коммерциализации интернета с ее повальной одержимостью биржевыми котировками и привлечением пользователей, утратила изысканный лоск контркультуры, служивший одним из ее главных движителей в 1960-е. Ведь в те годы такие люди, как будущие основатели Apple Стив Джобс и Стив Возняк, взламывали телефонные сети просто в пику AT&T, в то время как другие разрабатывали первые персональные компьютеры с прицелом на то, чтобы «народ» использовал их как оружие для возвращения в свои руки реальной власти, узурпированной правительством и корпорациями. Вновь прибывшие в Эймс были, конечно, подобно всем прочим, уже частью эры коммерческих технологий, но всё же они продолжали придерживаться многих убеждений, традиционно делавших залив Сан-Франциско эпицентром социальных революций. Уэстон, к примеру, всегда вынашивал замыслы перестроить мир сообразно присущему ему лично духу свободы, Маршалл по своим убеждениям был чуть ли не коммунистом, а Кемп временами высказывал радикально анархические взгляды. А такие их друзья, как Левит, целенаправленно практиковали расширение сознания всеми доступными средствами.

«Пит нас всех здесь собрал, будто крестоносцев перед выступлением в поход, – сказал Бошхаузен. – Было то самое чувство из 1960-х, что все мы призваны сюда из разных частей страны и света ради великого дела. Было там это фантастическое ощущение всеобщей движухи, и это было реально круто, чувак!»

«Движуха» отчасти обеспечивалась тем, что людям предоставили свободу творчества и эксперимента. Однако была и другая, глубже простирающаяся часть этой свободы самовыражения. Многие сподвижники Уордена видели в космосе холст для эскизных набросков своих идей будущего устройства общества и эволюции человечества. И уже вскоре Маршалл в полной мере проявит себя в качестве той неистовой и харизматичной силы, которая перенесет то, что Уорден затеял в Эймсе, сначала в реалии внешнего мира, а затем и в небо.

* * *

Хотя Уорден и руководствовался лучшими намерениями, привечая рейв-фестивали, Университет сингулярности и прочую экзотику, он прекрасно понимал, что рано или поздно ему подобные проекты выйдут боком. Слишком многие из старой гвардии НАСА считали рейв на кампусе Центра Эймса полным непотребством. Часть из них к тому же высокомерно презирала сложившийся там «клубный дух» вкупе с «культом личности Пита». В руководство НАСА регулярно поступали жалобы на то, что Уорден наделяет слишком значительными полномочиями своих молодых приспешников, а от патриотов – еще и на засилье иностранцев наподобие Маршалла и Бошхаузена на священных землях НАСА. Склонность Уордена к неприкрытому продвижению своих любимчиков в обход заслуженных старожилов еще больше усугубляла ситуацию.

Сделки Центра Эймса с Google также стали предметом пристального изучения на предмет их законности. Одним из главных людей, обеспечивавших контакты с Google, был Кемп, который помог Уордену привлечь авиапарк соседей на аэродром центра и заключить соглашения о партнерстве, результатом которых стало появление общедоступных онлайновых карт Луны и Марса[28]. Они с Уорденом были не просто довольны, а потрясены тем, сколь впечатляющий источник внебюджетных поступлений изыскали для НАСА, и считали подобного рода партнерства не только разумными, но и необходимыми. Ведь у НАСА систематически накапливаются горы данных, для систематизации и обработки которых хронически не хватает вычислительных мощностей. А Google именно на подобном и специализируется. Так почему бы не позволить широкой публике почувствовать себя сопричастной космосу, открыв доступ к этим картам, обшарить лунную поверхность и в полной мере оценить перепады высот и глубин марсианского рельефа?

Однако в НАСА Кемпа раскритиковали за ставку на одних только фаворитов из Google вместо привлечения многих ИТ-компаний на конкурсной основе. Когда НАСА наконец дало добро на продолжение совместных проектов, выяснилось, что в их бухгалтерии, ко всему прочему, еще и не могут придумать, как оприходовать выручку с продаж данных Google. «Как сейчас помню: сходил я через дорогу в офис Google, встретился с Эриком Шмидтом, забрал из их бухгалтерии чек на несколько миллионов долларов и вернулся с ним в НАСА, – сказал Кемп. – А мне тут говорят, типа: „Погодите-ка, так деньги не пройдут. Нам что, этот чек теперь Казначейству выставлять к оплате, что ли? Что нам вообще с этой бумажкой делать-то?“». Тут еще и пресса всполошилась: как так, старое доброе могучее НАСА взяли в оборот выскочки из Google? Тут же вспомнили и о том, что зонды и телескопы, с помощью которых делались снимки, построены на деньги налогоплательщиков. Разве имеет государственная корпорация право передавать эти бесценные активы в частные руки для беспардонного обращения их в потребительские услуги, пусть и бесплатные?!

Освещение договоренностей между Центром Эймса и Google вышло далеко за рамки местных и специализированных изданий. Популярнейший комик Джей Лено в своем ночном шоу даже высказал интересную гипотезу: карты Google Moon помогут сети Starbucks загодя разместить свои кофейни на лунной поверхности перед приемом первых гостей с Земли. Иногда высшему руководству НАСА даже нравилось, что Центр Эймса вдруг приобрел статус суперзвезды, но чаще не очень. К примеру, когда Кемп ударил по рукам с Ларри Пейджем и Сергеем Брином на предмет превращения аэродрома Эймса в их частный, слух об этой «приватизации» утек в прессу раньше, чем Кемп успел уведомить о планируемой договоренности руководство НАСА.

«История попала на первую страницу New York Times, – рассказал Кемп. – Там еще было фото огромного [Boeing] 757. Тут Пит мне прямо в лицо, так что я даже его слюны сполна вкусил, орет: „Ты что, блин, наделал?!“ Я ему ответил, что мы заключили выгодную сделку для экономии средств налогоплательщиков. Меня не вышибли. Его не вышибли. Для всех всё в итоге обернулось как нельзя лучше».

В 2009 году критика Уордена и раскол в Эймсе достигли апогея. Уилла Маршалла по возвращении из Вены с международной космической конференции в аэропорту Сан-Франциско задержали таможенники. Поначалу Маршалл подумал, что случайно попал под выборочную проверку службой безопасности. Офицеры засыпали его вопросами, после чего занялись досмотром багажа. Через полчаса Маршалл понял, что дело куда серьезнее, чем он думал, поскольку его препроводили в заднюю комнату для полноценного допроса. «Там мне стали задавать технические вопросы о лунных миссиях, над которыми мы работали, – рассказывал он. – Забрали мой лэптоп и потребовали пароль от него. С одной стороны, правила НАСА строжайше запрещают сообщать кому-либо пароль. С другой стороны, передо мной представитель власти, требующий его сообщить. Какое-то противоречивое чувство возникло».

Алан Уэстон, как посланник Уордена по особо глупым поручениям, приехал в аэропорт встретить Маршалла и теперь заволновался: куда запропастился этот болтливый британец? Он всё названивал Маршаллу на мобильник, пока задержанному наконец не разрешили ответить на очередной вызов. Уэстон, который тогда был начальником Маршалла, приказал ему выдать властям пароль. «Больше мы того лэптопа не видели», – сказал Маршалл. Допрос же продлился еще шесть часов, прежде чем чиновники наконец отпустили его.

Выяснилось, что фракция недовольных из Эймса настрочила донос с обвинением в адрес пары десятков недругов в шпионаже на Китай. Понятно, что в их черный список попали и Уорден, и Уэстон, и Маршалл, который в итоге и угодил под раздачу.

Поскольку лунный посадочный модуль был построен с использованием двигательной установки, позаимствованной из «Звездных войн», он подпадал под действие так называемого Регламента международного оборота оружия (ITAR[29]). Нормы ITAR настолько мутны и расплывчаты, что интерпретировать их можно по-разному, но в целом смысл в том, что никому, кроме граждан США, не положено видеть не только американских систем вооружений, но и каких бы то ни было документов или фотографий, имеющих к ним хоть какое-то отношение. Власти опасались, как бы иностранные граждане вроде Маршалла не передали информацию об американских системах ПРО недружественным странам вроде Китая или даже просто, не проявив американской бдительности, не допустили утечку секретных материалов, касающихся хоть бы и всё того же лунного посадочного модуля.

Донос настрочили самые патриотичные из членов команды проектировщиков лунного модуля, находившие шумный и дерзкий идеализм Маршалла возмутительным. Ведь Маршалл, в их понимании, просто оборзел, раз позволял себе такие выходки, как вывешивание флага ООН в цеху, где они строили лунный модуль во славу НАСА как символа величия их родной Америки, а вовсе не из сердечного благорасположения ко всем народам мира. В глазах суперпатриота Маршалл являл собой в лучшем случае космических масштабов чудака на букву «м», ставящего по беспечности под угрозу национальную безопасность, а в худшем – главный подрывной элемент в рамках злодейского замысла Уордена, поскольку недаром же тот притащил его в Эймс невесть откуда.

Особо веских улик против Маршалла вроде бы не было. Как-то раз он побывал в Китае по линии Международного космического университета с курсом лекций для слушателей летних курсов. На конференцию в Вену он слетал со служебным лэптопом НАСА, в котором действительно содержалась чувствительная информация. Но Маршалл просто был не в курсе, что на выезд за рубеж с лэптопом нужно оформить разрешение, иначе бы он его оформил.

Однако после этого эпизода началась резкая эскалация конфликта. Группа сотрудников Центра Эймса передала в Конгресс отчет на 55 страницах, который, по словам Уордена, намекал на существование масштабного заговора с целью уничтожения космической программы США. Соучастниками этого заговора теперь объявлялись не только Уорден с его дружками, но и президент Барак Обама, мошенник Илон Маск и его пособница Лори Гарвер, заместитель администратора НАСА, продвигавшая в агентстве интересы SpaceX и идею частного освоения космоса в целом. По «фактам», изложенным в этом документе, ФБР устроило четырехлетнее расследование, на протяжении которого Центр Эймса в прессе иначе как оплотом шпионов не выставляли.

Маршаллу власти на три месяца закрыли доступ на секретные объекты, находящиеся на территории Центра Эймса, и к его собственному служебному ящику электронной почты. Маршалл рассказывал: «Никогда не забуду, как спросил у своего юриста насчет презумпции невиновности, в том смысле, что не пойман – не вор и вина должна быть доказана. Он мне: „Да, это распространенное заблуждение“. Я ему: „Что?! Я же на этом воспитан! Если и вправду так, то нужно же растрезвонить об этом гребаном беспределе на весь этот гребаный мир!“ Он мне снова, типа: „Да, это распространенное заблуждение“. Вот, думаю, заладил, заткнись уже! Это правда, что письменного разрешения на вывоз лэптопа я не оформил и тем самым нарушил правило, но правда и то, что никто никогда об этом правиле даже не слышал и этих гребаных писулек не оформлял. В любом случае я нарушил всего лишь правила внутреннего распорядка. Никаких законов я не преступал. И тем более не шпионил и не собирался шпионить ни на Китай, ни на кого бы то ни было, – спасибо, увольте!»

Похоже, ни ФБР, ни прокуратура так и не смогли собрать доказательства каких-либо правонарушений. И хотя всякое бывает, сама мысль о том, что Пит Уорден, бригадный генерал ВВС, бо́льшую часть жизни посвятивший укреплению обороноспособности США, встал во главе тайного заговора по передаче иностранцам секретных материалов программы «Звездных войн», выглядела, мягко говоря, бредово. «К счастью, нашлись там в итоге взрослые люди, разобрались с этим, и прокуратура США в Сан-Франциско всё это дело закрыла за отсутствием состава преступления, – сказал Уорден. – Позже я узнал, что в отношении меня обвинения сняли быстро, но кучу ребят потом еще долго мурыжили, хотя прокурор в итоге прямо заявил: „Слушайте. Нет у нас на вас ничего“».

Уорден несанкционированный вывоз лэптопа НАСА за границу Маршаллу так просто с рук не спустил и устроил ему выволочку в столь же агрессивном стиле, как ранее Кемпу: правила есть правила, и соблюдать их нужно хотя бы ради того, чтобы не класть пальцы в рот недоброжелателям, способным устроить большие неприятности за малые промахи. Маршалл, впрочем, никогда не отличался внимательностью или педантизмом по части соблюдения бюрократических правил. И практически все в команде Пита были твердо убеждены: всё это подстроили те, кто недоволен действиями Уордена во главе Центра Эймса, считая их ренегатскими. Маршалл же просто попал под раздачу как удобная мишень для публичного вымещения фрустрации.

«Становясь агентом перемен, нужно быть готовым к скорой выработке антител, – сказал Уорден. – В Эймсе, вероятно, имелось несколько дюжин людей, усмотревших во мне вселенское зло, которому нужно дать отпор любой ценой. Многие из них начали приглядываться к „деткам Пита“, и Уилл оказался, вероятно, самым приметным и при этом небрежным по части соблюдения правил».

А уж последний инцидент в полной мере показал всю меру глупости, до которой дошли НАСА и правительство США в своем неприятии Уордена. Один сотрудник Эймса был по совместительству заядлым фотографом и уговорил Уордена с его ребятами попозировать ему в костюмах викингов, изображая захват их дружиной болотистой низины на территории кампуса. Когда же в интернете появились фотографии Уордена с мечом в руке, идущего сквозь туман в атаку на воображаемых врагов, этого хватило, чтобы сенатор от Айовы Чак Грассли инициировал федеральное расследование скандальной фотосессии. Он желал знать, сколько времени и денег из федерального бюджета было потрачено на эту блажь. Выяснилось, что прокат экипировки оплатил фотограф, съемки были добровольными, проходили в уикенд и не стоили федеральному бюджету ни цента. В отличие от расследования, обошедшегося в 40 тыс. долларов с лишним.

Уорден продержался во главе Исследовательского центра Эймса с 2006 по 2015 год и за десять лет превратил дышащий на ладан центр НАСА в самое известное его подразделение (хотя по временам и печально известное). Он сумел задействовать в работе Центра Эймса самые ценные ресурсы Кремниевой долины – человеческие, технологические и финансовые – и с их помощью расширить сферу деятельности Эймса за счет освоения новых и весьма урожайных технологических областей, которые обеспечат ему ведущую роль в космических миссиях на десятилетия вперед. Всё это время он также выступал неустанным поборником снижения расходов на космические полеты, в том числе за счет сотрудничества с частными космическими проектами.

Однако сложный и противоречивый характер Уордена в итоге всё-таки привел к его отставке с поста директора Центра Эймса. Слишком уж много жалоб поступало в НАСА по поводу грубости Уордена в адрес нерадивых сотрудников, а профсоюз отнюдь не приветствовал его манеру выживать таких людей с работы. Некоторые считали, что никуда не делось и его застарелое НАСА-ненавистничество, и подозревали его в умышленном сливе в прессу информации, порочащей космическое агентство или как минимум вредящей имиджу его отдельных структур. Других огорчали его бурные аплодисменты в адрес SpaceX и других частных компаний и одновременная критика решения НАСА продолжать строить собственные абсурдно дорогие ракеты. Ну и, наконец, к 2015 году слишком многие высокопоставленные сторонники Уорде-на успели уйти из НАСА, тем самым оставив его в гордом одиночестве на политически уязвимой позиции. По совокупности всего вышеперечисленного Уорден и решил подать в отставку и пожить более спокойной жизнью.

«Одна из моих любимых цитат – из Макиавелли, и это прискорбно, поскольку все его ненавидят, – сказал Уорден. – За дословность не ручаюсь, но смысл такой: труднее всего изменить порядок вещей, поскольку тот, кому что-то светит, – вялый союзник, а тот, кому есть что терять, – лютый противник. И в конечном счете сталкиваешься с труднейшим вызовом. Вот, собственно, почему я и считаю Илона и себя родственными душами. Он, вероятно, сделал для изменения порядка вещей намного больше меня, но мы оба знаем, каково это – чувствовать себя мишенью».

Тем не менее Уорден уживался с бюрократией НАСА достаточно долго не только для того, чтобы перетряхнуть учреждение со встроенными защитными механизмами против перестройки, но и для того, чтобы оказать влияние на происходящее далеко за стенами центра. Он поштучно собрал умнейших молодых энтузиастов со всего мира, свел их в одну команду, задал цель и направление и научил преодолевать препятствия. Он создал среду для расцвета великих идей и формирования крепкой дружбы – такой шанс выпадает единожды в жизни каждого поколения. Как мы увидим, собранной им в Эймсе молодежи было суждено держаться вместе – и продолжить дело Маска с той точки, где он его оставил после проекта Falcon 1. «Детки Пита» пойдут дальше – и устроят следующую крупную революцию в частном космосе.

4

Радужный особняк

«Детки Пита», сошедшие в 2006 году на землю Кремниевой долины, нуждались в жилье. Поскольку некоторые из них были к тому времени уже знакомы между собой, им на ум пришла здравая идея поселиться где-нибудь вместе. Уилл Маршалл, Робби Шинглер и Джесси Кейт Коуэн-Шарп имели за плечами подобный опыт в Вашингтоне, как и кое-кто из их друзей. Так почему бы им не перенести образ жизни коммуной на благодатную почву Калифорнии?

Возглавил проект Маршалл, оперативно нашедший на сайте объявлений Craigslist вполне годное и по удаленности от Центра Эймса НАСА, и по вместимости для немалой по обычным меркам компании жилье – даже не дом, а чуть ли не целый особняк по адресу 21677 Rainbow Drive[30] в окрестностях Купертино – вотчины Apple. Хозяева дома, местные айтишники, подались куда-то на буме доткомов, а недвижимость с тех пор пустовала. Но тут, поскольку небывалая по численности команда двадцати-с-чем-то-летних загорелась желанием снять именно эту виллу, то за ценой они не постояли, внеся авансом арендную плату за первый и последний месяцы плюс залог на общую сумму 20 тыс. долларов.

На первый взгляд, сумма нагло завышенная и не по карману вчерашним студентам. Но ведь если заехать туда компанией из десяти человек или даже больше, то каждому это обойдется в обычные по меркам Залива деньги. Коуэн-Шарп сразу начала обставлять их коммунальное общежитие по-научному и оттачивать методы привлечения новых постояльцев, подбора соседей по комнате, распределения долей в арендной плате и прочих расходах и т. п. Лучшим из всего было то, что поселиться в их доме изъявил желание и Крис Кемп, успевший неплохо разжиться на паре стартапов. Он и дал деньги на первый взнос и обустройство особняка под их вкусы.

Дом стоял на склоне холма с видом на Кремниевую долину. Молочного цвета стены под черепичной крышей делали его похожим на средиземноморскую виллу. Путь через двор к парадной двери пролегал по мосткам над прудом с японскими декоративными карпами кои. Внутри размещалась неимоверно просторная главная спальня, занимавшая целое крыло, а также ряд спаленок поменьше и жилых помещений. Уезжая, хозяева, похоже, оставили в доме всё на своих местах, кроме разве что посуды. Там были и пианино, и бар с акриловой столешницей, и всякая прочая мебель, и даже домашний кинотеатр с проектором. В интерьерах преобладали розово-голубые пастельные тона. Всё это в совокупности образовывало двухэтажный суперособняк полезной площадью 450 м^2 в дивном лесистом пригороде Кремниевой долины, которому вскоре предстояло наводниться чередой сменяющих друг друга необыкновенных обитателей.

Ядром группы служил Маршалл. С Шинглером и Коуэн-Шарп их связывала крепкая дружба со студенческих лет, когда они регулярно участвовали в слетах одержимой космосом молодежи. (Поскольку Коуэн-Шарп в 2010 году выйдет за Шинглера замуж и возьмет его фамилию, эту пару я буду дальше называть по именам – Робби и Джесси Кейт.) Маршалл же, хотя он вырос и учился в Англии, тоже подружился с Кемпом еще в 1998 году, во время стажировки в Космическом центре им. Маршалла в Алабаме, где тот тогда жил. Эти двое часто отправлялись вместе в экспедиции и походы по Алабаме, и впоследствии именно Маршалл привлек Кемпа в клуб помешанных на космосе. Еще одним из первого набора был Кевин Паркин, британец, однокурсник Маршалла по Лестерскому университету в 1996 году, которого десятилетием позже завербовал в Эймс лично Уорден.

Робби и Джесси Кейт заняли главную спальню. Маршалл выбрал себе комнату в японском стиле с татами и стенами-трансформерами. Кемп и Паркин заняли пару бывших детских спален с общим санузлом. «Там даже джакузи была, – рассказывал Кемп. – А окна выходили в японский сад за домом». Не будучи уверен, что задержится в Эймсе надолго, бо́льшую часть вещей Кемп оставил на своей квартире в Сиэтле и теперь был рад тому, что в его комнате есть всё, начиная с постели и заканчивая стенными шкафами со всякими органайзерами: «Там вообще всё было встроено и предусмотрено. Мне оставалось только раскидать свои ботанские шмотки. Это было классно»[31].

«Детки Пита» недолго думая окрестили свой новый дом Радужным особняком, по названию проезда, который к нему вел, и плотно занялись поиском дополнительных постояльцев, чтобы сократить собственные расходы. В одной из комнат они поставили пару двухъярусных кроватей и превратили ее в хостел для оказавшихся в Кремниевой долине проездом или ненадолго. Еще две жилые комнаты они переоборудовали в более комфортные спальни. Целью ставилось обеспечивать ежесуточную загрузку спальных мощностей не менее чем десятью постояльцами.

Концепции дома-коммуны, общежития, совместного ведения хозяйства в целом не новы, а уж на Заливе, помнящем времена повсеместного распространения там общин хиппи, и подавно. Для инженеров и программистов, стаями слетавшихся в Кремниевую долину, всё это по причине их молодости было в новинку, и, видимо, именно в силу этого образ Радужного особняка их столь впечатлял, что способствовал бурному подражательству. В результате, во многом благодаря стараниям Джесси Кейт, так называемые хакерские дома вскоре начали входить в массовую моду. Кто-то через аренду жилья вскладчину пытался хоть как-то защититься от всё более заоблачных цен на Заливе. Кто-то хотел чувства общности. Кто-то просто арендовал дома под стартапы с проживанием, приманивая через сети полезных людей. К 2013 году эта мода достигла такого размаха, что на нее обратили внимание даже на Восточном побережье, и в New York Times появилась статья под заголовком «Поколение нулевых стаями слетается в коммуны на Заливе: вареной джинсы не требуется»[32], где и о Радужном особняке рассказали, и лично Джесси Кейт дали слово.

Но ведь Радужный особняк образца 2006 года радикальным образом отличался от его последующих клонов. Место это действительно было волшебное. Сердцем дома была группа старых друзей, ощущавших себя единой семьей. Их объединяла и роднила не только любовь к космосу, но и нечто большее, глубинное – неискоренимый идеализм. Вслед за Маршаллом и Шинглерами они свято верили в свою способность изменить мир к лучшему и вселить дух этой веры во всех и каждого, кто переступал порог Радужного дома.

Состав проживающих (кроме, естественно, главных фигур) менялся весьма динамично. В любой отдельно взятый момент там могли присутствовать, скажем, пара человек из НАСА, кто-нибудь из Apple или Google и еще пара человек, работающих над какими-нибудь собственными стартапами. Кто-то из них жил в отдельных спальнях, кто-то довольствовался нарами в импровизированном хостеле[33].

Часто новые жильцы являлись на Радужный проезд, клюнув на необычные объявления, размещаемые Маршаллом на Craigslist: «Ищем страстную юную подвижницу идеи изменения мира» или «Сообществу интеллектуалов требуется член с проживанием». Вместо описания особняка и его планировки в кратких рекламных публикациях первым делом обрисовывался типаж обитателей Радужного особняка. Часто в качестве наживки использовались интригующие вопросы наподобие «Прикинь: возвращаешься в среду вечером домой, а там 15 человек непринужденно ужинают в библиотеке. Каково, а?» или «Какие две вещи тебе хотелось бы успеть изменить или привнести в мир за свою жизнь?».

При появлении в доме новых людей Маршалл иногда устраивал им чуть ли не допрос с пристрастием о характере их работы и жизненного выбора: «Чем занимаешься? Почему именно этим? Зачем оно тебе? А если по-другому к этому подойти? В чем конечный смысл?» Отчасти это шло от ненасытного любопытства Маршалла. Он просто хотел больше знать о людях и лучше понимать образ их мыслей. Отчасти же это было использованием сократовского метода в исполнении Маршалла: всё ставить под сомнение, чтобы заставить людей задуматься, как и на что они тратят драгоценное время отпущенной им жизни. Хотя причинение душевной боли в его намерения не входило, доподлинно известен как минимум один случай, когда он своими расспросами в буквальном смысле загнал бедолагу в угол и оставил там лежать в позе эмбриона.

Дух Радужного особняка вполне соответствовал роду занятий «деток Пита» в НАСА. На работе они перетряхивали аэрокосмическую отрасль, с тем чтобы вырвать власть из лап чиновников и военщины и передать ее в руки ярких личностей. Вот и в быту Джесси Кейт, Робби и Маршалл были поборниками новых социальных структур. Дом в их понимании был «сообществом с намерением» стимулировать обсуждение великих идей изменения статус-кво и переустройства социума к лучшему. Вибрации контркультуры 1960-х годов осевшие вокруг Залива инженеры и инвесторы в общем и целом заглушили, однако в Радужном особняке отзвуки той эпохи возродились к жизни, пусть и мутировав.

Маршалл считал общинный образ жизни наиболее естественным для человечества в силу его родоплеменной природы. «Обожаю коммуну, – сказал он. – Это полная любви среда, изобилующая идеями, где я еженедельно познаю множество всего нового. Меня по-настоящему волнует лишь один вопрос: почему людям хочется заточения в ячейке семьи, или как это там у них называется. Ведь это весьма специфическое и совсем недавнее изобретение человечества, а главное – не особо умное, по моему мнению».

Люди, жившие или просто гостившие в Радужном особняке, упивались его общинной энергией. Там царило ощущение перманентных летних каникул. Чуть ли не каждый вечер сотоварищи и их гости собирались за по-семейному обставленными трапезами по какому-нибудь случаю, предложенному тем, кто на этот раз соблаговолил взять на себя инициативу. У Маршалла был особый дар превращать остатки еды в новые блюда и так насыщать хоть тридцать человек буквально ничем. Время от времени среди гостей оказывались главы государств, астронавты, ученые, миллиардеры, изобретатели и прочие знаменитости.

После трапезы народ обычно собирался в просторной библиотеке, где полки ломились от книг на любые темы – от философии и химии до архитектуры и фэншуя, а на стенах красовалась эклектичная пестрая экспозиция всевозможных картин. Заваривался крепкий чай. Откупоривались во множестве бутылки виски. Разгорались дискуссии по самым разнообразным животрепещущим вопросам – от тайных угроз, исходящих от искусственного интеллекта, до явных рисков от скопления космического мусора на разновысотных околоземных орбитах.

Чуть более формально было обставлено выделение части площади Радужного особняка под лабораторию-мастерскую гибридных художественно-технологических проектов. На стенах дома постоянно сменяли одна другую всё новые арт-инсталляции. Одно время, например, сразу за порогом гостей встречал свисающий с потолка гигантский тетраэдр из рулонов туалетной бумаги и бумажных полотенец. Многие из обитателей дома были активистами программистского движения за прикладной софт с открытым исходным кодом, который каждый волен использовать и дорабатывать по собственному усмотрению. Поэтому на Радужном частенько принимали хакерские марафоны, и тогда особняк на весь вечер, а то и на целый уикенд оккупировали толпы программистов.

Селестина Шнагг, бывшая постоялица Радужного особняка (теперь-то уже венчурная капиталистка), любила загорать у пруда с карпами кои – и это ее медитативное занятие не раз прерывалось налетами орд инженеров. «Вкатят, бывало, массу тележек с каким-то электрооборудованием, заполонят им весь дом и двор, свет повсюду включат, – вспоминала она. – Сами набьются внутрь ограды сотнями и захватят всё на двадцать четыре часа. Оставалось либо присоединяться к ним, либо не мешать. Было что-то очень настоящее в том, как эти люди предаются страстному желанию сделать что-то полезное. Не обязательно программное обеспечение. Это мог быть какой-нибудь личный проект. Люди в доме были в целом столь щедры на обмен знаниями и опытом, что я его называла Раду́шным особняком. По крайней мере, в отношении всех этих ботанов он именно таким и был».

На выходные Маршалл всякий раз придумывал вылазку куда-нибудь за приключениями и приглашал всех желающих. «Уилл всегда был помешан на коллективных мероприятиях, куда допускали всех подряд, – сказала Шнагг. – Скажет, типа: „Собираемся туда-то! Кто с нами? Все за мной!“ И все попрыгают в свои развалюхи и поедут в НАСА гонять коз[34] и любоваться, как дивный лунный модуль Уилла скачет на батуте и мечется между сетками ограждения. А потом обратно по развалюхам – и в Сан-Франциско танцевать сальсу».

Эти приключения с Маршаллом становились еще более захватывающими от того, что его друзья описывали как «поле ирреальности». Похоже, Маршалл обладал сверхспособностью притягивать удачу и счастливые совпадения – и через это выпутываться из самых стремных ситуаций, которые, впрочем, преследовали его всюду, куда бы он ни отправлялся.

Вскоре после переезда на Радужный, к примеру, Маршалл решил прогуляться в горы на пару со своей тогдашней девушкой. Выбранный ими двухдневный пеший маршрут протяженностью пятьдесят миль пролегал из Купертино вверх к перевалу через хребет Санта-Крус и далее вниз к дикому тихоокеанскому пляжу Уодделл-Бич. В рюкзак он упаковал пару бутылок воды, двуспальный мешок и пакетик орешков. Ни о том, как им добираться с пляжа обратно домой, ни о том, как им выжить, если хоть что-то пойдет криво, он даже не задумывался. Какая разница? Первый день прошли, в спальном мешке переночевали, второй прошли – всё нормально. «Лишь уже на спуске к пляжу с последнего холма, до нас с нею вдруг начало доходить, что сотовый сигнал не ловится, обратной дороги нет и никакого плана на этот случай тоже нет, – сказал Маршалл. – В походе мы с ней еще раньше разругались из-за того, что я не прихватил с собой еды. Но тут я заметил на пляже группу кайтсерферов и говорю ей: „Надеюсь, это друзья“».

И тут поле ирреальности включилось на полную катушку, поскольку инструктором по кайтсерфингу оказался хороший знакомый Маршалла Дон Монтэг, один из пионеров рассекания волн на доске на буксире за воздушным змеем. Дальше – больше: уроки этого спорта у него брали основатели Google Ларри Пейдж и Сергей Брин, жившие совсем неподалеку от Радужного особняка и подбросившие их до дома. Маршалл так описывал свои ощущения: «Никогда не забуду, как Сергей на обратном пути спрашивает у меня: „А в чем именно состоял ваш план A?“ Я ему в ответ, типа: „Ну, вообще-то, не было у нас никакого особого плана“. А кончается всё тем, что едем мы домой в компании с Ларри, Сергеем и собакой на их Toyota Prius. Тут моя девушка спрашивает их, чем они занимаются, а они отвечают, что работают в Google. Они вообще ребята скрытные: никогда ничего не выдают… На следующей неделе Сергей прислал мне записку. Он проанализировал наш маршрут по картам Google и очень удивился, почему мы выбрали некоторые тропы. По его мнению, более бредового маршрута, чем наш, в тех горах не проложишь. Потом мы с ним знатно отвисали на „Горящем человеке“[35] и с тех пор так и дружим».

Однако неизбежные в любой коммунальной среде взаимные обиды и ссоры не обходили стороной и Радужный особняк. Желающих перемывать горы грязной посуды в раковине часто не находилось, и это бесило некоторых чистюль. Вся провизия в доме считалась общей, а если кому-то тот или иной деликатес был особо дорог или нужен для единоличного потребления, его следовало снабжать именной биркой, хотя часть народа на подобные метки своей территории внимания обращать упорно не желала. Вопросы типа «запирать ли на ночь входную дверь?» приходилось обсуждать на общедомовом собрании. Поборники безопасности выносили его на голосование неоднократно. Маршалл, однако, неизменно оставлял их в меньшинстве, разбивая все аргументы железным контрдоводом: дверь на замке – символ закрытости; а их дом открыт для каждого, о чем и сигнализирует незапертая дверь[36].

Жизнь коммуной устраивала не всех, а интровертам, таким как Паркин, бывший университетский одногруппник Маршалла, она противопоказана категорически. «Это было невыносимо; будто ты попал в реалити-шоу без камер. Целый дипломатический кризис разразился, когда Крис и я, не сговариваясь, купили по дверному замку и стали запирать свои комнаты. Нас обвинили в асоциальном поведении. Мне лично сказали, что это вызвало возмущение силового поля или что-то в таком роде. У них другие ожидания, методы организации и границы. В общем, я так толком и не понял, во что ввязался. С Уиллом мы вроде бы были старыми друзьями, но ведь никогда по-настоящему не поймешь, с кем имеешь дело, пока не поживешь с этими людьми некоторое время под одной крышей»[37].

Окончательно отвратил Паркина от Маршалла и его общаги эпизод, когда Маршалл, сожрав подчистую всю его овсянку, наотрез отказался купить взамен новую пачку. «Уилл считает, что на него правила не распространяются, – сказал Паркин, – и по большей части именно так оно там всё и есть, это-то и бесит».

Но истинным бичом Радужного особняка, образно говоря, была мегера в лице соседки по имени Рита – владелицы единственного дома выше по склону в самом конце проезда, который еще и выглядел посолиднее. Познакомиться с Ритой поближе никому не довелось, поскольку этих чудиков – соседей снизу – она на дух не переносила, зато в полицию на них стучала регулярно. Перед каждой вечеринкой члены коммуны либо бросали жребий, либо решали голосованием, кому отправляться к Рите с предупреждением о грядущем шуме. Задача формулировалась четко и ясно: «Кому-то нужно подняться к Рите и попробовать ее как-то ублажить».

Попытки сделать это раз за разом проваливались, и Рита, чуть что не так, продолжала вызывать полицию. Однажды соседи всего лишь подняли на флагштоке во дворе черный флаг с черепом и костями по случаю отмечаемого в сентябре Международного дня пирата и вовсе не шумели, но Рита всё равно позвонила в полицию и сообщила, что ей недвусмысленно угрожают расправой. Впрочем, ровно такую же реакцию у нее год за годом вызывали и мартовские церемонии по случаю празднования Дня Земли с поднятием на том же флагштоке стяга ООН под дудение в витые морские раковины.

Сколь бы нелепо это ни звучало для кого-то со стороны, сотоварищи по Радужному особняку относились к своим надеждам изменить мир к лучшему крайне серьезно: кодифицировали свои программы спасения человечества; регулярно проводили собрания по согласованию и утверждению списков неотложных мер по оказанию позитивного влияния на планету и ее народонаселение; устанавливали точные сроки достижения поставленных целей… Они даже пытались ввести нечто вроде круговой поруки и взыскивать с каждого и каждой по всей строгости за всё содеянное. Причем никто не подходил к этому серьезнее, нежели Маршалл.

Для контроля соответствия своей жизни им же выработанным высочайшим стандартам Маршалл разработал целую систему электронных таблиц, позволяющих учитывать массу параметров и выставлять оценки по разным аспектам, которую друзья прозвали «матрицей Маршалла». Главным его мотивом при разработке этой матрицы было желание заполучить инструмент, позволяющий анализировать свои действия на предмет выявления тех из них, которые объективно оказывают наибольшее позитивное влияние на мир и способствуют изменению человечества к лучшему. Он, без преувеличения, написал алгоритм, призванный придать жизни смысл.

Сам он описывал это так: «По сути, составляешь список своих целей. Затем берешь список проектов и по каждому проекту задаешься вопросом: „Как этот проект помогает достичь цели номер один, цели номер два и так далее?“ Затем: „Какова вероятность успеха? Сколько денег и времени потребуется на его достижение?“ Факторы затрат идут в знаменатель, затем ряд других факторов – в числитель. Я пытался учесть многие вещи, которые обычно остаются за скобками, такие, например, как твои способности, потенциал, возможность привлечь к участию кого нужно. Тут речь идет о вопросах типа „кто-то еще собирается этим заняться, кроме тебя?“ Если да, то это снижает вес проекта. Ну и множество других факторов там еще учитывается – от уровня твоей собственной заинтересованности до трудоемкости. И обычно выясняется, что если люди готовы подписываться что-то делать, то вовсе не потому, что проект сулит успех с вдвое более высокой вероятностью. Пусть хоть на три, пять, да хоть на шесть порядков более высокой. Мы – лично я и мое сообщество – преследуем амбициозные цели помочь миру. И подобная аналитическая система как раз и помогает сфокусироваться на проектах такого рода».

Тут следует отметить, что аналитические алгоритмы у Маршалла имелись практически на все случаи жизни. Была у него «матрица Маршалла» для оценки перспективности знакомств. Была даже попытка оптимизировать маршруты проезда с Радужного до Эймса и обратно с учетом времени в пути в разные дни недели и часы.

Не столь однозначным выглядит тот факт, что Маршалл пять лет кряду записывал на диктофон все свои беседы с кем бы то ни было. Диктофон он носил в нагрудном кармане, на котором, к его чести, имелся и стикер с предупреждением, что все разговоры записываются. Но тут всё дело в том, что ему было нестерпимо грустно сознавать: все их с друзьями трогательные обсуждения будущего Земли и космоса наряду с общефилософскими проблемами развеются в воздухе и/или канут в Лету, – вот он и предпринимал всё возможное, чтобы устранить эту проблему методами звукозаписи с последующей систематизацией и каталогизацией своих бесед. Большинство друзей считали данный эксперимент очередным чудачеством Маршалла и никак на него не реагировали. Зато его недруги в Эймсе не преминули указать на факт постоянно включенного диктофона в его нагрудном кармане как на дополнительное свидетельство того, что он иностранный шпион, после чего и некоторые из друзей высказались не в пользу аудиозаписи всего и вся. «Никогда этого не одобрял, – сказал Паркин. – И не раз просил его это прекратить».

Причуды Маршалла и нетрадиционный образ жизни обитателей Радужного особняка, возможно, кого-то не особо впечатлят, поскольку вполне могут сойти за нечто глупо-банальное. В таком случае, однако, следует еще раз указать на тот факт, что именно всё это послужило таинственным фоном для следующего изобретения. Маловероятно, чтобы идея Planet Labs могла зародиться где-то еще, кроме как среди тесного сборища благонамеренных идеалистов. И столь же маловероятно, чтобы кто-то, кроме Уилла Маршалла, мог в итоге возглавить такую компанию.

5

Звонок с неба

Уильям Спенсер Маршалл родился в 1978 году и вырос в сельской местности на юго-востоке Англии, будучи средним ребенком своих родителей – между двумя сестрами. Семья, по выражению одной из них, жила «с претензией на принадлежность к среднему классу» в скромном домике с огородом и небольшим зверинцем из овец, коз и морских свинок. Трудности у Маршалла начались в подростковые годы, когда его родители устроили затяжную и ожесточенную бракоразводную тяжбу.

В старших классах он выглядел типичным ботаном, выделяясь разве что худобой и соломенно-рыжими волосами. Математика и естественные науки давались Уиллу легко, а вот с гуманитарными предметами он испытывал немалые трудности. Отчасти они проистекали от его безобразного почерка, который был настолько коряв и неразборчив, что кто-то из учителей даже заподозрил у Маршалла дислексию; к тому же он просто не питал ни малейшего интереса к литературе и общественным наукам, считая изучение всех этих малопонятных вещей пустой тратой времени. Он очень рано начал твердо придерживаться своих теорий относительно значимого и незначимого в жизни – и был способен на самые резкие выпады против идей и персоналий, идущих вразрез с логикой и здравым смыслом. Сестры выдвинули гипотезу, что Уиллу трудно дается считывание социальных сигналов, поэтому ему пришлось учиться в них ориентироваться, чтобы ладить с людьми.

За стенами школы Маршалл был подобен сгустку энергии. Ему нравилось носиться бегом по всей округе и забираться на самые высокие и труднодоступные деревья. Оттуда беззаботный дух его мог до смерти пугать прохожих, но сам он не боялся ничего. «Он ищет приключений и может, например, без тени страха стоять на краю обрыва, – сказала одна из сестер. – Он сам будто высшее олицетворение собственной философии, из которой следует, что единственный в жизни риск – отказ от всякого риска».

Родители воспитывали в Маршалле любовь к природе, и эти их уроки он вполне усвоил. Он помогал им ухаживать за домашними животными, ездил верхом и часто выбирался в дальние походы на каникулах. Его отец курировал природоохранные программы, в частности помогал устраивать заказник диких горилл в Руанде, и Уилл этой работой весьма интересовался. «Меня давно интересует охрана природы, и во мне глубоко сидит чувство справедливости, требующее защищать интересы людей и тварей, лишенных права голоса», – сказал он.

Имелись у Маршалла и не свойственные его возрасту успехи, особенно в математике и физике: он набирал высокие баллы по результатам стандартизированных тестов и впечатлял преподавателей своими курсовыми. Как-то раз учителя отвели его мать в сторонку и сообщили, что Уилл, похоже, отличается нестандартным мышлением и поведением. Но, по рассказам родных и давних друзей, особо сильно он из общего ряда сверстников все же не выделялся. «Никто в нашем кругу не сказал бы тогда: „О, этот парень далеко пойдет и станет заправилой в Кремниевой долине“», – заметил один из его старых друзей.

Самые очевидные признаки того, куда мог направить свои стопы Маршалл, можно было при желании усмотреть в его раннем интересе к космосу. Стены комнаты юного Уилла были увешаны плакатами, а пол усыпан книгами и журналами на космическую тему. Иногда он клал матрас на крышу старого семейного лендровера и часами разглядывал в бинокль звездное небо. В шестнадцать лет Маршалл начал копить деньги на телескоп, подрабатывая в пабе и магазине, но через пару месяцев понял, что такими темпами этап накопления затянется на годы, и решил построить телескоп собственными руками. Он сделал прибор «от и до» вручную, но не хватало 1600 долларов для завершающего штриха – оптики[38]. И тут, вероятно, впервые Маршалл попал в то самое «поле ирреальности»: с приобретением линз ему помогла родная школа, отправившая известному британскому астроному Патрику Муру письмо с просьбой помочь юному дарованию. Славящийся эксцентричным характером ведущий научно-популярной телепрограммы «Ночное небо» не только предоставил Маршаллу искомые линзы, но и лично явился в школу на церемонию презентации завершенного с его помощью творения[39]. После знакомства Маршалл еще долго переписывался с Муром, и тот дал ему массу полезных советов относительно дальнейшего образования.

В 1996 году Маршалл покинул родительский дом и отправился в Лестерский университет учиться на физика. Именно эту высшую школу он выбрал по той причине, что там предлагался вариант ускоренного прохождения учебной программы с получением степени магистра всего за четыре года. Кроме того, в Лестере преподавался чуть ли не лучший в Европе курс прикладной астрофизики, а студенты физического факультета имели возможность принять участие в строительстве настоящих спутников и инструментов для Европейского космического агентства.

Студентов в Лестере селили в бывшие особняки богатых мануфактурщиков, которые, покидая эти места по причине упадка текстильной промышленности, передали их местной высшей школе под общежития. Маршаллу в итоге досталась большая восьмиугольная комната, и он сразу сделал ее полем для инженерных опытов. «Он там всё заточил так, чтобы получать всё нужное для жизни, просто дернув за веревочку, – рассказывал Паркин. – Веревочки были протянуты повсюду: если ему была нужна рубашка, он дергал за ту, что ведет к шкафу, и оттуда прямо по ней скатывалась рубаха, пусть и мятая; в точности так же он открывал дверь или тушил свет». Проник Маршалл и в спальню Паркина, после чего, стоило тому, например, выдвинуть ящик стола или занавесить шторы, как взрывалась петарда. «Кропотливо работал, гад, – заметил Паркин. – Минировал мою комнату так, чтобы там всё рвалось. Разве не мило?»

С первых дней в университете Маршалл проявил себя лидером, сплотил вокруг себя когорту соратников и принялся опытным путем искать рецепт наиболее гремучей смеси науки с политикой. «Уилл просто пребывал в какой-то иной, нежели другие, сфере деятельности и ощущал там себя в своем собственном праве, – сказал Паркин. – В нем была политическая жилка, и он хотел заявить о себе в политике».

Маршалл писал письма важным людям. В одном из них, на имя британского премьер-министра, он заявлял, что Великобритания должна более активно участвовать в проекте Международной космической станции, но этот его призыв был проигнорирован. Зато результатом его обращения в Комитет ООН по использованию космического пространства стало приглашение на роль одного из организаторов молодежной конференции по вопросам будущего космических исследований[40]. Он же помогал организовывать поездки британских студентов в США, Россию и ЕС для знакомства с постановкой там аэрокосмических исследований и посещением участвующих в этом учреждений и объектов. «Размещения со всеми удобствами мы им там часто обеспечить не могли, а потому у нас действовало обязательное правило „держаться в связке“, – рассказывал он. – То есть как у альпинистов: всегда должен быть кто-то для подстраховки, чтобы вбить крюк, на котором вы оба или сколько вас там подвиснете. Но проблема была в том, что мы же все физики, а не скалолазы, так что мы во всем этом так ни разу и не преуспели. Лихое было время: пьянки в поездах, ночевки вповалку, где придется, – и посещения космических объектов».

Организационные способности Маршалла привлекли внимание комитета, который занимался поиском молодых британских талантов, и в один прекрасный день он в числе пары сотен ему подобных удостоился приглашения на чай к Елизавете II. Маршалл не был бы собой, если бы не явился на чайную церемонию ко двору королевы без изложенных на четырех страницах предложений по улучшению устава, структуры и работы ООН, начиная с включения Индии в число постоянных членов Совета Безопасности и заканчивая идеей пропорционального численности населения представительства в Генеральной Ассамблее. Лично Ее Величеству он вручать это письмо не планировал. Просто он счел, что в числе присутствующих может попасться кто-то достаточно влиятельный и умный, чтобы по достоинству оценить мудрость его послания. И точно, сам премьер-министр Тони Блэр оказался в пределах шаговой доступности, и Уилл, извлекши письмо из кармана, направился прямиком к нему. «Мы с ним поговорили, он взял письмо и сказал, что обязательно его прочтет, – сказал Маршалл. – Но вряд ли он это сделал».

Но тот случай произвел на находящуюся в процессе становления личность Маршалла захватывающее впечатление. Такие атрибуты, как знатность, слава или богатство, его ничуть не смущали. Давно вырвавшись из плена британских стереотипов, он мог с легкостью обратиться хоть к королеве, хоть к Тони Блэру как к обычным людям, а не каким-то особенным. Более того, он никогда не упускал такой возможности. Попав куда бы то ни было, он сразу направлялся к самому главному там человеку, чтобы непосредственно у него выяснить, что и как. Впечатление своим острым умом и энтузиазмом он производил весьма благоприятное, и люди обычно покупались на это и позволяли втянуть себя в затеи, которые он предлагал.

К 1999 году Маршалл уже стал заметен в среде себе подобных энтузиастов изучения и освоения космоса из числа молодых инженеров и ученых. Помимо паломничества к объектам аэрокосмической инфраструктуры он два лета кряду устраивал для старшекурсников и аспирантов стажировки в калифорнийской Лаборатории реактивного движения и Центре космических полетов им. Маршалла[41] в Алабаме, где и познакомился с Крисом Кемпом. Кроме того, со множеством будущих предпринимателей, исследователей и ученых, включая часть грядущих соседей по Радужному особняку, Маршалл познакомился на Венской конференции под эгидой ООН. Двухнедельная программа свела там студентов всего мира, жаждущих посвятить себя мирному космосу. По итогам была принята «Венская декларация»[42], где особо подчеркивалось, что космическое пространство – общечеловеческий ресурс и использоваться он должен во благо всего народонаселения планеты, формулировались принципы ответственного подхода к аэрокосмическим исследованиям и содержались призывы ко всем странам этих принципов придерживаться.

Маршалл считал Венскую конференцию важной вехой в своей жизни. Он обрел группу единомышленников и просто родственных душ, грезивших о космосе и жаждавших поставить эту свою страсть вкупе с профессиональными знаниями и навыками на службу человечеству во имя улучшения жизни здесь, на Земле. По вечерам за пивом молодежь допоздна обсуждала планы и перспективы, перекидываясь самыми идеалистическими замыслами. «Это было прекрасно, – сказал Маршалл. – Казалось, что мы стоим на пороге очень важных свершений и нас никто и ничто не остановит. Мы решили, что хотим найти способ жить в таком же духе и дальше, и постановили устроить где-нибудь космический кибуц. Нам хотелось жить всем в одном месте и общими усилиями делать единое дело, – так со временем и возник Радужный особняк».

В 2000 году Маршалл начал писать докторскую по физике в Оксфорде. Научным руководителем у него был Роджер Пенроуз, получивший впоследствии Нобелевскую премию за проведенные им совместно со Стивеном Хокингом революционные теоретические исследования[43]. Маршалл четыре года помогал Пенроузу прорабатывать концепции кое-каких экспериментов по проникновению в глубины фундаментальной природы Вселенной. Всё это время он поддерживал отношения с молодой космической командой, не забывая при этом подпитываться еще и активным участием в общественно-политической жизни Оксфорда. По окончании докторантуры он пришел к выводу, что за лучшими физиками-теоретиками мира ему не угнаться, и принял решение направить свои таланты на материально осязаемые свершения в космосе.

Получив докторскую степень, Маршалл пару лет посвятил изучению космической политики, а затем его позвал к себе Пит Уорден. Познакомившись в ходе пикировки в хьюстонском баре на Международном конгрессе по астронавтике в октябре 2002 года, Уорден и Маршалл сразу нашли общий язык и продолжили регулярно переписываться по email, созваниваться и встречаться на всяких тусовках. В списке ценных рекрутов в Центр Эймса Маршалл значился у Уордена одним из первых. Из всех же тех, кто в итоге вошел в команду «деток Пита», Маршалл однозначно был номером один по критерию вероятности больших достижений.

Внешне этот сухощавый неряшливый очкарик впечатления выдающегося человека не производил, однако энтузиазм Маршалла в отношении космоса и науки без оглядки на общепринятые условности и авторитеты был заразителен. Люди к нему тянулись еще и потому, что вокруг него вечно закручивались интересные события, в которые невольно оказывались втянуты и окружающие. Сочетание острого ума с нетипичным для ботана очарованием делало Маршалла фигурой, идеально соответствующей антуражу Кремниевой долины. Он с равным успехом вписывался в тусовку хоть инженеров, хоть миллионеров – и хотя бы благодаря одному этому всякий раз неизбежно оказывался в самой гуще событий.

В Эймсе Маршалл ухитрялся сновать между проектами, принося ощутимую пользу каждому. Он уделял много времени постройке посадочного лунного модуля вместе с Алом Уэстоном и прочими. Он же помогал строить орбитальную лунную станцию, а позже зонд, который, покружив вокруг Луны, врежется в нее вслед за разгонным блоком, чтобы доказать наличие воды на лунной поверхности. И на всех этих накладывающихся друг на друга этапах работы Уилл служил связующим звеном и главным проводником призыва Уордена к модернизации космических аппаратов в направлении удешевления.

В 2009 году на долю Маршалла выпала невероятная удача: он получил возможность довести идею дешевых космических запусков до предела на грани абсурда. Центр Эймса посетила группа студентов Международного космического университета[44]. Вожатыми к гостям приставили Маршалла и Криса Бошхаузена, поручив им после ознакомительных экскурсий найти студентам какое-нибудь полезное занятие. Поначалу эти двое хотели заинтересовать их лунным модулем и привлечь к его доработке. Администрация Центра Эймса, однако, этот план зарубила на корню, поскольку лунный модуль строился на основе пусть и старых, но военно-космических технологий, а среди студентов было полно иностранцев, которым допуска к чудесам военной техники не полагалось. Тут кто-то и подсказал Маршаллу и Бошхаузену идею выкатить студентам коробки с узлами и деталями и предложить собрать спутник с нуля собственными руками. «Я подумал, что ничего тупее придумать невозможно, – сказал Бошхаузен. – Ведь это было то же самое, что сказать гостям: „Извините, мы вам настоящий спутник не покажем, так что давайте-ка смастерим липовый“. Так ведь людей и обидеть недолго. Но тогда нам, по сути, иного выбора и не оставили».

Кончилось тем, что Маршалл и Бошхаузен со студентами стали ваять спутники из наборов Lego Mindstorms NXT, включающих в себя всякие сенсорные и робототехнические модули вкупе с гироскопами, магнитометрами, датчиками движения, камерами и прочей белибердой. Бошхаузен также позаимствовал кое-какие исходные коды ПО для LADEE и ухитрился перекомпилировать их для работы на главном вычислительном блоке Lego. Так за 900 долларов их группа построила прототип ИСЗ размером с ланчбокс с вычислительным блоком от Lego в качестве бортового компьютера в передней части металлического каркаса с оснасткой из прочих деталей. Для проверки работоспособности аппарата студенты подвесили его на длинной леске под потолком, отправляли на борт команды и убеждались, что гироскопические системы исправно корректируют его ориентацию в пространстве, наводя камеру спутника на гипотетическую заданную цель на земной поверхности. «Мы ему приказываем двигаться, и моторчики тут же взвывают, причем супер-громко, – сказал Бошхаузен. – Он поворачивается, тормозит, корректирует прицел, рыская туда-сюда, а затем – бах! – присылает нам фото того, что просили».

Проект попал на обложку специального выпуска журнала Make, посвященного проектам космических кустарей[45]. Маршалл и Бошхаузен там запечатлены на фото с лучезарными улыбками по случаю демонстрации ими диковинного вида спутника, сделанного одной левой и ею же с легкостью удерживаемого на весу[46]. Тем самым «детки Пита» в очередной раз доказали, что им нет равных по части изобретения новых нетривиальных подходов к освоению космоса, а заодно и привлекли внимание публики к чудесам, творившимся в Центре Эймса при Уордене. Но самопиар был последним, о чем помышляли Маршалл и Бошхаузен по завершении этого спонтанно затеянного ради студентов проекта. До них как до исследователей вдруг дошло, насколько далеко продвинулась потребительская электроника по части качества и функциональности выпускаемых продуктов. «Мы с Уиллом прихватили эту штуковину из Lego на конференцию в Лонг-Бич на следующих же выходных после ее постройки, показали ее там кое-кому и прямо объяснили, что это – будущее космоса, – вспоминает Бошхаузен. – Там решили, что мы совсем того и что ничего из нашей затеи не выйдет, но я-то искренне верил в то, что говорил».

Авиаконструктор старой школы Пит Клупар, которого Уорден еще в 2006 году привлек на должность главного инженера проектов Центра Эймса, быстро спелся с Маршаллом, Бошхаузеном и компанией с Радужного. Вот уже пару лет как он взял за привычку под занавес планерок подначивать инженеров-конструкторов и ученых центра, потрясая у них перед носом смартфоном и призывая поразмыслить о том, что он собой представляет и о чем свидетельствует его появление в свободном доступе. Разработчики Apple и устройств на платформе Android реально привнесли море изменений в представления о том, на что способно микропроцессорное вычислительное устройство размером с мобильник. Помимо вычислительной мощности и объемов памяти как у полноценных компьютеров их аппараты начинялись всяческими акселерометрами и скоростемерами, датчиками движения и GPS-навигаторами, фотовидеокамерами высокого разрешения и рациями для связи вне зоны доступа. Они были по многим параметрам производительнее и функциональнее дорогущих вычислительных и сенсорных устройств производства НАСА и его подрядчиков.

До сей поры в традиционной аэрокосмической отрасли господствовало убеждение, что на орбиту должно отправляться лишь особо живучее «железо» с запасом прочности и надежности, позволяющим выдерживать экстремальные условия открытого космоса. Соответственно, в отрасли привыкли закупать исключительно специализированную вычислительную технику, средства связи и прочие комплектующие и компоненты спутниковых систем, прошедшие жесточайшие приемочные испытания, а желательно и проверку эксплуатацией в реальных условиях в ходе предыдущих миссий. Ни одна компания серийным производством подобной радиоэлектроники не занималась, и в конечном счете все системы неизменно выходили сверхдорогими и громоздкими.

Тезис Клупара состоял в том, что в аэрокосмической промышленности в упор не видят достижений в области потребительской радиоэлектроники, которая ушла далеко вперед по сравнению с военно-промышленной, причем по всем направлениям. Корпорации уровня Apple и Samsung вкладывают в НИОКР и развитие производств несопоставимо больше средств, нежели правительства и узкопрофильные аэрокосмические компании. Они отточили до совершенства искусство впихивать мегамощности в компактные корпуса и при этом гарантировать надежность устройств на уровне, обеспечивающем возможность их многолетней ежедневной эксплуатации в самых суровых условиях. С точки зрения Клупара, имелись все основания полагать, что современная бытовая электроника и в космосе не откажет. А если так, то у НАСА появилась возможность строить беспрецедентно дешевые системы. Но в руководстве об этом знать не желали. «Сколько я в штаб-квартиру НАСА ни обращался, сколько ни пытался им это втолковать, мне неизменно отвечали: „Игрушки и мобильники не делают того, что нам нужно. Поэтому нам и требуются все эти эксклюзивные приборы“. Они просто не понимали, какой оборот приняло развитие событий. Я ломился во все двери, говорил об этом всем подряд и в НАСА, и в ВВС, и в Космическом командовании, но никто и нигде меня слушать не желал», – вспоминал Клупар.

Студенческий проект, однако, разом обратил Маршалла и Бошхаузена в горячих единомышленников Клупара. Спутник из Lego, поначалу казавшийся приколом, на поверку оказался весьма функционален. Следующим логичным шагом в таком случае выглядела реализация того, о чем давно твердит Клупар, причем в самом что ни на есть буквальном смысле. Почему бы не отправить в космос смартфон и не посмотреть, как он там себя проявит? И в 2009 году Маршалл с Бошхаузеном объявили проект НАСА PhoneSat открытым.

Цели перед PhoneSat ставились простейшие. Маршалл и Бошхаузен хотели купить серийный смартфон, запустить его в космос и посмотреть, долго ли он там протянет и успеет ли отснять и передать на Землю достаточный объем изображений. Они также будут собирать данные со всех встроенных в смартфон датчиков, чтобы определить их пригодность для использования в различных «космических» целях.

По настоянию Уордена команда PhoneSat старалась держаться тише воды, ниже травы, дабы не попасться на глаза надзирателям из НАСА. Никто из участников проекта не мог поначалу сказать, ограничится ли он игрушечным экспериментом или даст толковые результаты. Но одно они знали доподлинно: если НАСА налепит на PhoneSat ярлык «миссия», сразу же нагрянут ревизоры из всяческих комиссий и инспекций и начнется всякая прочая бюрократическая возня, тормозящая прогресс и взвинчивающая стоимость проекта. Так что лучше внять совету шефа, затаиться где-нибудь на задворках Эймса и не привлекать внимания к своим не самым обычным занятиям.

Маршалл и Бошхаузен нашли себе в Эймсе небольшой кабинет в глухом конце коридора, притащили туда три рабочих стола, кофейный столик, диван и коврик. Два стола были отведены под их рабочие компьютеры, а третий – под сборочный верстак для первого PhoneSat, на постройку которого им выделили 3000 долларов. Столь небольшая смета проекта давала Маршаллу с Бошхаузеном возможность покупать всё необходимое без обязательных согласований. И в подручные к себе эта пара привлекла стажеров, готовых трудиться почти даром в обмен на участие в реальной космической программе.

К июлю 2010 года уже стало очевидно, сколь сильно стиль работы команды PhoneSat отличается от общепринятого в НАСА. Проект был еще в младенческом состоянии, но им всё-таки хотелось заранее оценить перспективы реализации их идеи. Не слишком ли она безумна? Очевидный первый шаг: подкинуть смартфон в любую ракету и посмотреть, выдержит ли он вибрации и перегрузки при запуске. Место на настоящей ракете потребовало бы миллионов долларов и месяцев согласований. При их спешке и безденежье это был не вариант, и команда PhoneSat придумала кое-что получше.

Маршалл и Бошхаузен с подручными, прихватив пару смартфонов, отправились в пустыню Блэк-Рок на северо-западе Невады. Вообще-то эта площадка славится ежегодным проведением там «Горящего человека». Но ее же избрали под ежегодный слет под названием «Шары» и ракетостроители-любители, успевшие к тому времени наловчиться запускать свои многометровые детища на высоты до ста километров.

Вот Маршалл с Бошхаузеном и задумали там с кем-нибудь договориться о том, чтобы прокатить смартфоны на самодельных ракетах, и без приглашения прибыли на слет. Их расчет довольно быстро увенчался успехом: им удалось расположить к себе Тома Атчисона, словоохотливого ракетчика-любителя, часто привечавшего у себя на запусках группы студентов. «Услышал я, что они хотят отправить смартфон на орбиту, – сказал Атчисон. – Но они жаловались, что обычной ракеты им придется дожидаться полтора года. Я им и говорю: „Ни хрена себе. Забейте! Летим сейчас. Полет будет жесть какой, но куда надо мы вашу штуку закинем“».

Для первого опыта команда PhoneSat вскрыла обшивку одной из его любительских ракет, вложила внутрь смартфон, просверлила в панели дырку под камеру смартфона и вмонтировала панель на место. Ракета с грозным именем Intimidator 5[47] благополучно стартовала и с задачей справилась отлично, доставив смартфон на высоту 8,5 км при тяге 450 кгс. Это позволило команде проверить работу акселерометра и прочих приборов при перегрузках и получить с камеры смартфона изображения на стадиях как взлета, так и возвращения ракеты на землю под парашютом. Второму смартфону повезло меньше. Ракета взлетела благополучно, расчетной высоты достигла, но парашют по техническим причинам не раскрылся – и она разбилась всмятку вместе со смартфоном.

При всех внешних признаках катастрофы, на поверку это крушение тоже пошло им на пользу. Команда PhoneSat, добыв из груды обломков останки смартфона, убедилась, что девайс разбит вдребезги, однако карта памяти дивным образом уцелела и содержит массу ценных данных. По совокупности двух запусков инженеры удостоверились, что их идея работает, и это было главное. «Они доказали то, что им было нужно доказать, – сказал Атчисон. – А именно что компоненты бытовой электроники вполне годятся для реального ракетного запуска».

Во время этой вылазки в пустыню снова включилось и притягиваемое Маршаллом поле ирреальности. Одним из общеизвестных энтузиастов любительского ракетостроения в Кремниевой долине является венчурный капиталист Стив Юрветсон. Будучи давним другом Атчисона, Юрветсон занимался испытаниями собственных ракет, когда до него донесся слух о затее инженеров НАСА в Центре Эймса. Юрветсон был одним из первых инвесторов в SpaceX и быстро усмотрел в затее PhoneSat вероятное начало нового витка коммерциализации космоса. Он тут же задружился с Маршаллом и Бошхаузеном и стал отслеживать продвижение их работы с чековой книжкой наготове.

Общее руководство проектом PhoneSat изначально возложил на себя Маршалл. Именно он планировал работы и сроки, черпая при этом из своего бездонного колодца нетерпения энергию, необходимую для ускорения и усовершенствования всего и вся. Бошхаузен взял на себя скорее технические аспекты работы и координацию действий быстро сменяющегося личного состава подручных из числа стажеров Центра Эймса. Тем обычно поручалось писать коды программного обеспечения для PhoneSat, которые Бошхаузен затем лично проверял и при необходимости исправлял.

Испытав смартфоны на пригодность к запуску, команда PhoneSat перешла от пробных шагов к проектированию реального спутника. Велосипеда решили не изобретать и взяли за основу проверенную архитектуру шасси сверхмалых спутников CubeSat – куб со стороной 10 см, который начиняется электроникой. Концепцию CubeSat изначально предложили и апробировали университеты[48], дабы за счет упрощения и стандартизации шасси дать рядовым студентам возможность приобщиться к космосу и реально отправить что-нибудь на орбиту. К тому же единая архитектура позволяла тем использовать готовые наработки предшественников – такие как информация о солнечных батареях, электронике, датчиках и прочих компонентах, наилучшим образом зарекомендовавших себя, – а не проектировать всякий раз мини-спутник с нуля для своего университета, да и межуниверситетский обмен опытом вполне работал.

Конструировать PhoneSat было решено на основе смартфона Nexus One производства тайваньской HTC ценой 300 долларов, поместив его в центре шасси и окружив периферийными датчиками и компонентами, призванными обеспечить работу смартфона в течение примерно десяти суток; ключевыми были двенадцать литий-ионных батарей, радиопередатчик (также серийного производства) и отдельный микроконтроллер для мониторинга статуса смартфона и отправки ему в случае зависания сигнала на перезагрузку. Встроенные акселерометр и магнитометр смартфона обеспечивали регистрацию всех необходимых данных о движении спутника, а для полноты картины были добавлены выносные термометрические датчики. Кроме того, команда PhoneSat написала кое-какие программки для выдачи смартфону команд на фотосъемку и для отбраковки неудачных снимков, с тем чтобы на Землю по каналу радиосвязи отправлялись лишь самые лучшие фото.

Путь от первых бумажных эскизов до работающего устройства занял около полутора лет. На начальном этапе проектирования и тестирования прототипа инженерам нужно было досконально проверить все компоненты PhoneSat на предмет способности выдержать перепады давления и температуры, а также способность радиопередатчика передавать сигнал на достаточные расстояния. Эти работы по большей части велись в лабораториях НАСА, хотя некоторые эксперименты молодым ученым приходилось ставить на местности. Скажем, разделившись на две группы, они поднимались на далеко отстоящие друг от друга горы и проверяли связь между передатчиком PhoneSat и принимающими устройствами.

«Тестировали мы этот телефон и на работу в вакууме при разных температурах, – сказал Бошхаузен. – Работал себе как ни в чем не бывало. Сейчас это кажется само собой разумеющимся, а тогда у нас не было никаких оснований полагать, что при каких-то жестких режимах или перепадах он не сдохнет с концами. От этого и приходилось отталкиваться».

К середине 2011 года команда PhoneSat разработала следующий эксперимент: спутник в сборе подвесили к метеозонду, и тот поднял его на высоту порядка 30 км. При этом испытании они впервые столкнулись с серьезными проблемами. При аномально низких температурах смартфон самопроизвольно выключился. На низкой околоземной орбите значительно теплее, чем в ветреных верхних слоях атмосферы[49], но инженеры решили подстраховаться и добавить в конструкцию термоизоляционный кожух для смартфона[50].

Пока инженеры PhoneSat месяцами доводили свой спутник до ума, победное шествие потребительской электроники продолжалось и на рынке появлялись всё новые модели смартфонов с процессорами пошустрее и датчиками получше. Бошхаузен задружился с парой человек в Android, смартфонном подразделении Google, и те стали притаскивать в Эймс все новейшие модели, с тем чтобы команда PhoneSat их испытала на предмет готовности к космическим нагрузкам[51]. Пока суд да дело, появлялись и литий-ионные аккумуляторы, и солнечные батареи, сулившие разработчикам PhoneSat перспективы многократного продления продолжительности миссий их детищ, и сами смартфоны становились всё умнее и мощнее и были способны поддерживать всё более изощренные программы.

Строителей малых спутников в ту пору было не так уж много. Среди имеющихся же тогда вошло в моду сочленять воедино три модуля CubeSat. К примеру, один кубик – под батареи, второй – под электронику, а третий – под научную аппаратуру или еще что-то, ради чего его, собственно, и строили. Хотя создавались эти малые спутники обычно университетскими командами, привыкшими на всем экономить, в этом случае они почему-то расщедрились и в результате задали тенденцию к резкому удорожанию подобных проектов. А дело было в том, что люди по-прежнему свято верили: нужно использовать печатные платы, микросхемы и прочую начинку сугубо «космического класса» (по маркировке), то есть некогда там, в космосе, себя зарекомендовавшую; а то, что на орбите эти платы и электроника были обкатаны лет десять – пятнадцать назад и с тех пор успели безнадежно устареть, никому почему-то в голову не приходило, в результате чего маркировка «космического класса» обычно была синонимом наихудшего соотношения «производительность/цена».

Команда PhoneSat тем временем продолжала гнуть свою линию, твердо намереваясь раздвинуть пределы возможного. Во втором прототипе инженеры решили отказаться не только от термоизоляции, но и от самого корпуса смартфона, оставив от него голую главную плату. И вместо кучи вспомогательных вычислительных систем, занимавших чуть ли не всё нутро куба, им удалось ограничиться одной платой, поддерживавшей все те же функции. Высвободившееся пространство инженеры начинили всем, что требовалось для создания мощнейшего в истории одномодульного спутника габаритов CubeSat.

Первая версия PhoneSat проектировалась просто для того, чтобы аппарат проработал на орбите несколько дней, передавая на землю данные о своем состоянии и отдельные фото, покуда не иссякнет заряд аккумуляторных батарей. Но прогресс, достигнутый ко второй версии, открывал новые возможности. Снаружи к кубу приладили панели солнечных батарей, а на высвободившееся из-под лишних аккумуляторов место внутри поместили более мощный радиопередатчик и компоненты более совершенной системы пространственной ориентации, коррекции и стабилизации положения спутника на орбите. Если первый PhoneSat служил по большей части доказательством самой возможности реализации концепции, то второй был предназначен для реальной работы, дабы убедить людей в своей пригодности и нужности.

Прогнав новую конструкцию через весь положенный цикл испытаний, Маршалл и Бошхаузен поняли, что пора выходить из подполья и придавать проекту PhoneSat статус официального. Если они хотели отправить свои аппараты на низкую околоземную орбиту на настоящей ракете, на это были нужны реальные деньги, а получить их можно было, только переведя кустарную разработку в категорию «Миссия НАСА» (почему-то у них там принято писать именно так, с заглавной М).

Без закулисной поддержки Пита Уордена, как нетрудно догадаться, проект PhoneSat просто не состоялся бы. Он его и санкционировал без лишних вопросов, и помещение под лабораторию подальше от любопытных глаз выделил. Он понятия не имел, выйдет ли из затеи с PhoneSat что-то стоящее, но она была дерзким шагом в направлении удешевления спутников, в необходимости которого он десятилетиями пытался убедить правительство. Никто из старожилов НАСА палец о палец бы не ударил ради столь банального на первый взгляд проекта с микроскопическим бюджетом. «Детки Пита», однако, смотрели на технологии свежим взглядом и под новым углом. Это было именно то, ради чего Уорден и призвал в Центр Эймса НАСА молодежь.

Когда Маршалл и Бошхаузен доложили ему о готовности трех спутников к запуску, Пит принялся звонить кому нужно, чтобы подыскать им место на какой-нибудь ракете-носителе, отправляемой в ближайшее время (благо суммарный вес трех PhoneSat не превышал четырех килограммов), параллельно изыскивая свободные деньги на оплату. Через знакомых ему удалось узнать, что на «Антаресе», запуск которого планировался в конце 2012 года, как раз есть свободное место, и договориться, чтобы их подбросили до орбиты за 210 тыс. долларов. НАСА деньги выделило, и спутникам дали имена Alexander, Graham и Bell.

Маршалл и Бошхаузен, придя в неописуемый восторг от перспективы скорого запуска, принялись объезжать различные центры НАСА и просвещать там всех относительно своей миссии. Они хотели как можно шире разнести по всему агентству благую весть о пришествии дешевого космоса. Вот только почему-то их пиар-кампания не задалась.

В ходе посещения штаб-квартиры НАСА Маршалл с Бошхаузеном долго дожидались в коридоре приема у одной высокопоставленной чиновницы и от нечего делать разглядывали плакаты с описанием перспективных научно-исследовательских миссий НАСА на будущее. На одном стенде рассказывалось о намерении создать орбитальную группировку метеоспутников, которые будут параллельно вести мониторинг солнечной активности и сопоставлять ее с земными атмосферными явлениями с целью выявления возможных связей и закономерностей. Из плакатов НАСА следовало, что вся эта миссия обойдется ориентировочно в 350 млн долларов. Маршал и Бошхаузен переглянулись, быстро всё подсчитали, и у них вышло, что сами они со своей новой технологией вполне потянули бы этот проект всего за 35 млн.

Когда встреча началась, Маршалл и Бошхаузен рассказали чиновнице всё о программе PhoneSat, а затем решили порадовать ее известием о том, что с удовольствием взялись бы теперь за проект мониторинга вспышек на Солнце и готовы осуществить его в разы дешевле, чем рассчитывает НАСА. «Мы были так возбуждены, – сказал Бошхаузен. – Мы ей пообещали помочь с кучей вещей, на которые, как она прекрасно знает, иначе денег не выделят по причине их крайней дороговизны». Чиновница, однако, их энтузиазма не разделила. «Она нас высмеяла и выпроводила, заявив, что наши бредовые идеи ни капли доверия не внушают, – сказал Бошхаузен. – Вот тогда примерно мы и начали задумываться о том, не предпринять ли нам лучше что-нибудь в этом роде на свой страх и риск».

Но запуск трех PhoneSats всё-таки состоялся, хотя и не в конце 2012 года, как вначале планировалось, а лишь в апреле следующего. В НАСА не преминули преподнести запуск как колоссальный собственный успех и стали рассказывать всем, кому не лень было их слушать, что открыли долгожданный новый путь к удешевлению космоса.

По любопытному на первый взгляд совпадению той же ракетой-носителем на орбиту был выведен еще один малый спутник. Построен он был калифорнийским стартапом Cosmogia, а имя тому спутнику было Dove.

6

Рождение «Планеты»

С первых же дней проекта PhoneSat Маршалла и Бошхаузена не покидало предчувствие, что впереди их ждут великие дела. Спутниковая отрасль увязла в болоте традиций, копившихся десятилетиями, и в силу затхлости мышления почти полностью игнорировала огромные технологические достижения в области потребительской электроники. Теперь двух этих ученых более всего волновал вопрос, что именно можно сделать с помощью спутника нового типа. Какого рода задачи мини-спутники способны выполнять лучше своих больших собратьев? И, учитывая мировоззрение их создателей, какие из задач, посильных спутникам новой породы, более всего пойдут на благо человечеству?

В дневное время Маршалл и Бошхаузен не покладая рук трудились в Центре Эймса, а по вечерам размышляли над этими вопросами вместе с друзьями по Радужному особняку. Маршалл, оставаясь верен себе, старался упорядочивать плоды раздумий и создал для этого электронную таблицу для сбора и рейтинговой оценки предложенных идей. После отсева таблица усохла до пары десятков вещей, которые малые спутники могли бы делать с пользой для общества, принося какие-никакие деньги, и по-новому с технологической точки зрения. Обсуждались проекты сбора изображений, создания новой системы GPS, проведения научных экспериментов, формирования новой системы спутниковой связи, – стандартный, в общем-то, набор. По здравом размышлении самой привлекательной предстала всё-таки затея со сбором изображений. Причин тому было несколько.

Почти все спутники космической фотосъемки контролировались правительствами, научно-исследовательскими учреждениями или крупнейшими корпорациями. Это был очень замкнутый и консервативный клуб избранных, ничуть не заинтересованный в изменении статус-кво и не особо пекшийся о будущем человечества. Сами спутники стоили в пределах от 250 млн до 1 млрд долларов за штуку и были весьма крупными – размером с минивэн, а то и с автобус. Проектировались и строились они обычно годами, а потому и рассчитаны были на работу лет по двадцать после запуска. Товар этот по причине его дороговизны был редкостью. Даже правительство США жаловалось на дефицит спутников-шпионов. Индустрия спутниковой фотосъемки по большому счету имела возможность делать снимки лишь эпизодически и точечно, фокусируясь на заведомо интересующих исследователей или заказчиков объектах.

Эксперименты с PhoneSat подтолкнули Маршалла и Бошхаузена к переосмыслению самого подхода к организации фотосъемки земной поверхности. Ведь вместо постройки и запуска горстки сверхмощных и крайне дорогих спутников можно было озаботиться запуском роя дешевых камер низкоорбитального базирования, которые опутают всю планету сетью, обеспечивая полное покрытие ее поверхности. Маршалл навскидку подсчитал, что примерно сотни таких аппаратов вполне достаточно для ежесуточной съемки каждого уголка планеты. Главная хитрость: сделать мелкосерийную постройку и запуск таких спутников рентабельными в глазах потенциальных инвесторов. «Люди вкладывали чуть ли не по миллиарду в запуск единственного спутника для съемки, – сказал Маршалл. – Мы могли за куда меньшие деньги отправить на орбиту сотни. Всё равно дорого. Но какому-нибудь венчурному капиталисту профинансировать это было вполне под силу».

Спутники мечты Маршалла и Бошхаузена были сродни расходным материалам. Вместо двадцати лет этим маленьким дешевым аппаратам предстояло проводить на орбите от силы три – пять лет, а затем сходить с орбиты и сгорать в атмосфере. Конечно, придется увеличить частоту запусков новых партий спутников на замену выбывшим, но даже это в рамках модели Маршалла – Бошхаузена приносило бы немалую выгоду. Вместе со свежими спутниками на орбиту доставлялись бы новейшие образцы вычислительной техники и электроники, за счет чего оснащение группировки неуклонно улучшалось бы.

Подобно тому как SpaceX изменила экономику ракет-носителей, Маршалл и Бошхаузен надеялись изменить экономику спутников. Прежние штучные изделия, в которые были вложены годы труда и до миллиарда долларов, естественно, требовали безотказного вывода на орбиту и последующей эксплуатации десятилетиями. Но ведь вместо этого можно было регулярно закидывать на орбиту серийные аппараты приемлемого качества в достаточном для решения текущих задач количестве, параллельно совершенствуя их конструкцию. Даже если несколько спутников выйдет из строя из-за отказа каких-то компонентов, ничего страшного: следующая партия их скоро заменит. Те же самые соображения касались и запусков: взрыв ракеты-носителя со спутником стоимостью 1 млрд долларов погубит карьеру множества людей и разорит компании, вложившие деньги в проект. Гибель же дешевых спутников переживается легче: новых понастроим.

За всеми этими экономическими соображениями, конечно же, стояло еще и сокровенное желание Маршалла и Бошхаузена использовать задуманное ими спутниковое созвездие для расширения границ возможного в части понимания того, что вообще творится на Земле, – пусть и не сразу. Редкие фото случайным образом выхваченных из хода жизни моментов будут сменяться постоянно обновляемой фотохроникой… ну да, всего и вся! Использовать это можно в любых целях, хотя на ум им приходили прежде всего благие – наподобие экологического мониторинга. Понятно было, что отслеживать по спутниковым снимкам можно и хозяйственно-экономическую деятельность – от грузоперевозок до дорожного и жилищного строительства, – и даже сравнительную активность народонаселения различных регионов. Самым же крутым казалось то, что доступ ко всему этому можно было предоставлять в качестве услуги в обход любого госконтроля: фото просто подгружались в потоковом режиме по мере поступления в общедоступную для поиска базу данных. Тут-то Маршалл и Бошхаузен и осознали, что им под силу сравняться с Google по части возможностей своей системы анализа изображений в масштабах планеты.

Работа в Эймсе ставила Маршалла и Бошхаузена в уникально выигрышное положение. Опыт проектирования лунных посадочных модулей и орбитальных станций включал в себя сложнейшие расчеты и методы обработки и анализа телеметрических данных, которые они в полной мере освоили и теперь могли использовать при постройке собственных космических аппаратов. В то же время заданный Уорде-ном общий вектор развития в направлении нестандартных замыслов и удешевления всего и вся приучил их чуть ли не на автомате изыскивать возможности для оптимизации и экономии даже там, где другим это и в голову бы не пришло. «Мы сознавали, что нам под силу повысить функциональную отдачу с килограмма груза, доставляемого в космос, в сотни и даже тысячи раз по сравнению с другими за счет более эффективных решений абсолютно во всем, – хвастался Маршалл. – Крайне необычная ситуация: отрасль так долго била баклуши и просиживала зады, радикальному улучшению там поддавалось чуть ли не всё. Что-то было глубоко не так с этой отраслью».

К концу 2010 года Маршалл и Бошхаузен дозрели до создания собственной компании. В Эймсе они готовы были задержаться ровно до завершения проекта PhoneSat, но уже параллельно с ним вплотную занялись подготовкой почвы под свое новое предприятие. Самым трудным было сообщить об их планируемом уходе из Эймса Питу Уордену. Поначалу он воспринял идею в штыки, но затем вошел в их положение и смирился с ситуацией. Он лишь попросил Маршалла с Бошхаузеном до самого увольнения скрупулезно фиксировать в учетном журнале все часы, проведенные ими за работой над проектами в Эймсе, чтобы в случае чего всегда можно было доказать проверяющим, что подготовкой своего нового предприятия они занимались исключительно по вечерам и выходным. Так, надеялся он, может, и удастся избежать недовольства высокого начальства в НАСА (или чего-нибудь и того хуже), когда об их стартапе станет известно широкой публике.

«Мы всё тянули и тянули с тем, чтобы сказать об этом Питу, – вспоминал Бошхаузен. – Он же стал нам дорогим и близким другом, а сами мы были для него одним из лучших примеров того, чего он стремился достигнуть в Эймсе. Мы знали, что он расстроится, и он действительно очень огорчился и пару дней ходил мрачнее тучи. Не нравилась ему идея нашего ухода. Но затем он пришел к умозаключению, что наша компания, напротив, станет символом всего того, что он затеял. И стал расценивать наш уход из Эймса как знак своего собственного успеха».

Затем Маршалл и Бошхаузен целый вечер придумывали на Радужном имя для своей новой компании. Маршалл предложил было назвать ее «Гея» в честь Земли, но оба согласились, что нужно бы всё-таки придать названию еще и небесного флера. Они вбивали всякие вариации на эту тему в строку поиска браузера, проверяя, не заняты ли имена кем-то до них, пока не сошлись на Cosmogia, пьянящем воображение плоде слияния «космоса» и «Геи». «Помню, как мы кричали друг другу „дай пять!“ от восторга, что нашли-таки идеальное имя, – сказал Бошхаузен. – Потом выяснилось, однако, что его смысл ни до кого, кроме нас самих, не доходит. Ужасное имя. Но в нашей горячечной мечте оно выглядело фантастически прекрасным».

Cosmogia мутировала в Planet Labs еще до того, как в начале лета 2011 года начала собирать команду. Третьим соучредителем компании, наряду с Маршаллом и Бошхаузеном, стал Робби Шинглер. За плечами у Шинглера имелся четырехлетний опыт работы специальным помощником Пита Уордена во главе ряда программ, призванных сделать данные и технологии НАСА более открытыми для широкой публики. Он также помогал руководить и кое-какими проектами спутников и малых зондов. Ко времени создания Planet Шинглер успел перебраться в штаб-квартиру НАСА и некоторое время проработать там первым помощником главного технолога. Втроем они провели на Радужном множество вечеров за обсуждением технологических идей и бизнес-планов предприятия. Для пары приятелей по особняку открывшаяся возможность привлечь к участию в создании компании старого доброго друга стала настоящим подарком. Каждый из троицы привнес в их совместное начинание присущие ему уникальные навыки. Бошхаузену предстояло отвечать за технологические аспекты работы. Маршалл брал на себя директорские функции, включая формирование и продвижение общей концепции Planet и обеспечение максимальной оперативности реализации их проекта по всем направлениям. У Шинглера же был дар разбираться с сугубо практическими аспектами бизнеса, такими как определение и исполнение стратегии развития и кадровой политики, а также выстраивание отношений с инвесторами и клиентами Planet. Горстка смельчаков из Эймса также рискнула отказаться от стабильной работы в НАСА и примкнуть к рисковому стартапу. Среди них были Винсент Бекеларс, Мэтью Ферраро, Бен Ховард, Джеймс Мейсон и Майк Сафьян.

Как и положено всякому уважающему себя стартапу в Кремниевой долине, Planet Labs поначалу обосновалась в гараже. То есть общие концепции и планы работ, конечно же, обсуждались в уютной атмосфере Радужного особняка, но затем команда спускалась в подвальный гараж, чтобы воплотить их в железо.

Базовой концепцией было строительство самого компактного и дешевого спутника из всех мыслимых, который обеспечивал бы съемку и последующую трансляцию на Землю фотографий поверхности планеты приемлемого качества. По сути, нужен был корпус с телескопическим объективом и компьютерными и телекоммуникационными системами для хранения и передачи цифровых фото внутри. Плюс к тому требовались системы управления пространственной ориентацией и жизнеобеспечения оборудования на несколько лет. В гараже команда инженеров принялась так и этак раскладывать все нужные компоненты на верстаке, прикидывая, как их упаковать покомпактнее, чтобы определиться с физическими габаритами спутника. За несколько месяцев им удалось свести число компонентов к минимуму за счет отказа от излишеств и хитроумного попарного сочетания разнородных элементов с прицелом на многоцелевое использование. Дойдя до стадии, когда пора было строить прототип, команда основателей Planet стала искать помещение под настоящий сборочный цех, так как дальше гаражный вариант никак не прокатывал.

Программа PhoneSat в этом плане жила в Эймсе припеваючи под патронажем Уордена. Соучредителям Planet же нужно было снимать и оборудовать цех самим. Подходящее помещение нашлось в центре Сан-Франциско. За гаражные эксперименты на Радужном команда платила вскладчину из личных средств, но теперь им нужно было где-то искать финансирование, поскольку расходы неуклонно росли. Тут, вспомнив о том, как всё удачно у них сложилось при выезде со смартфонами в пустыню Блэк-Рок, Маршалл и Бошхаузен решили по старой памяти позвонить венчурному капиталисту Стиву Юрветсону. Тот, к их изумлению и радости, не только не послал их подальше, но и с готовностью выписал Planet первый в истории стартапа чек. «Мы с ходу собрали три миллиона, из них два – от Стива, – сказал Маршалл. – К его чести, он сразу врубился, что к чему, и сделал на нас ставку»[52].

Вслед за перебазированием проекта Маршаллу и Шинглерам пришлось менять и место жительства. Им хотелось быть всё-таки поближе к офису Planet, и они перебрались в Сан-Франциско. Пересмотрев множество разных домов, в итоге они остановились на викторианском особняке общей площадью 700 квадратных метров с восемью спальнями в окрестностях площади Аламо[53]. Некогда принадлежавший обувному магнату дом имел боулинг в подвале, библиотеку и роскошные гостиные. Джесси Кейт тут же вернулась к исполнению привычной роли хозяйки-распорядительницы процветающего коммунального общежития с дюжиной постояльцев. Самые видные на технологических подмостках люди стали регулярно заглядывать на огонек – просто посидеть в гостиной или пообсуждать стратегические планы своих следующих стартапов.

Спутники обычно строят в стерильных условиях во избежание риска загрязнения оптики и электроники. Особой бдительности в этом плане требуют линзы, ведь попадание на них даже микроскопических пылинок приводит к замутнению изображений, которые должны оставаться максимально четкими. Посылать съемочный спутник в космос, чтобы потом сокрушаться из-за того, что ворсинки с одежды или просто пыль из воздуха сделали снимки никуда не годными, – перспектива самоубийственная. На тот момент, однако, денег у Planet на обеспечение идеально стерильных условий для сборки не имелось, и нужно было как-то выкручиваться задешево.

Для создания импровизированной спутниковой лаборатории компания перво-наперво приобрела через Amazon теплицы с системами фильтрации воздуха. Площадь теплиц была достаточной, чтобы внутри поместилась бригада сборщиков. Штат Planet к тому времени насчитывал человек тридцать, и добрая половина из них могла, даже облачившись в защитные лабораторные костюмы, поместиться в теплицу и начать ваять спутники. «Ясно было, что это теплица для установки на приусадебном участке, но работала она отменно», – сказал Бен Ховард, один из перешедших в Planet из Эймса.

На изготовление первого экземпляра Dove у Planet ушло полтора года. Этот «голубь» представлял собой параллелепипед 10 × 10 × 30 см – втрое объемистее PhoneSat. Зато внутри него помещался цилиндрический телескоп в позолоченной термоизоляционной обмотке. Вокруг телескопа размещались литий-ионные батареи с отдельным обогревом для каждой и печатные платы. Снаружи к корпусу аппарата крепились две раскладные панели солнечных батарей и выдвижная антенна. Вместо миллиарда долларов производство одного Dove стоило меньше миллиона.

С основателями Planet я познакомился летом 2012 года, когда они были заняты приведением в жизнеспособное состояние первой партии своих «голубей». Теплицы к тому времени успели заменить какими-то более специализированными установками, отделенными от остальных площадей офиса Planet пластиковыми листами. Но хотя в офисе имелось весьма впечатляющее испытательное оборудование и куча всяких прочих гаджетов и примочек, он всё равно производил впечатление скорее подпольного цеха, нежели профессионального аэрокосмического производства.

Маршалл и Шинглер устроили мне обзорный тур по своему заводику и рассказали предысторию зарождения Planet из их экспериментов в НАСА. Оба просто лучились страстью, говоря о том, как выведут на орбиту беспрецедентное количество спутников, побив все рекорды для отдельно взятой организации, и займутся с их помощью «мониторингом вырубки лесов в Африке, незаконного лова рыбы и таяния полярных льдов». Лично мне было неясно одно: как их компания собирается на этом зарабатывать, чтобы окупить всю затею? Но Маршалл и Шинглер однозначно производили впечатление милейших идеалистов. «Мы хотим приблизить начало нового фазового перехода в человеческом сознании и понимании нашей планеты», – сказал Маршалл. «Мы заботимся о том, как сделать эту информацию доступной тем, кто в ней более всего нуждается», – пояснил Шинглер[54].

В апреле 2013 года Planet отправила на орбиту два первых спутника Dove. По странному совпадению один из них был доставлен туда той же ракетой Antares, что и три их первых PhoneSat. Второй «голубь» вылетел на борту российского «Союза». К лету Planet запустила еще два спутника и начала впервые собирать данные в объемах, пригодных для практического использования.

Запуски сопровождались обычными для стартапов, добившихся первых успехов, эксцессами. Инженер, первым установивший связь с первым Dove, выскочил из станции спутникового слежения и принялся с победными криками скакать вокруг антенны. Оставшиеся внутри коллеги тут же открыли бутылки с бухлом, без отрыва от тестирования связи с аппаратурой. Позже, когда один из первых спутников сошел с орбиты и сгорел в атмосфере, команда Planet устроила по нему «праздничные поминки».

На первом снимке, полученном с орбиты, был какой-то лес, но никто поначалу понятия не имел, что это за лес и где он находится. Средства привязки фотографий к координатам у Planet пребывали еще в зачаточном состоянии. Лишь через несколько часов кому-то удалось определить, что спутник сфоткал лес в штате Орегон. «Робби пришел похвастаться этим фото на телефоне, – сказал Маршалл. – Офигенная красотища! Я был просто поражен тем, что четко видны отдельные деревья. Сам факт, что всё работает как задумано, меня потряс больше всего. Робби до сих пор ходит с этой фоткой на смартфоне».

Через несколько месяцев, по мере накопления фотографий, у сотрудников Planet начало развиваться то самое острое чувство, которое астронавты окрестили «эффектом обзора». Это переживание приходит при взгляде из космоса вместе с глубоким пониманием, насколько хрупка и мала Земля как небесное тело на фоне бескрайнего пространства – и насколько тонка спасительная пленка атмосферы, делающей планету пригодной для жизни человека. Инженеры Planet дивились изменению цветовой гаммы лесов по временам года. «В таких местах, как Африка, видно было, как Земля, по сути, дышит, – сказал Джеймс Мэйсон, перешедший в Planet из Эймса по завершении работы над PhoneSat. – Мы наблюдали эволюцию планеты в режиме реального времени».

В те дни инженеры Planet были вынуждены являть чудеса сообразительности и на лету приспосабливаться к стремительно меняющейся обстановке, что, вообще-то говоря, не характерно для спутниковой отрасли. Например, на одном из Dove сбой ПО привел к отказу радиопередатчика. Чтобы его оживить, нужно было заново загрузить исходный код с Земли на спутник. Сигнал тот ловил лишь в зоне прямой видимости с наземной станции слежения, и загружать ПО для передатчика пришлось по кускам в несколько приемов. Но в итоге всё закончилось благополучно и спутник ожил.

Первые испытания лишь укрепили убежденность создателей Planet в верности их основополагающей идеи гибко перенастраиваемых и обновляемых спутников. Спутники не должны годами кружить по орбитам в том виде, в котором туда попали. Их прошивки можно и нужно обновлять в точности так же, как это делается у земных компьютеров и смартфонов. Тем самым Planet подорвала очередной устой традиционного мышления, подразумевающий, что столь хрупкие объекты, как спутники, после вывода на орбиту лучше не трогать.

Пара успешных запусков резко укрепила веру инвесторов в молодую компанию, и к середине 2013 года Planet собрала еще 13 млн долларов. Лидером этого инвестиционного раунда был всё тот же Стив Юрветсон, к которому на сей раз присоединились венчурный капиталист Питер Тиль, Эрик Шмидт и другие. На эти деньги Planet построила 28 новых Dove. В космос их в январе 2014 года подбросил грузовой борт до МКС, а оттуда на орбиту выпустили астронавты. В 2015 году инвесторы окончательно уверовали в Planet и ее концепцию – и закачали в компанию еще 170 млн долларов. На эти деньги Planet принялась строить сразу сто с лишним спутников, параллельно изыскивая возможности для их вывода на орбиту на «попутках». Параллельно с их постройкой и поиском возможностей для запуска инженеры Planet, однако, делали неприятные для себя открытия, указывавшие на переоценку ими эксплуатационных качеств ранних версий спутника. Первые Dove пробыли на орбите слишком мало для того, чтобы подобные дефекты вскрылись. А когда Dove из первой серийной партии стали проводить на низкой орбите месяцы, выяснилось, что «птички» дохнут от перегрева и выхода из строя батарей. И управление сразу десятками быстро движущихся спутников со считаных наземных станций оказалось сопряжено с большими трудностями. «Нам, говоря по-простому, в итоге понадобилась система-нянька – присматривать за всем этим выводком ужасно себя ведущих спутников, – сказал Ховард, – причем мониторить всё нужно было в мельчайших деталях. Команда же у нас была маленькая и неопытная, и давалось нам это с огромным трудом. Мы-то думали, что достаточно наштамповать сотню штук, запустить их, нажать кнопку „печать“ и любоваться результатами. Не тут-то было».

Время от времени аппараты слишком долго находились под прямыми солнечными лучами и раскалялись до запредельных температур. В таком виде любые операции, вплоть до продолжения подзарядки аккумуляторных батарей, были чреваты полным выходом спутника из строя. Инженеры Planet наловчились отключать перегревшиеся спутники до возвращения температуры в пределы допустимого, но дожидаться этого порой приходилось сутками.

И с оптикой были проблемы. В обычном спутнике предусмотрено всё необходимое для защиты объектива от резких перепадов температур. Конструкция же Dove была такова, что линзы объектива постоянно то нагревались, то остывали, и это приводило к расфокусировке изображения. «С этим мы вовсе ничего поделать не могли, – признал Ховард. – Всё-таки надо было нам, наверное, изначально пригласить инженера по оптике». А главное, спутниковые радиопередатчики из-за низкой пропускной способности каналов не справлялись с отправкой на Землю всех отснятых изображений. «Мы провели множество запусков, но так и не получили созвездия, способного реально поставлять нам данные фотосъемки в том качестве и с той скоростью, какие были нам нужны для окупаемости всей затеи, – сказал Ховард. – Тут у нас возникли реальные опасения, что мы это не потянем».

Настала пора отрезвляющего пробуждения. В аэрокосмической отрасли пошли насмешки над стартапом, затеянным с самоуверенностью районной шпаны. Ведь Planet замахнулась на то, чтобы привнести в серьезный спутниковый проект присущий самонадеянным айтишникам из Кремниевой долины дух «понтуйся, пока не выйдет», и слишком поспешно отправила на орбиту целую сотню своих необкатанных аппаратов. Часть старожилов отрасли даже злорадствовала, считая, что Planet получила по заслугам. Спутники строить очень трудно, а эти дезертиры из НАСА откровенно переоценили свои возможности. Да еще и ударились в визионерство в ущерб инженерии.

Раскрывать свои многочисленные проблемы на широкой публике Planet отказывалась. Маршалл по-прежнему был частым гостем всяких научно-технических конференций и выдавал там желаемое за действительное, превознося вклад Planet в спасение мира. За кулисами, однако, команда Planet продолжала отчаянно сражаться с проблемами и, учась на ошибках, вырабатывать недостающие навыки для размещения на орбите группировки из сотен спутников и слаженного управления потоками информации между ними и Землей.

Первым делом нужно было научиться получше ориентироваться в мире запусков ракет-носителей. Planet намеревалась выводить всё новые и новые спутники на орбиту и делать это как можно дешевле, но в ту пору запуски были еще весьма редки и дороги. Опыт с МКС вышел, конечно, весьма удачным, поскольку «попутка» дотуда обошлась в разы дешевле обычного запуска. Вот только орбита МКС для целей Planet не подходила, и спутники затем пришлось месяцами доводить до нужных для фотосъемки точек.

В последующие годы ответственным за связи и контракты с ракетными компаниями во всем мире был Майк Сафьян из первого призыва наемных работников Planet. Вскоре компания прославилась в качестве главного скитальца по космодромам Земли. Стаи «голубей» взмывали в небо из России и Индии, а также с территории США, но уже на ракетах SpaceX. Planet также принялась обхаживать и начавшие появляться на сцене другие ракетостроительные стартапы. Этим компаниям еще только предстояло доказать работоспособность своих носителей, а потому и цены они запрашивали смешные, запуски обещали частые и готовы были брать малые спутники в качестве основной нагрузки, а не довеска, – и выводить их по этому случаю на орбиты с запрашиваемыми параметрами. Сделавшись, по сути, кормилицей индустрии дешевых коммерческих запусков, Planet стала заказчиком одного из первых полетов ракеты новозеландского проекта Rocket Lab с несколько диковинным по космическим меркам названием «Электрон».

Прежде ни одной компании в мире не нужно было договариваться о столь большом числе запусков, и Сафьян в итоге сделался мировым лидером в номинации «человек со связями в индустрии космических запусков». Научился он и торговаться, и ориентироваться в примерных сроках неминуемых задержек запусков относительно планируемых дат, и вычислять наиболее эффективные способы доставки спутников на орбиту в требуемые сроки.

Для обеспечения связи со своими спутниками Planet построила разветвленную сеть наземных станций, каждая из которых сама по себе была достаточно мала, чтобы управляться с ней могли два человека, но при этом обладала приемо-передающими устройствами и антеннами для бесперебойного обмена данными со снующими над головой спутниками. Зачастую наземные станции располагались в труднодоступных местностях близ полюсов и у экватора, а инженеры были вынуждены учиться скоординированному обмену петабайтами зашифрованных данных между десятками наземных станций и сотнями спутников.

По ходу дела Planet совершенствовала и свое искусство массового строительства спутников. Собирая всё больше денег и созревая как компания, она отказалась от парников и пластиковых перегородок и оборудовала полноценный цех на весь цокольный этаж своего офиса. Обычно спутниковые компании строят один-два аппарата за раз, но этот заводик Planet способен был в кратчайшие сроки сварганить десятки спутников, если приходило сообщение о подходящем скором запуске.

Заведовал этим производством Planet Честер Гиллмор, неутомимый сгусток энергии в галстуке-бабочке, которому его работа нравилась, похоже, как никогда и никому не нравилась ни одна работа. Главной его задачей было обеспечение гибкости производственно-технологического процесса Planet на уровне, позволяющем сохранять базовые компоненты при переходе на компьютерно-вычислительные системы, датчики и прочие комплектующие нового поколения без ущерба для качества спутников в целом. И если PhoneSat строились из горстки компонентов, то спутники Planet со временем развились в сложные конструкции из пары тысяч различных деталей. Теперь практически каждая из них маркировалась уникальным штрихкодом, чтобы отслеживать ее поступление на сборку, размещение на спутнике и работу на орбите.

Ни одна компания никогда даже не пыталась производить спутники серийно и в таких количествах, а потому и методы Planet кардинально отличались от общепринятых. «Если ЦРУ был нужен большой спутник-шпион, то порядок действий был такой, – рассказывал Гиллмор. – Они рассылали запрос с детальным техническим заданием, включая точные спецификации того, что им требуется. Всем потенциальным компаниям-подрядчикам давалось полгода на подготовку технико-экономического обоснования и ценового предложения. Затем ЦРУ выбирало, что им из этого больше подходит, и лишь тогда компания, выигравшая контракт, приступала к проектированию спутника как такового, а это еще как минимум четыре месяца. В лучшем случае через год после этого завершали постройку каких-нибудь прототипов, которые еще должны были пройти ряд согласований. Потом, в лучшем случае еще года через полтора, у них мог выйти готовый спутник. И еще шесть – девять месяцев до запуска. В итоге на орбиту выводился аппарат, построенный по технологиям пятилетней давности».

В Planet же бригада из десяти с небольшим человек клепала по тридцать спутников в неделю. На сборку компания обычно нанимала людей без опыта работы в аэрокосмической отрасли, а их переподготовку проводила прямо у себя в цеху. Один из них в прошлом был секретарем юридической фирмы. Другой – механиком велосипедной мастерской. Члены бригады оперативно перемещались между сорока двумя рабочими местами и выполняли как производственные операции, так и тестирование. Главная идея заключалась в том, чтобы сохранять в них гибкость и подвижность, дабы они столь же оперативно осваивали сборку спутников постоянно меняющейся и усложняющейся компоновки по мере внесения нужных инженерам Planet изменений. Партия за партией улучшались такие характеристики спутников, как поле обзора, разрешение и качество изображения, емкость и срок службы батарей, объемы памяти, быстродействие процессоров, точность позиционирования, характеристики солнечных батарей[55].

При типичном запуске Planet теперь выводит на орбиту от двадцати до девяноста спутников Dove. После выравнивания последней ступени параллельно поверхности Земли она начинает по одному или попарно выпускать «голубей» на орбиту через каждые пару градусов обращения. На выгрузку всей партии уходит несколько минут. После того как спутник Dove оказывается в свободном плавании, расправляются сложенные крылья солнечных батарей, поднимается торцевая крышка со стороны объектива и выдвигается антенна.

Новые Dove пополняют существующие «стаи», развернутые на наклонных и полярных околоземных орбитах. Рассредоточиваются они так, чтобы каждый спутник отвечал за фотосъемку выделенной ему полосы земной поверхности строго под ним. Функционально спутник можно, по сути, уподобить линейному сканеру прокручивающегося внизу ландшафта, поскольку съемку они теперь ведут в режиме, близком к потоковому. Для расстановки спутников по заданным позициям на орбите Planet использует собственное ноу-хау – «дифференциальную тягу», позволяющую выборочно притормаживать и ускорять движение Dove друг относительно друга за счет парусности солнечных батарей.

После вывода на требуемую позицию пространственная ориентация и стабилизация спутника осуществляются автоматически с помощью бортовых систем. Сенсорные датчики Dove позволяют определять его положение относительно линий магнитного поля и горизонта, Солнца и звезд, а электромагнитные и гироскопические стабилизаторы – поддерживать отклонения в пределах допуска.

Обращаются вокруг Земли спутники Dove по так называемым солнечно-синхронным орбитам. Это означает, что на каждом витке спутник пролетает над всеми точками под ним в одно и то же местное время по Солнцу, что гарантирует единообразие структуры светотеней на получаемых с него изображениях. Поскольку каждый Dove совершает полный оборот за 90 минут, за сутки он накручивает по орбите шестнадцать витков и собирает фото всего, что под ним, при одних и тех же условиях освещенности (условно говоря, Нью-Йорк в 09:00, Сент-Луис в 9:00 и далее по курсу).

Каждый Dove в сутки фиксирует тысячи изображений, охватывающих территорию площадью с Мексику. На Землю они передаются в ходе десяти восьмиминутных сеансов радиосвязи с наземными станциями, благо и эта процедура теперь отработана. На Земле полученные изображения компилируются, чистятся и анализируются специальными программами Planet, отбраковывающими и удаляющими фотографии, непригодные из-за облачности или затенения. После этого зарегистрированные клиенты могут через приложение любоваться свежими картинками в свое удовольствие. С корпораций и правительственных учреждений Planet взимает плату по полной, а журналистам, НКО, ученым, экологам и им подобным предлагает хорошие скидки.

На протяжении всего ее существования Planet критиковали за низкое качество снимков. Действительно, разрешение фотографий с Dove составляет три метра на пиксель. Это означает, что сами дома и машины на снимках различимы, а более мелкие подробности, наподобие их номеров, – при всем желании нет. И хотя Planet за минувшие годы удалось серьезно улучшить свои спутники, повысить разрешение практически невозможно – просто по причине физических габаритов и параметров орбиты спутников. Ведь оно зависит прежде всего от диаметра линз и высот, с которых ведется съемка, а потому и качество фотографий оказывается ровно таким, какое оно есть.

Против критики по поводу качества у Planet, кстати, имеется неотразимый контраргумент: непрерывная фотофиксация всего происходящего на Земле, пусть и не в самом высоком разрешении, несоизмеримо ценнее и важнее съемки объектов, представляющих заведомый интерес. Накапливая же обширную базу данных видимых даже из космоса изменений на земной поверхности, спутники Planet позволяют своевременно выявлять тенденции, которые иначе ускользнули бы от глаз людей. Лишь благодаря радикальному уменьшению габаритов и стоимости спутников компании удалось сформировать на орбите столь раскидистую и всевидящую сеть, подобной которой не располагает ни одна другая компания и ни одно правительство.

В 2017 году Planet, однако, сделала важный шаг и в направлении повышения качества снимков, поглотив конкурирующую компанию Terra Bella вместе с ее спутниковой группировкой SkySat[56]. Terra Bella, как и Planet, была стартапом, ориентированным на модернизацию подхода к производству спутников. При этом сами аппараты SkySat были погабаритнее – размером с бытовую стиральную машину, а не с обувную коробку, как Dove. Зато туда помещались и бортовые компьютеры помощнее, и, главное, объективы, позволившие Terra Bella получать фото с точечным разрешением 50 см. Кроме того, SkySat обращались по другим орбитам, что позволило Planet расширить географический охват и получать снимки различных мест в разное время суток.

Объединение двух систем и синхронизация получаемых данных помогли Planet совершить очередной технологический рывок. Теперь стаи Dove несли на низких орбитах постоянное дежурство, позволяя зафиксировать подозрительные изменения вроде вырубки леса, возведения нового здания или запуска ракеты. Спутников Terra Bella было мало для надзора за всем и вся, но теперь их можно было целевым образом наводить на места, где Dove выявили нечто интересное или подозрительное. За годы, прошедшие после поглощения, Planet распространила свой опыт проектирования и запуска спутников и на этот сегмент – и теперь планирует выводить на орбиту всё больше крупных спутников собственного производства[57].

Пока вы всё это читаете, сотни спутников Planet кружат в небе над вашими головами – по большей части всё те же «голуби», но теперь еще и в сопровождении пары дюжин «больших парней». Технологии усовершенствовались настолько, что Planet теперь может получать не менее двенадцати фотографий одного и того же места в сутки. Вся же сеть делает свыше четырех миллионов снимков в сутки, а в архиве Planet хранится в среднем по две тысячи фотографий каждого участка земной суши.

7

Всевышний компьютер

Тревожные слухи ходили в вашингтонских военных кругах зимой и весной 2021 года. Китай подозревали в наращивании арсенала ядерных боеголовок и строительстве пусковых шахт баллистических ракет в отдаленных районах страны. Подтверждения тому в публичных источниках не было, но те, кто эти слухи активно обсуждал, были убеждены, что наращивание Пекином ядерных вооружений не просто налицо, а носит массированный характер. Если бы вдруг информация о пусковых шахтах подтвердилась, это позволило бы уличить КНР в эскалации агрессивной внешней политики и привело бы к резкому повышению градуса напряженности в и без того непростых американо-китайских отношениях.

Декер Ивлет прознал об этих слухах от пары авторитетных в узких кругах специалистов по сбору разведданных из открытых источников. Разведчики-аналитики такого рода прочесывают общедоступную информацию с целью выявления засекреченных военных и экономических активностей по косвенным признакам – от налоговых деклараций до военных контрактов и, само собой, спутниковых фотографий. Перелопачивая с помощью своих спецсредств горы подобных данных, аналитики время от времени разоблачают какое-нибудь очередное безобразие наподобие испытания северокорейской баллистической ракеты или поставки нефти в обход международных санкций. В целом они работают ради вынесения на свет сведений, которые правительства и всяческие злодеи хотят сокрыть от глаз общественности, желающей знать, что в действительности происходит в мире, и прямо говорить об этом на открытых форумах.

Будучи студентом Рид-колледжа[58], Ивлет близко сошелся с местным разведсообществом аналитиков данных из открытых источников на почве собственного увлечения охотой за информацией. Пока другие студенты хлестали пиво и проводили опыты с добавками в кальянные смеси, Ивлет, сидя за компьютером, рылся в базах данных и анализировал спутниковые снимки. И вскоре выяснилось, что дистанционный аналитик он отменный. Своим наметанным глазом он улавливал такие паттерны и закономерности, которые ускользали от внимания куда более опытных разведчиков. Результаты своих изысканий он публиковал в Твиттере, подкрепляя их твердыми доказательствами, чем быстро завоевал уважение со стороны ветеранов разведсообщества.

В середине мая 2021 года Ивлет решил попробовать разобраться, стоит ли что-то реальное за слухами о ракетных шахтах в Китае. Он логичным образом предположил, что выглядеть подобные объекты должны примерно так же, как ранее раскрытые со спутников пусковые шахты, над которыми китайские военные для маскировки ставили белые надувные купола, прозванные аналитиками «дутыми домами смерти»; подобные времянки с компрессорным наддувом иногда еще ставят на спортплощадках или в парках для проведения каких-нибудь детских утренников. Ивлет также исходил из того, что искать купола следует в пустыне на севере Китая, поскольку именно в том безлюдном регионе китайские военные традиционно развивают особую активность, да и свободных площадей на этой равнинной местности хоть отбавляй.

Ради этой своей затеи Ивлет зарегистрировал аккаунт на веб-сервисе Planet Labs и принялся скачивать снимки, нарезать тысячи миль северокитайской пустыни на квадраты и обшаривать их один за другим. Через месяц с лишним, в конце июня, его поиски увенчались искомым открытием: он засек целых 120 белых «дутых домов смерти». На ранее обнаруженных в Китае объектах их было в общей сложности раз в пять меньше. Если он действительно отыскал 120 новых пусковых шахт, эта новость прогремит на весь земной шар, думал Ивлет, – ведь это значит, что новая гонка ядерных вооружений не просто стартовала, а идет вовсю.

В 8:00 утра 27 июня Ивлет через администраторов сайта Planet уведомил компанию о своей находке и о том, что за ней потенциально кроется. Спутники Dove за последние месяцы, конечно, наснимали кучу фотографий проблемной территории, и Ивлет вполне мог их использовать для реконструкции хронологии строительства. Но еще лучше было бы получить самые свежие снимки места в высоком разрешении, вот Ивлет и попросил Planet по возможности направить к месту подозрительной деятельности китайцев их мощные SkySat. В Planet доводам вняли и согласились помочь.

Не прошло и суток, как инженеры Planet отправили с наземных станций на орбиту сигналы на перегруппировку спутников. Бортовые компьютеры их получили, включили системы коррекции орбиты и обеспечили прохождение спутников над целью. Те, пролетая над пустыней на скорости 7,9 километра в секунду, оперативно отщелкали пустыню и по радио передали снимки на Землю, где их расшифровало, обработало и подгрузило в систему умное программное обеспечение Planet. В результате в 8:46 утра 28 июня Ивлет, зайдя на веб-сервис Planet, обнаружил в пустыне не только купола, но и траншеи с кабелями, ведущие от куполов куда-то под землю – вероятно, в бункеры, где китайские военные оборудовали пусковые центры. Он показал подборку фотографий ветеранам разведки по открытым источникам, и те дружно согласились, что он и в самом деле раскрыл местонахождение ракетных шахт, о которых прежде только шептались. «Мы знали, что это серьезное дело, – сказал он. – И ты испытываешь особое волнение, когда осознаёшь, что сделал важное открытие первым».

После того как Ивлет показал свои фотографии журналистам, статьи о наращивании Китаем ядерного военного потенциала попали на первые полосы многих газет. Госдепартамент выразил «озабоченность». Китайские СМИ пытались всё отрицать, называя Ивлета сыщиком-любителем, случайно натолкнувшимся на строительство ветряной электростанции. Усилие, конечно, похвальное, но китайская отмазка была поднята на смех, поскольку на изображениях были отчетливо и во множестве видны характерные признаки ядерно-оружейного военного объекта.

Журналисты, освещавшие событие, были настолько возбуждены политическими последствиями разоблачения, что никому из них даже в голову не пришло, сделав шаг назад, осмыслить другой важнейший аспект этой сказочной истории: студент, вооружившись ноутбуком, обнаружил секретный военный объект на территории Китая. И сделал он это, полагаясь на данные спутниковой группировки частной компании, а не НАСА или военных. И доступны эти данные были любому. «Раньше у правительства были спутники, а у нас не было, – сказал Джеффри Льюис, эксперт по контролю распространения ядерных вооружений и наставник Ивлета. – Теперь их спутники разве что самую малость лучше наших. Окей, вот и радуйтесь, но реального значения это не имеет».

Теоретический замысел окружить Землю военными спутниками-шпионами родился еще в 1940-х годах. Американский генералитет и истеблишмент никак не могли смириться с повторением чего-то подобного нападению японцев на Перл-Харбор, которое стало полной неожиданностью вследствие грубого провала военной разведки США, а потому вашингтонские ястребы стали мечтать о всевидящем небесном оке. Единственным, что помешало военным сразу же по завершении Второй мировой войны приступить к осуществлению своей мечты, была неразвитость технологий: ни подходящих камер, ни средств их доставки на орбиту, ни средств передачи оттуда изображений еще не существовало.

В 1950-х годах страстное желание обзавестись спутниками-шпионами еще более окрепло. В 1957 году Советский Союз запустил «Спутник-1», и это вызвало в США опасения относительно отставания от соперника в части космических технологий. Если заглянуть глубже, тот запуск более всего встревожил американских военных – и всё по той же причине: их разведка откровенно проворонила мощный рывок в развитии советских ракетно-космических технологий и к тому же не имела ясного представления о накопленном в СССР арсенале межконтинентальных баллистических ракет. Самолеты-шпионы способны были доставлять полезные снимки, однако такая аэрофотосъемка требовала, во-первых, знания местонахождения объектов, а во-вторых, вторжения в советское воздушное пространство со всеми вытекающими рисками, – а потому аэроразведка носила характер спорадических краткосрочных пролетов по заданным маршрутам. У США не было возможности обшаривать с воздуха бескрайние советские просторы в поисках ранее не обнаруженных ракетных шахт и военных объектов. Не имея возможности точно оценить, что строит и копит против них Советский Союз, Соединенные Штаты не имели и доподлинного представления о том, лидируют они в гонке вооружений или, напротив, безнадежно отстают.

К 1958 году правительство США дозрело до секретного плана CORONA[59], давшего старт разработке целого ряда технологий, необходимых для реализации программы спутникового шпионажа. Нужны были и ракеты-носители для доставки спутников на орбиту, и хитрые камеры для спутников, способные выдерживать вибрации и перегрузки при запуске и справляться с атмосферными искажениями, и много чего еще. В придачу ко всем этим непростым задачам американским инженерам нужно было еще придумать, как доставлять спутниковые фотографии обратно на Землю. Систем быстрой передачи оцифрованных изображений с орбиты на наземные станции в ту пору не существовало даже в зародыше, и группа разработчиков придумала фантастическое решение: спутники CORONA будут сбрасывать с орбиты кассеты с фотопленкой на парашютах. Термоизоляция корпуса кассет защищала пленку от плавления при входе в атмосферу, а на полпути к Земле барражировал самолет, цеплявший кассеты крюком за парашют и буксировавший их на базу. Вот так, по-простому.

Для маскировки запуски спутников проводились под вывеской публичной программы научно-космических исследований Discoverer. Так что, если кто-то, заметив очередной запуск ракеты-носителя, и любопытствовал, для чего это делается, ответом было «для лучшего понимания человечеством Земли», а не для «изощренного космического шпионажа». Отвечать за разработку технологий CORONA поручили ЦРУ и ВВС, а в помощь им учредили Управление перспективных [оборонных] исследовательских проектов в структуре Минобороны США, попеременно называвшееся то ARPA, то DARPA, но неизменно оказывавшее всяческое содействие наводнению орбиты подобной дрянью.

CORONA, конечно, была монументальным предприятием. Правительство привлекло к работе над проектом множество лучших инженеров-конструкторов из аэрокосмической, оптико-механической и фотохимической отраслей и, взяв с них подписки о строгом соблюдении режима секретности, принялось всячески поторапливать. Однако поначалу дела не заладились. За первые полтора года США произвели дюжину запусков ракет-носителей со спутниками CORONA на борту, но все они были неудачными: то ракета взрывалась, то кассеты с пленкой не возвращались или сгорали в атмосфере, то камеры барахлили. Но раз за разом дела шли всё лучше, и в 1960 году с орбиты начали прибывать качественные фотоматериалы.

Результаты впечатляли. Первые же партии фотографий покрыли огромные делянки на карте аэрофотосъемки СССР, прежде выглядевшей сплошным белым пятном. Возвращение в целости одной-единственной кассеты давало больше информации, чем четыре года полетов самолетов-разведчиков. Соединенные Штаты наняли сотни человек в новый сверхсекретный Национальный центр интерпретации фотографий (NPIC), и те стали кадр за кадром расшифровывать изображения на двухсотметровых рулонах пленки на бобинах из кассет, анализируя их под микроскопом.

Первым крупным и весьма утешительным открытием программы CORONA стало то, что Советский Союз, похоже, располагал куда более скромным арсеналом ядерного оружия, нежели опасались Соединенные Штаты. Столь серьезное, пусть и временное, облегчение само по себе служило доказательством полезности программы. Фото раскрывали правду о советском ядерном потенциале в достаточной мере для того, чтобы США могли использовать эти данные и для военного планирования, и в политическом противостоянии с Советами. К тому же аналитики выявили мириады ранее неизвестных объектов, судя по всему военного назначения, разбросанных по всей территории СССР.

В последующие годы ракеты продолжали то и дело взрываться, а камеры – отказывать, но США преследовали поставленные перед CORONA цели с неослабевающим рвением. В 1961 году по программе CORONA было проведено около двадцати запусков, и такие темпы сохранялись на протяжении всех 1960-х годов. Фотоаналитики ежегодно отсматривали свыше 300 км фотопленки. Поскольку никаких особо продвинутых компьютерных систем в их распоряжении не имелось, свои наблюдения они часто фиксировали в виде словесных описаний, которые затем передавались новым аналитикам, и так формировалось нечто вроде институциональной памяти, в которой каталогизировались накапливаемые фотоматериалы[60]. Технический прогресс, конечно, привел к кардинальным изменениям в сборе, обработке и хранении спутниковых изображений. За исторически мизерное время и другие страны вслед за США обзавелись орбитальными спутниками с мощнейшей оптикой, а сами аппараты такого рода сделались намного функциональнее, стали поддерживать наведение на заданные цели по командам с Земли и с каждым годом отправляли на Землю фотографии всё более высокого разрешения. Хотя некая завеса секретности окутывает подобные программы и по сей день, бытует мнение, что на околоземных орбитах кружат многие десятки, если не сотни спутников-шпионов с оптическим разрешением в считаные сантиметры. И передача спутниковых изображений на Землю более не сопряжена с особыми инженерными ухищрениями на грани чуда: фотографии в оцифрованном виде поступают напрямую в компьютерные базы данных.

В 1970-х годах область применения систем спутникового наблюдения расширилась далеко за пределы шпионских игрищ. Организации уровня НАСА начали запускать всевозможные геодезические и геофизические спутники, отслеживать с орбиты климатические изменения и геологические процессы. Благодаря многомиллиардным расходам за счет налогоплательщиков мы теперь имеем в открытом доступе миллионы фотографий поверхности планеты за последние полвека. В 1990-е правительство США стало разрешать и частным компаниям проводить спутниковую съемку с целью продажи фотографий земной поверхности, – правда, наложив ограничения на точечное разрешение коммерческих фотографий. Но и не самые четкие снимки пользовались спросом у военных, корпораций и исследователей, и несколько компаний вышли на этот рынок, обзаведясь собственными флотилиями съемочных спутников.

Все эти шестьдесят лет осмыслением того, что изображено на спутниковых снимках, занимались исключительно люди. У американских военных, к примеру, принято находить яркие молодые дарования и муштровать их на предмет выявления на фото интересующих их объектов. Эти аналитики должны назубок знать очертания и габариты всех без исключения моделей танков, тягачей, самолетов, кораблей, пусковых установок и т. д., стоящих на вооружении чуть ли не всех армий мира. Если ты был неспособен усвоить раз и навсегда, что советский танк Т-64 в базовой модификации имеет два навесных инструментальных ящика, а начиная с версии T-64Б – три, тебе эту программу подготовки было не осилить. Обычно ее успешно проходили от начала и до конца не более 10 % обучаемых, которые в итоге и становились профессиональными аналитиками снимков спутниковой разведки.

По завершении механической зубрежки матчасти наступал черед оттачивания навыков распознавания образов. Аналитику давались фотографии одного и того же участка земной поверхности площадью в какую-нибудь сотню квадратных километров, сделанные с разницей в несколько недель, и предлагалось выявить и описать все различия, которые обычно бывали трудноуловимы: чуть изменившийся ландшафт, появившаяся пристройка и т. п. Освоив и эти навыки, аналитики приступали к самой что ни на есть монотонной работе по визуальному мониторингу вверенных объектов, в ходе которой редчайшие прорывы часто случались именно благодаря натренированному навыку замечать даже самые трудноуловимые изменения. Скажем, изменение расцветки припаркованных у объекта машин могло указывать на его передачу другому ведомству. Или, как в мрачнейшем из невыдуманных примеров, появление на очередном снимке ранее отсутствовавшей земляной борозды в чистом поле могло стать следствием устроенного боевиками массового захоронения[61].

В иерархии получателей самых лучших и оперативных данных спутниковой съемки военные были и остаются на вершине пирамиды, причем безоговорочно. У них всегда лучшие спутники и фотографии с наивысшим разрешением. Зачастую, однако, военные спутники нацелены на интересующие самих военных участки земной поверхности. Можно не сомневаться, к примеру, что вся территория КНДР находится под неусыпным контролем и фотографии оттуда стекаются к аналитикам тысячами в сутки. В Пхеньяне об этом прекрасно знают и порой делают всё мыслимое и немыслимое, чтобы скрыть свои военные приготовления от вражеских спутников. Иногда же, напротив, режим пытается извлечь из этого постоянного шпионажа выгоду и специально приурочивает испытания своих баллистических ракет ко времени пролета американского спутника, чтобы тот непременно зафиксировал очередную демонстрацию Пхеньяном своей всевозрастающей военной мощи[62].

У военных, однако, не хватило бы спутников для сплошного круглосуточного наблюдения за всем и вся, равно как и у традиционных операторов коммерческих спутниковых систем. Орбитальные аппараты с камерами высочайшего разрешения были слишком дороги для серийного производства. В прошлом это неизбежно вело к обширным белым пятнам в информационном поле и не позволяло компаниям или аналитикам получать снимки интересующих их площадей, разве что по счастливому совпадению, когда те находились под наблюдением, а фото можно было правдами или неправдами раздобыть. До появления Planet Labs процедура предусматривала отправку юридическим или физическим лицом запроса на получение спутникового снимка некоего участка местности с последующим многомесячным ожиданием ответа и, если повезет, самого снимка. Чисто технически спутник для этого следовало «озадачить» (на отраслевом арго), то есть каким-то образом направить его к запрашиваемому участку земной поверхности, а таких запросов поступали тысячи, и все их приходилось как-то согласовывать и выстраивать в очередь. В итоге вместе с долгожданным снимком его заказчик получал еще и счет к оплате услуг на тысячи долларов.

«Приходится звонить в отдел продаж одной из этих компаний по распространению спутниковых изображений, – рассказывал Джеффри Льюис, эксперт по разведке данных из открытых источников. – Там тебе зачитывают прейскурант в зависимости от срочности и предлагают вместе подобрать наиболее выгодный тариф из тех, в которые твой запрос укладывается по срокам. Там целые тарифные сетки действуют с многоуровневыми коэффициентами надбавок за срочность. Но при этом никто не дает гарантий, что их спутники не промахнутся мимо интересующего тебя объекта или сумеют его отснять вопреки сплошной облачности. И начинаются бесконечные переговоры о том, как тебе за твои же деньги заполучить качественный спутниковый снимок нужного участка в обозримые сроки».

Благодаря Planet люди, подобные Джеффри Льюису, теперь купаются в потоках фотографий земной поверхности, которые раньше собирали по каплям. Снимки с Dove, конечно, не могут сравниться с военно-космическими по части точечного разрешения, зато по обильности и информативности их превосходят на порядок, а потому и способны поведать нам, простым землянам, массу всего нового. Впервые в истории мы получили возможность воочию убедиться в том, что по всей планете человеческая деятельность сплетается в «узоры жизни» вокруг культурно-исторических очагов. По крайней мере, именно так охарактеризовали аналитики хитросплетения того, что изо дня в день происходит на земных просторах, где будничные заботы людей схлестываются с замыслами промышленников в контексте местной культуры.

В разгадывании смысла этих узоров ключевую роль и по сей день играют аналитики, а вот черновая работа чем дальше, тем больше перекладывается на искусственный интеллект (ИИ), как теперь принято называть обучаемые роботизированные системы. Сначала системам ИИ скармливаются тысячи изображений всего, что им нужно уметь распознавать на поверхности Земли. А после того, как они усвоят всё, что нужно знать о зданиях и деревьях, машинах и дорогах, нефтяных вышках и танкерах и т. д. и т. п., системам ИИ поручается отслеживать и фиксировать на поднадзорных территориях и в акваториях любые изменения и события, будь то дорожные работы или изменение схем уличного движения, снос или строительство жилых домов, местонахождение морских и речных судов. Глобальная аналитическая система такого рода работает двадцать четыре часа в сутки без выходных. Выявив на Земле потенциально значимое изменение, она уведомляет о нем человека и берет происходящее на соответствующем участке под более пристальный контроль.

Вам, несомненно, знакомы продукты наподобие Google Earth и Google Maps, делающие внешне похожую работу. Снимки в такие системы поступают обычно от коммерческих спутниковых систем, и в Google, бесспорно, проделали выдающуюся работу по части использования спутниковых снимков для каталогизации мира. Однако фотографии там выложены зачастую устаревшие, а качество их зависит от характера местности и обычно бывает достаточно высоким лишь в густонаселенных областях. На фоне того, что построили Planet и другие компании, использующие новейшие средства ИИ, продукты Google теперь смотрятся детскими игрушками.

В 2019 году Planet объявила, что ей удалось с помощью собственной базы данных изображений и ИИ создать первую в истории исчерпывающую по полноте карту мира, на которой отображены все до единой дороги и все до единого строения на Земле. Для упрощения ориентации на местности их система промаркировала здания синим цветом, а дороги – красным, из-за чего карты стали отчасти похожи на иллюстрации из учебника по анатомии. Крупный город вроде Сан-Франциско на них похож на сетчатую авоську из красных дорог, набитую кубиками домов. Будь это даже разовый стоп-кадр со всей наземной инфраструктурой, он всё равно был бы весьма полезен. Но у Planet все изображения еще и оперативно обновляются – и на картах всегда отображены все последние изменения в дорожной сети и новостройки.

Аналогичные системы созданы для картирования лесов и поштучного учета всех деревьев мира. ИИ настолько разборчив и хорошо обучен, что ведет еще и раздельный учет деревьев по видам, подсчитывает их биомассу и оценивает объемы поглощения углекислого газа каждым лесом.

Эти изображения и расчеты позволяют перевести в плоскость точных наук задачи, ранее выглядевшие расплывчатыми. В Южной Америке технология Planet задействована для мониторинга состояния тропических лесов в бассейне Амазонки. На базовом уровне мы и так имели общее представление о темпах их незаконной вырубки. Но теперь мы можем еще и выявлять виновных в этом безобразии. Было возбуждено уже множество дел по факту вырубки, часть которых была выиграна, с использованием спутниковых фотографий в качестве главного доказательства, что браконьерскими лесозаготовками занималась именно компания-ответчик. Используются снимки Planet и для контроля выполнения программ компенсации выбросов углекислого газа лесопосадками. Счетчик деревьев вполне позволяет проверять, выполнила ли компания-озеленитель взятые на себя по контракту с загрязнителем атмосферы обязательства по лесопосадкам.

Коммерческое использование подобных технологий с лихвой окупает все расходы Planet. Одно лишь правительство США отстегивает десятки миллионов долларов в год на анализ спутниковых снимков компании в самых разноплановых целях – от военной разведки до мониторинга окружающей среды. Страны, не располагающие собственными флотами спутников, также стали пользоваться услугами Planet. Еще одна многочисленная категория клиентов – фермерские хозяйства, которым специальные датчики на спутниках компании позволяют мониторить свои угодья по самым диковинным параметрам. Спутники могут измерять даже содержание хлорофилла в зелени и по нему контролировать здоровье растений и вычислять оптимальную дату сбора урожая.

Появились и стартапы, специализирующиеся на углубленном анализе изображений, покупаемых у Planet и получаемых из бесплатных публичных баз данных. Один из них называется Orbital Insight и ведет статистику всевозможных показателей активности потребителей вроде числа машин на парковке у торговых центров в обычные дни и в сезон предпраздничных покупок, а затем продает эти данные хедж-фондам и игрокам с Уолл-стрит, рассчитывающим извлечь выгоду из обладания столь эксклюзивной информацией. Эта же компания способна отслеживать и все посевы зерновых культур в масштабах США и прогнозировать будущий урожай по их текущему состоянию. Биржевые трейдеры эти прогнозы охотно покупают, поскольку их точность проверена временем, а знание будущего урожая позволяет определять, вверх или вниз пойдут цены на зерно. Есть еще и такие программы ИИ, которые позволяют: оценивать ВВП всех стран мира по таким косвенным показателям, как освещенность ночных улиц; отслеживать маршруты всех кораблей в море; вести посуточный учет выдачи на-гора каменного угля каждой шахтой мира. Для выполнения любой из подобных задач потребовались бы тысячи аналитиков, а система ИИ без устали выполняет их все одновременно.

Одним из самых впечатляющих достижений Orbital стала технология оценки текущих мировых запасов добытой сырой нефти. Все емкости нефтехранилищ на спутниковых снимках видны как на ладони и при этом оборудованы плавающими крышками, что позволяет судить о степени заполненности емкости. По длине тени, отбрасываемой стенкой бака на плавучую крышку, алгоритм Orbital определяет глубину проседания крышки и процент заполнения емкости, а по диаметру самого бака и длине тени от него – его полную емкость, что позволяет рассчитать точный объем нефти в емкостях в любой момент времени. С помощью этого алгоритма Orbital неоднократно уличала Китай в занижении официально публикуемых данных о наличных запасах сырой нефти. Основатель Orbital Джеймс Кроуфорд по этому поводу сказал: «Мы, по сути дела, торгуем правдой о том, что происходит в мире».

Число раскрываемых спутниками Planet истин год от года растет, обеспечивая ученых столь нужными контекстными деталями о земных делах и среде обитания населения различных регионов планеты. В одной лишь Калифорнии снимки Planet используются и для прогнозирования засух по уровню воды в водохранилищах, и для мониторинга лесов на предмет выявления участков с риском возникновения пожаров и планирования контрмер наподобие прореживания или контролируемого выжига, и для выявления тайных плантаций растительного сырья для производства запрещенных наркотиков.

Аналитики данных из открытых источников опубликовали доклады, уличившие КНР в постройке первого китайского авианосца, незаконном захвате островов в Южно-Китайском море и расширении сети «лагерей перевоспитания» уйгуров[63]. В подобных случаях снимки Planet обычно попадали на первые полосы ведущих изданий наподобие Wall Street Journal и New York Times в доказательство излагаемых фактов и для пущей наглядности разоблачений. Пользуясь всё теми же методами, Planet помогла раскрыть и секретные ракетные объекты в труднодоступных местностях Ирана, и строительство в Неваде огромного завода аккумуляторных батарей для Tesla, и серию терактов на НПЗ Саудовской Аравии. В 2020 году после мощных взрывов в Бейруте Planet оперативно выдала фото, демонстрирующие масштабы разрушений. А на фоне сковавшей мир по рукам и ногам пандемии ковида фотографии Planet стали документировать пустынные городские пейзажи, свидетельствующие об упадке мировой экономики.

Правда как таковая приятна не всем и не всегда. В 2019 году Planet оказалась втянутой в давний территориальный спор между Индией и Пакистаном. Индийское правительство во главе с Нарендрой Моди заявило об успешном авиаударе по тренировочному лагерю исламистов на северо-востоке Пакистана в отместку за теракт в исполнении смертника в Кашмире. В год выборов Моди явно надеялся набрать очки за счет этой демонстрации силы. Власти Пакистана опровергли его заявление, сообщив, что индийские истребители промахнулись мимо цели, а затем были изгнаны из воздушного пространства пакистанскими перехватчиками. Правительство же Моди продолжало настаивать на том, что авиаударом уничтожено «множество боевиков».

В прошлом местным жителям по обе стороны демаркационной линии оставалось только гадать, чье правительство врет. Каждая из сторон настаивала на своей версии событий и обвиняла другую в распространении дезинформации. Репортеры могли в лучшем случае лишь пробраться к месту событий и попытаться выяснить правду у очевидцев, но и показания живых свидетелей обычно бывали путаными и противоречивыми.

В данном случае, однако, у Planet были в наличии спутниковые снимки, из которых явствовало, что индийские летчики действительно промахнулись и выпущенные ими ракеты класса «воздух – земля» оставили лишь воронки в чистом поле. Невзирая на то что у Planet имелся в Индии важный бизнес, компания предпочла не утаивать эти фотографии от запросивших их журналистов, и последовавшие публикации поставили Моди в неловкое положение в самый щекотливый с политической точки зрения момент. Уилл Маршалл прокомментировал это решение коротко: «Фотографии не лгут».

«Каждые две недели ко мне кто-нибудь из своих обращается с вопросом, можно ли то или иное фото выпускать за пределы компании, – сказал Маршалл. – Не помню, чтобы я хоть раз ответил „нет“. Но, бесспорно, бывают ситуации, при которых мы бы твердо сказали „нет“, если бы имели веские основания полагать, что публикация фото поставит под угрозу жизнь гражданского населения или еще что-то в таком роде. Тогда бы мы поостереглись. Но если речь идет всего лишь о неловкости – тут совсем другое дело».

После того как Planet выпустила свои фотографии, все новостные каналы Индии и Пакистана двое суток без умолку только их и обсуждали. Индийские клиенты Planet крепко на компанию обиделись и бомбардировали Маршалла гневными упреками через Твиттер. В скором времени у Planet возникли трудности с покупкой места для будущих спутников на индийских ракетах-носителях. Кто-то из правительства Моди явно отдал Индийскому космическому агентству приказ осложнить жизнь дерзкому стартапу.

«Это было реально глупо с их стороны и каким-то образом связано с продолжающейся избирательной кампанией[64] и желанием Моди показать свое всевластие, – сказал Маршалл. – Хорошее же, в целом, заключалось в том, что стало ясно: правительствам больше не удастся делать всё, что им вздумается, а потом увиливать от ответственности и врать. То был важный шаг в сторону более прозрачного мира в глобальных масштабах. Мы идем по этому пути осторожно и ответственно. Но это неизбежно изменит образ действий правительств по отношению к миру. Ведь им теперь не спрятаться».

Американское правительство годами закачивало в частные компании, занимавшиеся спутниковыми съемками, большие деньги. И всегда предполагалось, что в обмен на это оно вправе требовать от компаний сохранять в тайне фото с чувствительной информацией, а особо секретные объекты на территории США вообще не фотографировать. С пришествием Planet огласка становилась неизбежной. Слишком уж много людей теперь имели доступ ко всевидящим очам ее вездесущих спутников, чтобы упустить из виду хоть что-либо мало-мальски интересное. Подобно предшественникам, Planet получает множество заказов от правительства и военных Соединенных Штатов и старается их всячески ублажать. Маршалл, однако, готов поспорить, что эпоха секретности уходит, уступая место новой эре и новой реальности. «Мы считаем, что данные намного полезнее открытому, демократическому обществу, – сказал он. – Чем раньше страны это осознают, тем в лучшем положении они же сами и окажутся. У нас, конечно, еще будут проблемы со всеми правительствами на том или ином уровне, пока они не привыкнут к этому новому режиму всеобщей прозрачности».

Большинство людей понятия не имеют о существовании таких спутников и о том, что некий искусственный интеллект следит за ними из космоса, фиксируя и анализируя «узоры» их жизни. Нам, простым смертным, остается лишь тешить себя тем, что наших лиц со спутников не видно, а основным предметом анализа являются общие тенденции, а не действия каждого из нас по отдельности. Однако можно со всей определенностью утверждать: мы попали ровно в ту же ситуацию, что и правительства, и нам также пора привыкать к этому «новому режиму всеобщей прозрачности». Обширные сети мощнейших компьютеризованных систем видеонаблюдения опутали небо над нашими головами, и они ни на мгновение не прекращают следить за нами и анализировать всё, что мы делаем. Хотя подобные технологии и выглядят изощренными, на самом деле они пока что пребывают в относительном младенчестве. Число и разрешение камер будут из года в год повышаться, объемы данных нарастать, алгоритмы совершенствоваться. В итоге же вся совокупность человеческой деятельности обратится в колоссальную базу данных, и наверняка найдутся желающие порыться в ней в неожиданных и, вероятно, не самых благовидных целях.

Аналитики и программисты уже нашли кое-какие инновационные подходы наподобие сопряжения баз данных спутниковых изображений с базами данных индивидуальных особенностей поведения. Orbital Insight, к примеру, начала использовать собираемые со смартфонов данные о геолокации в дополнение к анализу спутниковых изображений. Мобильные приложения на смартфонах постоянно мониторят ваши координаты, а производители этих приложений продают данные обо всех ваших перемещениях, предварительно их анонимизировав (тут без обмана), компаниям, которые используют их для отслеживания и моделирования человеческих потоков в масштабах мегаполиса. Orbital может с легкостью запросить спутниковые данные о том, когда и сколько людей входят и выходят через проходную завода Tesla, чтобы посмотреть, работает он в три, две или одну смену, и по этому показателю оценить текущий спрос на их электромобили.

Одна сотрудница военно-аналитической службы рассказала, что к ней автоматически поступают уведомления о необычностях в работе любых грузовых портов мира. Если спутник замечает в любом из них что-то подозрительное, она начинает анализировать изображения и пытаться выяснить, что там, собственно, происходит. Однажды ей пришел сигнал разобраться с происходящим в Пуэрто-Кабельо на северном побережье Венесуэлы. Аналитик запросила последние снимки и выяснила, что в порт зашел большой нефтеналивной танкер. Затем по географической широте и долготе порта она запросила поиск последних фотографий в социальных сетях, благо координаты по умолчанию сохраняются в метаданных файла с фото, а удалять их перед выкладыванием в интернет люди не приучены. И точно, скоро нашлись фотографии нескольких русских моряков на фоне видов Пуэрто-Кабельо. Сложив два плюс два, осталось констатировать, что российский танкер с нефтью прибыл в венесуэльский порт в обход американских санкций.

Многие, услышав о небывалых возможностях Planet впервые, первым делом начинают перебирать в уме всевозможные неправедные цели, достижению которых могут способствовать подобные технологии, например шпионаж государства за простыми гражданами или кража им мощных промышленных технологий, разработать которые самостоятельно оно не в состоянии.

Маршалл в общем и целом не отрицает, что общедоступность снимков Planet создает и напряженность, и потенциальные проблемы. В принципе, Planet делает всё возможное для защиты своих спутниковых систем от взлома и для мониторинга использования полученных снимков исключительно в законных целях. Но, так или иначе, им присущ обычный для всего технологически нового вынужденный компромисс между мощными и разнообразными возможностями, которые они открывают, и опасностями, которыми чреваты эти самые возможности.

Маршалл надеется, конечно же, что добрая воля пересилит злую и Planet еще сможет внести свой вклад в разрешение самых насущных проблем человечества. «Мы производим набор данных, который способен значительно помочь нам в свете глобальных вызовов, стоящих сегодня перед человеком как биологическим видом, – сказал он. – Отслеживание и пресечение незаконной вырубки лесов и браконьерского рыбного промысла, защита коралловых рифов, помощь людям в повышении качества жизни через улучшение водоснабжения, повышение урожайности и совершенствование транспортной инфраструктуры, – мы действительно способны помочь человечеству лучше заботиться о своих ресурсах».

* * *

Изобретение часто символически изображают в виде лампочки, вспыхнувшей над головой у того, кого вдруг посетило внезапное озарение. В результате мы полагаем, что всякое изобретение – это чудо. О да, конечно же, бывает и такое. Бывает, что и «эврика!» кричат в момент ликования по случаю победы человеческого гения над всей той неразберихой, которая мешала озарению посетить светлую голову раньше. Вот только любое открытие или изобретение отнюдь не плод удачи или шальной умной мысли, пришедшей в ванной комнате: это результат, пусть и спонтанный, долгого мыслительного процесса – смутного, подспудного и мистически необъяснимого.

Маршалла осенила идея связно работающего низкоорбитального созвездия спутников. Сомнительно, однако, чтобы она взбрела ему в голову во всей полноте и ясности ви́дения без целого комплекса предшествовавших этому обстоятельств. Тут и детский идеализм звездочета, и странный генерал из астрофизиков в начальниках, и жизнь в коммуне хиппи-технарей, – всё сыграло свою роль в том, чтобы подвести его в нужное время к точке осознания того, что будущее Земли – за орбитальными сетями камер слежения.

Другой важный аспект ярчайших идей: на стадии воплощения замысла они вступают в поле взаимодействия с очевидностями и быстро сами им уподобляются. Поначалу были сомнения, что малые спутники вообще способны дать людям что-то полезное. Никто понятия не имел, сработает ли идея маневрирования по орбите под парусами солнечных батарей. Никто не задумывался над серийным производством спутников. Но затем, как только Planet всё это осилила, новые спутниковые компании стали плодиться десятками.

Когда я приступал к сбору материалов для данной книги, на орбите было около двух тысяч действующих спутников. Одна только Planet со своими двумя сотнями дала прирост порядка 10 %. И этот прирост продолжится, причем едва ли стабильными, а скорее, всё более быстрыми темпами.

К концу 2021 года на орбите было уже около пяти тысяч спутников. Из них под две тысячи были построены и запущены SpaceX, но отнюдь не в целях отбить хлеб у Planet на ниве фоторазведки, а ради создания глобальной системы доступа к интернету Starlink. Эти аппараты также кружат на низкой околоземной орбите и осуществляют прием-передачу данных по широкополосным каналам связи с наземными антеннами. Главная задача проекта Starlink на ближайшую перспективу – обеспечить впервые в истории по-настоящему глобальный доступ к интернету. Всякий, у кого в пределах досягаемости оказывается антенна Starlink, получает возможность подключиться к Всемирной паутине. Поскольку не менее трех с половиной миллиардов людей проживают в местностях, не имеющих доступа к быстрому интернету, это выглядит даром свыше: теперь они могут пользоваться благами современной цивилизации. Равным образом эту возможность получают путешественники: в море, в воздухе и на суше, в самых отдаленных уголках, они смогут легче ориентироваться на местности и, если нужно, вызывать подмогу. Но главное не это, а сама историчность концепции. Интернет впервые за все времена признан неизбежным и неотвратимым. Отныне и впредь Земле суждено висеть и вращаться в оболочке информационной сети, которой мы сами же ее и оплетаем, уподобившись неким незримым и неостановимым силам.

Двух тысяч спутников, однако, хватает лишь на частичное воплощение в жизнь этого визионерского замысла. Они покрывают лишь лоскуты планеты. Для завершения своей гигантской сети SpaceX рассчитывает усеять весь небосвод своими спутниками числом более сорока тысяч штук.

Концептуальный подход к постройке своих спутников связи SpaceX переняла у Planet: предельно компактные и легкие с минимумом наисовременнейшей начинки. Серийное производство их тоже осваивалось методом проб и ошибок. Спутники SpaceX кружат по относительно низким орбитам, что необходимо для обеспечения достаточной силы сигнала[65]. И к спутникам там также относятся как к утилизируемым изделиям разового использования: отработали несколько лет, сгорели в атмосфере и заменяются новыми, усовершенствованными.

Но SpaceX далеко не одинока в своем желании опутать всю планету космическим интернетом. В последние годы о намерении развернуть собственные спутниковые группировки заявляли Apple, Facebook, Amazon, Samsung и Boeing, а также правительства Китая и России. На данный момент главным конкурентом SpaceX на спутниковой ниве представляется Amazon, вознамерившаяся вывести на орбиту около 3500 спутников в кратчайшие сроки.

Но стартовые позиции для того, чтобы потягаться со SpaceX, всё-таки предпочтительнее у стартапа OneWeb. Зародился этот проект на волне воодушевления технологическими достижениями Planet примерно тогда же, когда и SpaceX Илона Маска. Группировка OneWeb насчитывает сотни спутников, выведенных на орбиту в основном российскими ракетами. Удовольствие не из дешевых[66]. За первые месяцы 2022 года компания OneWeb сумела привлечь инвестиций на умопомрачительные 4,7 млрд долларов от правительства Великобритании, Coca-Cola, Soft-Bank и Virgin Group Ричарда Брэнсона. Хотя SpaceX и располагала явным конкурентным преимуществом перед OneWeb в виде собственных ракет-носителей, ей тоже пришлось изыскивать многомиллиардные инвестиции в Starlink.

Помимо двух этих ключевых игроков существует и ряд других компаний всевозможных типоразмеров, надеющихся построить собственные системы космического интернета. Между всеми ними идет жесточайшая конкуренция и за частоты в диапазонах космической связи, и за квоты мест на орбитах. Ведь все эти спутниковые группировки должны конфигурироваться таким образом, чтобы они не создавали друг другу и прочим спутникам ни радиопомех, ни угрозы физической целости и сохранности.

В США за подобными вещами следят федеральные агентства, да и международных надзирателей за небесным порядком хватает, вплоть до структур ООН. Все они хотят убедиться, что ракетостроительные и спутниковые компании подходят к запускам со знанием дела и не будут своими аппаратами создавать угроз космической безопасности. Бюрократы также стараются распределять квоты частот и мест между конкурентами более или менее поровну. В последние годы, однако, стало очевидно, что регуляторы не справляются с темпами роста числа запусков и компаний, желающих их осуществлять. Регулирующие органы десятилетиями работали в режиме запусков от силы раз в месяц и увеличения числа искусственных спутников максимум на полсотни в год. Теперь же число спутников растет по экспоненте, а вышеописанные компании и вовсе нацеливаются на запуск десятков тысяч аппаратов ежегодно. Пока в земных конторах месяцами обсуждают, как им лучше регламентировать конфигурации спутниковых группировок, Маск и ему подобные всё запускают и запускают ракеты со множеством спутников.

Никто при этом не знает, окупится ли космический интернет финансово. В конце 1990-х компания Iridium потратила пять миллиардов долларов на запуск восьмидесяти спутников в качестве пробного шара на поле космического интернета. Выяснилось, что создавать спутниковую сеть на фоне бурного роста рынка потребительского интернета и сотовой связи наземного базирования – идея бесперспективная. Скорое и громкое банкротство Iridium отбило у кого бы то ни было желание мечтать о столь амбициозных свершениях – вплоть до появления Planet, доказавшей через двадцать лет, что времена изменились.

Три с половиной миллиарда человек без доступа к высокоскоростному интернету живут в основном в беднейших частях света. Удастся ли SpaceX или Amazon зарабатывать на таких клиентах? Время покажет. Бизнесмены и состоятельные люди, естественно, будут готовы платить за удобство повсеместного наличия скоростного подключения, но, опять-таки, никому не дано знать заранее численность такого контингента. По нынешней же конъюнктуре SpaceX оценивается инвесторами в 100 млрд долларов с лишним, однако бо́льшая часть этой суммы берется из расчета на будущую стабильно высокую выручку Starlink. Но ведь даже у столь эффективной компании, как SpaceX, регулярные запуски всех этих спутников на орбиту сопряжены с огромными расходами, перспектива окупаемости которых туманна. Куда проще всё-таки живется и работается транснациональным телекоммуникационным компаниям, привычно собирающим с миллионов абонентов ежемесячную плату за услуги.

Политика также ставит космические интернет-системы в сложные и неоднозначные ситуации. SpaceX и прочие провайдеры должны получать в большинстве стран лицензии на предоставление своих услуг на их территории. Странам, которые, подобно Китаю и России, контролируют информацию, распространяющуюся по их сетям, претит сама мысль о том, что кто-то, купив антенну Starlink, сможет обходить их файрволы. Но всё-таки практически любая страна, заботящаяся об улучшении инфраструктуры доступа к данным на своей территории и располагающая для этого финансовыми средствами, захочет иметь у себя спутниковый интернет. Именно это и делает его массовое распространение неизбежным.

Комично это или трагично, но среднестатистический землянин не обращает внимания на то, что творится в небе у него над головой. В любой стране придется немало побегать, чтобы отыскать хоть кого-то, кто в курсе, что в ближайшие годы число орбитальных спутников возрастет с пяти до пятидесяти тысяч и продолжит расти еще стремительнее. Даже астрономы, у которых, казалось бы, имелись все основания тревожиться из-за того, что тучи обещанных Маском спутников Starlink будут застить обзор их телескопам, ничуть не возражали против идеи космического интернета и забили тревогу лишь в процессе формирования группировки. Но к тому времени сетованиями горстки ученых из каких-то там обсерваторий амбиции миллиардеров и наций было уже не перешибить.

Помимо этих высокоскоростных интернет-систем, на орбитах сейчас выстраиваются еще десятки группировок, предназначенных для съемки и низкоскоростной связи и передачи данных. Одни компании запускают спутники, оборудованные специальными радарами для съемки сквозь облачность и ночью. Другие выводят на орбиту спектрометрические газоанализаторы для мониторинга метановых выбросов из газовых скважин и здоровья Мирового океана. Стартап Swarm Technologies наловчился делать спутники размером с колоду карт. Регулирующие органы испугались, что системы наземного слежения будут не в состоянии фиксировать местонахождение таких спутников на орбите, и в США их запуск запретили, но Swarm в 2018 году отправила-таки четыре опытных экземпляра своих SpaceBEE на орбиту контрабандой через Индию. Это был не только первый на чьей-либо памяти прецедент несанкционированной доставки спутников на орбиту, но и явный признак наступающего в аэрокосмической отрасли хаоса на грани выхода всего и вся из-под контроля. Федеральная комиссия по связи (FCC) оштрафовала Swarm на 900 тыс. долларов, после чего компания продолжила запуски уже на законных основаниях[67].

Люди, конечно, боятся, что все эти спутники начнут крушить друг друга на орбите с катастрофическими последствиями для привычного нам современного образа жизни. Феномен, известный под названием «синдрома Кесслера», описывает вполне вероятный эффект домино на низкой околоземной орбите: столкновение на больших скоростях двух спутников приводит к разбросу тысяч обломков, которые, подобно шрапнели, начинают крушить всё новые спутники, – и в результате весь низкоорбитальный слой окажется заполнен грудами космического мусора. В итоге это осложнит и запуск ракет с новыми спутниками, которым будет проблематично через эти кучи мусора пробиться. Хуже того, перемолотой в хлам может оказаться и вся орбитальная инфраструктура GPS, телекоммуникационных систем и т. п. – и Земля будет отброшена в эпоху до появления всех этих роскошеств[68].

Естественно, тут же появились и стартапы, которые сами ничего в космос не запускают, зато отслеживают всё, что кружится на всех орбитах, – от серьезных спутников до мелкого мусора, – и предлагают свои услуги крупным игрокам наподобие Planet и SpaceX. Они берутся предсказывать возможные столкновения и рекомендовать пути увода спутников клиентов на безопасные траектории. Начали появляться даже стартапы, претендующие на то, чтобы заполнить вакантное место сборщиков мусора[69].

Поскольку все мы люди, нам свойственно наплевательски относиться к тому, стоят эти группировки спутников того риска, с которым они сопряжены, или нет. Низкие околоземные орбиты превратились в подобие рынка идущих нарасхват участков небесной собственности под возведение невесть чего. Правительства и регулирующие органы худо-бедно контролируют происходящее лишь до старта ракет-носителей. А после того, как нечто оказалось в космическом пространстве, ни буквоедам, ни политикам до происходящего там докопаться не дано. А раз так, то частные компании сегодня, по большому счету, имеют карт-бланш на то, чтобы выходить в космос и творить там всё, что им заблагорассудится.

Мы лишь вступили на путь строительства величайшей новой инфраструктуры для будущего Земли, где все сердца будут биться в едином ритме с биением ее цифрового сердца. Наши компьютеры и мобильные устройства нигде и никогда не окажутся вне зоны доступа к интернету. Еще интереснее, что то же самое касается автопилотируемых летательных аппаратов, от самолетов до дронов, и любого наземного, подземного и водного транспорта. Чуть ли не все научно-фантастические штуковины из книг и фильмов последних десятилетий в скором времени материализуются в этой новой реальности, которая будет всецело зависеть от вездесущей информационной сети.

Дальше – больше: под ее управлением окажется и уйма компьютерных систем, какие нам пока еще и не снились, а разве что давали о себе знать смутными проблесками отдельных решений. Фермеры утыкают все свои земли датчиками влажности и отдадут системы орошения под управление всевышнего компьютера. На грузовом транспорте микрочип для отслеживания местонахождения будет не только у каждого контейнера, но и у каждой единицы груза в каждом контейнере. Интернет сойдет из космоса на землю, сделается вездесущим, и наша жизнь уже никогда не будет прежней. Если, конечно, раньше этого весь мир не пойдет прахом.

Можно, конечно, приурочивать начало этого решительного наступления к запуску SpaceX своей Falcon 1 в 2008 году. Но с равными, если не с более вескими основаниями можно возложить ответственность за грядущий дивный новый мир на Planet. Илон Маск всего лишь снизил стоимость запуска ракеты-носителя на десятки миллионов долларов. Но, на минуточку, и 60 млн за каждый полет – сумма астрономическая. А вот спутники Planet оказались лучше прежних и общепринятых не на какие-то там проценты и даже не в разы; они по всем статьям превосходили их на три-четыре порядка. Они были в тысячи (!) раз: дешевле; компактнее; мощнее; функциональнее. Они изменили не только то, как мы добираемся до космоса, но и то, на что мы оказываемся способны, оказавшись в космосе.

Неуклонный рост земной экономики и производства в 1960–2020 годах можно считать следствием закона Мура. Это, собственно, даже и не закон в строгом понимании, а скорее нечто среднее между кредо и главной мантрой информационно-технологической отрасли: быстродействие процессоров и производительность компьютеров удваиваются каждые два года, и при этом они столь же неуклонно становятся дешевле и компактнее. Это и есть неявная, но главная движущая сила неуклонного прогресса, приведшего мир к его нынешнему состоянию.

На космос такая динамика раньше не распространялась. Вычислительная техника и все связанные с ней технологии на околоземных орбитах традиционно отставали от земных на целые поколения. Условно говоря, с орбиты продолжали дозваниваться до интернет-провайдера через модемы, когда на Земле все давно сидели по соцсетям со смартфонами.

Planet эту формулу переписала. Говоря по-простому, она запустила в космос закон Мура вместе со стаей своих «голубей». Ее спутники Dove стали первым шагом на пути выравнивания темпов инновационного развития земных и космических технологий и, как следствие, синхронизации часов, по которым живут наземная и орбитальная экономики.

Последним сдерживающим фактором, мешающим космической экономике в полной мере воспользоваться преимуществами новой реальности и взрывным образом разогнаться до интернет-скоростей, оставался дефицит ракет-носителей для массового вывода на орбиту всех этих новых спутников. Нужны были супердешевые и вылетающие с регулярностью рейсовых самолетов ракеты и венчурные капиталисты, которые профинансируют их создание.

Люди, успевшие вообразить себя в заветных мечтах новыми Илонами Масками, со всей отчетливостью услышали этот призыв к действию: «Пора! Собирай команду и деньги! И марш на старт великой ракетостроительной гонки!»

Часть II

Проект Питера Бека

8

Блажен, кто верует

Илон Маск позвонил ранним вечером. По моим часам, по крайней мере. Дело было в ноябре 2018 года. Я уже пару недель гостил в новозеландском Окленде, снимая домик в уютном пригороде. Дни свои я проводил на главном заводе Rocket Lab, производителя малых ракет, и голова моя была занята мыслями об этой компании и ее основателе Питере Беке. Но в тот день по возвращении оттуда мне позвонили от Маска и попросили оставаться на связи, поскольку Илон собирается через часик поговорить со мной лично, а значит, мне требовалось расслабиться, чтобы переключить внимание.

В ожидании его звонка я сжевал конфетку с экстрактом каннабиса, контрабандой ввезенную в страну одним из моих друзей[70], и залил ее пивком. Продиктовано это, хочу вам сказать, было исключительно моей заботой о своем психическом здоровье, ведь с Маском я, по сути, и не общался все три года, прошедшие со времени публикации его биографии, по большей части по той причине, что ему многое в той моей книге не понравилось настолько, что он даже угрожал мне судом, из-за чего отношения наши сделались куда менее дружелюбными, нежели до публикации. Пытаясь скинуть годами копившийся эмоциональный груз и развеять напряжение ожидания, я и обратился к ТГК-содержащему желатину под пльзеньское. Все мы люди, в конце-то концов.

Я полагал, что во время разговора нам нужно будет для начала как-то растопить многолетний лед и обсудить застарелые проблемы, но у Маска на сей счет были другие идеи. Он знал, что я в Новой Зеландии, и сразу это подчеркнул. «Как там, и вправду овцы повсюду? – спросил он. – Мне так говорили. Уйма овец. И Ким Дотком».

Для тех, кто не в теме: Ким Дотком был создателем и владельцем интернет-сервиса Megaupload, представлявшего собой файлообменник для распространения всяческого медиаконтента. Власти Новой Зеландии, где обосновался этот уроженец Германии, и США пришли в такой шок от беспрецедентного по размаху оборота пиратских копий защищенных авторским правом материалов через Megaupload, что в 2012 году устроили полномасштабный рейд с захватом особняка Доткома – из разряда тех, что обычно показывают лишь в полицейских боевиках: с вертолетом, автоматными очередями, заламыванием преступнику рук и укладыванием мордой в пол после пары ударов прикладом по ребрам. «Если буду в Новой Зеландии, хочу наведаться в гости к Питеру Джексону: посмотреть, как живет там этот сущий Властелин колец, и свести его с Кимом Доткомом, – сказал Маск. – Два сапога пара. Мы бы там могли поставить и снять классную реконструкцию рейда».

Отшутившись, Маск сообщил, что звонит мне для того, чтобы рассказать, как его Tesla пережила катастрофический год и всё-таки выплыла. Мы это немного пообсуждали, а затем я сам перевел разговор на тему Rocket Lab, поскольку понятно было, что именно за этим Маск мне и звонит. Компания Питера Бека недавно присоединилась к SpaceX в числе успешных частных ракетостроительных проектов, благополучно отправив на орбиту одну из своих машин с собственного космодрома. Вот я и поинтересовался его мнением об этом дерзком начинании. «Впечатляет, что им удалось вот так вот взять и выйти на орбиту, – сказал он. – Это же охренеть как трудно. Безос вон вбухал в это денег как дерьма, а ничего у него не вышло».

Я сказал Маску, что Бек хотел бы с ним как-нибудь поужинать, в ответ на что Маск вдруг начал прикалываться: «Я приглашу тебя на ужин с мясом. Ты лишь букетик взять не позабудь». Со временем эта пара всё-таки познакомится, и встреча между ними выйдет прелюбопытная. Но в ходе того звонка Маск то ли делал вид, что плевать ему на Бека с его Rocket Lab, то ли и в самом деле не почитал их за серьезных конкурентов. Во всяком случае, тогда, в 2018 году, Маск был не одинок в своих чувствах. Rocket Lab стала буквально вторым пришествием SpaceX, но произошло это совершенно незаметно для большинства людей. Относительную безвестность компании можно было отчасти объяснить ее местоположением: Новая Зеландия расположена настолько на отшибе, что весь остальной мир часто просто не обращает внимания на происходящее там. К тому же Беку не были присущи типичные атрибуты космического магната. Ни миллиардным состоянием, ни опытом создания технологических компаний он похвастаться не мог. Он не отличался ни противоречивыми заявлениями, ни экстравагантными поступками. Напротив, при всем энтузиазме Бек делал свое ракетостроительное дело тихо и сосредоточенно.

Лично я открыл для себя Rocket Lab в 2016 году благодаря случаю и собственному любопытству. Я тогда отправился в Новую Зеландию и натолкнулся там в журналах о космической коммерции кое на какие материалы об оклендском проекте постройки малой ракеты под названием Electron. Хотя эти статьи и пробудили во мне желание туда наведаться и на месте посмотреть, что это за компания, ничего особо выдающегося я там увидеть не ожидал. Во-первых, сама конструкция «Электрона» представлялась не более чем приукрашенной версией Falcon 1, успешно испытанной SpaceX в далеком 2008 году. Хотя Rocket Lab и делала свой «Электрон» из более современных материалов и кое с какими новыми технологическими выкрутасами, сама концепция оставалась той же: легкая и дешевая ракета-носитель для вывода на орбиту горстки малых спутников.

Но еще больший скепсис вызывали у меня сама личность основателя Rocket Lab Питера Бека и тот факт, что он затеял постройку ракет не где-нибудь, а у себя на родине, в Новой Зеландии. Из тех же очерков в прессе я почерпнул, что Бек даже не имел профильного инженерного образования. На самом деле он вовсе никаких колледжей не посещал. А из практического опыта у него за плечами имелся лишь стаж работы на заводе по производству посудомоечных машин и в какой-то государственной исследовательской лаборатории. Но всё это время его страстным увлечением оставалось ракетостроение. Долгими вечерами и по выходным Бек изучал горы специализированной литературы, а затем каким-то образом ухитрился убедить местных венчурных инвесторов вложиться в это его увлекательное занятие.

История в том виде, в каком ее преподносили местные СМИ, доверия не вызывала. Никому не дано породить ракетостроительную компанию просто волевым усилием. В США с их колоссальными ресурсами и знаниями до сих пор имелся один-единственный успешный стартап такого рода – SpaceX. Новую Зеландию же язык не повернулся бы назвать даже тихим омутом аэрокосмической промышленности. Здесь не было вообще ничего из того, что требуется для успешного проектирования и постройки ракет-носителей: ни квалифицированных инженеров-проектировщиков, ни сырья, ни материальных ресурсов, ни инфраструктуры. И Беку, ракетостроителю-любителю, нужно было как-то решать все эти сложнейшие проблемы на оторванном от всего мира в прямом и переносном смысле архипелаге. Сомнений быть не могло: венчурные инвесторы жестоко просчитались.

Тогда, в 2016 году, Rocket Lab базировалась в большом ангаре промзоны при аэропорте Окленда. Там имелся стандартный набор всего, что нужно ракетостроительной фирме: инженеры-конструкторы с оборудованными современными компьютерами рабочими местами, пара помещений для сборки и тестирования радиоэлектроники и обширный производственный цех, где собирали сразу три экземпляра «Электрона». Для испытания же ракетных двигателей у компании был отдельный полигон среди пастбищ, куда овцы, надо полагать, больше забредать не отваживались. Организован процесс был, можно сказать, идеально, поскольку все работы, от инженерных до испытательных, проводились чуть ли не в центре крупнейшего города страны, а не у черта на рогах в пустыне, как в случае со многими ракетостроительными стартапами.

Достижения Бека меня потрясли. Первый семнадцатиметровый «Электрон» диаметром 120 см был практически готов, еще два находились на разных стадиях, но тоже достаточно близких к завершению[71]. В Rocket Lab решили делать корпуса своих ракет из композитного углеволокна вместо алюминия или стали ради облегчения взлетного веса при сохранении прочности. Благодаря этому их лоснящаяся черная ракета смотрелась чуть ли не панком на фоне прилизанной попсы прочих устремленных в небо серебристо-белых фаллосов. Первая ступень была составлена из девяти жидкостных ракетных двигателей (ЖРД) Rutherford, названных так в честь самого прославленного физика родом из страны киви – Эрнеста Резерфорда[72]. И двигатели эти представали верхом совершенства по части как диковинного железа, так и навороченной электроники, и само производство выглядело предельно выверенным, ибо всякий инструмент там был на своем месте и должным образом промаркирован.

Тридцатидевятилетний в ту пору Бек материализовался на своем заводе без всякой помпы. Ни ростом, ни комплекцией он из общего ряда не выделялся, впечатляя разве что густой шапкой кудрявых каштановых волос. Ему, похоже, льстило, что подивиться на его ракетостроительный дворец прибыл журналист из самого американского далека, и он лично провел со мною большую экскурсию, в ходе которой так и сыпал техническими подробностями и характеристиками «Электрона» и «Резерфордов». Отсутствием всякой претенциозности Бек чуть ли не нарочно принижал значимость свершения Rocket Lab. Как правило, ракетные магнаты – те еще хвастуны и бахвалы. Бек же откровенно косил под простого парня с улицы, который по чистой случайности вдруг построил ракету.

Идея Rocket Lab в изложении Бека ясна и проста: завершить начатое и брошенное на полпути дело SpaceX по созданию первой в мире сверхлегкой, дешевой и надежной ракеты-носителя, готовой стартовать по первому требованию.

Вскоре после состоявшегося в 2008 году первого успешного полета Falcon 1 SpaceX закрыла этот проект и переключилась на гораздо более крупную и тяжелую РН Falcon 9. Дело в том, что компания, пересмотрев свою главную миссию в пользу колонизации Марса, нуждалась для этого исключительно в тяжелых ракетах-носителях с большими запасами топлива. Да и в ближней перспективе SpaceX не видела особой практической пользы от продолжения постройки Falcon 1. В 2008 году коммерческие спутники были всё еще крупными и увесистыми и требовали больших ракет-носителей. Эра массового производства в подражание Planet Labs сверхмалых и наноспутников наступит десятилетием позже. Так что, освоив в совершенстве искусство строительства сверхлегких ракет-носителей, SpaceX, с одной стороны, опередила свое время, а с другой – поторопила события и, столкнувшись с отсутствием спроса, свернула проект Falcon 1, хотя не исключено, что и с этим решением излишне поторопилась.

Основанная в 2006 году Rocket Lab в первые годы своего существования переключалась с одного проекта на другой и никак не могла нащупать свою нишу, пока ее в самый подходящий момент не освободила SpaceX, а последовавшее наступление эры серийных малых спутников не создало ажиотажного спроса на сегменте рынка вывода на низкие орбиты до 250 кг груза по цене 5 млн долларов (целевые параметры проекта Electron). Кроме того, Rocket Lab нацелилась перейти от типичного графика коммерческих запусков раз в месяц к еженедельным, а в перспективе (при необходимости) и раз в три дня.

Рекордно низкая цена и беспрецедентная частота произвели в отрасли настоящую революцию. Традиционно строились и запускались ракеты двух классов – среднего и тяжелого. Типичная цена за спутнико-место на их борту варьировалась в диапазоне от 30 млн до 300 млн долларов. При этом клиенты были готовы такие деньги выкладывать, поскольку и сами спутники были крупными и стоили от 100 млн до 1 млрд долларов за штуку.

У компаний наподобие Planet Labs с их дешевыми малыми спутниками таких денег не было, и они вынуждены были искать для своих грузов свободные места на «попутках» по сходной цене. Их аппараты распихивали по щелям и углам грузовых отсеков больших ракет-носителей в довесок к большим спутникам, ради которых и осуществлялись запуски. Та же SpaceX, к примеру, обычно сначала доставляла своей «девяткой» на орбиту с заданными параметрами крупный спутник и лишь затем давала ход малым спутникам, как бы спохватившись, что и за них уплачено. В результате крупные спутники размещались строго по месту, а малым приходилось добираться до расчетного места на орбите с помощью маневровых двигателей – зачастую месяцами. То есть к малым спутникам относились прямо-таки как к гражданам второго сорта.

Rocket Lab, напротив, ориентировалась исключительно на нужды изготовителей малых спутников и собиралась потакать любым их прихотям. Таким компаниям, как Planet Labs, больше не нужно было подолгу ждать удачного момента для отправки грузов на орбиту попутными большими ракетами. Они получали возможность заказать «Электрон» под себя на любую нужную дату. Для стартапа, пытающегося запустить собственный бизнес вместе со спутниками, оперативность – ценнейший ресурс.

За счет радикального снижения тарифов и проведения запусков на регулярной основе Rocket Lab собиралась сделаться фактически службой курьерской доставки грузов на околоземную орбиту. И к 2016 году это выглядело весьма актуальным. По всему миру всевозможные компании – от SpaceX и Samsung до множества игроков помельче – анонсировали планы размещения на орбитах многотысячных спутниковых группировок для создания интернет-систем космического базирования. В случае если расчет на щедрую финансовую отдачу от таких систем оправдается, спрос на запуск малых спутников мог взлететь до небес как за счет новых желающих создать собственную орбитальную группировку, так и вследствие постоянной потребности уже существующих клиентов запускать новые спутники по мере выработки ресурса и схода с орбиты старых. Старты ракет-носителей в такой ситуации были бы нужны постоянно, а существующие производители больших ракет так и продолжали запускать их от силы раз в месяц.

«Если переносишь интернет в космос, тебе нужно разместить там инфраструктуру, ничем, по сути, не отличающуюся от любой другой коммунальной инфраструктуры типа водопроводных или энергосетей, – сказал мне Бек. – Тебе нельзя допускать перебоев с подачей интернета. Можно поначалу отправить массу спутников большой ракетой за один прием для формирования исходного созвездия. Но если у тебя сошла с орбиты хотя бы пара спутников, тебе нужно отправить новые им на замену через считаные часы, чтобы восстановить инфраструктуру до рабочего состояния в полном объеме. Поэтому в нашу пользу будет играть и то, что время от получения срочной заявки до запуска чего нужно на орбиту у нас будет исчисляться часами».

Заглядывая дальше в будущее, Бек предсказал, что развитие надежных и сравнительно дешевых каналов доставки спутников в космос приведет к резкому увеличению числа желающих апробировать свои новые идеи. Всё больше и больше спутниковых компаний будет появляться по мере превращения космических путешествий из редких и дорогих событий в обыденность. Rocket Lab поможет изменить менталитет людей, заставив их убедиться в общедоступности космоса. Результатом станет бум космической экономики. В то время как другие считали тот факт, что Rocket Lab базируется в Новой Зеландии, проблемой, Бек усматривал в этом преимущество. Крупные космические державы занялись освоением космоса десятилетия тому назад и давно погрязли в бюрократии. Все космодромы там подмяли под себя военные подрядчики или правительственные органы. Новая Зеландия же, напротив, дала ему и Rocket Lab шанс начать всё с чистого листа. Без шуток: в стране вовсе отсутствуют законы, регламентирующие космическую деятельность! А это открывало перед Беком уникальную возможность на собственном примере показать всей нации, как регулировать эту деятельность на уровне частной ракетной компании.

С чисто логистической точки зрения Rocket Lab для запуска ракет нужно было меньше людей, самолетов и кораблей, чем американцам. Компания решила построить частный космодром в отдаленной части Южного острова. Оттуда она теоретически могла позволить себе запускать ракеты в любое время без согласований и каких-либо протестов со стороны местного населения за практически полным отсутствием такового. Rocket Lab там даже не пришлось бы дожидаться окон в движении воздушного и морского транспорта. Можно было просто выкатывать ракету на стартовый стол – и запускать. А поскольку космодром этот находился бы в собственности самой Rocket Lab, ей не пришлось бы платить и по миллиарду долларов за каждый старт алчным хозяевам традиционных космодромов вроде НАСА.

Хотя имелось множество причин полагать, что заявленных целей Rocket Lab не достигнет, само существование подобной компании свидетельствовало о новом тектоническом сдвиге в аэрокосмической отрасли. Изначально ракеты строились на государственные средства. Затем пришел Маск и вложил в это дело свой личный частный капитал. А тут мы получили ракетостроительную компанию, живущую сугубо за счет привлеченных средств венчурных капиталистов. Стало быть, инвесторы наконец поверили в то, что аэрокосмическая отрасль – такое же поле для реально доходного бизнеса, как и любой другой рынок. Нужны ли миру ракеты, готовые стартовать хоть дважды в неделю? Достаточен ли будет спрос на них, чтобы вложения принесли отдачу? Как изменится вся наша психология восприятия космических полетов, если они превратятся в обыденность – дешевые регулярные рейсы в небо? Люди теперь загорелись желанием получить ответы на подобные вопросы опытным путем и с готовностью согласились за это вскладчину заплатить.

Традиционный подход требовал привлечения к новым ракетостроительным проектам тысяч лучших умов ученых и инженеров и миллиардов долларов из государственного бюджета. SpaceX на порядок снизила планку казавшихся неизбежными расходов и показала, что с проектированием вполне справляются и молодые неопытные инженеры. Впрочем, ключевые технологии Маск и компания так или иначе заполучили посредством утечки мозгов старой гвардии из НАСА, Boeing и Lockheed Martin. К тому же только эти «ветераны космоса» знали, каких ошибок следует избегать прежде всего, пусть их и задействовали в апробации принципиально свежих подходов. А вот у Rocket Lab доступа к таким кладезям мудрости не было вовсе.

Бек никакого опыта строительства настоящих ракет прежде не имел, как и все его сотрудники. Поскольку космические ракеты от межконтинентальных баллистических отличаются лишь названием, Соединенные Штаты обложили их проектировщиков и все технологии, связанные с их производством, жесточайшими ограничениями. Это не позволило Rocket Lab привлечь кого-либо из ветеранов американского ракетостроения, и Беку при комплектовании команды пришлось довольствоваться собранными с миру по нитке выпускниками новозеландских, австралийских и европейских университетов. По всем правилам неопытная команда во главе с неопытным лидером должна была бы обжечься на требующем многих знаний и опыта поле ракетостроения. Бек, однако, был прирожденным знатоком инженерного дела с интуитивным чутьем по части физики, механики и капризов машин. Он сделал ставку на то, что его талант вкупе со сказочным прогрессом вычислительной техники и появлением новых материалов позволят строить ракеты новым группам людей и в новых условиях. Ракетостроение, конечно, оставалось наукой, и наукой трудной. Однако ракетные технологии более не являлись достоянием лишь некоего мифического царства гениев. Ракеты стали доступными.

Этот тезис, конечно, снижает образ и лишает ракетостроительные начинания того флера сексуальности, который был им присущ в эпоху лунных миссий «Аполлонов», да и первых рискованных шагов Маска со SpaceX. Rocket Lab и ее инвесторы, по сути дела, заявляли, что ракетно-космические технологии достигли той стадии развития, когда ими может овладеть любая группа в меру талантливых и креативно мыслящих людей, особенно если стимулировать ее к этому деньгами, позволяющими достигнуть космических вершин. Если они были правы, космос из волшебно-романтического места становился, скорее, площадкой для реализации самых прагматичных планов и замыслов. Именно из-за этого люди, возможно, и не спешили с дифирамбами в адрес Бека и его компании. По мне, однако, Rocket Lab сама по себе являла нечто фантастическое.

Пионеры ракетостроения – Константин Циолковский в России, Герман Оберт в Германии и Роберт Годдард в США – практически одновременно и независимо друг от друга выдвинули идею исследования космоса с помощью аппаратов с реактивной тягой. Вдохновившись научно-фантастическими творениями Жюля Верна и Герберта Уэллса и прорывами промышленной революции, эти мужи в 1920-х годах предложили сжигать жидкое горючее в жидком окислителе в камере ракетного двигателя и струей продуктов сгорания выталкивать снаряд на орбиту. От слов к делу из этой троицы по-настоящему перешел лишь Годдард, хотя его первая опытная ракета в 1926 году и добралась лишь до отметки в тринадцать метров от поверхности Земли. «Потребуется целое состояние, чтобы сделать ракету, которая способна достичь Луны, – написал он тогда. – Но разве оно того не стоит?»

В последующие два десятилетия деньгами на продолжение работы Годдарда и ему подобных исправно снабжали как меценаты, так и военные. Хотя о коммерческом потенциале ракет в ту пору даже не задумывались, часть наблюдателей считала их предметами научного престижа и знаковых свершений. Богачи веками финансировали постройку всё более изощренных и мощных телескопов, и был шанс, что и ракеты, а затем и спутники пойдут по тому же пути развития[73]. Именно холодная война и порожденная ею космическая гонка сбили аэрокосмические технологии с пути развития за счет частных капиталовложений и поставили их в зависимость от национальных государств. В США аэрокосмические исследования стали считаться исключительно прерогативой НАСА, да так оно, собственно, и было. Ракеты и спутники стали неотделимы от воли правительств пославших их в космос государств, а воля властей неизменно состояла в демонстрации остальному миру силы и могущества своей страны. Дух предпринимательства и страстной мечты индивидуумов испарился под жаркими лучами величия космических держав. Хотя полеты «Аполлонов» к Луне действовали на многих вдохновляюще, они же и привели к тому, что в массовом сознании окончательно закрепилось представление, кому и как дозволительно посягать на космос.

Эпизодически, правда, появлялись богатые любители, пытавшиеся заново вдохнуть в космические полеты годдардовский дух первой половины прошлого века, но все их усилия пропадали втуне. Лишь Маску с его веселой труппой инженеров удалось устроить шоу, продемонстрировавшее реалистичность коммерциализации космоса. У Бека и Rocket Lab, однако, имелся потенциал для совершения следующего прорывного шага. Заголовки наподобие «Новозеландский конструктор-любитель вывел свою ракету на орбиту!» погрели бы душу Годдарду, доживи он до 2016 года, хотя, возможно, и вызвали бы у него недоумение по поводу того, почему дожидаться этого пришлось так долго.

Rocket Lab определенно не собиралась никого поражать сложностью конструкции своей космической ракеты. Чем больше и мощнее ракета-носитель, тем больше инвестиций и технического опыта требуется для ее постройки. Бек же хотел достигнуть элегантной простоты и совершенства в малом ракетостроении. Он не мечтал об отправке людей на Луну или тем более на Марс: он мечтал создать ракету-ключик, открывающую дверь в космос другим мечтателям-прагматикам. «Я тут ради коммерциализации космоса, – сказал он. – Только это для нас и важно. Нам тут не нужны большие ансамбли песни и пляски. У нас есть дело, которое нужно сделать; вот и давайте с ним покончим».

Бек мне всё это рассказал в январе 2016 года и поклялся, что Rocket Lab приступит к планомерному завоеванию господства на рынке запусков на низкую околоземную орбиту в середине года, когда будет готов к летному испытанию первый «Электрон». И сказано это было с таким энтузиазмом и такой уверенностью, что и мне искренне захотелось ему поверить во всем – и в части сроков первого запуска, и в части того, что Rocket Lab откроет новую восхитительную эру коммерческого космоса. Но в действительности мне оставалось лишь вежливо улыбаться ему, мысленно цокая языком. Неужто Питер Бек не начитан относительно того, что их ждет дальше? Сначала задержки, потом аварии, а затем и деньги закончатся… Ведь это же вечно повторяющаяся история.

9

Гаражное детство

Вырос Питер Бек, можно сказать, на самом краю мира. Его родной Инверкаргилл был и остается форпостом городской застройки юго-западного побережья острова Южный на границе между холодным синим морем к югу и бескрайними зелеными пастбищами к северу и востоку от города, где паслись и мирно сосуществовали отары овец и стада коров. К западу простирается национальный парк Фьордленд – оставленное человечеству на память о себе древними ледниками (а может, и высшими силами) великолепие из причудливой россыпи лесов, озер и гор. Сам Инверкаргилл вписывается в окружающую красотищу плоховато, и кажется, будто градостроители стыдились того, что творят. Сонный город с шестидесятитысячным населением славится на всю страну разве что холодным и ветреным климатом. Скромный центр Инверкаргилла выглядит так, будто его телепортировали сюда прямиком из Англии или Шотландии середины XIX века. То же самое касается и топонимики. Куда ни глянь, таблички с названиями улиц пестрят именами шотландских рек (Dee Street, Tyne Street и т. п.) и ретроанглицизмами (Pork Pie Lane). Туристы как раз и посещают Инверкаргилл для того, чтобы перенестись, как на машине времени, в стылый холод викторианской эпохи, да еще и на колониальных задворках империи… Как им устоять перед таким соблазном? На рекламном щите в вестибюле одной из главных гостиниц сообщается, что заслуживающие внимания достопримечательности города включают в себя кирпичную водонапорную башню 1889 года постройки высотой в головокружительные по тем временам тридцать метров, парк (весьма миленький) и «Мекку мотоциклетной классики Билла Ричардсона», знаменитую тем, что это «первый в Австралии музей мотоциклов», который… ну да ладно, надо же городу хоть чем-то гордиться[74].

Страстных любителей мотоциклов в Инверкаргилле (как и по всей Новой Зеландии) полным-полно и помимо основателя местного музея Билла Ричардсона. Как и во всем мире, здешние байкеры обожают не только гонять на своих двухколесных монстрах, но и, сняв шлем и включив голову, перестраивать и всячески усовершенствовать свои машины. Самым прославленным аборигеном Инверкаргилла из их числа был Берт Монро, устанавливавший рекорды скорости на собственноручно модифицированных мотоциклах и сыгранный в кино Энтони Хопкинсом. Вот и Питер Бек был из того же разряда людей, обожающих ковыряться в железках, а потому ему, видимо, на роду было написано родиться и вырасти именно в Инверкаргилле.

Однако при гипотетическом опросе жителей Инверкаргилла большинство из них ответили бы, что понятия не имеют, кто такой Питер Бек, – и это показательно[75]. За исключением Илона Маска никто, кроме Бека, не может похвастаться столь выдающимися успехами в частном ракетном бизнесе. В результате он стал еще и одним из богатейших новозеландцев, и одного этого в любой другой стране хватило бы для того, чтобы прославиться. Однако Новая Зеландия – место весьма специфическое по части национальной культуры.

Зато жители Инверкаргилла прекрасно знают имя Расселла Бека, отца Питера, скончавшегося в 2018 году на семьдесят седьмом году жизни.

Расселл был человеком Возрождения. Более двух десятилетий провел он на посту директора Музея и художественной галереи Саутленда, где люди могли познакомиться с самыми разнообразными артефактами в диапазоне от традиций маори до редких видов животных и художественных направлений региона. Хотя основан музей был задолго до появления там в 1965 году Расселла, самые впечатляющие архитектурные сооружения обязаны своим существованием именно ему. На собранные им средства в начале 1990-х годов над главным музейным комплексом возвели белую пирамиду, по сей день остающуюся самой большой пирамидой не только в Австралии, но и во всем Южном полушарии[76]. Слева от пирамиды расположена обсерватория с двенадцатидюймовым (по диаметру) телескопом, собственноручно построенным Расселлом в ранней молодости. Она стала местом проведения регулярных собраний Саутлендского астрономического общества и первого соприкосновения с астрономией множества местных школьников, включая Питера[77].

Помимо музейной работы Расселл Бек страстно увлекался местными полудрагоценными камнями – жадеитом, нефритом, серпентином, – которые маори называют «поунаму», то есть «зеленый камень». Он проштудировал горы литературы о месторождениях поунаму не только на Южном острове, но и по всему миру; об истории камня и его месте в культуре маори; о технике его обработки и изготовления украшений и статуэток из зеленого камня. Написав несколько авторских монографий на эти темы, Рассел снискал себе мировую славу одного из лучших геммологов, специализирующихся на зеленых полудрагоценных самоцветах. В конце жизни он пожертвовал свою коллекцию из полутора тысяч образцов, собранных по всему земному шару, Новозеландскому институту минералогии, и этот его дар до сих пор считается самым обширным собранием жада в мире.

Расселл Бек оставил свой след в Инверкаргилле и по всему Южному острову и как автор крупных скульптурных композиций, в том числе на естественно-научные темы. В самом центре Инверкаргилла стоит созданная им инсталляция в виде наклонно положенного на землю раскрытого зонта, трость которого служит гномоном солнечных часов, а в прозрачный купол вмонтированы созвездия южного неба. Ручка же трости зонта завита и имеет форму кору, как называют маори разворачивающий спиралевидный росток папоротника, являющийся одним из лейтмотивов их искусства, что как бы намекает на присущую народу маори тягу к звездам. Неподалеку от зонта высится его же авторства «Куб познания», который издали и вправду выглядит как балансирующий на одной из вершин куб, а при ближайшем рассмотрении оказывается ромбоэдром с двумя глубокими пазами крест-накрест. Бек сказал, что оптический обман призван приучать людей не верить своим глазам, ибо «не всё является тем, чем кажется, и нужно всегда задаваться вопросами и исследовать реальность». На дальней южной набережной города из воды далеко на берег тянется колоссальных размеров памятник якорной цепи его работы.

После смерти Расселла Бека некролог в местной газете гласил: «Для него, похоже, не было ничего невозможного»[78]. Вот это и есть самое главное. Некогда Беки перебрались в Новую Зеландию из Шотландии и сразу же снискали себе прочную репутацию очень способных, изобретательных, предприимчивых и гораздых на выдумки людей. Будучи потомственными кузнецами, предки Рассела по прибытии в Новую Зеландию принялись за работу и стали строить машины для местных фермеров, постепенно превратив свои кузни в процветающий бизнес. Расселл унаследовал от них способность создавать чуть ли не всё что угодно собственными руками, и эта же способность передалась и его сыновьям, включая Питера.

Инверкаргилл – место пусть и промозглое в плане климата, но для воспитания детей самое что ни на есть подходящее, и Расселл с женой Энн, учительницей по профессии, создали идиллические условия и для родившегося в 1977 году Питера, и для двух его старших братьев. Семья жила в красном кирпичном доме 1950-х годов постройки с тремя спальнями и большой мастерской, расположенном в ухоженной части города.

Всю свою мальчишескую энергию братья Бек сосредоточили на домашней мастерской и принялись строить там всё, что взбредет на ум. Мастерская с оливково-зелеными воротами изначально представляла собой отцовский гараж и склад материалов для скульптур и коллекции минералов Расселла. С годами, однако, подрастающие сыновья его оттуда выжили, вынудив парковаться во дворе, а склад перенести в подвал, завезли в бывший гараж токарные и фрезерные станки, сварочное и прочее оборудование и в итоге преобразили его в роскошную мастерскую, скорее напоминающую научно-исследовательскую и производственно-испытательную лабораторию.

Если родители покупали новую стереосистему, кто-то из братьев непременно умыкал ее из гостиной в мастерскую, и они втроем, сорвав заводские пломбы, разбирали ее до винтика, постигая конструкцию и принцип работы устройства. Расселл же, вместо того чтобы поднимать шум по поводу причинения потенциально непоправимого ущерба своей новой и дорогой аудиотехнике, частенько присоединялся к сыновьям со словами: «А и впрямь ведь интересно, что там внутри, так что вперед, ребята!» Он стремился всячески побуждать их к экспериментам, чтобы вырастить из сыновей «тружеников-созидателей». «Я считаю, что кратчайший путь к постижению чего бы то ни было лежит через страстное желание что-либо сделать, но к этому должны прилагаться еще и способность это сделать, и требуемая для этого техническая оснастка», – говорил он[79].

Расселл сначала обучал сыновей технике работы с различными инструментами, а затем призывал использовать их не по назначению и нестандартным образом для решения конкретных задач. «У нас никогда никто не стоял над душой и не нудил: „Осторожнее! Так нельзя!“ – или наоборот: „Делай вот так, а теперь вот так“, – сказал Питер. – Мы просто брали электродрель и использовали ее как считали нужным, хотя и замечали краем глаза, что папа за нами приглядывает; но он никогда не вмешивался, кроме тех случаев, когда было абсолютно ясно, что мы себя изувечим, если нас не остановить. В наши дни это всё выглядит чуть ли не как у хиппи: вот вам, детки, всё что нужно, и играйте тут себе во что захотите. У нас, вероятно, было совсем иное детство, чем у подавляющего большинства».

Будучи подростками, братья увлеклись капитальной перетряской легковых автомобилей и посвящали этому всё свое свободное время. Сначала двое старших покупали по дешевке какую-нибудь убитую в хлам тачку и доставляли ее в мастерскую на тюнинг. Они снимали всю навеску, разбирали ходовую часть и оставляли голый скелет шасси, а затем всё собирали заново и по-своему. При этом на выходе им не нужны были просто перебранные до восстановления работоспособности авто, – им нужны были машины, способные явить отменные скоростные качества в гонках стритрейсеров в ближайшие выходные. После заездов прошедшую тюнинг машину у них отрывали с руками и ногами, а на выручку братья могли себе позволить приобрести очередную рухлядь и комплектующие для следующего цикла ремонтно-восстановительных и тюнинговых работ. «Никто не купил бы абы какую тачку, – сказал Питер. – Мы строили свои машины сами: купил рухлядь, восстановил, раскочегарил – вот чем мы занимались».

Одним из первых его самостоятельных проектов стала затея с постройкой сверхлегкого горного велосипеда на алюминиевой раме. Горные велосипеды в ту пору были писком моды, но, по мнению четырнадцатилетнего Питера, никому почему-то в голову не приходило построить сверхлегкий и сверхпрочный маунтинбайк из чистого алюминия. «Мне хотелось сделать Ferrari, а не просто какой-там обычный велик», – сказал он. Об этом своем плане он объявил семье, на что отец его отреагировал кратким мудрым предостережением: «Очень сложный проект. Ты всё-таки убедись, что сумеешь довести его до конца, прежде чем за него браться…»

Сказано это было на полном серьезе. В семье Беков не принято было ни бросаться словами, ни оставлять начинания незавершенными. Питер всё понял правильно, еще раз оценил свои силы – и с превеликим удовольствием принялся за претворение своей нетривиальной затеи в жизнь.

За неимением денег на алюминий все требующиеся для постройки опытного образца своего супербайка запасы этого металла Питер насобирал по окрестным свалкам и пунктам сбора металлолома. В школьных мастерских он навострился вытачивать рулевые колонки и ваять всякие прочие штуки, необходимые для управления великом. Иногда ему везло настолько, что он находил на свалках старые велосипеды с алюминиевыми рамами, и тогда он рубил их на части, чтобы переплавить и отлить в новые детали своего чисто алюминиевого проекта. Технология переплавки, правда, включала весьма рискованные этапы плавления алюминиевого лома в домашней духовке с последующим охлаждением отлитых из расплава деталей в холодильнике на семейной кухне и возвратом свежеиспеченных деталей в мастерскую. «Так и бегал туда-сюда то со смрадной горячей отливкой, то с застывшей чушкой, а потом еще и простукивал все эти отливки молотком на предмет проверки годности», – рассказывал он.

После многих трудов Бек получил ровно то, чего хотел, – бесподобный велосипед небывалой ультрасовременной конструкции: единственная алюминиевая труба вместо рамы, несущая на себе всё и переходящая в седельную стойку над задним колесом будто в знак неповиновения законам физики. Задним числом он счел тот ранний опыт весьма показательным по части наглядного представления о работе его мысли: сразу посягать на неимоверно амбициозную и, казалось бы, недостижимую конечную цель, а не двигаться к ней шаг за шагом методом проб и ошибок через серию относительно скромных конструкций. «Ездил он фантастически, – вспоминает Питер. – Я с ним на первую полосу газеты попал: пацану удалось-таки изобрести велосипед и прочая чушь. Дело-то в другом: мне просто не хотелось делать промежуточные шаги. Я не хотел строить или модифицировать обычный велосипед. Я просто хотел сразу построить то, что замыслил. Если бы, скажем, меня позвали на школьную научную ярмарку, то я бы туда заявился не с пробирками и мензурками, а с огнеметом. Так что это было характерное для меня поведение».

В пятнадцать лет Питер занял у родителей триста долларов и купил себе лично Morris Minor[80]. До дома он на этом ржавом корыте едва доехал, опасаясь снимать ноги с педалей, чтобы не переломать их об асфальт, который мелькал прямо под огромной дырой в гнилом днище. После этого он полгода дневал и ночевал в мастерской, занимаясь реконструкцией авто по принципу тотального апгрейда в ущерб школьным домашним заданиям и успеваемости. Родители, впрочем, Бека за это особо не распекали, а лишь, слегка ворча, дразнили его бобром-механиком. «Я сразу после школы забуривался в свой цех, – сказал Питер. – Мама мне приносила туда горячий ужин и ставила на верстак, где он благополучно и остывал. Через какое-то время я, проголодавшись, на него натыкался и съедал. И она мне ни разу не сказала ничего типа: „Хватит пилить железки, ложись уже спать“»[81].

Питер сначала провел все кузовные работы по устранению последствий коррозии. Затем он полностью перестроил двигатель, оснастив его турбонаддувом, потом починил и усилил подвеску, – и так до тех пор, пока каждый дюйм машины от переднего бампера до заднего не оказался собственноручно им перелопачен. «Делать я всё это научился по книгам и разговорам с людьми, – сказал он. – Двигатель не такая уж сложная вещь, если разобраться в нем до основания».

Для дополнительного приработка Бек пару раз устраивался на работу после школы в вечернюю смену. Сначала он какое-то время работал на заводе алюминиевых изделий Thwaites Aluminium, а потом в сетевом магазине хозтоваров E. Hayes & Sons, где ему, помимо уборки туалетов, доверили собирать всякие металлорежущие станки из комплектующих. Оба места работы были так или иначе связаны с металлообработкой, что было вполне естественным выбором для Бека и к тому же вполне вписывалось в их семейную философию: «Ничто не дается даром, всё зарабатывается трудом».

За всеми этими слесарными затеями и жестяными работами можно усмотреть унаследованную Питером от отца любовь к космосу. Построенный Расселлом в юности телескоп вовсе не походил на творение любителя. Все металлические тубусы и обсадки отец Питера изготовил тогда вручную, да и навыками шлифовки оптических линз и зеркал овладел сам. Собственноручно построил он и деревянную мини-обсерваторию под свой телескоп на заднем дворе родительского дома. Вот только смотрелась она там нелепой времянкой, да и в целом дворовые астрономические наблюдения были затеей не самой уместной, вот Расселл и счел благоразумным передать свое детище музею. И уже только там в шестилетнем возрасте Питер начал всматриваться через отцовский телескоп в ночное небо. «У меня очень теплые воспоминания о том, как поднимаешься наверх в обсерваторию и поначалу дрожишь от холода, а потом вдруг забываешь о нем, застывая от потрясающего зрелища – чего-нибудь типа атмосферы Юпитера», – говорил он.

Примерно в том же возрасте Питер стал увязываться за отцом и на проходившие в обсерватории ежемесячные собрания Саутлендского астрономического общества. Оно объединяло самых разноплановых любознательных интеллектуалов, и Питер не упускал ни одного шанса послушать их дискуссии и по возможности лично выпытать у них то, что его интересует. Средний возраст членов общества был где-то около пятидесяти, но мелкого Питера это ничуть не смущало, и он бойко сновал между ними, радуясь еще и возможности не ложиться спать допоздна и бонусному раунду в виде чая со сладостями. «У них у всех были собственные большие телескопы, и говорили они между собой в основном о последних прорывах и открытиях, – вспоминает он. – Смысла сказанного я почти не понимал, но всё это выглядело круто и очень интересно».

В 1986 году, когда Питеру было девять лет, астрономы предвкушали скорое появление кометы Галлея. Питера просто зачаровала эта мистическая комета, возвращающаяся в окрестности Земли всего один раз за средний срок жизни человека, и он направил всю свою энергию на изучение того, что о ней известно. Он составил целую книгу о комете Галлея для школьного проекта и стал главным экспертом по ней. «Учителя обращались исключительно ко мне, если нужно было что-то уточнить или узнать последние новости о комете», – сказал он.

История с кометой раскрывает характер Бека как ученого. Если предмет исследования его интересовал или был нужен для какого-нибудь проекта, он погружался в него с головой и докапывался буквально до всего, попутно получая еще и призы на школьных конкурсах. А вот наука ради науки его ничуть не интересовала, а потому большинство предметов изучения проходило мимо его внимания и учеником он был не самым блестящим. «От учебы я не отлынивал, – сказал Бек. – Мне всё и всегда нужно делать хорошо. Меня самого бесит, когда я выдаю нечто недостаточно хорошо сделанное. Но если я не видел в предмете изучения никакого отношения к чему-то значимому, он просто не казался мне сколь бы то ни было важным».

Джон, старший из трех братьев Бек, покинул отчий дом в шестнадцатилетнем возрасте и продолжил предаваться своему страстному увлечению апгрейдом и перепродажей машин, а затем еще и гоночных мотоциклов. Средний брат, Эндрю, тоже ушел из дома и устроился рабочим на местный алюминиевый завод, решив не тратить понапрасну время на колледж. Хотя старшие братья к своим рабочим инструментам Питера не подпускали, именно они помогли ему научиться правильному подходу и всячески подначивали его на собственные затеи. «Вокруг меня были хорошие инженеры, – сказал Питер. – Если я что-нибудь варганил неправильно, один из братьев мне непременно указывал на то, что я сейчас всё нафиг запорю». После ухода братьев Питер сделался единоличным хозяином мастерской, что только подогрело его интерес к инженерно-техническим проектам и машиностроению.

В шестнадцать лет Питер Бек решил вслед за братьями уйти из родительского дома, похоронив мечту родителей увидеть хоть кого-то из сыновей студентом колледжа. Пройдя стандартный экзамен на получение новозеландского аналога свидетельства о полном среднем образовании, он принялся изучать брошюры с рекламой программ профессионально-технического обучения по разным специальностям. «Мне нужно было сразу окунуться в дело, ведь я всегда чувствовал, что университет – это не по мне», – сказал Бек. Специальность он себе выбрал самую трудную – инструментальная обработка металлов. Зато, освоив всевозможные станки, он получит и большинство навыков, необходимых для серийного производства основных предметов, используемых в промышленности и повседневной жизни. В 1995 году Fisher & Paykel, местный производитель качественно спроектированной бытовой техники, предложил Беку место стажера, что потребовало от него переезда в Данидин.

Расставание с домом в столь юном возрасте Бека ничуть не страшило. Он был очень независим и давно решил, что выбор невелик: либо ты остаешься в Инверкаргилле до конца своих дней тусоваться со старыми товарищами, либо срываешься оттуда и пытаешься чего-то достичь в большом мире. Он чувствовал, что его влечет что-то новое и неизведанное и он хочет испытать себя и свои способности.

«На самом деле профессия инструментальщика меня заинтересовала именно потому, что она трудная, – сказал он. – Ведь точное машиностроение уровнем выше всего того, что мне доводилось видеть и делать. Если мне говорят, что есть нечто сложное, – это для меня как масло в огонь. Мне нужны были навыки и умения для работы руками, а эта профессия именно их мне и сулила».

От Инверкаргилла до Данидина два с половиной часа езды. Город этот расположен на юго-восточном побережье Южного острова. Данидин тоже далеко не мегаполис, однако по численности населения (около 150 тыс. жителей) почти втрое превосходит малую родину Бека, и к тому же жизнь там куда оживленнее благодаря студентам старейшего в стране Университета Отаго и Политехнического института Отаго.

Бек, однако, с головой погрузился в профессиональное обучение на заводе Fisher & Paykel под чутким присмотром пары многоопытных наставников из числа станочников-инструментальщиков старой школы: один родом из Англии, другой – из Нидерландов. Оба были буквально одержимы идеей высокоточной обработки металла на грани и даже за гранью искусства и ожидали от Бека соответствия их высочайшим стандартам. Одним из первых заданий, полученных юношей, было вырезать и обточить два квадрата строго заданного размера с последующей проверкой их на состыковку: зазор по всему шву не должен был превышать 0,01 мм. Затем последовали новые и новые тесты, и Бек со всеми справлялся превосходно и выигрывал одно за другим звания лучшего ученика. А весь секрет заключался в сочетании его врожденной искусности с опытом работы с инструментами и готовностью долгими часами работать над оттачиванием навыков обточки железок.

Бек поверить не мог своему везению. У Fisher & Paykel было самое лучшее производственное оборудование, какое только можно купить, а у него – доступ к этому оборудованию на протяжении всего рабочего дня. Вместо того чтобы кутаться в несколько слоев теплых вещей в своей гаражной мастерской, он теперь являлся в джинсах и футболке в новомодный цех, полный металлорежущих станков с ЧПУ стоимостью по 250 тыс. долларов и гигантских машин за миллион каждая, использовавшихся для создания пресс-форм, которые будут штамповать детали лучшей в мире бытовой техники. А главное, как только в Fisher & Paykel удостоверились, что он обладает всеми необходимыми навыками, его тут же поставили работать на некоторых из этих машин. Когда Бек вносил рацпредложения по совершенствованию производства или продукции, к нему прислушивались и следовали его советам. Он, похоже, обладал инженерным талантом, до которого было далеко не только другим ученикам, но и многим наставникам. Короче говоря, на прохождение четырехлетнего курса профобучения ему хватило двух с половиной лет.

После того как Бек сполна продемонстрировал свое мастерство в цеху, его перевели в конструкторское бюро, откуда он мог уже прямо влиять на форму и функциональность продукции Fisher & Paykel. Компания занималась производством качественной и дорогой бытовой техники – посудомоечных и стиральных машин и прочего. Однако у нее была давняя проблема с дозаторами жидких моющих средств. Большинство других производителей попросту закупают их у одного и того же поставщика комплектующих, но, поскольку Fisher & Paykel позиционировала себя лучшей во всех отношениях, она поручила Беку на пару с многоопытным инженером спроектировать собственную дозаторную систему. Не вдаваясь в излишние технические подробности, скажем лишь, что Бек изобрел принципиально новую систему смешивания и впрыска смеси моющего средства и умягчителя в баки машин, после чего умягчители впервые стали по-настоящему выполнять функцию, для которой предназначены.

Работа Беку нравилась настолько, что администрация Fisher & Paykel порой не знала, как его выкурить с завода. Появлялся он там утром раньше всех, а засиживался часто до трех часов ночи. Служба персонала и коллеги из числа членов профсоюза далеко не всегда оценивали рвение и трудолюбие Бека по достоинству. Дабы сбить их со следа, он наловчился в конце рабочего дня, ровно в 17:00, прикладывать свой электронный пропуск к датчику турникета на проходной, а сам оставался в корпусе и доделывал свою работу. «Я не хотел, чтобы кто-нибудь совал свой нос в мои дела и думал, что я перерабатываю, – говорит он. – Я же вовсе не хотел никому ничего показывать или доказывать. Вышел, правда, один странный случай, когда кто-то донес на меня в службу персонала, и мне там сказали: „Слушай, ты не имеешь права работать по стольку часов“. После этого я, вероятно, еще какое-то время ходил под подозрением».

По выходным Бек по привычке продолжал уделять время доводке своей Morris Minor и других машин, но по-настоящему это занятие его больше не привлекало. Сколько можно возиться с добавлением турбонагнетателей и инжекторов к четырехколесному старью? Ему теперь хотелось большей мощи, большей скорости, да попросту чего-то большего. И Бек решил, что главный сдерживающий фактор – двигатель внутреннего сгорания. «Мне показалось, что это неверный путь, – сказал он. – Я стал строить реактивные двигатели. Но и они оказались недостаточно мощными. И вот тогда-то я и перешел к ракетам, потому что почувствовал: вот оно, то место, где мне реально нужно быть».

10

Верхом на ракете

Новая Зеландия требует изобретательности. Начать с того, что эта островная страна находится на отшибе в нижней части Южного полушария. От того же Инверкаргилла, к примеру, следующий к югу берег – Антарктида. Киви давно научились выживать на подножном корму. То же самое касается и большинства живущих с ними по соседству фермеров. Численность населения Новой Зеландии всего пять миллионов человек, и порой вы можете часами ехать хоть по Северному, хоть по Южному острову, не встретив вдоль дороги ни души, не считая вездесущих овец, составляющих основу новозеландской экономики. Но подобная оторванность от мира как раз и воспитывает в местных жителях уверенность в себе и вкус к изобретательности. Ведь здесь часто для решения проблем приходится полагаться лишь на собственную выдумку и руки.

Подчеркивая свою особую островную природу, новозеландцы гордо провозглашают себя носителями менталитета «проволоки № 8». Так называлась самая дешевая и распространенная в середине XIX века стальная проволока диаметром 4 мм, массово использовавшаяся для ограждения овечьих загонов. Поскольку мотки этой толстой проволоки закупались фермерами впрок и с большим запасом, они часто использовали ее и для починки и прилаживания всего чего ни попадя. Иными словами, «проволока № 8» в Новой Зеландии поначалу служила подручным средством наподобие изоленты. Со временем, однако, это понятие выросло до гордого символа способности любого носителя духа страны киви починить что угодно – хоть забор, хоть СВЧ-печь, хоть автомобиль, хоть инопланетный звездолет – подручными средствами в сочетании с хитроумием и упорством.

Питеру Беку тяга соотечественников всё решать с помощью «восьмерки» не по вкусу. Сообразительность и находчивость – качества, конечно, полезные. Однако возведение подобных решений в ранг национальной философии приводит к самоограничению пространства мышления забором из этой пресловутой проволоки № 8. Новая Зеландия давно уже не изолированная от мира аграрная страна, с трудом выживающая исключительно за счет собственных усилий. Сегодня здесь полно умных людей, да и ресурсов предостаточно. Бек считает, что пора бы уже новозеландцам замахнуться на высокие цели и начать производить что-нибудь фантастическое и необходимое всему миру, перестав довольствоваться одними лишь изящными кустарными решениями насущных фермерских проблем. Самое восхитительное в программной инвективе Бека то, что сам он в бытность конструктором Fisher & Paykel зарекомендовал себя непревзойденным и поныне гением мышления строго в рамках прикладного применения национального менталитета «проволоки № 8».

В семнадцатилетнем возрасте, еще в самом начале своего ученичества на заводе, он как раз и увлекся ракетами и ракетными двигателями всерьез. Сняв дом в пригороде Данидина, Питер возвел на заднем дворе опытный ангар – и с тех пор в его жизни начался период, к которому так и просится название «Во все тяжкие». Взяв в библиотеке несколько книг, он принялся читать всё, что пишут о ракетном топливе и конструкции двигателей. Недолго думая, Бек для начала решил построить двигатель, работающий на перекиси водорода, веществе безобидном лишь в водном растворе малой концентрации, а в чистом виде невероятно летучем и гремучем. Дни его с тех пор были заняты посудомоечными машинами, а ночи – взрывчатыми веществами.

Концентрация перекиси водорода, которую продают в аптеке, – 3 %. Для использования в нужных Беку целях ему нужно было исхитриться довести концентрацию до (все-в-укрытие!) 90 %. Поиски показали, что 50-процентный водный раствор перекиси водорода для начала можно получить… со склада местного химзавода «по предоплате с доставкой по адресу заказчика специалистом». Заказав доставку на вечер, Бек сгорал от нетерпения. «Помню, никак не мог дождаться конца рабочего дня, – рассказывал он. – Знал, что перекись уже доставлена и ждет у двери. Был прекрасный солнечный день, и я поехал прямо домой». Припарковавшись и выйдя из-за угла своего дома, он сразу увидел пятигаллонный жбан перекиси водорода на крыльце. Вот только выглядел он как-то стремно.

Обещанный службой доставки «специалист» явно назывался так по недоразумению: он выбрал емкость из пластика, не стойкого к воздействию концентрированной перекиси водорода. Жбан на глазах из цилиндрического превращался в сферический и шипел, испуская кислород. «Я присел на ступени крыльца и задумался: „Что делать-то теперь?“ – вспоминал Бек. – Он стоит прямой перед дверным проемом, и нужно как-то протиснуться мимо него внутрь за защитным снаряжением, прежде чем его трогать. Мне это кое-как удалось, а затем я подполз к нему и стравил часть газа. Тогда я впервые осознал, что всё это гораздо серьезнее, чем я думал».

Стравив кислород, Бек заволок бочонок в свободную спальню. Там у него стоял заранее построенный барботажный колоночный реактор, на котором он собирался опытным путем отработать технологию дистилляции перекиси водорода. Однажды утром Бек проснулся с головой, звенящей от паров, просочившихся из его безумной надомной лаборатории, и понял, что ее пора перебазировать в сарай во дворе. Но и там, конечно, требования правил техники безопасности у него были соблюдены весьма условно.

С концентрированной перекисью водорода вообще-то положено работать в костюме химзащиты. Ведь это столь мощный окислитель, что он сжигает любую органику. Кожу человека, к примеру, концентрированная перекись тут же превращает в белые струпья и принимается за мясо, заставляя корчиться и орать от адской боли. Однако, пребывая, как всякий тинейджер, в убеждении, что правила техники безопасности, как и законы жизни и смерти в целом, писаны не для него, Бек ограничился сварочным шлемом, огнеупорным комбинезоном и обмоткой из мусорных пакетов на кистях рук[82]. Время от времени перекись таки добиралась до ткани одежды Бека, и та спонтанно вспыхивала. «Внешне сарай, конечно, походил на обычный дворовый, но лишь отчасти, поскольку всё-таки видно было, что это какой-то чокнутый сарай, – сказал Бек. – В нем круглые сутки горел свет, шумел компрессор, шипели и пыхтели всякие краны и клапаны, пока я перегонял раствор и получал дистиллированную перекись».

Бек продолжил эксперименты и даже построил раннюю версию ракетного двигателя под это свое самогонное топливо[83]. В итоге он, однако, решил отказаться от этой затеи в пользу какого-нибудь более безопасного подхода. «До сих пор доводится иногда видеть людей, всерьез обсуждающих перспективы дешевых ракет на перекиси водорода, но я лишь качаю головой, – заметил он. – Я рад, что получил тот опыт и забраковал эту идею. Внешне всё вроде бы мило и просто, но на самом деле – жуткая дрянь. Я это исследование прекратил. Очень опасная штука[84].

Отказавшись от перекиси водорода, Бек, однако, продолжил эксперименты с другими видами ракетного топлива, приступив параллельно к проработке возможных вариантов конструкции собственно ракетных двигателей. Хотя он по-прежнему часто засиживался допоздна на заводе Fisher & Paykel под предлогом завершения корпоративных проектов, наполнение его бессонных ночей там всё чаще сводилось к использованию уникальных высокоточных станков для изготовления деталей для собственных побочных проектов. В заводоуправлении об этом знали чуть ли не все, но никто ему палки в колеса не вставлял, а кое-кто даже оказывал посильную помощь. Однажды, скажем, Бек спросил у начальника отдела снабжения Fisher & Paykel, в какую сумму ему обойдется большой алюминиевый слиток из тех, что лежат штабелями на заводском складе. Тот ответил, что с радостью уступит его по закупочной цене около двух тысяч долларов, на что Бек лишь развел руками: стажеру не по карману. «Сказал ему, что придется искать обходные пути реализации проекта, а через пару дней волшебным образом обнаружил искомый алюминиевый брус прямо у себя на рабочем столе», – вспоминает он.

Все остальные работы Бек, однако, по-прежнему проводил в сарае у себя во дворе. Дом его стоял на высоком восточном берегу речки Каикораи в крайнем ряду жилых домов, а по ту сторону речки простирались на запад бескрайние зеленые просторы, но, увы, тоже холмистые. Поэтому после того, как Бек приступил к ночным испытаниям своих первых ракетных двигателей, оглушительный грохот разносился гулким эхом по всей долине Каикораи, так что собаки попеременно то выли, то заходились истошным лаем, а соседи высыпали на улицу в чем придется, чтобы выяснить, что происходит и есть ли смысл снова ложиться спать. «Просто поразительно, что никто ко мне с этим даже ни разу в дверь не постучался, – говорит Бек. – На слух, верно, походило на раскаты невесть какого грома над всем бушем, но источника никто определить не мог, так мне всё и сходило с рук. Не уверен, что в наши дни сошло бы».

В поисках путей совершенствования своих ракетостроительных технологий Питер Бек перерывал всё – от классического труда «Элементы ракетных двигателей» Джорджа П. Саттона и Оскара Библарца[85] до свежих научных статей и щедрых ссылок НАСА на рассекреченные материалы и документацию в интернете. Чем больше Бек читал и экспериментировал, тем больше убеждался, что ему действительно под силу чего-то достичь на ниве ракетостроения. В восемнадцать лет он твердо вознамерился создать первый в мире велосипед с ракетным ускорителем.

Построенное им чудище походило на результат скрещивания велосипеда с гоночным мотоциклом. Ярко-желтая рама была вытянута вперед так, что руль располагался прямо над передним колесом, и Бек при езде не сидел, а лежал ничком, распластавшись поверх своей конструкции с растопыренными по бокам от заднего колеса ногами. Шасси смотрелось реально круто и было вполне достойно звания гоночной велоракеты. Но, увы, силовая установка портила всё впечатление и придавала двухколесному болиду вид весьма комичный. Размещалась она под рамой и состояла из двух цилиндрических баков с компонентами топлива, обернутых термоизоляцией, похожей на жеваную фольгу, и пары плеток из трубок, ведущих к ракетному двигателю, сопло которого с раструбом на конце тянулось прямо от копчика Бека над задним колесом. Кстати, о колесах: обычные 20-дюймовые с шинами BMX для горных велосипедов.

Как-то ночью, устав от долгих трудов, Бек решил вверить свою жизнь собственному инженерному гению. Прямо как был, в рабочем комбинезоне, он водрузил на голову обычный велосипедный шлем, вышел на заводскую парковку и оседлал свое изобретение.

«В тот первый раз ложусь я на него – и вот она, кнопка пуска, у меня под пальцем в каких-то миллиметрах, а у меня одна мысль: „Хм, что теперь будет-то?“ – рассказывал он. – Первый заезд вышел просто феноменальным. Хотя топлива там было на самый коротенький залп, его хватило, чтобы я с первой попытки ощутил вкус езды верхом на ракете. Ощущение невероятное и неописуемое. Сразу хочется еще и еще.

Всего-то легкое нажатие кнопки, и в ту же миллисекунду тебя срывает и уносит, вообще-то говоря, неотвратимо и строго по прямой. В этом-то самый стрем и есть, что после нажатия кнопки и ухода со старта от тебя уже ничего не зависит, а потому, если чуть неточно прицелишься, считай, ты попал. Тебя несет туда, куда сам выбрал. Эти первые полсекунды, если честно, жутковаты.

По мере опустошения баков байк становится всё легче, и, хотя сопротивление воздуха растет, снижение массы подразумевает, что и ускорение растет. Тебя им придавливает. Тебя глушит рев. Тебя потрясает молниеносность всего. В общем, сенсорная перегрузка по полной», – подытожил Бек.

А теперь давайте-ка на минутку отойдем подальше, окинем всё отстраненным взглядом и попробуем оценить степень безрассудности всего этого предприятия. При росте чуть выше среднего (178 см) весил Питер Бек в ту пору от силы 65 кг. Шланг шлангом с копной кудрей на голове, которая непонятно как вообще держится на тонкой шее. Манера речи у Бека была возбужденно-восторженная, а формулировки витиевато-путаные, но при этом он так и лучился высочайшей инженерной самоуверенностью и взрывным энтузиазмом сумасшедшего ученого-экспериментатора. Короче, представьте себе «Дока» Эмметта Брауна в молодости, с химической завивкой и еще не седого. Бек варганил сверхтоксичное ракетное топливо в дворовом сарае и клепал ракетные двигатели из подручных и подаренных добрыми людьми материалов и запчастей. И наконец, это был человек, по собственной воле оседлавший самопальную бомбу с соплом, чтобы прокатиться с ветерком.

После серии испытаний Бек устроил полуофициальное показательное выступление на парковке Fisher & Paykel для руководства и трудового коллектива компании. Вскоре после этого он выкатил свою велоракету на Южный фестиваль скорости, ежегодно устраиваемый на улицах Данидина, в программу которого входили всевозможные состязания и перформансы стритрейсеров и байкеров.

Даже у привычных к форсированным движкам на кое-как скрученных проволокой шасси устроителей фестиваля безопасность фриковатого байка Бека вызвала серьезные сомнения. Заезды во всех основных классах проводились на двухсотметровом отрезке шоссе, где зрителей от мчащихся на расстоянии считаных шагов от них снарядов ограждали лишь стопки покрышек да молитвы. Спасут ли их Бог и резина, случись что-нибудь не то с двухколесной ракетой гаражной постройки под слепившим ее инженером-стажером, специализирующемся на дозаторах моющих средств? Чтобы это выяснить, «главный смотрящий» фестиваля в самом что ни на есть новозеландском духе с вальяжным спокойствием осмотрел байк Бека и строго спросил: «Тормоза-то хоть исправны?» Бек заверил его, что у него «отличные тормоза», и получил добро на пробный заезд с оговоркой, что в качестве меры предосторожности прямо за ним по трассе проследует карета скорой помощи.

Прежде чем допускать Бека до состязаний, организаторы хотели увидеть «медленный» одиночный заезд в его исполнении. Вот только в его случае «медленным» заезд не мог быть по определению. Его байк имел два режима: «не запущен» и «расступись!». Дополнительную зрелищность выступлению Бека придавало то, что он не мог, как другие, просто выкатить свой байк на старт и ждать, выжав сцепление и подгазовывая, зеленого сигнала, чтобы рвануть. Он и сидеть-то не имел возможности, иначе просто не успел бы при старте закинуть ноги на поперечины в кормовой части рамы. Вместо этого Беку нужно было, оседлав байк на некотором удалении от стартовой черты, проделать «размашистые движения» ногами, проталкивая под себя землю под байком, чтобы разогнать его до скорости, позволяющей удерживать равновесие, а затем, закинув ноги назад, выкатываться к линии старта, выдерживая направление строго прямо и следя за светофором, чтобы вместе с зеленым сигналом опустить занесенный палец на кнопку «пуск» – и улететь к финишу. «Никто не мог взять в толк, что происходит, – вспоминал он. – Какая-то странная желтая штуковина под парнем, бегущим по улице, а за ними – машина „скорой“».

Бек и смотрелся под стать роли. Обычный свой промасленный комбинезон он оставил в рабочем шкафу и натянул на себя вместо него красно-черный гонщицкий, желтые краги и черный мотошлем. И как раз в тот момент, когда его мать, находившаяся в числе зрителей, узнала под всем этим прикидом своего сына и задалась вопросом, что она делала не так, Бек стартовал и, с ревом промчавшись по улице, успешно финишировал, пройдя дистанцию за пять секунд. К финишу он даже успел сбросить скорость со 170 до 140 км/ч. Тормозами с ходу пользоваться было нельзя, колодки бы сгорели. Вот он и прибегал к технике аэродинамического торможения собственным приподнятым торсом до скорости в 100 км/ч – и только после этого брался за ручки обычных тормозов.

Толпа взревела от восторга и стала требовать от Бека повторить номер на бис. Только теперь публика ждала от него настоящей гонки с достойным соперником. Устроители, понимая, что никакие спортбайки против этой его ракеты не потянут, пошли ва-банк и выкатили лучшее из имевшегося у кого-либо из местных – Dodge Viper (это, кто не в курсе, спорткар с разгоном до 100 км/ч за четыре секунды). Бек повторил аттракцион со стартом с разбега, а гонщик на «гадюке» утопил педаль газа в пол, когда соперник с ним поравнялся на стартовом поле. Бек, ясное дело, победил. «Хорошее было время, – заметил Бек. – Устроители мне потом сказали: „Ну, парень, ты даешь! Как же мы рады, что всё обошлось!“».

В итоге Бек проработал на заводе бытовой техники долгих семь лет, оттачивая свое мастерство инструментальщика, осваивая всё новые станки и зарабатывая репутацию умельца, каких свет не видывал, и просто человека, у которого всё спорится и ладится. Столь же уверенно поднимался он и вверх по ступеням иерархии конструкторского бюро Fisher & Paykel, берясь за всё более ответственные проекты и превращаясь в истинного аса доведения стиральной и моечной техники до вершин совершенства. К финишу своей головокружительной карьеры инженера-конструктора Питер Бек пришел уже и с опытом самостоятельного проектирования огромных штамповочных станков и формовочных прессов для изготовления бытовой техники. То есть он умел строить машины для постройки машин.

Будучи по природе интровертом, Бек за воротами Fisher & Paykel кругом общения за всё это время так и не обзавелся, зато с будущей женой Керрин Моррис познакомился прямо у себя в заводском КБ, где она тоже работала инженером-конструктором. Судьба свела их по случаю совместной работы над проектом: Питеру поручили подготовить станки для новой модели, разработанной Керрин. Позже они часто общались и на еженедельных сходках «Пятница. Вечер. Вызов» (также придуманных Питером), где кто-нибудь из сотрудников Fisher & Paykel ставил перед остальными на выходные задачу из разряда неожиданных и экстремальных – нырнуть в море со скалы, скатиться через реку на канатной подвеске и т. п. Идея состояла в том, чтобы расшевелить людей, выведя их из зоны комфорта. Сам Питер Бек, кстати, считал экстрим самым естественным из видов досуга.

Настоящий роман между ними, однако, вспыхнул от искр пламенной одержимости Питера ракетами. У Керрин и других сердобольных женщин в их КБ слезы на глаза наворачивались от жалости при виде того, как этот парень работает без сна и отдыха на производстве и над своим ракетным хобби – и даже времени, чтобы подкрепиться, не находит, судя по его худобе. В общем, все они стали поочередно приглашать его к себе в гости на обеды, ужины и просто перекусить. Но лишь походы в гости к Керрин вскоре сделались регулярными. Ибо в ее лице Питер впервые обрел кого-то, кто понимает и поддерживает его ракетостроительные затеи, да еще и подстрахует, если что. «Я ей, бывало, звонил перед испытанием двигателя и говорил, что если не отзвонюсь через такое-то время, то пусть вызывает „скорую“ и пожарных, – рассказывал Питер. – Двигатели же становились всё мощнее, и всякое испытание могло обернуться очень худо». Через какое-то время Керрин стала сначала явочным порядком приходить к Питеру на все испытания, да еще и помогать ему с их проведением, а затем и просто перебралась к нему.

Вслед за ракетным байком Бек построил еще и ракетный скутер, а также сконструировал ракетный ранец для придания себе ускорения при катании на роликовых коньках. Керрин все эти опыты видела воочию и всё равно оставалась с Беком. «На одном испытании ракетного скутера меня при включении электрического зажигания так долбануло током, что я сам с него с визгом взлетел на воздух, – сказал Бек. – Как и куда летел, не помню. А как пришел в себя, первое, что увидел перед собою на земле, – Керрин, которая просто-таки уссывалась от смеха. Я каким-то чудом не убился, а ее от этого пробрало на адский ржач».

Керрин выросла на дальней окраине Данидина, где вдоль океана тянутся молочные и овцеводческие хозяйства семейства Моррисов, основанные еще в 1860-х годах. Места, захватывающие дух бескрайностью холмистых пастбищ над берегами, где часто гостят морские львы и желтоглазые пингвины, не могли не привить и Керрин истинного духа «проволоки № 8», – так что чинить заборы и амбары и иным образом помогать своей семье по хозяйству она научилась задолго до того, как получила специальность инженера-машиностроителя. В 2002 году она без отрыва от романа с Питером нашла себе работу получше в Нью-Плимуте на Северном острове – в новозеландском подразделении транснациональной нефтесервисной компании Schlumberger. И тогда Питер уволился из Fisher & Paykel и отправился туда с ней.

В Нью-Плимуте Питер нашел работу на верфи, где строили супердорогие яхты для супербогатых людей. Главная фишка была в том, что это открывало доступ к углепластику, титану и прочим материалам, пригодным для всяческих инженерных нужд. Задачи, впрочем, там и сами по себе встречались интересные. Каюта владельца, к примеру, по традиции находится в кормовой части пятидесятиметровой яхты, то есть в непосредственной близости от гребных винтов и ведущей к ним шумной трансмиссии. Вот Бека и подобных ему и наняли для того, чтобы прикинуть, как бы улучшить шумоизоляцию. Судостроение, однако, оказалось отраслью неимоверно консервативной и невосприимчивой к новым идеям. Все рацпредложения Бека, включая подкрепленные компьютерными моделями, утыкались в глухую стену непонимания. «У них мышление построено по принципу „от добра добра не ищут“, – говорил Бек. – Меня это просто бесило».

Да и домашняя жизнь на новом месте Питеру особо по душе не пришлась. После переезда он лишился и ангара для опытов, и свободного времени для работы над своими ракетными проектами. Тем временем Керрин всё чаще отправлялась в командировки то на Ближний Восток, то в США – анализировать работу нефтяных и газовых скважин. Но Питер пытался выжать лучшее из имеющегося. Первый же свой отпуск он использовал для того, чтобы отправиться в Каир к Керрин и провести его там вместе с ней (и это был первый в его жизни опыт столь дальнего воздушного путешествия, да еще и в одиночку, через океаны и континенты, границы и таможни). При этом он продолжал держать руку на пульсе всех актуальных проблем яхтостроения, хотя его новому боссу и было глубоко безразлично, что он там откроет. Как бы то ни было, вскоре по воле удачи и (или) в награду за настойчивость та самая работа и подвигла Питера Бека на создание собственной ракетостроительной империи.

11

Я ждал от тебя большего, Америка

Владелец яхтенной верфи требовал от Бека изготавливать все ручки для дверец камбузов из титана и вручную. На вытачивание и шлифовку каждой уходили часы, хотя можно было просто купить что-нибудь похожее в магазине кухонной фурнитуры. Смысл всей затеи заключался в том, чтобы за счет сверхлегких титановых ручек сделать яхту в целом легче на несколько унций. А тут, когда дело дошло до шумоизоляции кормовой каюты от лязга трансмиссии и гула винтов, хозяин вдруг выбрал самое грубое лобовое решение и велел бригаде насыпать в кормовой части поверх короба трансмиссионного вала толстую подушку из песка весом не в одну тонну.

Бек был не в состоянии вынести подобного надругательства над здравым инженерным смыслом. Он давно разобрался с устройством приводов гребных винтов и проанализировал интенсивность и частотный спектр акустического фона от них. Ему было совершенно ясно, что шум вполне можно подавить демпфирующими перегородками и резонаторами, рассчитанными под эти частоты. Бек построил компьютерные модели, которые подтвердили его догадки, но для верности хотел, чтобы его правоту оценили отраслевые специалисты, прежде чем он попрет против босса. Он нашел эксперта по акустической инженерии в новозеландской полугосударственной промышленно-исследовательской лаборатории Industrial Research Limited (IRL)[86] и договорился о встрече.

При скромном названии эта организация имеет три отделения, где собраны лучшие ученые и инженеры Новой Зеландии. Их туда для того и пригласили, чтобы они своими творческими идеями способствовали решению сложных проблем, с которыми сталкивается бизнес, во имя процветания национальной промышленности и экономики. Бек явился в оклендское отделение IRL и, как и было договорено, проконсультировался с экспертом-акустиком относительно вариантов гашения шума на яхте. Будучи там, он, однако, обратил внимание на то, что лаборатория оснащена первоклассным оборудованием и там есть вакантные инженерные должности. Недолго думая, Бек подал заявление, прошел собеседование и был принят на работу в IRL. Так и завершился его годичный яхтенный проект в Нью-Плимуте.

Керрин как раз отбыла в длительную командировку в Ливию, а Питер переехал в Окленд, крупнейший город Новой Зеландии. Четырехэтажное здание IRL выглядело чуть неуместно среди окрестных респектабельных жилых домов, симпатичных ресторанчиков и кофеен. Однако IRL долгие годы неплохо служила цели, ради которой создавалась. В начале 1990-х этот правительственный научно-исследовательский комплекс поделился офисами, лабораторными площадями и оборудованием с технологическими стартапами, что способствовало живому обмену идеями между исследователями и предпринимателями. К появлению там Бека в 2004 году, однако, правительственная часть работы приходила в упадок из-за дефицита финансирования, а стартапы, напротив, плодились и размножались.

Двадцатичетырехлетний в ту пору Бек поначалу работал на правительство. Его отрядили в группу исследования композитных материалов наподобие углепластика. Славные мореходные традиции Новой Зеландии плюс успехи ее яхтсменов в престижных регатах уровня розыгрыша Кубка Америки превратили страну в центр обитания экспертов – фанатиков углепластика, изыскивавших всевозможные варианты использования этого композитного материала за пределами судостроения и авиастроения. Под чутким руководством пары ученых Бек овладел методами проведения испытаний на прочность, позволяющих определить предельно допустимые нагрузки на тот или иной материал. Впрочем, в их команду он влился сразу же, поскольку сочетание его практических навыков с их теоретическими познаниями приносило отменные плоды.

Для одного проекта Бек построил испытательный стенд, позволяющий с разной силой и под разными углами резко погружать углепластиковые панели в бассейн с водой, имитируя тем самым нагрузки на различные участки корпуса судна в шторм. После всех замеров команда, убедившись, что углепластик определенной толщины все перегрузки выдерживает, испытывала всё более тонкие листы, пока не находила оптимальный баланс легкости и прочности. Подобные же опыты и познания ему понадобятся позже для проверки на прочность материалов фюзеляжей ракет в плотных слоях атмосферы.

В рамках другого проекта Бек с коллегами провели в подвале IRL стендовые испытания на прочность, изгиб и стойкость к вибрациям двадцатиметровой деревянной лопасти ветрового электрогенератора. Бек построил раму, в которой эту лопасть зафиксировали в горизонтальном положении, и механизм ее колебательной раскачки вверх-вниз, с тем чтобы, когда лопасть поймает собственную частоту поперечных колебаний, ввести ее в резонанс и посмотреть, долго ли она выдержит подобное надругательство. После того как эффект был достигнут, изгибающаяся дугой вверх-вниз лопасть стала издавать оглушительные стоны – пыуооомп, пыуооомп, – многократным громоподобным эхом разносившиеся по всему подвалу. «Он же тот еще хитрый жук, – сказал Дуг Картер, коллега Бека по лаборатории. – Пит спроектировал и построил всю эту штуку сам от начала и до конца. Распределил нагрузку между окружающими раму опорными колоннами, чтобы энергия ее колебаний передавалась зданию и гасилась за счет его массы. Сама установка была столь мощной и прочной, что по стенам пошли трещины, и мы испугались, как бы на нас потолок не рухнул раньше, чем сломается эта лопасть. Он был естествоиспытателем в абсолютном понимании этого слова».

На пике былой славы IRL занималась чисто научными исследованиями в различных областях на деньги правительства. Бек застал IRL уже в ипостаси консультационного центра и базы для реализации всевозможных совместных проектов с корпоративными клиентами, предлагающей свои услуги на платной основе. Хотя ореол славы IRL отчасти и потускнел, там по-прежнему работали сотни ведущих ученых-естественников вплоть до множества докторов наук. Беку легко удавалось сходить среди них за своего, разве что отсутствие не только ученой степени, но и диплома о высшем образовании слегка напрягало. «Выглядело дико странно, что у него не было никакой квалификации, – сказал Картер. – Понятно же, что он мог пойти в университет и получить там любую степень. Он же как губка. По-моему, таких умов рождается один на миллиард».

Вопрос о формальном образовании и степенях однажды всплыл с особой остротой после того, как IRL поручила Беку выступить главным экспертом – свидетелем защиты по делу о поставках ею некондиционных композитных углепластиков серьезному заказчику. Он к тому времени без всяких степеней уже и спецкурсы студентам местных университетов читал, и аспирантов консультировал, но тут в IRL вдруг вспомнили об отсутствии у него каких-либо дипломов и решили, что без них ему никак нельзя представать перед судом. Бека эта вроде бы мелочь резанула, а главное – укрепила его в подозрении, что организации и компании допускают систематическую ошибку, полагаясь на заверенные подписями и скрепленные печатями бумаги в поисках талантов. «Есть лишь два способа что-то познать, – сказал Бек. – Можно пойти в университет, где научат рассчитывать прочность приводного вала, а можно пойти на производство и там проверить вал на прочность. В университете максимум, чем ты рискуешь, – это „неуд“ и пересдача. На производстве это чревато остановкой всего конвейера со всеми вытекающими».

Первые пару лет в IRL Бек провел, с головой погрузившись в омут исследовательских задач. Все входы и выходы на уровне промышленных технологий он изучил за время работы в Fisher & Paykel, а теперь ему предоставили новый набор инструментов, позволяющий изучать механические свойства и поведение материалов на любом уровне детализации вплоть до атомарного. «В моем распоряжении были все ресурсы королевской лаборатории, – рассказывал он, – вибростенды, оборудование для испытаний на ударную прочность, лучшие компьютерные программы. Я там особо ничего не строил, а с научно-исследовательской позиции формировал углубленное понимание физики материалов и процессов – и в этом плане очень многое тогда приобрел».

Коллегам по лаборатории Бек нравился. Будучи вполне уверенным в себе и своих силах, он, однако, не был склонен ни к бахвальству, ни к высокомерию, даже когда указывал кому-то на ошибки в подходах к постановке или решению задач. Да и внешность у него была обезоруживающе миролюбивая. По-прежнему худющий Бек с грибоподобной шапкой курчавых волос на голове походил не на материаловеда, а на серфера, напялившего белый лабораторный халат чисто ради прикола. И этот его дух любительщины придавал ему еще и вид человека очень коммуникабельного. После работы его иногда можно было застать на парковке в промасленном комбинезоне, роющимся под капотом или лежащим под днищем старого Chevrolet Corvette с уймой прибамбасов.

В IRL и доктора наук денег лопатами не гребли, но зарабатывали намного больше Бека, которому поначалу положили 40 тыс. долларов в год. Чтобы хватало денег на сторонние проекты, он подрабатывал в вечернюю смену слесарем-инструментальщиком на заводе в другой части города либо давал платные консультации. После вечерних приработков (примерно с шести до девяти часов) Бек возвращался домой – к работе над ракетными двигателями и топливом с десяти вечера до двух-трех часов ночи. Ночные бдения окупались ростом как его опыта, так и мощности ракетных двигателей его постройки. На этом этапе Бек поставил своей целью побить новозеландский национальный рекорд наземной скорости и приступил к работе над проектом шасси и ракетной двигательной установки. И тут он взял отпуск, который повернул ход его жизни в новом направлении.

В 2006 году Керрин отправили в месячную командировку в Соединенные Штаты. Для Питера, фанатика космоса, это стало отличным поводом устроить паломничество всей своей жизни – к святыням космических исследований. Он часто списывался со всякими людьми из НАСА и крупных аэрокосмических компаний, равно как и с авторитетными американскими любителями вроде себя самого, чтобы посоветоваться по техническим вопросам своих проектов и просто завязать онлайновые знакомства. Вот он и подумал, что за этот месяц сможет повидаться с некоторыми из них лично и справиться о последних достижениях и тенденциях в аэрокосмических технологиях. Мало того что он посетит наконец космическую сверхдержаву, так еще и сможет показать там народу эскизы того, над чем сам работает, и рассказать о своем богатом практическом опыте. Ну а вдруг, чисто гипотетически, кто-нибудь предложит ему там работу? Питер, хотя и с трудом сводил концы с концами, денег на месячную поездку в США скопить успел – вот и попросил дать ему месячный отпуск.

Будучи обычно человеком весьма скрупулезным, в эту поездку Бек решил, однако, отправиться без детального плана. Единственное, что он знал наверняка, – ему нужно поделить свое время между Калифорнией и Флоридой, двумя главными аэрокосмическими хабами США. Практически никаких договоренностей о встречах у него не было. По большей части весь его план сводился к посещению явочным порядком штаб-квартир компаний и центров НАСА с просьбами о встрече со своими знакомыми по онлайн-переписке и, по возможности, о наглядном ознакомлении с тем, как ведутся опытно-конструкторские работы. «Это был такой способ – через знакомство с людьми внедриться в американскую аэрокосмическую отрасль, – сказал он. – Такова была моя первоочередная задача».

Как только Бек ступил на американскую землю, его объял благоговейный трепет предощущения того, что здесь возможно всё. Ну а как иначе, если Международный аэропорт Лос-Анджелеса (LAX) расположен в самом сердце южнокалифорнийского кластера объектов аэрокосмической промышленности? В паре миль к югу от LAX начинаются ряды унылых серых коробок Boeing Satellite Systems, Northrop Grumman и Raytheon Space and Airborne Systems – старой гвардии отрасли. Проезжаешь еще несколько миль – и попадаешь во владения Илона Маска со штаб-квартирой SpaceX и обширным ракетостроительным заводом. «А еще там были полицейские патрули на мотоциклах точь-в-точь как в телесериале „CHiPs“[87], – вспоминает Бек. – Я думал, там всё выдумка, а оказалось – реальность. Меня так и плющило об оконное стекло такси: вот она – Америка! И я еду мимо аэрокосмических объектов! Полный вынос мозга!»

Первым местом, куда Бек отправился в Лос-Анджелесе, был магазин Norton Sales – Мекка помешанных на космосе. Снаружи заведение походило на развал невыкупленных залогов из ломбарда в районе компактного проживания городской бедноты. Изнутри же это был сущий рай для охотников за всякой аэрокосмической экзотикой. Владелец магазина годами собирал по свалкам и скупал по дешевке всевозможные двигатели, турбонасосы, клапаны и даже целые спутники, в изобилии оказывавшиеся ненужными по мере закрытия космических программ, – и скопил их у себя в более чем изрядном количестве. Вот Бек и решил: чем отправляться в аэрокосмический музей и рассматривать там экспонаты через стекла витрин, оснащенных охранной сигнализацией, он лучше посетит эту сказочную, приводящую в состояние нирваны барахолку и подержит артефакты американских аэрокосмических проектов в собственных руках. Час за часом переходил он от полки к полке и перебирал клапан за клапаном, явно озадачивая своим поведением не спускавшего с него глаз владельца[88].

Затем Бек принялся объезжать офисы всех этих Boeing, Pratt & Whitney, Lockheed Martin и Aerojet Rocketdyne. Повсюду он имел при себе подборку фотографий и эскизов своих проектов – от ракетного байка и ранца до еще более диковинных машин – в наивной надежде доказать секретарше на ресепшене, что он вовсе не сумасшедший, а реально хочет обсудить всё это с американскими коллегами. Иногда ему даже удавалось пробиться внутрь и переговорить с кем-нибудь из инженеров, хотя чаще подоспевшая охрана указывала ему на дверь и, препроводив до машины, настоятельно советовала впредь без приглашения и заранее заказанного разового пропуска у них не появляться.

Все уважающие себя энтузиасты ракетостроения, волею судеб оказавшись на юге штата Калифорния, просто обязаны найти возможность выбраться в пустыню Мохаве, – вот этим и решил тогда заняться Бек. Именно в пустыне Мохаве США десятилетиями испытывали самую продвинутую авиатехнику; и там же за последние годы расплодились космические стартапы, ищущие способы удешевить и ускорить вывод всего и вся на околоземную орбиту. Официально санкционированные правительством испытания проходят на авиабазе Эдвардс, куда первым делом и отправился Бек. «Увидев дорожный указатель на нее, я только что не заголосил, типа: „Ё-моё! Вот же он, святой Грааль!“ – вспоминал он. – Весь такой возбужденный выскочил из тачки и принялся всё фотографировать. А там рядом будка охраны, я ее и не заметил поначалу. Вываливается из нее серьезного такого вида амбал с пушкой и требует у меня документы. Я ему протягиваю свой паспорт, а в нем полно штампов с Ближнего Востока. Выглядело не очень. Но тут до него всё-таки дошло, что я никак на террориста не тяну, потом еще что-то в мозгу щелкнуло, и он стал меня расспрашивать о том, доводилось ли мне лично бывать там, где снимали „Властелина колец“. Так кино избавило меня от большого геморроя. Но и он мне сказал на прощание, чтобы я впредь к ним даже не совался».

Добравшись до аэропорта Мохаве при одноименном городке в одноименной пустыне, Бек отправился изучать его ангары, давшие приют целой дюжине, если не больше, стартапов строителей всяческих ракет, космопланов и луноходов. Там его встречали куда приветливее, чем на традиционных аэрокосмических предприятиях с военным уклоном, тем более что альбом с ракетными прибамбасами Бека тут служил ему лучшим пропуском в мир своих по духу.

Переходя из одного грязноватого цеха в другой, Бек с удовольствием убеждался, что в Мохаве американцы строят всякие штуковины сродни его собственным и страдают от тех же проблем, что и он. Единственное реальное различие между местными и Беком состояло в том, что их стартапы существовали на гранты американского правительства или на спонсорскую помощь миллиардеров-мечтателей, а Бек вынужден был крутиться на деньги, выкроенные из собственной зарплаты за счет экономии на жилье и еде. «В Новой Зеландии я понятия не имел, где реально нахожусь в общем контексте, – говорил он. – Без базы сравнения невозможно сказать, где ты – на дне, в середине или наверху всей этой кучи. Оказалось, что они используют такое же оборудование, строят такие же двигатели и борются с теми же трудностями. Они делали в точности то же, что и я у себя в гараже. Это был отличнейший, превосходнейший контекст – и неимоверно вдохновляющий!»

Прямо из Мохаве Бек вылетел на мыс Канаверал во Флориду. При всей своей маниакальной страсти к ракетам он до сих пор еще ни разу не видел вживую большую ракету-носитель на стартовом столе. Экскурсию по Космическому центру им. Кеннеди ему пришлось совершать в общей группе туристов, из которой Бек выделялся разве что тем, что каждая остановка на маршруте доводила его до состояния, близкого к оргазму. «Распсиховался вот только, когда аккумулятор моей камеры стал садиться, – сказал он. – Я же впервые в жизни по-настоящему соприкоснулся с реальными ракетами. Это же как алкоголика пустить плавать в бассейн с водкой». По ночам он звонил Керрин и часами заваливал ее информацией о своих открытиях и прозрениях, а она терпеливо их выслушивала из уважения к его фанатизму.

Увы, наиболее значимая для него за всю поездку экскурсия произвела на Бека гнетущее впечатление по целому ряду причин. Он вернулся в Лос-Анджелес и договорился о посещении знаменитой Лаборатории реактивного движения, некогда производившей самые продвинутые в НАСА космические аппараты. Поначалу Бек привычно лучился энтузиазмом. Ведь он прибыл на культовый объект НАСА, того самого НАСА, которое создавало колоссальные ракеты и отправляло людей на Луну. По ходу экскурсии, однако, ореол былой славы всё тускнел и тускнел, пока не померк вовсе. ЛРД, похоже, так и застряла в 1960-х годах. Компьютерное оборудование и научные приборы безнадежно устарели. Хуже того, экскурсовод безостановочно жаловался группе на то, что НАСА давно превратилось в источник сплошных разочарований.

Бек, приотстав от группы, попытался завести приватный разговор с одним из инженеров. Ему хотелось услышать от него хоть что-то позитивное. Но бдительный экскурсовод это заметил и призвал Бека немедленно вернуться в строй, отставить разговоры и не совать свой любопытный нос куда не следует. Бек-то думал, что ЛРД будет похожа на гудящий улей сродни огромному стартапу, где все снуют туда-сюда и спят урывками в коридорах, стараясь уложиться в сжатые сроки. Вместо этого он попал в забюрократизированное и просто нездоровое место.

«Я ведь питал к НАСА какое-то заоблачное уважение, – говорит он. – Переоценивал их во всем. Рассчитывал увидеть сумасшедшие сплавы и керамику, взрывающую мозг радиоэлектронику и компьютерную технику. НАСА же на то и НАСА, чтобы быть на много шагов впереди всех и вся. А оно просто не тянуло. Народ там жаловался на отсутствие приличных компьютеров. НАСА оказалось пережитком прошлого. Я оттуда вышел с одним чувством: так быть не должно! Адски депрессивное место. Тот день в ЛРД и меня самого просто сокрушил».

Вскоре после посещения ЛРД Бек вылетел обратно в Окленд. За тринадцатичасовой перелет у него было время прокрутить всё в памяти. Первым всплыло потрясающее впечатление от старого железа в Norton Sales. Оно никуда не делось: ведь умели же американцы проектировать воистину классное аэрокосмическое оборудование в 1960-х! Затем он перенесся мыслями в Мохаве – к парням, которые, подобно ему, мастерили что-то свое в пыльных ангарах, – и, наконец, к удручающему финальному аккорду посещения ЛРД. Бек в ту пору ничего не знал ни о компаниях вроде SpaceX и Blue Origin, ни об открываемых ими новых возможностях. Он отправился в США, чтобы попытаться устроиться в престижную корпорацию, например Northrop Grumman или Lockheed Martin, и трудиться там на переднем крае аэрокосмических разработок. Проблема же, как выяснилось, в том, что никаким «передним краем» ни в аэрокосмических корпорациях, ни в самом НАСА даже и не пахло. Это были какие-то затхлые болота, где всё делалось по старинке и без намека на страсть. Ни у кого там, похоже, не было ни свежих идей, ни желания двигать аэрокосмические технологии вперед.

После взлета Бек, склонившись вперед и прильнув к иллюминатору, проводил взглядом растворяющийся в дымке за кормой американский берег: последней растаяла огромная ослепительно-голубая неоновая вывеска NORTHROP GRUMMAN. «Это реально был удар под дых, – сказал он. – Я прибыл туда с целостным ви́дением, и вот мне на память последнее напоминание о моем дико эмоциональном путешествии. Я еще подумал, что лучше бы этим голубым буквам просто сгореть со стыда».

Бек был подавлен, и во время долгого перелета делать ему было нечего, кроме как осмысливать случившееся. Этим он и занялся. Пока соседи по салону поглощали паршивую еду из пластиковых корытец, пялились в экранчики ТВ в спинках сидений перед носом или дремали, Бек часов восемь-девять кряду и без пауз посвятил последовательному усмирению охватившей его душевной смуты, анализируя ее причины и пытаясь найти логичный выход из этого состояния.

«Ну вот представь, каково это, когда всё, во что ты верил и держал за правду, разом оказалось ложью. Ноль желания выкладываться и стремиться к тому, что я считал наиважнейшим. Помню спор с одним типом из Lockheed. Я им предлагаю дельные идеи. А он мне в ответ… слова до сих пор звучат в ушах: „Мы ничего не делаем без приказа правительства и гарантий оплаты“. Но ведь инженерам, вообще-то говоря, полагается решать задачи. Тут-то я и понял, что вариантов у меня два: раскиснуть от жалости к себе (что я себе поначалу, собственно, и позволил ненадолго) или родить иное решение. Оно тут же и пришло: ладно, раз так, всё сделаю сам!»

В тот момент Беку было ниспослано инженерное откровение сродни религиозному. Те, кому полагается строить крутые вещи, их не строят. Они фактически сдались. Ведь им полагалось бы, как ему это виделось, изменять сам путь выхода человечества в космос и взаимодействия с ним. Кому-то же нужно было начать делать дешевые ракеты, способные выводить спутники на орбиту практически ежедневно. Если бы такая ракета-носитель существовала, а компании и ученые были уверены в том, что на нее всегда можно рассчитывать, это бы самым фундаментальным образом изменило отношение людей к космосу. Они бы стали воспринимать доступ в космос как данность, из которой буйным цветом произросли бы всяческие возможности. Бек нашел свое призвание.

Будучи до мозга костей инженером, он тут же разбил осенившую его идею на этапы ее реализации: учредить компанию; собрать малость деньжат; построить нечто скромное, но убедительное, завоевав доверие; собрать много денег и создать нечто такое, что… От столь простого плана раскрутки на Бека нахлынула такая волна энтузиазма, что он даже испугался, как бы его не смыло и не унесло невесть куда. «Бывает же так, что всё тебя напрягает неимоверно, а затем вдруг – бах! – и вот оно, решение, – говорил он. – Вот и тут я реально ощутил прилив адреналина, воскликнул что-то типа „Поехали!“ – и еще, помнится, заявил жене, что рано или поздно я эту Northrop Grumman всё-таки поимею».

По возвращении в Окленд Бек, домчавшись из аэропорта домой, скинул вещи и сразу же устремился вниз, в мастерскую. Быстро перебрав в уме все мыслимые варианты, он решил назвать свое новое предприятие просто и доходчиво: Rocket Lab. Включив компьютер, он тут же сотворил для своей «Ракетной лабы» логотип под стать имени: стилизованная черная ракета из литер ROCKET LAB во весь борт и с красным языком пламени из сопла. Распечатав логотип, он приклеил его скотчем снаружи к двери, ведущей в подвал. И этот простейший жест внезапно дал ему ощущение реальности того, что он затеял.

Однако и теперь вместо экстаза Бек испытывал огорчение и даже подавленность. На дворе середина 2006 года, ему под тридцать… В своих способностях Бек не сомневался. И предстоящие трудности его не страшили. Он просто почувствовал со всей остротой, что время работает против него. Слишком уж многое ему нужно было успеть сделать.

12

«Офигенная красавица!»

Питер Бек знал, что ему нужна ракетостроительная компания, но не вполне представлял себе, какого именно рода. Поскольку, даже работая на двух работах, особых денег он не скопил, начать было решено с малого – в буквальном смысле: с метеорологических ракет (они же «ракетные зонды»). По конструкции, включая двигатели, и аэродинамическим характеристикам они представляют собой, по сути, уменьшенное подобие настоящих «больших» ракет, хотя и не позволяют решать амбициозных задач вывода чего-либо на орбиту. За пределы плотных слоев атмосферы они поднимаются, но первой космической скорости не достигают и на орбитальную траекторию не ложатся.

При ограниченной функциональности такие ракетные зонды бывают весьма полезны для доставки грузов на недосягаемые для стратостатов высоты, близкие к самым низким спутниковым орбитам. Благодаря компактности и простоте такие ракеты относительно дешевы в постройке и пользуются спросом у ученых, которым нужно отправить на такие высоты измерительные приборы или образцы каких-нибудь материалов или веществ для их испытания в условиях невесомости. Производителей зондирующих ракет в мире не так уж и много, и Бек счел, что наверняка найдет заказчиков среди университетов и прочих научных учреждений, если ему удастся строить такие машины быстро и дешево.

Несмотря на пережитое им волшебное откровение, Бека вскоре всё-таки стали грызть сомнения в собственных силах, что вполне естественно при любом рискованно смелом начинании. Он отправился в IRL, поговорил с глазу на глаз с парой человек и поинтересовался, находят ли они его идею создать ракетостроительную компанию перспективной. «Одним из этих парней был Дуг Картер, отвечавший за развитие бизнеса лаборатории, – вспоминает Бек. – Я ему очертил свои планы. И, оглядываясь назад, могу сказать: это была во многом судьбоносная дискуссия. Ведь он вполне мог мне сказать, что находит мою идею ужасной, но он этого не сделал».

Самое забавное, что у Дуга Картера остались о той беседе с Беком совсем иные воспоминания. «Он побывал в Америке или еще где-то познакомился со всякими людьми из НАСА, – говорил Картер. – Я даже ушам своим не поверил, когда он сказал мне, что реально влюбился в ракеты и хочет начать свой бизнес. Я, помнится, подумал: „Как-то уж совсем нереалистично всё это звучит“. Выглядел он как какой-нибудь серфингист с этими своими кудряшками. У меня было четкое ощущение, что шансов у него нет. Так что я ему сказал, что, может быть, ему лучше попробовать заняться изготовлением каких-нибудь деталей для ракет». У Картера, однако, нашлась для Бека полезная идея. Он как раз прочитал в журнале историю о новозеландце по имени Марк Рокет (именно в честь ракеты), исповедовавшем любовь ко всему космическому. «Я сказал: „Ты бы ему позвонил и посмотрел, не перепадет ли от него каких денег“».

При рождении будущий Марк Рокет получил фамилию Стивенс. На заре интернет-бума он запустил первый в Новой Зеландии туристический сайт с каталогом всевозможных услуг – от гостиниц и проката автомобилей до активного отдыха и экскурсий. Сайт пользовался такой популярностью, что его купил издатель новозеландских «желтых страниц», сделав Стивенса мультимиллионером.

Стивенс был очарован космосом с детства и мечтал там побывать. «Меня реально огорчало, что я не американец по рождению, ведь у них там в программу подготовки астронавтов берут только своих», – сетовал он. Вот он и решил на привалившие шальные деньги дать волю своему внутреннему фанатику космоса. Марк официально сменил фамилию на Рокет и за 250 тыс. долларов или около того забронировал себе место на рейсе будущего суборбитального космоплана постройки Virgin Galactic, который будет на несколько минут выводить туристов на грань космоса и давать им там поплавать в невесомости[89]. «Идея со сменой фамилии была из разряда тех, что преследуют неотвязно, – сказал Рокет. – Слова же обладают реальной силой и могут влиять на многое. С их помощью можно созидать свою жизнь, как произведение искусства. А тур этот я оплатил, чтобы не выглядеть пустобрехом».

Бек позвонил Рокету в 2006 году в самый подходящий момент[90]. Рокету было мучительно больно сознавать, что в Южном полушарии никто не занимается ни аэрокосмическими технологиями, ни коммерческими космическими проектами. Рокет с ног сбился в поисках людей, в проекты которых можно было бы инвестировать, но до того самого момента ему, по его словам, попадались «одни чокнутые». Другое дело Бек, который с первых же слов, сказанных по телефону, произвел впечатление настоящего толкового инженера, а его план заняться строительством зондирующих ракет поразил Рокета еще и тем, что был подкреплен четким и ясным технико-экономическим обоснованием. Одно это делало его находкой для инвестора.

Рокет попросил Бека подготовить кое-какую дополнительную информацию, а сам тем временем принялся наводить о нем справки по телефону. Предложение, присланное Беком, предусматривало постройку ракеты, способной выводить в космос на несколько минут до 80 кг груза. Основной спрос на эту услугу ожидался от естественно-научных факультетов университетов. Рокету планируемая грузоподъемность в 80 кг показалась слишком амбициозной для стартапа, и он предложил Беку ограничиться для начала парой килограммов. «Я подумал, что лучше построить демонстрационный образец, чтобы люди убедились в нашей способности делать двигатели и всю систему в целом, – сказал Рокет. – Но Питер твердо стоял на том, чтобы начинать сразу с большой ракеты».

Несмотря на сразу же возникшие разногласия, Рокету понадобилось лишь две недели на то, чтобы смириться с амбициями Бека и решиться профинансировать его проект. Он выписал Rocket Lab чек на 300 тыс. долларов в обмен на 50-процентную долю в компании. «Казалось, что я швыряю уйму денег на ветер, но именно в нечто подобное я и хотел ввязаться, а тут никто, похоже, в этом направлении ничего замышлять и не думал», – говорил он.

У Бека уже имелось полное ви́дение дальнейших перспектив Rocket Lab, но далеко идущие замыслы он пока что предпочитал держать при себе и до поры утаивал их от Рокета. План построить в Новой Зеландии с нуля аэрокосмическую компанию при стартовом капитале в 300 тыс. долларов прозвучал бы неслыханной дерзостью; и Бек боялся отпугнуть от себя единственного в Южном полушарии человека, изъявившего желание финансово поддержать его надежды и мечты. При этом сам Бек тогда был до крайности неискушенным бизнесменом, раз безропотно согласился уступить половинную долю в создаваемой им компании венчурному инвестору. «Меня ужас брал при мысли, что все мои планы, если о них рассказать, будут восприняты как безумие», – признался Бек.

С деньгами на руках Бек бодро вернулся в IRL и попросился со своей новой компанией под старую добрую крышу на правах арендатора. Лаборатория выделила Rocket Lab офисное помещение наверху и площадь под проведение серьезных экспериментов в подвале, причем в дальнем отсеке, огороженном особо прочными бетонными стенами, дабы понадежнее защитить от последствий его экспериментов остальных обитателей здания. Самым же приятным моментом оказалось то, что IRL предоставила Беку еще и бесплатный доступ к собственному оборудованию.

Как человек воистину одержимый, Бек приступил к постройке своей первой ракеты незамедлительно. Проект требовал от него вернуться к экспериментам с топливом. Но на этот раз ему не приходилось озабочиваться дистилляцией и очисткой компонентов, а можно было сразу сосредоточиться на подборе оптимальной рецептуры. Будучи в химии почти полным профаном, он проштудировал массу литературы и проконсультировался со всеми, кто мог ему чем-то помочь, включая химиков, работающих дальше по коридору. После нескольких месяцев экспериментов Бек остановился на комбинации перхлората аммония, алюминия и гидроксильного полибутадиена, из которых отливался цельный кусок превосходного твердого ракетного топлива. К тому же такую отливку можно было без риска для жизни брать в руки, а на ночь запирать в сейфе.

Дальше Бека ждал критический переход от знакомой ему постройки отдельно взятого ракетного двигателя к доселе неизведанному искусству конструирования элегантной и оснащенной всем необходимым цельной машины. В прошлом он прикручивал построенные им ракетные двигатели к чему-нибудь вроде велосипеда или роликовых коньков. Ракеты же, пусть и малые, требовали более целостного мышления. Такого рода машины не терпели ни ошибок, ни излишеств. Каждый элемент ракеты, включая детали корпуса и электронику, требовал безупречного инженерного проектирования с учетом общего плана их компоновки. «Чудесное было время, – рассказывал Бек. – Чудесное в своей простоте. Я был один на один со своей задачей, а в такой ситуации начинаешь отдавать себе отчет, как много может самостоятельно сделать один-единственный человек без особых знаний, пока не выяснится, что этого всё равно мало».

Изначально Бек отвел себе год на создание и запуск ракеты-зонда. Ему нравилось, что у него теперь есть настоящая компания с гордым именем Rocket Lab на логотипе при входе в офис. Слово «Lab» в названии придавало всей его затее весомости. «Если бы там значилось просто „Rocket Inc.“ или „Rocket Company“, это могло подразумевать всё что угодно, – заметил он. – А если говоришь „Rocket Lab“, людям сразу понятно, что это серьезная научно-исследовательская лаборатория, и это сразу внушает доверие». Для пущей солидности он у себя в офисе был всегда облачен в белый лабораторный халат.

Как истинный изобретатель-одиночка, Бек пытался проектировать одновременно всё сразу – двигатель, корпус, электронику своей ракеты. При этом он перескакивал от одного компонента к другому с легкостью и скоростью теннисного мяча. Однако, даже будучи единственным сотрудником Rocket Lab, он вынужден был параллельно осваивать еще и механику ведения бизнеса. «Пока это хобби, тебе не нужно заботиться, скажем, о страховке, – говорит он. – Спалил свой дом – и ладно: значит, что-то плохо спланировал. А в бизнесе, если ты вдруг спалишь чью-то еще недвижимость, это уже не плохое планирование: это ты, считай, нарвался на большие проблемы».

Мысленным взором Бек отчетливо представлял себе, как будет выглядеть конечный продукт, и был в нем абсолютно уверен. «Это не некий концептуальный замысел, – сказал он. – Я всегда вижу полностью завершенную вещь у себя в голове». Поэтому дистанция от старта до финиша, где ждет полностью готовый продукт, у Бека всегда измеряется всего лишь долгими часами кропотливого труда. Благо у него есть способность, во-первых, отчетливо видеть конечный результат, а во-вторых, не бояться всего того, что предстоит проделать на пути к нему. «Как только я решаю что-либо сделать, у меня в голове это фиксируется как свершившийся факт, – говорит он. – Мне чужды гадания „выйдет – не выйдет“». Проблема у Бека поначалу была в том, что он зачастую недооценивал затраты времени и денег на материальное воплощение замыслов. «Но с тех пор я давно усвоил правило: умножать всё на π, – сказал он. – По кругу суммарные затраты времени и денег почти всегда оказываются примерно в 3,14 раза выше прикидочных».

В 2007 году Бек начал привлекать к своему ракетостроительному квесту наемных работников из числа старых знакомых. Первым был завербован инженер-электронщик Шон О’Доннелл из города Нейпир на восточном побережье Северного острова. О’Доннелл имел опыт работы в стартапах и даже собственный консалтинговый бизнес, а с Беком познакомился, когда участвовал в IRL в реализации проекта какой-то системы отслеживания по базам данных незаконного экспорта мясомолочной продукции. Бек не мог не заметить воистину космического потенциала в человеке, способном каталогизировать даже мясо, и как-то вечером вышел к нему с предложением.

«На выходе из здания я заметил, что Питер увязался за мной, преследуя чуть ли не по пятам, – рассказывал О’Доннелл. – Это было странно, поскольку раньше я за ним ничего такого не замечал. Тут Пит меня остановил и спросил, не могу ли я кое-что сделать для него и его ракетостроительной компании. Я еще подумал: „Ух ты, звучит заманчиво!“. Хотя затея всё равно отдавала бредятиной».

Так или иначе, Бек нанял О’Доннелла на полставки по совместительству разрабатывать авионику (бортовую электронику) его ракеты. О’Доннелл занял второй стол в офисе и выгородил себе в подвале отдельную площадь для тестирования своих разработок. Подобно Беку, сведения о том, что требуется ракете, он по большей части черпал из учебников и результатов поиска на веб-сайте НАСА.

Вслед за О’Доннеллом появился у Бека и первый сотрудник, нанятый им на полную ставку. Им стал Никхил Рагху, сын инженеров-иммигрантов из Индии, оказавшийся в Новой Зеландии в десятилетнем возрасте и уже там проследовавший по родительским стопам. Работа в Rocket Lab стала для Рагху первой после окончания магистратуры Оклендского университета по специальности «инженер-машиностроитель». Бек ему предложил должность главного инженера-технолога, но с таким же успехом мог напечатать на его визитке и «главный инженер всего и вся», поскольку Рагху у него вынужден будет заниматься всем подряд – от участия в ракетостроительном проекте как таковом до финансового моделирования и бухгалтерского учета и от разработки рекламных материалов для потенциальных инвесторов до выполнения всевозможных спецзаданий и особых поручений Бека.

Ни Бек, ни его главный инвестор Рокет университетов не кончали, но академическая безродность работодателей Рагху ничуть не смущала. Молодого инженера впечатлял особый дар Бека оперативно выуживать из книг всё необходимое по части теоретической инженерии и тут же переводить это в прикладную плоскость. Сугубо практический подход Бека оказывал на Рагху бодрящее воздействие сродни контрастному душу после занудно-абстрактных университетских курсов.

«Мне ни разу даже в голову не пришло сесть и задаться вопросом типа „это еще что за прикол?“ – говорит Рагху. – Я знал: если Пит что-то затеял, значит, у него получится. С ним тебя затягивает и уносит, будто смерчем. Он очень мотивирован и всегда мчится на скорости сто миль в час. Он в принципе не отступается ни от одной проблемы, не решив ее. Молодому инженеру проще фокусироваться на теории. Но с Питом мы обычно работали над какой-нибудь проблемой допоздна, а потом он ехал домой и там у себя в мастерской ночью ставил опыты, а наутро сообщал, подтвердилась наша теория или нет.

Со стороны трио сотрудников Rocket Lab, должно быть, походило на труппу комиков. Офис у них был площадью с крошечную квартиру-студию. Они, однако, исхитрились нарезать его ширмами на отсеки: в одном – рабочие столы с компьютерами; в другом – сборка электроники; в третьем – опытно-испытательная лаборатория. Мебель Бек насобирал по всему зданию у знакомых, и в интерьере ничто ни с чем не сочеталось. Единственное окно выходило на крутой склон холма сразу за зданием IRS, так что лишь в самом верху виднелась тонкая полоска синего неба. Один посетитель описал это помещение коротко и ясно: «застенок».

В подвале было куда просторнее, а главное, там «можно было делать крутые и опасные вещи», как выразился Рагху. Они с Беком купили стандартный десятифутовый контейнер для морских грузоперевозок, установили его в подвале и наловчились проводить внутри него испытания своего ракетного двигателя[91]. Они также построили герметичную и надежно заземленную камеру для опытов с ракетным топливом в контролируемой среде. Подобные предосторожности были отнюдь не излишними, поскольку с веществами наподобие перхлората аммония шутки плохи, а им приходилось еще и перемалывать его кристаллы в порошок, чтобы экспериментальным путем подобрать подходящую по пиротехническим свойствам степень измельчения[92]. «Мало того что он так и норовит сжечь всё вокруг, так еще и токсичен настолько, что лучше его пыль не вдыхать, если жизнь дорога», – сказал Рагху. Ну и, само собой, Rocket Lab устрашала всех прочих в здании IRL постоянными гулкими взрывами, от которых дрожали стены.

Некоторые сложнейшие работы вынужденно проводились на выезде. К примеру, Rocket Lab пыталась отточить искусство возвращения на Землю на парашюте головной части ракеты с грузом следующим образом. Отлили семидесятикилограммовые болванки и оснастили их всяческими датчиками и акселерометрами. Затем нашли летчика, взявшегося пролететь с ними над полигоном и позволить одному из них поскидывать эти чушки из люка грузового отсека. Один член команды Rocket Lab, пристегнутый для страховки к переборке самолета, спихивал железяки за борт в направлении песчаных дюн внизу. Другой пытался следить за падающими объектами и связываться с ними по рации. Часто всё шло не по плану. «Если думаешь, что ракетное топливо – это безумие, значит, ты еще не дошел до испытания парашютов, – заметил Рагху. – Это вообще целая наука и вещь в себе».

По мере продвижения исследований сотрудники Rocket Lab всё более вдохновлялись открывающимися возможностями. В 1950-х и 1960-х годах аэрокосмическая промышленность в кратчайшие сроки совершила невероятный рывок силами тех, кто в ней тогда работал. В последние же десятилетия – и Бек всё больше укреплялся в этом убеждении – аэрокосмическая отрасль превратилась в самодовольное и трусливое болото, на фоне которого малой команде с ограниченными ресурсами под силу невероятно многое, если просто подойти к осмыслению и решению проблем с толикой изобретательности.

При всем при том компании приходилось работать в крайне стесненных финансовых условиях. Денег Рокета хватило ровно на то, чтобы довести работы до их текущего состояния. Бек надеялся, что к этому времени ему удастся разрекламировать свой бизнес по университетам и привлечь какие-нибудь деньги авансом за будущие запуски. В академических кругах, однако, относиться всерьез к Rocket Lab отказывались по причине отсутствия хоть какого-то послужного списка, а надежды привлечь дешевизной американских или европейских клиентов натолкнулись на проблему согласования запуска их грузов новозеландской ракетой. Беку теперь, по-хорошему, нужно было бы нанять еще людей, чтобы ударными темпами довести проект до результата, который можно предъявить потенциальным клиентам, но денег на это не находилось.

«Пита это приводило в отчаяние, да и меня тоже, – рассказывал Рагху. – Мы только и спрашивали себя: ну почему мы не можем найти себе кого-нибудь с деньгами? Почему в Кремниевой долине это дается всем стартапам с такой легкостью – набросал идею на салфетке или в лучшем случае в PowerPoint, предъявил – и уходишь с миллионами долларов, а мы тут сидим глухо на мели?! Ведь нам бы и малой части тех денег, какие эти парни там собирают, хватило бы, чтобы всё доделать!»

В поисках дополнительных средств Бек и Рагху постоянно охотились и за грантами. Их единомышленникам из американских стартапов частенько удавалось разжиться парой миллионов долларов от НАСА или DARPA. У Rocket Lab, однако, и тут ничего не выгорело, и в итоге им пришлось перебиваться за счет подрядов на выполнение за мизерные суммы всяких работ, не относящихся к аэрокосмической отрасли. Пару раз им удалось получить контракты на проведение ультразвуковой дефектоскопии углепластиковых корпусов суперъяхт. Еще по одному договору Rocket Lab подрядилась испытать на прочность на разрыв новый тип труб для магистрального трубопровода, устраивая в них под давлением небольшие взрывы. Такие опыты Рагху не столько восхитили, сколько испугали. Единственное, чем он себя успокаивал, так это тем, что Бек вот уже лет пятнадцать взрывает всё подряд, а руки-ноги у него до сих пор целы.

В апреле 2008 года Rocket Lab впервые привлекла серьезное внимание местных СМИ: из журнала Metro в IRL прислали корреспондента брать интервью у Бека и Рокета по поводу присужденного Rocket Lab правительственного гранта в размере 99 тыс. долларов на создание «первой в Новой Зеландии космической программы».

Статья в итоге вышла одновременно скептической и сочувственно-любопытствующей по своему тону. Первым делом там говорилось, что никто из правительственных ученых технологию Rocket Lab не проверял и в своей причастности к присуждению гранта не признаётся, а потому и остается только гадать, кто на самом деле этот Бек – «махровый псих или храбрый лев». Далее описывались юношеские свершения Бека наподобие до сих пор выставленных у него в офисе ракетного скутера и реактивного ранца. Интервьюеру также удалось выпытать у Бека под запись на диктофон кое-какие подробности первой миссии его компании.

Ракета будет называться Ātea, что значит «космос» в переводе с языка маори. Пока что Rocket Lab готова показать журналистам лишь макет будущей Ātea-1 высотой 5,5 м и диаметром 20 см, но Бек заверяет, что итоговый продукт будет покрупнее и сможет доставлять на высоту до 240 км до 25 кг груза всего за 80 тыс. долларов за каждый пуск. После отделения полезная нагрузка, описав параболу, будет мягко приземляться на парашюте.

Как видим, за первые полтора года этой своей попытки построить суборбитальную ракету Бек успел благоразумно умерить свои первоначальные ожидания относительно ее грузоподъемности[93]. А еще он сделался предприимчивее. Раз университеты оказались столь прижимистыми, что в клиенты их заполучить трудно, он переориентировался на научно-исследовательские учреждения в качестве главной целевой группы Rocket Lab. В том интервью он, однако, пошел еще дальше и в какой-то момент выпалил, что Rocket Lab открыта для любых идей относительно отправки в космос чего угодно – от безделиц до капсул с прахом усопших, если семьи пожелают проводить своих любимых в последний путь с получением на их имя «сертификата космических странников»[94].

Бек полагал, что людям вполне по вкусу и по карману платить по пять тысяч долларов за отправку в космос на его ракетах всяких фоток, визиток и локонов волос. Однако лично заниматься маркетингом и продажами Бек желанием не горел. В ответ на последовавший от журнала вопрос, с чего он взял, что подобные услуги будут пользоваться спросом, он ответил: «Это вопрос не ко мне. Мне только идея с пеплом кремированных близка, вот о ней могу сказать чуть больше, как мне это видится. Если хочется тебе в космос, то выбор у тебя – выложить 20 миллионов долларов за место на российской ракете или 250 тысяч долларов и встать в очередь [на Virgin Galactic], – или же можно дождаться смерти и отправиться туда на Rocket Lab за несколько штук. Ты же всё равно оказываешься в космосе. Другое дело, что не при жизни…». Тут же и Марк Рокет, поскольку на кону стояли вложенные им деньги, идею отбить их на прокате праха в космос подхватил с большим энтузиазмом и подробно объяснил журналистам, насколько возвышенные чувства будут испытывать родные покойного от осознания самого факта, что стоящая на каминной полке капсула с прахом побывала на небе. «Представьте только, что это за чувство, когда знаешь, что вот эта вот частица твоего дядюшки Боба вернулась из космоса», – сказал он[95].

В серии громких заявлений по вопросу, который позже приведет к разладу между ними, Бек и Рокет клятвенно обещали никогда в жизни и ни за какие деньги не иметь дела с оборонной промышленностью. «Мы с самого начала всем говорили прямо: если это хоть как-то связано с военными, то мы никакого отношения к этому иметь не хотим, – заявил Бек в том интервью. – Военщина, может, и представляется вишенкой соблазнительной, поскольку деньги туда вливаются большущие, но мы-то всё-таки про науку, а не про убийство людей… Нет оружию!» По злой, как позже станет ясно, иронии Рокет в тот раз попытался смягчить безапелляционно-пацифистскую риторику партнера и принялся пояснять, что при определенных обстоятельствах они готовы принять финансирование и от Министерства обороны. «То есть в получении от НАСА контрактов на создание оружия мы не заинтересованы вовсе, а вот за что-нибудь вроде военно-космических исследований или связи мы вполне могли бы и взяться, – сказал он. – Для полной ясности: мы не против военных как таковых».

Первый большой запуск у них был запланирован на сентябрь 2008 года. Rocket Lab предстояло отправить в небо шесть – да-да, сразу шесть! – ракет Ātea-1 и снискать для Новой Зеландии лавры коммерческо-космической державы. Футболки к этому событию были уже заказаны (реклама – двигатель торговли!), и приглашения потенциальным новым инвесторам разосланы. «Это выдающееся событие для Новой Зеландии, – сказал Бек. – Мы хотим, чтобы вся Новая Зеландия гордилась».

Однако в том сентябре, через несколько месяцев после интервью, успех праздновали не они, а SpaceX с Falcon 1. Хотя проект Илона Маска явно относился к иной весовой категории и опережал Rocket Lab на годы, Бек и его соратники испытали прилив отнюдь не зависти, а воодушевления от этого запуска. У SpaceX было несоизмеримо больше денег и людей, но им удалось построить ракету именно в том же нахрапистом стиле, который был принят и в Rocket Lab. «Мы слышали все эти рассказы о том, как они ночевали на раскладушках прямо в цеху при ракете, – говорит Рагху. – Им удалось прорваться и вытянуть это. Мы чувствовали себя в такой же лодке, и для нас это стало величайшим подтверждением верности курса».

Комизм умозаключения Рагху в том, что в ту пору, в 2008 году, никто SpaceX всерьез не воспринимал даже после долгожданного успеха, почитая затею Маска скорее за глупую шутку. Компания едва не обанкротилась, создавая ракету-носитель игрушечных по меркам серьезных ракетостроителей размеров. Вот люди и сочли, что SpaceX попросту лопнет, если замахнется на производство машин покрупнее, и к тому же сильно сомневались в том, что компании удалось добиться каких-либо особых прорывов по части удешевления ракет и упрощения их эксплуатации. Амбиции же Rocket Lab были мизерны даже и на этом фоне. Два с половиной штатных сотрудника строят ракету столь крошечную, что она и до орбиты не дотягивает даже в проекте. Если SpaceX принимали за шутку, то Rocket Lab на ее фоне смотрелась полнометражной комедией.

Как бы там ни было, по крайней мере в одном Rocket Lab ничуть не уступала ни SpaceX, ни любой другой ракетостроительной компании, а именно во всенепременном и безнадежном отставании от графика.

За месяцы после интервью Metro Rocket Lab успела еще раз радикально снизить проектную грузоподъемность своей ракеты до планки, которую изначально предлагал Марк Рокет. Ātea-1, в создание которой Rocket Lab вложила все свои силы, в итоге скукожилась до шестиметровой ракеты диаметром 15 см, способной доставлять 2,5 кг груза[96] на высоту 145 км. И первый запуск Rocket Lab отложила до второй половины 2009 года, то есть состояться ему теперь было суждено в лучшем случае через без малого три года после основания Беком компании.

Хотя многие в аэрокосмической промышленности видели в Ātea-1 игрушку, сам Бек рассматривал ее как возможность явить миру во всей красе свои инженерные таланты. В одном интервью местному телеканалу, данном в тот период, он объяснял: труднее всего поддается решению то, что сам он называл «роковой спиралью». Законы физики неумолимы, и каждый лишний грамм массы ракеты (из-за увеличения объема топливных баков, площади хвостовых стабилизаторов и т. п.) требует от Rocket Lab десяти лишних граммов топлива. «Грубо говоря, мне нужно усилить носовой отсек ракеты, я добавляю туда десять граммов винтов, – сказал он. – Тут же выясняется, что мне теперь нужно на сто граммов больше топлива с учетом лишних десяти граммов винтов. Раз нужно больше топлива, мне нужен более емкий бак. Я увеличиваю объем бака с тем, чтобы в него вошло на сто граммов больше топлива. Но теперь инертная масса самого бака возросла, скажем, на те же десять граммов, и мне нужно добавить еще сто граммов топлива. А это значит, что мне снова нужен более емкий бак».

Rocket Lab намеренно пошла по пути раскручивания «роковой спирали», рассчитывая с ее помощью выйти на минимальную приемлемую взлетную массу ракеты «снизу». Вес конструкции снижали всеми мыслимыми способами, поскольку идея в том и состояла, чтобы создать зондирующую ракету с беспрецедентными характеристиками. Сообразно целям и самой натуре Бека компания стала первопроходцем по части использования углеволокна в качестве одного из материалов корпуса ракеты и разработала уникальный рецепт комбинированного топлива, включающего твердые и жидкие компоненты. В Rocket Lab разработали даже собственный материал для изготовления теплозащитных экранов, выдерживающий нагрев до 870 °С при разогреве ракеты в результате трения о воздух. Может, у Бека и ушло в π раз больше времени на постройку Ātea-1, чем он ожидал, зато его мини-команда доказала свою изобретательность и искусность.

К ноябрю 2009 года у Rocket Lab начали заканчиваться деньги. Марк Рокет дал компании еще пару займов, чтобы ее работа не остановилась, но было ясно, что Rocket Lab нужно в кратчайшие сроки доделать ракету и явить миру свои технологии в действии, иначе ей не выплыть. Так что хватит уже проектировать и совершенствовать – покажите рабочую ракету, сформулировал Рокет свою позицию. «Давление нагнеталось нешуточное, – сказал Рагху. – Мы неделями работали днем и ночью практически в режиме нон-стоп».

Нужно было найти еще и подходящее место для переживания этого момента истины и оборудовать стартовую площадку, и всё это тоже требовало от Бека инженерного воображения. Поначалу он хотел через австралийских знакомых договориться об аренде участка в безлюдной пустыне, но в Австралии никто его всерьез не воспринял. После дополнительных изысканий он счел вполне подходящим пустынный участок северо-восточного побережья Северного острова Новой Зеландии через пролив от островов Меркьюри. Во-первых, дотуда рукой подать из Окленда, а во-вторых, эта пустошь использовалась ВМС Новой Зеландии в качестве испытательного полигона, и от пуска маленькой ракеты дополнительного ущерба окружающей среде там точно бы не было, а значит, и согласовать его будет проще.

Углубившись в изучение местности, Бек вдруг обнаружил, что Большой остров самого́ мини-архипелага Меркьюри находится в частной собственности совладельцев крупнейшего торгового банка Новой Зеландии Fay, Richwhite & Company. Бек тут же смекнул, что проще договориться с богачами, которые вольны делать на своем острове всё, что им угодно, чем соваться к военным. Поскольку в Новой Зеландии все со всеми знакомы максимум через два-три рукопожатия, Бек в тот же день позвонил парню, который знал парня, который знал Майкла Фэя, одного из совладельцев острова, и передал тому предложение принять у себя на острове историческое событие – запуск в космос первой новозеландской ракеты. «Вообще-то я превыше всего ценю приватность, потому, собственно, и живу на острове, – сказал Фэй. – Но тут старый друг мне позвонил и передал, что какой-то парень просит разрешения устроить у меня запуск ракеты. Он сразу спросил, не послать ли ему этого Питера куда подальше от моего имени, но я ему ответил: „Ни в коем разе. Дай мне его номер“».

Прежде чем дать согласие на запуск, Фэй лично посетил оклендскую лабораторию Бека. Там он ознакомился с фотографиями ракетного велосипеда и прочих его изобретений. «Прибыл я туда по его приглашению в скептическом настроении, – рассказывал он, – но его конструкции меня поразили своей добротностью и изощренностью. Всё было исполнено мастерски. И он мне ясно и доходчиво объяснял, что, как и почему работает».

В конце ноября Бек, Рагху и О’Доннелл прибыли на Большой остров Меркьюри. Фэй не только согласился приютить запуск, но и принял самое деятельное участие в подготовке к этому событию, предоставив в распоряжение Rocket Lab свои вертолеты, баржи и катера для доставки к месту старта всего необходимого. «Майк нам сказал: „Ваше дело подготовить и запустить эту ракету, а обо всем прочем я позабочусь сам“», – говорит Бек. Имея обыкновение принимать у себя на острове в гостях знаменитостей уровня Боно, Фэй решил и запуск обставить в духе светской вечеринки: разослал приглашения друзьям и журналистам, пригласил лучшего в стране шеф-повара и т. п.

Стремительно распространившиеся слухи о неминуемом скором запуске вызвали на удивление мало возражений со стороны новозеландских властей всех уровней. Лишь местный совет указал, что, вообще-то, острова являются природоохранной территорией, но насчет того, можно или нельзя оттуда запускать частные ракеты, в плане развития района ничего не сказано, так что, с одной стороны, вроде бы можно, а с другой – может, и нельзя. Фэй всё понял правильно и парой звонков кому и куда нужно расчистил небо над островами Меркьюри как от бюрократических препон, так и от любых бортов, договорившись о том, чтобы все рейсы всех авиакомпаний в день запуска пускали в обход. «Труднее всего пришлось с таможенником, которого осенила идея, что груз будет сначала вывезен с территории Новой Зеландии ракетой, а потом на нее вернется, а значит, следует оформить все документы на его экспорт и импорт», – сказал Фэй. Ему пришлось еще пару раз втолковывать этому бдительному офицеру таможенной службы по телефону, что после первого в истории запуска в космос новозеландской ракеты Беку будет не до заполнения таможенных деклараций.

Фэй решил взять на себя подготовку к выуживанию ракеты из моря после приводнения. Купив в местном лодочном магазине якорь, он рассчитывал с его помощью с вертолета зацепить ракету за стропы парашюта и вытянуть из воды. Поэкспериментировав с предоставленным Беком запасным корпусом, он понял, что техника ракетной ловли на якорный крючок требует отработки. «Якорь мы привязали к сиденью пилота, – рассказывал Фэй. – И всё бы хорошо, вот только ракета слишком быстро заполнялась водой. Но мы, попрактиковавшись, наловчились вытягивать ее из моря на борт помедленнее, давая время всей воде стравиться, прежде чем втаскивать ракету внутрь».

Ранним утром 30 ноября Бек и его команда приступили к непосредственной подготовке к запуску Ātea-1. С помощью небольшого бульдозера они вырыли на холме чуть поодаль от стартового стола траншею, куда как раз вошел садовый сарайчик, – и получился вполне годный бункер под их ЦУП. Нечто подобное, вероятно, соорудил бы стесненный в средствах Бильбо Бэггинс, приди ему в голову мысль запускать ракеты. «Мы были в опасной близости от места старта запускаемой ракеты, а потому на всякий случай сделали поверх бункера еще и защитный накат из деревянных жердей, – говорит О’Доннелл. – Пит, помнится, сказал, что зря мы это, поскольку, если что-то пойдет не так, вспыхнувшее жидкое топливо нас как раз и зальет в этой яме, которую мы сами себе вырыли».

В грузовой отсек ракеты Майкл Фэй собственноручно погрузил тщательно завернутую в фольгу палку домашней бараньей колбасы. Зрители, включая пару съемочных бригад телевизионщиков, устроились на траве по склонам холмов вокруг импровизированной стартовой площадки. Ракету благословили по обряду маори[97], и все приготовились к красочному зрелищу.

Ни один первый запуск новой ракеты не обходится без загвоздок, вот и Rocket Lab никакие заклинания маори не уберегли от гнева небес в форме дефектного разъема в системе заправки ракеты топливом. Деталь стоимостью пять долларов угрожала пустить под откос весь запуск. Фэй взял на себя развлечение гостей, предложив им выпивку и закуску, а Бек запрыгнул в вертолет и вылетел в направлении ближайшего магазина хозтоваров на Северном острове. В точности такого же патрубка он там не нашел, а потому взял более или менее похожий и устремился обратно на Меркьюри. Второпях Бек даже забыл расплатиться. «Впрочем, у меня и денег-то при себе не было», – сказал он. По приземлении он тут же принялся на скорую руку переделывать что-то в ракете на глазах у начинавшей терять терпение публики.

В начале третьего пополудни Бек проследовал в «бункер» и принялся готовить ракету к старту. Накинув ради приличия белый лабораторный халат[98] поверх черной футболки, он встал перед двумя открытыми ноутбуками и начал тыкать кнопки на обоих сразу под пристальным наблюдением стоящих по обе стороны от него Рагху и О’Доннелла.

«В лучших традициях великих новозеландских исследователей… о, Новая Зеландия! Мы готовы к взлету в космос, – объявил он. – Есть запал. Есть кислород… зажигание. Десять, девять, восемь, кислород, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один…». Едва Бек синхронно с «пуск!» жахнул ладонью по красной кнопке, снаружи донесся дивный воющий свист. Он выскочил за дверь сарая, поднял глаза, увидел взмывающую в небо ракету и возопил: «Офигенная красавица! Да! – и запрыгал так, что Рагху чуть не подавился от смеха. – Она всё еще горит! Летит! – орал Бек. – Двадцать две секунды – и мы дома, на воле, в космосе!» Зрители по холмам стоя им аплодировали, а Бек обернулся к Рагху и принялся трясти ему руку и рассыпаться в благодарностях.

Практически никому не удается преуспеть в подобных начинаниях с первой попытки, но запуск Ātea-1 воистину удался на славу. Ракета поднялась на высоту более 100 км, преодолев условный космический рубеж, благополучно вернулась и приводнилась в годном для восстановления виде. Про баранью колбасу никто даже и не вспомнил, и ее дальнейшие следы теряются, хотя, возможно, это и к лучшему[99]. «Там было мгновенное чувство неимоверного облегчения, – говорит Рагху. – Кровь, пот и слезы испытаний пройдены. Всё сработало. У нас получилось. Мы это сделали. Это же было реально большое дело для меленькой старушки Новой Зеландии. Мы не могли его не сделать».

Вскоре после приводнения главную разгонную ступень ракеты заметили плавающей в океане рыбаки и сообщили Беку по телефону ее координаты. Из-за технических проблем Rocket Lab в ходе полета получала с борта ракеты телеметрию не в полном объеме. После того как разгонную ступень извлекли из океана, выяснилось, что топливо выработано полностью, а значит, ракета отработала на славу[100]. На Большом острове Меркьюри Фэй в честь этого тут же выкатил из подвала лучшие вина.

Подняв тост за успешный запуск, Фэй подошел к осмыслению случившегося как истинный философ. Новая Зеландия, сказал он, всегда была страной без хищников; а в результате у части птиц отпала нужда летать, поскольку им исторически не от кого было спасаться бегством в небо с земли. Так и у маори всегда было слово «Ātea» для космоса, но не было слова для птицы-ракеты, способной туда воспарить, а теперь оно есть – и всё то же: Ātea. Бек раз и навсегда изменил отношения страны и ее народа с небом над головой и выше. Земля Аотеароа[101] впервые отправила ввысь нечто материальное.

13

Военные военным рознь

В Кремниевой долине технологические стартапы часто раскручиваются по восходящей спирали: собрали немного денег – достигли заявленного – собрали больше денег на следующую заявку. Главное, наскрести на первый проект и создать продукт, который доказывает, что ты знаешь свое дело, а еще преподнести его так, чтобы богатые люди ахнули от изумления, захотели увидеть, на что ты еще способен, и принялись дружно выписывать тебе чеки на крупные суммы. Базируйся Rocket Lab в Калифорнии, запуска с первой попытки Ātea-1 для этого с лихвой хватило бы. Питер Бек достиг космоса чуть ли не всецело собственными силами при очень скудном бюджете, изобретая попутно новые технологии и лучась аурой предприимчивости, – то есть зарекомендовал себя такой личностью, какие более всего по душе инвесторам. По-хорошему, они теперь должны были бы выстраиваться в очередь и заваливать кудесника-ракетостроителя деньгами.

Действительность, однако, оказалась такова, что свершение Бека осталось практически никем не замеченным. Об осуществленном Rocket Lab запуске Ātea-1, кроме местной прессы, кратко упомянули лишь в новостях BBC и еще пары зарубежных каналов. Хуже того, не вызвало это событие особого резонанса и в аэрокосмических кругах, где на Бека, похоже, взирали сверху вниз как на курьез, а не как на нового титана ракетостроительной мысли. Чудак-изобретатель невесть откуда родом запустил любительскую ракету. Ну, молодец.

Единственными крупными игроками, усмотревшими серьезный потенциал в Беке и его Rocket Lab, оказались люди из военных кругов США. Если некто сподобился отправить нечто в космос столь дешево, надо бы с ним познакомиться и поговорить.

Управление перспективных разработок (DARPA), самое безбашенное подразделение под крылом Минобороны США, к тому времени как раз вовсю занималось поисками быстрых и недорогих вариантов космических ракетных запусков, вняв призывам Пита Уордена и ему подобных. Ознакомившись с техническими характеристиками Ātea-1, в управлении решили, что нечто подобное вполне пригодилось бы в рамках задуманных ими военно-космических систем «оперативного реагирования». В частности, DARPA весьма впечатлили уникальные разработки Rocket Lab по части комбинированного ракетного топлива и постройки легчайшей ракеты почти целиком из углепластика и с минимумом металлических деталей. То есть Беку удалось реализовать сразу несколько новшеств, о которых в традиционной аэрокосмической промышленности поговаривали давно, но внедрять их не торопились. В отличие от первой поездки Бека в США, в ходе которой он заявлялся в офисы ракетостроительных компаний незваным гостем, на этот раз Питер отправился туда по официальному приглашению DARPA и других военно-технических служб поделиться идеями и опытом.

По результатам встреч Rocket Lab получила пару заказов. Во-первых, на ракетную систему мгновенного запуска высотной камеры. Дело было в 2010 году, и коммерческих дронов, с которыми способен управиться любой школьник, тогда еще не существовало. Военным же нужна была возможность в начале боя мигом запускать в небо камеру высокого разрешения, чтобы та, медленно спускаясь на парашюте, передавала на Землю поток снимков, фиксирующих текущую оперативную обстановку. Для Rocket Lab задача разработки такого пускового устройства была, очевидно, вполне посильной.

Проект под кодовым названием Instant Eyes[102] в итоге вылился в подобие ракетницы. Солдату достаточно было взять это полукилограммовое изделие Rocket Lab, нацелить в небо и нажать кнопку, и камера с электроникой и передатчиком через двадцать секунд оказывалась на километровой высоте. Там раскрывался парашют, и девайс начинал снимать и передавать цифровые фото высокого разрешения на смартфон, планшет или ноутбук. «По сути, это был инструмент выяснения текущей обстановки на поле боя с целью принятия оперативно-тактических решений: кто нуждается в подкреплении или отводе, какие маневры предпринимает противник и так далее», – рассказывал О’Доннелл.

Соединенные Штаты и Новая Зеландия считались союзниками, однако американские военные не очень представляли, как им юридически оформить свои взаимоотношения с Rocket Lab. Федеральные ограничения на международный обмен аэрокосмическими технологиями не позволяли просто взять и отдать работу над подобным проектом целиком на откуп Rocket Lab. Нашелся, однако, и в DARPA креативщик, додумавшийся спарить Rocket Lab с чисто американской фирмой-подрядчиком. Всю основную работу по проектированию и постройке нужного военным продукта будет по заказу этого подрядчика вести Rocket Lab, а когда устройство будет готово, тот продаст технологию военным уже как бы от своего лица.

Рассчитывали в DARPA и на то, что Rocket Lab будет и дальше совершенствовать технологии, заявленные в Ātea-1, и выделили ей средства на продолжение исследований и разработки легких и дешевых ракет-носителей. Изыскали кое-какие средства для Rocket Lab и американские военные структуры со столь громкими названиями, как Управление военно-космических сил быстрого реагирования (ORS) Минобороны США и Управление научно-исследовательских работ ВМС США (ONR). Основной интерес для всех них представляли уникальные находки Rocket Lab на ниве однокомпонентного ракетного топлива, а потому второй проект явным образом предусматривал доведение до совершенства рецептуры и технологии производства «высоковязкого монотоплива» (VLM[103]). Те сделки оказались для Rocket Lab просто небольшим чудом. Ведь ни DARPA, ни их дружбаны из прочих военных контор никогда прежде денег иностранным компаниям на проведение перспективных разработок не давали. Финансирование же личной ракетостроительной программы безвестного конструктора посудомоечных машин из далекой страны могло обернуться для них истинным бюрократическим кошмаром… Тем не менее Бек заинтриговал их настолько, что получил на круг около 500 тыс. долларов по всем заключенным в ходе той поездки сделкам, усвоив при этом, что VLM – главное, что интересует Соединенные Штаты из всех его разработок.

Обычно ракета работает либо на твердом, либо на жидком топливе. Твердые виды ракетного топлива вполне соответствуют своему названию и являют собой заранее сформованные, а главное – вполне безопасные в обращении заряды для закладки в ракету в нужном количестве. Основной минус твердого топлива в том, что после воспламенения оно горит неуправляемым и необратимым образом, пока всё не выгорит.

Большинство современных ракет летает на двухкомпонентном жидком топливе, чаще всего на смеси керосина и жидкого кислорода (LOX[104]). На старте керосин поджигается, а далее интенсивность горения и тяга ракетного двигателя регулируются подачей кислорода, который ракете приходится в жидком виде волочь в космос на себе, поскольку там его нет. Оборотная сторона медали – крайняя взрывоопасность компонентов, угрожающих разнести всё в труху при выходе за пределы правильных режимов хранения, заправки или подачи топлива в камеру ракетного двигателя. Ракетные компании вынуждены изрядно тратиться на специальное оборудование для всех технологических операций с двумя этими топливными компонентами. Заправлять ими ракету можно лишь непосредственно перед запуском. Если что-то пошло не так, керосин и LOX приходится из баков ракеты со всеми предосторожностями сливать обратно, прежде чем подпускать к ней кого бы то ни было. Всё это обходится дорого и по времени, и по деньгам.

Лицевая же сторона медали в том, что двухкомпонентное жидкое топливо – и в этом его первейшее и главное достоинство – обеспечивает на порядок более высокую мощность, или «тягу», выражаясь языком аэрокосмических инженеров, нежели твердое. Плюс к тому подача горючего и окислителя в камеру ракетного двигателя регулируется. То есть, в отличие от твердотопливного двигателя, который работает на полной тяге от начала и до конца, тягу ЖРД можно по мере надобности увеличивать или уменьшать, а если что-то пошло не так, то и заглушить его, перекрыв одним нажатием кнопки на компьютере подачу топлива.

DARPA и компания, заказав Rocket Lab разработку VLM, хотели получить на выходе нечто сочетающее в себе плюсы твердых и жидких видов ракетного топлива. Из самого названия «высоковязкое жидкое» явствует, что Rocket Lab предлагалось произвести крайне густую, но текучую субстанцию, подачу которой в камеру сгорания двигателя можно контролировать. При пуске оно пребывает в квазитвердом состоянии, а затем разжижается вследствие скачкообразного роста температуры. По физико-химическим свойствам VLM на порядки стабильнее компонентов жидкого топлива, не будучи особо летучим и взрывоопасным, а напоминая по плотности и консистенции твердое топливо. Наконец, сочетание в составе VLM горючего и окислителя несет в себе дополнительный огромный плюс, избавляя инженеров-конструкторов от необходимости ломать голову над системами смешивания двух химических компонентов при их нагнетании под давлением в камеру ракетного двигателя.

Военные контракты принесли Беку деньги, позволяющие нанять побольше людей. Он дал объявления, и вскоре в офисе Rocket Lab в здании IRL стало тесновато из-за появления в штате компании нескольких молодых инженеров. Заключенные с военными сделки имели, однако, и свои издержки, в том числе одну весьма серьезную.

После запуска Ātea-1 знающий толк в маркетинге Марк Рокет рассчитывал на очередь из компаний-рекламодателей, желающих разместить свои логотипы на борту их ракеты при последующих запусках. Rocket Lab оставалось лишь клепать Ātea-2, Ātea-3 и т. д. и запускать их одна за другой, отправляя в космос урны с прахом на бортах с рекламой энергетиков, и оприходовать выручку к радости всех, включая родню посмертно удостоенных сертификатов космолетчика. Ничему из этого, однако, свершиться не было суждено. «Корпоративный рынок в Новой Зеландии оказался куда медлительнее, чем я думал, по части поддержки Rocket Lab, – признался Рокет. – Это разочаровывало, и генерировать приток выручки оказалось не так просто, как я надеялся».

Бек коммерческие трудности Rocket Lab успел ощутить на себе сполна. Целый год после успешного запуска Ātea-1 и до получения первых денег от военных он вынужден был перебиваться случайными заработками ради элементарного выживания. Ему хотелось посвящать всё свое время строительству ракет, а приходилось вместо этого браться то за дефектоскопию углепластиковых корпусов яхт, то за переборку двигателей и коробок передач в гараже какой-нибудь компании, дабы заработать хоть что-то. Чтобы двигать дальше свою ракетную программу, Бек был вынужден лазить по пунктам сбора металлолома и свалкам в поисках подходящих трубок и железок. «Все в Новой Зеландии почитали меня за ненормального, а то, что я делаю, – за придурь, – рассказывал он. – Я тогда ночами не спал, а ломал голову, как мне выплачивать людям зарплату». Дошло до того, что Бек взял второй и последний возможный кредит под залог своего дома. «Я поставил нашу семью в сложнейшую финансовую ситуацию, – говорит он. – Если бы всё пошло плохо, моей семье пришлось бы хуже некуда. Моя жена и сама невероятный инженер, но она согласилась оставить работу и сидеть дома с детьми. Она много от чего отказалась и много с чем смирилась ради того, чтобы я имел возможность гнаться за своей мечтой. Но тут ты либо веришь в то, что она сбудется, либо нет. Иначе никак»[105].

Понятно, что при таких обстоятельствах Бек с готовностью ухватился за возможность что-то сваять для DARPA и американских военных. Во-первых, у него и выбора не было, а во-вторых, и это главное, он был одержим ракетостроением, а эти заказы открывали ясный путь к осуществлению его мечты. Марку Рокету, однако, было решительно не по нутру иметь дело с сеятелями смерти. Отчаявшись отговорить Бека от сделок с военными, он ушел из компании. «Для меня это по-прежнему находилось за чертой допустимого, а у Питера черта отодвинулась, – сказал Рокет. – Я понимаю, почему Питер ступил на этот путь. Он открывал много дверей. Он приносил бизнесу кое-какие деньги. Питеру хотелось быстрого решения, а я не хотел ему мешать, да еще и тормозить компанию. Я полагал вполне возможным и другой путь, но он же лично переговорил в Америке с какими-то большими шишками, и это перенацелило весь его интерес. Да и в конце-то концов, он был главой компании».

Рокет согласился позволить Беку выкупить у него свою долю в Rocket Lab, а поскольку денег у Питера не было, они заключили соглашение, по которому Беку предоставлялась отсрочка на пять лет. Это был, между прочим, неслыханной щедрости жест со стороны Марка, поскольку соглашение носило сугубо конфиденциальный характер частной сделки между ним и Беком и не обременяло Rocket Lab этой задолженностью, при том что Рокет вышел из доли в компании, которая могла принести миллионы и даже миллиарды, если бы Rocket Lab вдруг ожидал колоссальный успех. «Мы не ругались и не кричали, насколько я помню, – сказал Рокет. – Просто мы страстно стояли каждый на своем. По-моему, я вел себя по отношению к Питеру вполне порядочно»[106].

Понятно, что сделки с военными отвлекли Бека от его основной миссии – создания малой ракеты для регулярных запусков. Это в Кремниевой долине стартапы могут себе позволить, имея легкий доступ к капиталу, годами бескомпромиссно преследовать главную цель своей технологической мечты. У Rocket Lab не было иного выбора, кроме как переключить все усилия на скорейшее удовлетворение запросов DARPA, и Бек вынужден был отложить в долгий ящик планы постройки Ātea-2 и сфокусироваться для начала на проекте фоторакетницы Instant Eyes.

Одним из первых, кого Бек привлек к этой работе, был Сэмюэл Хью-тон. Будучи дипломированным инженером-механиком, Хьютон мечтал найти себе применение в аэрокосмической или, на худой конец, в автомобильной промышленности, но в Новой Зеландии не только с вакансиями, но и с компаниями, которые могли бы предложить ему интересную работу по специальности, было туго. В результате Сэмюэл некоторое время проработал в Австралии на местном заводе Boeing, а затем ему вдруг позвонил старый знакомый, профессор, и сообщил, что в Новой Зеландии появился ракетный стартап, «голодный до свежеиспеченных смышленых инженеров».

Хьютону пришлось выступать мастером на все руки, участвуя и в проектировании пускового устройства и камеры Instant Eyes, и в выборе места для испытаний. Rocket Lab нужна была площадка как можно ближе к Окленду – и при этом без ограничений на использование воздушного пространства над ней. Хьютон прибег к старому доброму новозеландскому приему: позвонил другу, который через отца выяснил у соседа, с кем лучше переговорить на этот счет, – и вот уже у дверей Rocket Lab выстроилась чуть ли не очередь из овцеводов и владельцев коровников. «Вскоре нашелся здоровяк, – сказал Хьютон, – которого я быстро убедил в том, что мы не будем шмалять ракетами по его коровам и даже ворота его фермы не пострадают».

Около полугода у Rocket Lab ушло на постройку и испытание множества версий Instant Eyes. Обычно в начале недели сотрудники занимались проектированием и сборкой нового прототипа, затем день-другой – его тестированием, а в пятницу отправлялись с ним на ферму. В дни полевых испытаний они обычно грузили в пикап ручную пусковую установку и комплект ракет и выдвигались из IRL к месту испытаний без особых проблем, не вызывая ни у кого подозрений.

Выбравшись на пастбище, Бек, Хьютон и пара их подручных принимались выстреливать снаряды из ракетницы в воздух и дожидаться их возвращения на землю на парашютах. Так они раз за разом изучали и работу своего оборудования, и неуловимые прихоти местных ветров. Правда, бо́льшую часть дня они там нередко проводили, занимаясь бегом с препятствиями через ограды и заросли колючих кустов за своими ракетами, которые так и норовили сбиться с курса и зарыться поглубже в болотистую почву. Местные на них обычно не жаловались, за исключением единичного случая, когда фермеру не удалось вылететь на осмотр с воздуха своих посевов и стад из-за того, что воздушное пространство было закрыто властями под предлогом проведения испытаний. «У них там бомбовый полигон по соседству, а они до нас докапываются: „Не соизволите ли объяснить, что тут вообще происходит с этими ракетами?“», – рассказывает Хьютон.

На постройку рабочих прототипов Instant Eyes и их демонстрацию представителям DARPA ушел год. К 2011-му Rocket Lab уже начала получать награды за этот проект и объявила, что до конца года запустит устройство в серию, а к 2012-му оно поступит в продажу. Вероятно, ни один военный подрядчик с 1960-х годов не завершал работ ни над одним проектом столь быстро и недорого[107].

Хьютон приписывал тот успех атмосфере товарищества, царившей в Rocket Lab. Все они были неопытны, но им нравилось работать друг с другом, нравился сам дух проекта. Даже в свободное от работы время инженеры совместно ставили всякие опыты: например, чья игрушечная машинка с приделанным к ней ракетным приводом первой домчится до ограды парковки. Победителем в подобных состязаниях почти всегда выходил Бек, чем только подстегивал своих товарищей-инженеров к самосовершенствованию в надежде когда-нибудь его хоть в чем-нибудь превзойти. Он же служил и эталоном рабочей этики, которая вскоре передалась всей компании.

«Питер обычно просто давал тебе какое-нибудь поручение, – вспоминал Хьютон, – присмотреть что-нибудь или купить деталь. Я по привычке, оставшейся со времени работы на государственного подрядчика, поначалу подобные вещи откладывал на потом, по принципу „не завтра, так к концу недели сделаю, успеется“. И вот однажды он меня попросил найти какую-нибудь местную швею или мастерскую и договориться о пошиве парашютиков для ракет. Питер попросил, я это отметил, только в тот раз он вдруг подходит ко мне через пару часов: „Ну как, нашел?“ – а я даже искать не начинал. Середина рабочего дня же еще только, а он, как потом выяснилось, тут же засел за телефон и за полчаса сам обо всем договорился. Он меня тогда ни словом не попрекнул. Но вот такой он человек: если ему чего-то надо, то надо, чтобы это было сделано сразу, а не висело. А еще он с упоением проглатывал самые зубодробительные учебники по ракетному делу. У него ими все полки были заставлены. При любой проблеме он тут же нырял в книги. Это был тот самый фундамент знания, на основе которого он вычислял наш следующий шаг в работе над тем, что мы делали».

Рагху ушел из Rocket Lab еще на ранней стадии проекта Instant Eyes. Но у него остались самые теплые воспоминания о том, как они с Беком носились по коридорам IRL между офисом и подвальной лабораторией со всякими штуковинами одна другой диковиннее. Ученые обитатели здания всегда поглядывали на них как-то странно и, похоже, уповали лишь на то, что они ведают, что творят, не разнесут всё здание и даже не отравят воздух ядовитыми выхлопами. Работать рядом с Беком было восхитительно. Рагху, однако, захотелось идти дальше и поднабраться опыта в новых областях. Эра малых ракет, регулярно выводящих на орбиты россыпи мелких спутников, выглядела перспективой по меньшей мере на годы вперед. «Не было у меня такого чувства, что к нам в дверь вот-вот постучатся и вручат чек на сто миллионов долларов, чтобы мы ринулись в погоню за SpaceX, – сказал он. – Но я с любовью вспоминаю каждый свой миг там, всё это веселье и эти сложные и интересные задачи»[108].

Успешно справившись с утратившим актуальность проектом Instant Eyes, Rocket Lab переключилась на усилия по разработке VLM-топлива. Перед этим проектом Бек тоже ставил самые амбициозные цели – не только разработать топливо нового класса, но и начинить им собственную, постройки Rocket Lab, версию старой доброй американской военной ракеты «воздух – воздух» AIM-9 Sidewinder.

И снова команда Rocket Lab из шести человек дружно приступила к делу. Они проектировали, строили и испытывали всё, что нужно, в режиме нон-стоп: пока одни оттачивали рецептуру и технологию получения высоковязкого топлива, другие перестраивали под него корпус ракеты. Когда требовалось найти решение по части электроники или программного обеспечения, Rocket Lab привлекала на временной основе О’Доннелла.

Испытания поначалу шли с переменным успехом. «Мы перерабатывали безумно. Помню, однажды мы с Питом засиделись в подвале за полночь, – рассказывал О’Доннелл. – Мы испытывали систему нагнетания топлива в ракету под давлением, что-то там пошло не так, и давление стало расти неконтролируемо. Я пытаюсь это дело пресечь, оборачиваюсь, а Питер уже нырнул под стол – и смотрит оттуда на меня снизу вверх вопросительно. Я еще подумал, не лучше ли было и мне забиться под стол?»

Бек в те годы обладал удивительной способностью метаться от проекта к проекту и бесить всех изящными решениями непосильных для других проблем. DARPA сначала выделило Rocket Lab деньги только на создание прототипов ракет с новой топливной технологией, но затем им настолько понравилось увиденное, что Rocket Lab дали добро и выделили дополнительные средства на летные испытания построенной штуки.

В ноябре 2012 года Бек и его команда прибыли на Большой остров Меркьюри демонстрировать ракету на VLM-топливе американским военным высокого ранга. Три года минуло со дня запуска там же Ātea-1. С тех пор Rocket Lab ушла далеко вперед и достигла многого, но ощущение было такое, что неудачный испытательный запуск может поставить крест на будущем компании. Да тут еще по несчастливому стечению обстоятельств Бек и О’Доннелл чудом не угробили свое «пан-или-пропал» детище при пробном запуске двигателя накануне старта.

Майкл Фэй снова выступил в роли гостеприимного хозяина. Телевидения и прессы на этот раз в числе приглашенных не было, зато он с удовольствием разместил в своем доме всяких шишек из DARPA, Lockheed Martin и иже с ними. За ужином накануне запуска разразилась шумная ссора. Разогретый добрым вином управленец из Lockheed решил поставить Бека на место и заявил, что после испытаний Lockheed заберет технологию Rocket Lab себе[109]. «Разговор он повел в духе: „Слушай сюда, пацан. Мы же Lockheed Martin! У тебя, может, и есть крутые идеи, но тебе без присмотра взрослых никак нельзя“, – вспоминал один из присутствовавших. – Гнусная была сцена. Ор стоял истошный. Другие принялись успокаивать Питера тем, что он вон до чего уже сам дошел, так что и дальше обойдется без посторонней помощи».

Следующий день доказал правоту тех, кто вступился за Бека. Rocket Lab собиралась построить машину, которая по всем параметрам превзойдет продукцию американского ВПК с его хвалеными технологиями, – и в точности это и сделала. Ракета пролетела идеально и мягко приводнилась в океане, что позволяло ее оттуда поднять и проанализировать.

Случилось так, что как раз в те дни Алан Уэстон из Центра Эймса НАСА проводил в Новой Зеландии отпуск. Слухи о работах Rocket Lab и предстоящих испытаниях до него долетели через знакомых военных, и он решил напроситься к Беку в гости на эти испытания. Ал долгие годы работал над всевозможными американскими военно-космическими программами, включая разработку передовых технологий в Эймсе, и был вполне способен объективно оценить достижения Rocket Lab и Бека. К месту событий Уэстон прибыл с явно заниженными минимальными ожиданиями – и от увиденного там просто обалдел. «Я привык считать, что в Новой Зеландии никто само слово „ракета“ правильно выговорить не в состоянии, – вспоминает он. – И вся идея мне казалась бредом сивой кобылы, а выяснилось, что всё не так. Питер был настоящим!»

Вскоре после успешной демонстрации Бек созвал общее собрание сотрудников Rocket Lab, которые едва поместились в их крошечном офисе в здании IRL, и раскрыл этой горстке двадцатилетних дальнейшие планы компании. Лично он шесть лет положил на тяжкие труды в недрах их полуподпольной научно-исследовательской лаборатории и теперь чувствует, что в полной мере доказал их состоятельность, в том числе в глазах серьезных американских инвесторов. Другие главы компаний тут бы перешли к ура-ура по случаю достижений бла-бла по поводу перспектив, но Бек продолжил тихо, спокойно и буднично. Теперь он отправляется в Кремниевую долину и не вернется оттуда, пока не раздобудет кучу денег, после чего Rocket Lab приступит к созданию настоящей космической ракеты.

14

«Электрон», на выход!

Теперь представьте себя на миг в шкуре Питера Бека.

В 2013 году ему было уже хорошо за тридцать, и он никак не вписывался в образ типичного стартапера – покорителя Кремниевой долины. Чисто по возрасту ему не удалось бы сойти за своего среди мозговитых недоучек или даже выпускников местных колледжей. В то же время и особых оснований кичиться своей многоопытностью на их фоне у него не имелось – за отсутствием в послужном списке опыта создания успешных по здешним меркам технологических компаний или хотя бы работы в таковых. Не было у него и кладезя полезных контактов в отрасли… Похвастаться он мог лишь парой хитроумных инженерных проектов, успешно выполненных по заказу военных, в смысл которых в этом мире высоких технологий никто и вникать бы не стал.

Хуже всего Беку аукалось его новозеландское происхождение. Новозеландцы скромны донельзя по самой своей природе. Они не просто неспособны к саморекламе, но и готовы опустить и утопить любого соотечественника, добившегося хоть каких-то успехов[110]. Вот Бек и оказался генетически и культурно не готов к тому, чтобы выступать перед сборищами потенциальных инвесторов и рассказывать им, что он такой прекрасный и его Rocket Lab, как принято говорить в Кремниевой долине по любому удобному и не очень случаю, «изменит мир».

Предыдущий сбор денег закончился для Бека не лучшим образом. Ему пришлось отдать половину своей Rocket Lab за жалкие 300 тыс. долларов. На этот раз он планировал обойти офисы венчурных капиталистов и попросить на порядок бо́льшую сумму – 5 млн долларов. Оказалось, что Марк Рокет был чуть ли не простофилей по сравнению с ушлыми калифорнийскими инвесторами, профессионально обученными проезжаться на таких, как Бек; эти так и норовили увести у него никак не меньшую долю Rocket Lab, да еще и на куда худших и обремененных массой мутных оговорок условиях. Усугублялось положение Бека и тем, что предлагаться инвесторам ему приходилось методом нежданных звонков и визитов в их офисы.

Подача проекта Rocket Lab была смехотворной. Бек бил по площадям тяжелой палубной артиллерией презентации PowerPoint, информировавшей инвесторов о том, что грядет космическая революция. Вскоре понадобится запускать десятки тысяч спутников в год, и Rocket Lab планирует стать самым плодовитым производителем лучших в мире ракет-носителей экономкласса и покорить рынок массовых запусков за счет беспрецедентной оперативности и дешевизны. Да, все привыкли, что на подобные проекты замахиваются обычно лишь космические державы да отдельные чудаки-миллиардеры. И да, конечно, постройка ракет обычно занимает много больше времени и обходится значительно дороже, чем ожидалось. Понятно и то, что орбитальные ракеты-носители исторически прибылей еще никому не приносили. Но на этот раз всё обернется по-другому, потому что у Rocket Lab достанет хватки и смекалки на преодоление бесконечного потока технических проблем, десятилетиями ставивших в тупик тысячи ракетостроителей. Она будет делать офигительные ракеты и приносить офигенные деньги. Вы уж мне поверьте, ребята. Ведь это говорю вам я, Питер Бек. Кудрями, графиками и энтузиазмом клянусь!

На этих встречах Бек представал отчасти еще и в облике ярмарочного зазывалы. При нем был баул с маленьким ракетным двигателем собственной конструкции и прочей мелочевкой, а также огромный свиток с распечаткой эскизного чертежа ракеты, которую он надеялся построить, в развернутом виде как раз занимавший всю длину типичного стола для заседаний правления. Рассказывали также, что иногда Бек эффектным жестом высыпал на стол целый пакет мелкой пластиковой дроби для создания наглядного представления о том, сколько спутников в скором времени понадобится выводить на орбиту.

Удивительно, но это сработало!

На третьей неделе он всего с третьей попытки ушел с искомыми миллионами долларов из офиса Khosla Ventures, разжившись там не только деньгами, но и реноме человека, на которого сделала ставку такая фирма. Khosla – одна из крупнейших и авторитетнейших венчурных инвестиционных компаний Кремниевой долины. Короче говоря, Rocket Lab получила деньги не абы от кого, а от людей с репутацией знающих, что они делают[111].

«Прекрасно помню, где я там жил в процессе всего этого, – рассказывал Бек. – В самом дешевом номере Holiday Inn на первом этаже, третья дверь по коридору. Дешев он был по той причине, что располагался на самом проходе. Помню еще, что вынужден был пропустить из-за этой поездки первый день рождения своей дочери. Я там всем говорил, что мне нужно собрать пять миллионов долларов для своей ракетной компании в Новой Зеландии и что эти деньги я собираюсь в буквальном смысле пустить в топку. В ответ слышал в основном что-нибудь типа: „Окей. Кругленькая, однако, сумма для разовой инвестиции. Одним миллионом никак не обойтись?“ Но мне нужно было именно пять – и не по сусекам двести тысяч там, пятьсот тысяч сям. Мне нужен был один – именно что один-единственный – инвестор, и не просто инвестор, а такой, который купится на мое ви́дение и будет всячески поддерживать компанию и, если честно, меня лично до тех пор, пока дело не будет сделано».

Одна из причин успеха Бека на этом поприще вопреки множеству факторов, игравших против него, отслеживается вполне отчетливо до Центра Эймса и Пита Уордена с его командой. Инвесторам нужно было убедиться в том, что проект Rocket Lab заслуживает доверия, и они обратились за советом к Уордену, а тот перенаправил инвесторов к Алану Уэстону, который месяцем ранее видел плоды трудов Бека воочию. Вот Уэстон за Бека и поручился всем своим авторитетом, а его слова в аэрокосмической отрасли обладали весьма серьезным весом. К тому же по своему характеру и типу личности Бек вполне соответствовал представлениям венчурных капиталистов о том, каким надлежит быть человеку, на которого они ставят: во-первых, одержимым ракетостроением до безумия; во-вторых, способным дать глубокий ответ на любой вопрос; а в-третьих, успевшим и без их денег достичь чего-то реального. То есть, если космос вас манил вплоть до желания дать денег на его коммерческое освоение, ставка на новозеландца выглядела разумной.

Как раз ко времени завершения юридического оформления сделки между Rocket Lab и Khosla Ventures в октябре 2013 года стали появляться и другие желающие выйти на рынок с малыми ракетами для оперативного запуска спутников. Virgin Galactic Ричарда Брэнсона потратила годы на строительство туристического космоплана и, не особо в этом преуспев, решила дополнить один сырой бизнес другим сырым бизнесом. Собрав группу конструкторов, компания заказала им проект малой ракеты многоразового использования, способной выводить на орбиту по нескольку спутников зараз. В начале 2014 года аналогичная цель была заявлена и компанией под названием Firefly Space Systems. Обе эти компании также найдут серьезных инвесторов и составят Rocket Lab прямую конкуренцию. Параллельно начнут десятками плодиться еще и проекты легкой весовой категории, претендующие на занятие той же ниши, но серьезными соперниками поименованным выше не являющиеся за отсутствием достойного финансирования.

Гонка претендентов на добровольно освобожденное SpaceX место в расчете повторить или превзойти достижения Falcon 1 началась, и из тройки фаворитов Virgin и Firefly имели серьезную стартовую фору перед Rocket Lab. Более всего бросалось в глаза, что Virgin удалось нанять целую команду бывших участников проекта Falcon 1. Эти ребята однозначно были способны воссоздать нечто подобное быстрее и с меньшими затратами, чем в SpaceX, поскольку теперь за плечами у них были годы опыта и уйма наработок. Firefly также заполучила кое-кого из старой гвардии умельцев SpaceX. К тому же обе компании базировались в США, где проще было присосаться к потокам американского капитала. А вот Rocket Lab между тем была лишена возможности пригласить к себе на работу в Новую Зеландию кого-то из американских инженеров-ракетостроителей в силу запрета со стороны американских федеральных властей, опасавшихся утечки за рубеж секретных военных и аэрокосмических технологий[112]. Virgin и Firefly, напротив, никоим образом от подобных ограничений не страдали.

Для избавления от такого рода головной боли Rocket Lab официально перенесла свою штаб-квартиру из Окленда в Лос-Анджелес. Смена юридического адреса поначалу носила характер чисто косметический операции. Бек продолжал жить и работать в Окленде, как и практически вся команда инженеров-конструкторов Rocket Lab. Зато наличие мини-офиса в Калифорнии существенно упрощало Rocket Lab и привлечение новых инвесторов, и, что еще важнее с точки зрения перспектив на будущее, переговоры с американским правительством, военными и НАСА. Кого-то в Новой Зеландии покоробило от легкости на грани цинизма, с которой Бек сменил прописку Rocket Lab на американскую, но большинство отнеслось к этому ходу с пониманием, поскольку ясно было, что иначе привлечь ресурсы, необходимые для развития на годы вперед, попросту немыслимо.

«Патриотичнее меня киви нет, но без Америки, будь она неладна, ни один куличик не слепишь, – сказал Бек. – Ну где еще на Земле киви мог бы просто приехать в город и надыбать там денег на ракетостроительную компанию? После того как мы с Khosla согласовали и подписали все условия, я отправился в ближайший супермаркет и купил там американский флаг».

По возвращении в Новую Зеландию Бек объявил новый набор. Rocket Lab наконец-то выходила из подполья и расширялась до полноценной компании с помещениями под офисы, проектные работы и производственный цех. Часть молодых инженеров пришла прямо из новозеландских университетов, часть – из промышленности. Беку повезло еще и в том плане, что в соседней Австралии имелась пара университетов, которые готовили вполне квалифицированных аэрокосмических инженеров, а тем за неимением в регионе работы по специальности приходилось довольствоваться применением своих навыков, мягко говоря, не по профилю. Для них вакансии в Rocket Lab и вовсе стали внезапным окном в мечту – из разряда тех, что приоткрываются раз в жизни.

Хотя Rocket Lab и была в последнее время всецело поглощена военными проектами, Бек параллельно безостановочно занимался набросками планов на годы вперед, расписывая, на что именно он потратит раздобытые миллионные инвестиции. И вскоре из всего, что он накидал у себя на ноутбуке и десктопе с установленными на них программами компьютерного проектирования, вырисовалась симпатичная модель ракеты «Электрон» с двигателями «Резерфорд». Бек всегда шел по пути минимализма, но к самой вершине, а потому и малая ракета для серийных запусков спутников у него вышла навороченной по части технических новшеств.

Начать с того, что корпус ракеты будет углепластиковым, а не алюминиевым. Конечно, композитное углеволокно – материал дорогой, но сверхлегкий при всей его прочности, а потому его использование окупится сторицей за счет увеличения полезной нагрузки. Заодно Rocket Lab в очередной раз подчеркнет свои сильные стороны. Новая Зеландия издавна является фаворитом Кубка Америки, элитной парусной регаты, а все современные спортивные яхты строятся из углеродного волокна, так что именно эта технология у них в стране отработана до совершенства. Более того, привлечь кудесников углепластика к работе на Rocket Lab Беку труда не составляло, поскольку их в Новой Зеландии развелось непропорционально много, а заказы на постройку дорогих гоночных яхт поступают нечасто.

Rocket Lab также планировала апробировать нечто принципиально новое в одном из сложнейших элементов конструкции ракеты – турбонасосе. Это механическая система, приводимая в действие бешено вращающейся крыльчаткой в потоке продуктов сгорания топлива. Турбопривод топливного насоса, будучи, по сути, единственной подвижной деталью ракеты, отнимает крошечную долю реактивной тяги на выходе из камеры сгорания для стабильной подкачки на вход компонентов топлива, например керосина и жидкого кислорода. При этом турбонасос должен обеспечивать их нагнетание в строго заданных количествах и пропорции, невзирая на неимоверные механические нагрузки и температуры.

Идея Бека заключалась в том, чтобы убрать из конструкции весь этот турбопривод и нагнетать топливо в камеру двигателя электроприводными насосами, запитанными от аккумуляторов. Веса ракете аккумуляторы, конечно, прибавят, зато вся конструкция в целом станет проще и надежнее, да еще и позволит точно контролировать расход топлива по компонентам. Правда, никто до него электроприводных топливных насосов на ракетах не использовал. Ну так надо же кому-то начинать, рассудил Бек.

Еще одним крупным прорывом Rocket Lab должно было стать использование 3D-печати. Вместо ручного изготовления двигателей у Rocket Lab машины будут строить машины. Компания приобретет лазерные 3D-принтеры для послойного синтеза всего двигателя целиком из порошкового металла. В аэрокосмической промышленности до них этой технологией баловались лишь эпизодически, печатая отдельные детали. Попыток же изготавливать весь двигатель целиком методом 3D-печати не предпринимал никто. Хотя эта затея и носила чисто экспериментальный характер, технология была настолько многообещающей, что в Rocket Lab всерьез рассчитывали со временем начать строить свои новые «Резерфорды» по нажатию единственной кнопки.

За 2014 год штат Rocket Lab вырос с десяти до двадцати человек. Бек слишком долго просуществовал в режиме борьбы за выживание, а потому и не хотел опережать события и опрометью нестись вперед на волне своих амбициозных идей, прежде чем они с его командой не докажут безошибочность основополагающих концепций своего проекта. В Калифорнии какой-нибудь молодой стартапер, вероятно, подошел бы к делу по-другому и принялся сразу нанимать сотрудников десятками каждый месяц и расширять производство максимальными темпами. Бек, однако, уже демонстрировал все те качества, которые в будущем станут определяющими в его стиле лидерства. Он был бережлив, расчетлив и методичен, ибо ему претила сама мысль о том, что могут понадобиться дополнительные инвестиции. Ведь каждое обращение к инвесторам означало, помимо дополнительно привлеченных средств, еще и передачу им части контроля над компанией. Известна его присказка: «Каждый доллар, который я вынужден привлекать сегодня, обходится мне в сто долларов будущего капитала». Иногда такое мышление шло на пользу Rocket Lab, иногда просто тормозило развитие компании.

Одними из первых на той волне пополнения в компанию пришли Сэнди Тирти, Наоми Альтман и Лачлан Матчетт, возглавившие ключевые программы. Тирти вырос в Европе, а затем некоторое время проработал в австралийском Университете Квинсленда, прежде чем перейти в Rocket Lab. По меркам компании он был весьма необычным сотрудником, поскольку имел докторскую степень и немалый опыт проектирования аэрокосмического оборудования, полученные в Квинсленде. Альтман и Матчетт были более типичными новобранцами из вчерашних студентов без опыта работы, чьи попытки подступиться к решению задач прикладного ракетостроения, о котором они не имели ни малейшего понятия, поначалу были до смешного неловкими.

Бек старался подавать новобранцам личный пример того, как это делается, путем демонстрации своей трудовой этики и общей философии инженерного машиностроения. На работу он обычно являлся не позже 7:30, а уходил с нее не раньше 20:00. «Пит перерабатывал как никто», – сказал один из сотрудников той поры. Бек никогда не любил пустопорожних разговоров, и любая попытка просто поболтать с ним о том о сем повисала в воздухе. По душе Беку были исключительно разговоры о ракетах и путях решения связанных с ними проблем. Недружелюбным он отнюдь не представал, просто всем своим видом давал понять, что вступать с ним в разговор имеет смысл исключительно по делу.

Поскольку для всех членов команды Rocket Lab это был первый в их жизни проект ракеты-носителя, множество вещей им приходилось осмысливать и придумывать буквально на ходу. У инженеров для этого всегда под рукой были книги, фотографии и имеющаяся в открытом онлайн-доступе техническая документация, и всю эту информацию они активно использовали при проектировании жизненно важных частей ракеты. Сложности всему этому добавляла поставленная Беком задача сделать «Электрон» предельно дешевым и простым в производстве. Мало было воспроизвести сделанное кем-то ранее. Бек хотел, чтобы его инженеры на каждом участке находили новые и более дешевые конструкции и способы постройки различных компонентов ракеты.

Экономили и на оборудовании. К примеру, когда Rocket Lab понадобилась вакуумная камера, Бек отказал своим инженерам в покупке столь дорогого удовольствия в готовом виде, как поступили бы в любой другой ракетостроительной компании. Вместо этого он распорядился купить промышленную мясорубку из нержавейки, приладить к ее загрузочной емкости герметичную крышку и использовать вместо вакуумной камеры. «Вышло на уровне лучших в мире моделей вакуумных камер с той лишь разницей, что мы свою получили, считай, бесплатно, – сказал Стефан Бришенк, бывший сотрудник Rocket Lab. – В точности так же Питер подходил и к постройке чуть ли не каждой долбаной части самой этой ракеты. Доходит до того, что никто не верит, когда описываешь, что в Rocket Lab творилось, поскольку ни один элемент там был не похож на то, что сделала бы компания покрупнее».

То, что в прошлом Бек был высококвалифицированным инструментальщиком, тоже давало о себе знать – хотя бы тем, что он буквально шестым чувством улавливал, в каком направлении двигать инженерный проект. Кое-кто из новичков, бывало, горел желанием похвастаться инженерными навыками и принимался ваять что-нибудь филигранное и мудреное. Таких Бек быстро осаживал, взнуздывал и припрягал к решению задач, более согласующихся с общим направлением движения Rocket Lab.

«Что бы там ему какой-нибудь инженер ни рассказывал, Пит понимает с ходу и саму идею, и механику ее реализации, – говорил Бришенк. – Он мигом чует, дешево или дорого это обойдется. Парень с инженерным складом ума, бывает, влюбляется в нечто инженерное ради самой инженерии. Пит же сам постоял за всякими металлорежущими станками. Сам занимался сварочными работами. Нет такого оборудования, чтобы он его лично не прощупал».

У Пита также, похоже, имелось врожденное понимание физики любых процессов вкупе со способностью мгновенно применять эти знания к расчетам не только инженерным, но и бухгалтерским. Во многих случаях какой-нибудь высокообразованный теоретик указывал Беку на явные просчеты в решении сугубо практической задачи, а Бек, вняв критике, вынужден был потом ночью дома строить очередной прототип, чтобы доказать свою правоту. И чаще он таки оказывался прав, а даже если и нет, то решительности у него ничуть не убавлялось. «Иногда реально раздражало, что у этого парня на всё есть свое мнение, – вспоминал Тирти. – Но, знаете ли, работа у него такая, тем более что лучше него никто из нас в ней не разбирался. Да, случались у нас там с ним жаркие споры, но потом, как только все со всем согласятся, мы дружно брались за дело. Лучше всё-таки всем вместе иметь перед глазами общую цель, чем грести каждый в свою сторону».

Подходящих по духу людей для Rocket Lab Бек отбирал лично. У него для этого имелась безошибочная процедура собеседования. Правда, порой приходилось отбраковывать сотни кандидатур, прежде чем находился кто-нибудь стоящий. На полученное соискателями образование Бек внимание, конечно, обращал, но больше его интересовало, чем они могут похвастаться по части опыта и навыков прикладных инженерных разработок. Для проверки он нередко предлагал явившимся в офис Rocket Lab на собеседование выполнить какое-нибудь практическое тестовое задание – например, проанализировать печатную плату или построить насос с заданными характеристиками, – отведя им на всё про всё несколько часов. Того, кто справится с таким заданием быстрее и лучше других, Бек обычно и брал на работу. «Он ставит перед людьми реальные физические задачи, и это правильно, – сказал Бришенк. – Нужно уметь прямо на месте демонстрировать свою способность справляться с работой».

У Бека, как и у Маска до него, была привычка ставить нереалистичные сроки. Сэнди Тирти, например, придя в Rocket Lab в конце 2013 года, был ознакомлен с планом-графиком работ, из которого следовало, что ракета должна быть готова к пробному запуску и стоять на стартовом столе к ноябрю 2014-го. «Мне было понятно, что сроки нереальные, – сказал Тирти. – Но я был новичком, и мне не хотелось с ходу прослыть маловером. Раз все ребята считают это приемлемым, то я им подыграю. Хотя было понятно, что это малость… хм… перебор по части амбиций».

В 2013–2015 годах Rocket Lab в полной мере вкусила всей тяжести постройки ракеты с нуля. Начала компания с простейшего двигателя и довела его до огневых испытаний длиной в считаные секунды. Убедившись, что базовый вариант работает, инженеры принялись за проектирование, постройку и испытания двигателя посложнее и посовершеннее, пока и тот не стал у них стабильно работать по нескольку секунд кряду. И эти нудные итерации повторялись сотни раз и растянулись даже не на месяцы, а на годы, прежде чем результаты всех удовлетворили, поскольку машина наконец заработала так, как задумывалось изначально. Как это всегда бывает с ракетными программами, прогресс носил линейный характер лишь временами. По большей же части успехи перемежались откатами и провалами: то двигатель взорвется без видимых на то причин, а то и вся лаборатория вместе с испытательными стендами сгорит дотла. Увернувшись от осколков, инженеры возвращались к компьютерам выяснять, с какой стати едва не пали жертвой собственного детища. Но среди подобных передряг случались изредка и настоящие крупные прорывы.

Все прочие компоненты ракеты – корпус, топливные баки, электроника, программное обеспечение – давались с такими же приключениями. Случались периоды столь впечатляющего прогресса, что, казалось, и весь проект близок к завершению. Но затем вдруг выяснялось, что какой-нибудь внешне мизерный дефект конструкции так просто не устранишь – и он потребует серьезной переработки, которая затянет программу еще на месяцы. Поначалу Rocket Lab практиковала размещение заказов на изготовление отдельных деталей ракеты у сторонних подрядчиков в надежде сэкономить время и положиться на опыт их узкопрофильных специалистов. Однако, по воспоминаниям тех, кто тогда работал у Бека, такая стратегия себя оправдывала редко. Подрядчики либо срывали сроки, либо поставляли нечто плохо сочетающееся с другими частями ракеты – по причине слабого представления о ее устройстве. В результате инженеры Rocket Lab предпочли осваивать смежные специальности и новые навыки и всё делать самостоятельно.

Несмотря на отставание от изначально объявленного Беком сверхоптимистичного графика, успехи его компании наблюдателей впечатляли. Параллельно потенциальные инвесторы следили и за тем, как SpaceX запускает ракету за ракетой, а конкуренты Rocket Lab наподобие Virgin Orbit и Firefly рапортуют о первых успехах своих программ. Всё это в совокупности формировало ощущение свершающегося на глазах перехода коммерческого космоса в плоскость осязаемой реальности. Бек счел, что нужно ловить момент и возвращаться в Кремниевую долину за дополнительными инвестициями для придания ускорения бизнесу Rocket Lab. Имея там теперь за поручителя Khosla Ventures, Бек на этот раз собирал деньги с легкостью и в таком количестве, что в Кремниевую долину ему в 2015 году пришлось слетать даже дважды, чтобы привезти оттуда порядка 70 млн долларов от одних только венчурных компаний. Помимо частных инвесторов, кое-каких деньжат подкинули правительства Австралии и Новой Зеландии, а также Lockheed Martin.

Именно на этой стадии Rocket Lab стало тесно в IRL, и компания перебазировалась в административно-производственный комплекс в промзоне при Оклендском аэропорте[113]. Штат компании продолжал ежегодно удваиваться, и вскоре ей стало тесно и в этом просторном ангаре. В результате основные работы над такими компонентами обретающих плоть и готовых вот-вот ожить «Электронов», как радиоэлектроника и углепластиковые корпуса, продолжились на главном заводе, а по его периметру штабелями громоздились приспособленные под мини-лаборатории и мастерские транспортные контейнеры, в каждом из которых также не покладая рук работали люди Бека.

В официальных пресс-релизах по случаю получения очередной порции финансирования Rocket Lab заявляла, что первый запуск «Электрона» запланирован на декабрь 2015 года. Снова заведомо нереалистичный срок: ведь даже если бы саму ракету удалось к тому времени полностью подготовить к запуску (чего не случилось), то и тогда всё это было бы чистой разводкой для лохов, поскольку у Rocket Lab оставались бы нерешенными две кардинальные проблемы материально-технического и юридического свойства: во-первых, у компании не было ни стартовой площадки, ни согласованного с властями места под нее; а во-вторых, Rocket Lab не располагала никакими правовыми основаниями на осуществление космических запусков как таковых.

Поначалу в Rocket Lab, собственно, и не помышляли о запусках с территории Новой Зеландии. В США же имелась развитая инфраструктура вдоль Восточного и Западного побережий со множеством свободных мест, где можно было бы обосноваться. И в Европе, и в Азии, и в Южной Америке удалось бы найти пристанища со своими плюсами. Но в итоге компания осознала, что и логистически ей будет несоизмеримо проще оставаться на родине, и согласование запусков с органами управления движением воздушных и морских судов в Новой Зеландии обойдется малой кровью в силу удаленности от оживленных маршрутов и всеобщего попустительства. Так и вышло, что родина оказалась, по факту, идеальным выбором для размещения стартовой площадки.

Сообразно корпоративной культуре Rocket Lab, Бек назначил ответственным за поиск идеального места под новозеландский космодром двадцатидвухлетнего Шона Д’Мелло. Д’Мелло был родом из Австралии и устроился на стажировку в Rocket Lab в середине 2014 года, снискав себе славу знатного шутника и истинного киви по духу[114]. У Бека его то и дело перебрасывали с одного проекта на другой, и Шон повсюду показывал себя человеком весьма способным и схватывающим всё на лету. Именно такой и был нужен, поскольку готовых специалистов по выбору подходящего места запуска исходя из логистических соображений у них не имелось, – вот Бек и решил, что Д’Мелло это задание вполне по плечу.

Д’Мелло загрузил на своем компьютере Google Earth и принялся обшаривать побережья Северного и Южного островов в поисках необитаемых площадей, отдавая предпочтение тем из них, до которых можно было добраться из Окленда на машине или коротким перелетом. Отметив маркерами на карте пару дюжин таких мест, он перешел к сравнительному анализу их плюсов и минусов. Для этого он построил электронную таблицу со всевозможными характеристиками – от погодных условий до интенсивности воздушного движения и рыболовецкого промысла в окрестностях, не забывая, конечно же, и об орбитах, которые будут досягаемы для «Электрона» при запуске из разных мест. Затем Д’Мелло лично объехал несколько потенциально годных площадок. Не прошло и месяца, как он остановил свой выбор на полуострове Махия, сочтя это место наиболее подходящим для запуска их ракет[115].

Расположенный на восточном побережье Северного острова полуостров Махия – место уединенное и головокружительно красивое: пасторальные волны зеленых пастбищ до самого обрывистого берега над девственными пляжами у бирюзового моря[116]. Население полуострова – чуть более тысячи человек, по большей части фермеров. Ближайший город с большими магазинами и аэропортом – в полутора часах езды. Тишина и покой слегка нарушаются лишь в летние месяцы, начиная с рождественских каникул, когда на полуостров съезжается до пятнадцати тысяч рыбаков, серфингистов, туристов и прочих отдыхающих. Приезжие в основном снимают «бэчи», хлипкие летние домики по-над морем.

Застолбить место на полуострове Rocket Lab помог всё тот же Майкл Фэй, щедро поделившийся своими связями. Помимо частного острова у этого богатого бизнесмена имелась еще и собственная ферма в Махии. Фэй обзвонил знакомых, чтобы узнать, не продает ли кто земельный участок, и выяснил, что станция Оненуи, овце- и скотоводческое хозяйство с землями как раз вдоль берега, переживает не лучшие времена – и владельцы как раз ищут новые возможности. Фэй этим фермерам позвонил и поинтересовался, не хотят ли они заняться ракетным бизнесом.

Исторически земли в Махии принадлежали в основном семейным хозяйствам маори, но со временем многие из них отошли крупным корпоративным сельхозпроизводителям. Станция Оненуи, однако, по-прежнему находилась в долевой собственности 1800 маори, де-факто принужденных к объединению в подобие акционерного общества[117]. Миссии Rocket Lab удалось быстро донести до понимания землевладельцев и в целом местного населения, что еженедельные ракетные запуски в их тихих и девственных местах – прекрасная идея.

В сентябре 2015 года Бек и Фэй впервые встретились с Джорджем Маккеем и его отцом, членами правления станции Оненуи. «Они нам сказали, что хотят запускать ракеты с нашей земли, – вспоминал Джордж Маккей. – Мы с ними мило пообедали. Затем мы с папой сели в машину и отправились восвояси. Минут десять ехали молча, потом переглянулись и говорим: „Это что было-то? Что за чертовщина вообще? Они всё это серьезно, что ли?“».

Земли станции Оненуи простирались на 40 тыс. га, включая 25 км драгоценной береговой линии. О покупке или долгосрочной аренде участка речи на данном этапе не шло за неимением у ракетчиков таких денег. Постройка в Махии пусковой площадки требовала реализации серьезных инфраструктурных проектов, включая строительство дорог для подвоза большегрузным транспортом тяжелого оборудования, топлива и т. п. Затем, если у Rocket Lab действительно получится организовать регулярные запуски своих ракет, местным придется столкнуться с уймой экологических проблем – от шума, распугивающего стада, до потенциального загрязнения вод в окрестных зонах рыбного промысла.

Некогда вся земля Аотеароа принадлежала маори, но с тех пор, как белые колонизаторы переименовали ее в Новую Зеландию, владения аборигенов успели усохнуть до 5 % от общей площади страны. По понятным причинам на Бека и его команду из Rocket Lab местные поглядывали скептически. Для заключения с ними сделки мало было нарисовать на листке бумаги красивые цифры будущих отчислений и пообещать им добрососедские отношения. Rocket Lab нужно было завоевать доверие акционеров станции Оненуи и жителей Махии.

Бек отправился в первый обход местных вождей. Согласно обычаю хозяев этой земли, ему полагалось представляться им ритуальной арией гостя на языке маори. Несмотря на то что исполнение его оставляло желать лучшего, ему удалось завоевать уважение ряда влиятельных дольщиков сказочно-правдивыми историями из собственной жизни – о том, как он летал верхом на собственных изобретениях и вламывался без приглашения в офисы американских аэрокосмических компаний. Местные с готовностью велись на его рассказы о собственном бесстрашии и хитростях. «От него так и веяло духом Мауи, одного из полубогов, сотворивших для нас Новую Зеландию, – говорит Маккей. – Мы, как хозяева исконной земли маори, сразу учуяли в Питере этот дух: Мауи всегда своего добивается, пусть даже хитростью или обманом»[118].

Вскоре, однако, задача завоевания доверия и привлечения на свою сторону местных жителей Махии была перепоручена Шейну Флемингу, американцу, присоединившемуся к Rocket Lab в 2015 году. Тот полтора месяца честно их обхаживал и выслушивал, что кого волнует и тревожит. «Мы побывали в гостях у пары сотен местных, – сказал Флеминг. – Сколько чая с печеньем нам там пришлось выпить, лучше даже не вспоминать».

Но расчет на обходительность сработал. После пары месяцев задушевных разговоров с местными жителями и последующего месяца согласования всех деталей сделки Rocket Lab заполучила-таки себе землю под частный космодром на выгоне для овец[119]. Станция Оненуи согласилась сдать землю в аренду за фиксированную плату за каждый запуск[120]. Чем больше ракет будет запускать компания, тем больше денег на этом заработают фермеры. И с 1 декабря 2015 года самосвалы с гравием дюжинами потянулись к месту засыпки фундамента под новый космодром Rocket Lab.

Маккея грела мысль о том, что их ферма, откуда открывались незамутненные виды на бескрайние просторы Млечного пути, будет вносить свой вклад в модернизацию мира. Ему нравились рассказы Бека о грядущих мириадах спутников аэрокосмической съемки и глобального интернета. «Идея никому никогда не оказываться без прикрытия сверху очень полезна для поисково-спасательных работ и в чрезвычайных ситуациях, – говорит Маккей. – Было восхитительно ощутить себя мало-мальски причастным к этому». Заглядывая же в более отдаленное будущее, он надеялся, что ферма станет зарабатывать на запусках достаточно денег для того, чтобы вывести часть земли из оборота, заполнить ее местной флорой и фауной, а затем, возможно, сделать экотуризм главным местным бизнесом.

Площадку для стартового комплекса Rocket Lab выбрала на южной оконечности полуострова[121]. Компания быстро приступила к строительству инфраструктуры. Залили бетоном стартовый стол 8 × 8 м и подъездную дорогу под большегрузный транспорт. Доставили и смонтировали сборный ангар для подготовки к пуску ракет и размещения на них спутников. Затем компания доставила стальную мачту – подъемник ракет. По мере обретения комплексом завершенного вида впечатление он производил всё более ошеломляющее. Сначала просторы зеленых пастбищ, затем космодром, а сразу за ним крутой обрыв над океаном. Какое-то время местные ходили, сияя от счастья по случаю заключенной сделки.

Rocket Lab учредила пару стипендий для выпускников местных школ, привлекала по мере возможности к работам местных подрядчиков, обеспечивала приток постояльцев в бэчи и посетителей в ресторанчики Махии. Ближайшая к космодрому кофейня даже гордо сменила вывеску на Rocket Cafe. Но более всего местные жители были в восторге от появления на полуострове стараниями Rocket Lab общедоступного высокоскоростного интернета.

Со временем, однако, отношения между Rocket Lab и населением начали омрачаться. Местные жители, привыкшие месяцами дожидаться от городского совета разрешений на любые работы, связанные с их домами или хозяйством, поверить не могли, что Rocket Lab получает добро на всё и вся без малейших проволочек. И через какое-то время строительные работы Rocket Lab и самоуверенное поведение ее сотрудников стали вызывать у селян одно раздражение. Пошла молва, что перед влиятельными местными сотрудники Rocket Lab только что не расстилаются, а простой народ ни в грош не ставят и к тому же не чтят обычаев и культуры маори. «Они поперли напролом, сжигая за собой мосты, – сказала Джейни Боуэн, владелица Rocket Cafe. – По большей части это шло от их неумения вежливо подойти к столь малой общине в силу невоспитанности и какого-то прямо-таки запредельного высокомерия. Когда ты вырос среди маори и ощущаешь себя частью общности маори, как я, для тебя есть вещи допустимые и недопустимые и четкая грань между ними. Мы тут у себя на перешейке не тупые дикари в загоне. Вот и нечего с нами так обращаться».

В медиа и на городских собраниях Махии Д’Мелло и другие пытались как-то сгладить ситуацию прямыми извинениями за недостаточно уважительное отношение к местным жителям, особенно на ранних этапах строительства пусковой площадки. Эти усилия помогли вернуть доверие части народа. Впрочем, ропот аборигенов и так ни разу не грозил перейти в серьезные протесты и помешать работам Rocket Lab. В результате всего за год компания практически завершила строительство и оборудование пускового комплекса – и наряду со SpaceX оказалась в числе невиданных доселе явлений: коммерческой ракетостроительной компанией с собственным частным космодромом.

Но на самом деле для того, чтобы начать использовать свой космодром по прямому назначению, от Бека требовалось еще одно волшебство. Новая Зеландия никогда раньше ракет в космос не запускала, а потому и законов относительно того, что и кому туда можно запускать, в стране не было, не говоря уже о регламентах коммерческой деятельности частных компаний. К тому же страна позиционировала себя миролюбивой до такой степени, что сама перспектива отправки в космос спутников DARPA и прочей американской военщины вполне могла вызвать агрессивное неприятие нации овцеводов и кинематографистов-пацифистов. Да и головной офис в США, как выяснилось, стал теперь для Rocket Lab источником дополнительной головной боли, обязывая дружить еще и с требованиями американского правительства. А в США на протяжении сорока лет на федеральном уровне только и думали о том, как бы торпедировать любые программы ракетостроения в других странах.

Поскольку Новая Зеландия – страна волшебно маленькая, там не составляет труда дойти до самых верхов и выяснить, как именно Rocket Lab удалось подступиться, к примеру, к бывшему премьер-министру Джону Кею и убедить его в том, что их Новая Зеландия воистину заслуживает звания космической державы. Сам же Кей вам об этом охотно за ланчем и расскажет, сидя за столом в шортах и майке и радушно перекликаясь со знакомыми, которых у него полон ресторан. По крайней мере, на меня он произвел именно такое впечатление.

«Помнится, поначалу я эту его идею отметал с порога, – рассказывал мне Кей. – „Правда? Ракеты в космос? Из Новой Зеландии? Знаешь ли, у нас ни мыса Канаверал, ни космоцентра Кеннеди нет и не предвидится. Ты, может, не заметил, но военный бюджет у нас составляет доли процента ВВП – и его хватает лишь на содержание пары фрегатов, трех допотопных лодок, звена самолетов-развалюх, да пары ржавых танков“. Идея выдвинуться не передний край космических технологий действительно никак не вязалась с военным потенциалом, поскольку одно без другого обычно немыслимо».

Наводнять кабинет Кея потоками своих надежд и мечтаний Бек начал примерно в 2015 году. Rocket Lab настоятельно требовала срочного принятия пакета законов, регламентирующих космические запуски, поскольку ее «Электроны» вот-вот будут к ним готовы. Первым крупным чиновником, которому пришлось иметь дело с их нешуточными запросами, стал министр экономического развития Стивен Джойс, и отношения с ним у Бека развивались по классике киви всех времен.

«Он ко мне пришел и объявил, что близится день их полной готовности к запускам, – рассказывал Джойс[122]. – Я ему: „Фантастика!“, – а он мне говорит, что нужна нормативно-правовая система. Я, помнится, спрашиваю: „А что именно она в себя включает?“ Он мне: „Вам нужно организовать кое-какие правила и провести закон об их принятии, ну и еще кое-что по мелочи“. Я, помнится, подумал: „Вот блин. Окей“». Спросил его о сроках, к которым ему всё это понадобится. Он сказал, что через полгода. „Вот и будет нам хорошая проверка“, – подумал я».

Кей и Джойс всячески пытались позиционировать себя как правительство, заботящееся об интересах частного бизнеса, и быстро ухватились за идею продемонстрировать миру чудо появления Новой Зеландии на переднем крае столь дивного высокотехнологичного начинания. Для этого, правда, нужно было с нуля написать кучу новых законов и заключить соглашение о нераспространении и контроле космических вооружений с Соединенными Штатами. Подписавшись на эту авантюру, правительство Новой Зеландии отрядило в Rocket Lab с дюжину советников для совместной проработки всех деталей инициативы по космическому законотворчеству. Эта инициативная группа недолго думая собрала все опубликованные документы НАСА и Федерального управления гражданской авиации США и состряпала на их основе сборную солянку методом выборочного плагиата с сокращениями и упрощениями. Правда, даже и при таком подходе в запрошенные Беком полгода законотворцам уложиться не удалось, однако к 2016 году свежеиспеченное космическое законодательство Новой Зеландии было готово.

Единственный запрос Rocket Lab, от которого отмахнулись, касался присоединения Новой Зеландии к Соглашению о деятельности государств на Луне. Кей отметил, что хотя он и желал Rocket Lab всех благ, однако не был уверен, удастся ли компании вывести хоть одну ракету на околоземную орбиту, не говоря уже об отправке чего бы то ни было на Луну. Согласовывать с ними еще и лунные перспективы выглядело бы верхом неоправданного оптимизма. «Думаю, это уж как-то чересчур», – сказал Кей. Или, выражаясь словами Джойса: «Луну мы вычеркнули. Мы страна с населением в пять миллионов человек, и это выглядело бы весьма самонадеянно»[123].

А вот в США протолкнуть законы, которые создавали бы для компании аналогичный режим наибольшего благоприятствования, оказалось куда труднее. Rocket Lab вроде бы формально имела и штаб-квартиру в Калифорнии, и американских инвесторов, включая военно-промышленную корпорацию Lockheed Martin, однако властям США претила сама мысль о появлении еще одной космической державы, где ракетостроение и прочие аэрокосмические технологии будут развиваться неподконтрольным Америке образом.

«Создавая ракету, способную вывести спутник на орбиту, ты ведь создаешь не что иное, как межконтинентальную баллистическую ракету, – пояснил Бек. – Этот вопрос можно сколько угодно замалчивать, но факт остается фактом. Ты реально получаешь в свое распоряжение средство доставки ядерных боеголовок, и это накладывает колоссальную ответственность. Создаваемая нами технология имела неимоверную ценность в том числе и для людей, которые горели желанием ею обладать отнюдь не ради того, чтобы являть миру чудеса в хорошем смысле слова. Отсюда и жесточайшие механизмы контроля, дабы эта технология не попала в злые руки. Американское правительство сорок лет проводило политику отказа в праве на разработку средств запуска космических аппаратов любым странам, которые ими не располагали. И нам нужно было каким-то образом убедить правительство США в том, что мы делаем исключительно доброе дело, соблюдаем все требования безопасности, всё у нас под контролем и к тому же пойдет исключительно на благо самим США».

На руку Rocket Lab играло то, что Новая Зеландия исторически удостоилась, пусть и на правах пятого колеса, членства в знаменитом альянсе «Пятеро глаз» по совместному со спецслужбами Австралии, Великобритании, Канады и США использованию данных изначально радиоэлектронной, а затем и всей прочей разведки, включая военно-космическую. Причем страна пользовалась репутацией не самого послушного воле США союзника даже и по этой части – и то и дело выступала со всякими мирными инициативами, вместо того чтобы нагнетать военно-политическую напряженность после инцидентов между ее англосаксонскими союзниками и другими странами. И далеко не все в Госдепартаменте США верили, что компания родом из Новой Зеландии проявит себя послушной овечкой.

Кей регулярно имел беседы с президентом США Бараком Обамой и при всяком удобном случае поднимал вопрос о перспективах Rocket Lab и опасениях американцев. Страны также вели официальные переговоры на высоком уровне относительно условий и уровня надзора со стороны США над запусками Rocket Lab с полуострова Махия. Время шло, недели оборачивались месяцами, а никаких соглашений всё не вырисовывалось, так что возникло подозрение: Соединенные Штаты просто не намерены допускать никаких запусков с новой стартовой площадки Rocket Lab в Махии. При таком исходе причиной крушения мечты Rocket Lab стала бы политика, а не инженерно-технические проблемы.

Осознав, что на кону само будущее его ракетно-космической программы, Бек вылетел в Вашингтон и взял переговоры на себя. «Я обосновался в Holiday Inn и твердо решил не съезжать оттуда без здравого решения в свою пользу, – рассказывал он. – Я стал ушлым бюрократом и провел много-много встреч на высочайшем уровне в Госдепартаменте». И после месяцев торгов Бек в конце 2016 года добился-таки своего. «После подписания соглашения на банкете в посольстве Новой Зеландии рядом со мной с грустным видом сидел какой-то мужик, – вспоминает Бек. – Оказалось, он всю свою карьеру политика и дипломата тщетно добивался от американцев отмены таможенных пошлин на наши яблоки, а тут мы у него на глазах в два счета сторговались насчет снятия всяких ограничений к обоюдной выгоде».

Согласно достигнутым договоренностям, Новая Зеландия обязывалась не допускать использования ракеты «Электрон» производства Rocket Lab в качестве баллистической, равно как и для доставки с ее помощью на орбиту спутников враждебных США стран. Соединенным Штатам разрешалось отправлять инспекции на стартовую площадку Rocket Lab для проверки отсутствия на борту отправляемых в космос ракет контрабанды и мониторинга безопасности запусков. На деле это означало, что США посадят в Махии бдительных нянек для присмотра за Rocket Lab. Со своей стороны, Новая Зеландия получала право по собственному усмотрению блокировать отправку на орбиту американских грузов. «США приходилось доверять [правительству] Новой Зеландии, но и самим новозеландцам хотелось уверенности в том, что мы не поступимся своими взглядами, – сказал Джойс. – Сомневаюсь, что новозеландцам когда-либо захочется, чтобы с их земли в космос отправилось какое бы то ни было оружие».

Позже Бек признал, что изначально недооценил объемы бюрократической волокиты на пути к коммерческим космическим запускам. Вероятно, он припозднился с началом переговоров со всеми сторонами. Хотя, с другой стороны, наличие на руках у Rocket Lab столь сильного козыря, как практически готовый «Электрон», не позволяло ни новозеландским, ни американским чиновникам отказывать Беку в рассмотрении его запросов с порога и без объяснения причин. «Мы к этому приступили уже на стадии испытаний своей ракеты, – сказал он. – То есть у нас к тому моменту не было нужды ни в американской помощи, ни в американских технологиях. Ракета была готова. Поэтому всякие разговоры о том, что нам без Америки с этим не справиться, отпали. Оставалось лишь согласовать цели».

Rocket Lab и кабинет Кея столкнулись и кое с какой критикой в отношении этой сделки. В паре статей те же самые люди, которые ранее сокрушались по поводу того, что Rocket Lab продалась американцам, теперь негодовали, что компания спелась с американским правительством и будет выступать верным союзником и ставленником США в Новой Зеландии. Впрочем, по большому счету никто в обеих странах внимания на происходящее не обращал. Ни американский официоз, ни новозеландская публика по-настоящему всерьез Rocket Lab всё еще не воспринимали.

При первом знакомстве в 2016 году Бек, как ему это свойственно, обдавал меня мощными волнами оптимизма. По его словам, компания в том же году запустит первую ракету, а вскоре после этого новые запуски станут следовать один за другим. Поскольку в цеху их завода в Окленде наличествовало много корпусов ракет на разной стадии сборки, рассказ Бека звучал вполне правдоподобно. Rocket Lab, по его словам, с 2017 года приступит к ежемесячным запускам «Электронов», а затем нарастит темпы их производства и выйдет на еженедельный график.

С 2013 года и по тот момент чуть ли не всё, что Бек предсказывал в разговорах со своими первыми инвесторами в Кремниевой долине, сбывалось как по писаному. Десятки стартапов, вдохновившись примером Planet Labs, принялись массово производить малые спутники, и всем им разом захотелось дешевых регулярных рейсов в космос. Параллельно колоссы наподобие SpaceX, Samsung и Facebook заговорили об отправке на орбиту десятков тысяч спутников для формирования собственных интернет-группировок. В мире вот-вот разразится настоящий бум ненасытного спроса на ракеты, а тут какой-то самоучка из Новой Зеландии исхитрился это предвосхитить и застолбить позицию, позволяющую капитально наживаться на всеобщем космическом умопомрачении.

История учит, что проекты новых ракет всегда реализуются с безнадежным отставанием от графика. SpaceX планировала построить и запустить Falcon 1 всего за восемнадцать месяцев, а на деле у компании ушло шесть лет на то, чтобы вывести Falcon 1 на орбиту. Но и при такой задержке это считалось историческим достижением по части темпов. Вне зависимости от того, брать за точку отсчета 2006 год, когда Питер Бек основал Rocket Lab, или 2013 год, когда его компания начала плотную работу над проектом «Электрон», его компания хотя и не уложилась в изначально заявленный Беком срок первого запуска до конца 2016 года, однако сумела подготовить свой драгоценный «Электрон» к летным испытаниям еще в первой половине 2017-го, что можно считать выдающимся достижением по части соблюдения заявленных сроков. Отправив в мае инженеров Rocket Lab в Махию готовить ракету к старту, Бек оперативно собрал еще 75 млн долларов инвестиций, доведя совокупный объем финансирования компании до 150 млн долларов. Кое-кто из богатейших новозеландцев рискнул-таки сделать ставку на то, что всё у компании сложится хорошо. А теперь на это уповала и вся нация.

У Rocket Lab уже имелись контракты с клиентами на платную доставку их грузов на орбиту, однако рисковать ими при первом запуске Бек и компания не собирались. Десятилетия истории практически гарантировали, что первый «Электрон» взорвется. Главным вопросом было, на какой стадии это произойдет. Наихудшим сценарием был взрыв на стартовом столе с уничтожением инфраструктуры космодрома и жертвами среди мирно пасущихся поблизости овец. Более удачным исходом был бы полет секунд на шестьдесят до отказа чего-нибудь на борту, чтобы Rocket Lab успела собрать кое-какие телеметрические данные о функционировании всех систем с целью внесения изменений в конструкцию последующих «Электронов» и двигателей «Резерфорд» у себя на заводе. Вершиной чуда стал бы полет продолжительностью в несколько минут с выходом на грань космоса. Наоми Альтман, инженер из Австралии двадцати с чем-то лет от роду, получила задание смоделировать весь спектр возможных катастрофических сценариев и запрограммировать так называемую систему прекращения полета, которая автоматически выключит двигатели «Электрона» при любом опасном отклонении режимов их работы от заданных параметров. Кроме того, Rocket Lab и американские наблюдатели, отслеживая траекторию полета ракеты по датчикам и мониторам, должны были иметь возможность заглушить машину вручную при малейшем намеке на ее выход из-под контроля или уход с курса в направлении, опасном для публики или населения.

Альтман до прихода в Rocket Lab в жизни не доводилось самостоятельно проектировать систему аварийного прекращения полета, но там она на протяжении последних четырех лет целенаправленно занималась изучением, созданием и испытанием именно такой системы. Можно без особого преувеличения сказать, что ей доверили проектирование наиважнейшего технологического компонента ракеты. Rocket Lab вполне простили бы неудачу при первой попытке выведения ракеты в космос, тем более что такой исход был вполне ожидаемым. А вот запуска с риском для жизни людей Rocket Lab не простят. Если вдруг двигатели ракеты не выключатся по получении соответствующей команды с Земли, это выставит Rocket Lab неуклюжими любителями. И неважно, причинит ли ракета реальный ущерб. Главное, после этого люди утратят доверие к Питеру Беку и его веселой молодой команде. Компании придется годами обивать пороги в США и Новой Зеландии в надежде испросить разрешение на вторую попытку запуска.

Двадцать пятого мая Альтман и десятки других инженеров Rocket Lab выдвинулись в Махию на первый запуск «Электрона», заявленный под игривым названием «It’s a Test»[124]. Многие из них чувствовали, однако, что даже для первой пробы подготовка к запуску была слишком поспешной – не в том смысле, конечно, что они что-то сделали без учета требований безопасности; скорее им, как истинным инженерам, хотелось бы еще много чего доработать в ракете перед ее первым испытанием. Однако доводить любой проект до ума можно бесконечно, а Беку не терпелось перейти к делу, и он пресек всяческие возражения. Непогода и так привела к задержке старта на двое суток, и теперь было самое время нажать кнопку «пуск».

Всё утро и первую половину дня команда Rocket Lab проводила предпусковые работы: проверяла под давлением клапаны и баки, тестировала тысячи датчиков и всевозможные системы и каналы связи. Жители Махии начали заполнять склоны окружающих холмов в поисках лучших точек обзора, чтобы полюбоваться на премьеру шоу, которое будет теперь идти у них в городке годами напролет. Группу американских смотрящих компактно разместили в дальнем углу центра оперативного управления Rocket Lab. Там они, обставившись мониторами, следили за каждым движением Rocket Lab и в любой момент могли просигналить отбой и отменить запуск, если бы заметили что-то неладное.

Ровно в 16:20 черный «Электрон», исторгая пламя и рев, оторвался от стартового стола и двинулся ввысь на яростную битву с земным тяготением. Кое-кто затаил дыхание в опасении худшего, но ракета посрамила сомневающихся. «Электрон» уверенно взмывал в небо. Первая ступень, выработав горючее, отделилась и начала падать в океан. Тут же, как часы, сработало зажигание второй ступени, и за четыре минуты летного времени «Электрон» достиг заведомо космической высоты в 225 км, успешно прошел все основные тесты и выглядел готовым к переводу на орбитальную траекторию, поскольку телеметрические данные систем показывали, что на борту всё в норме. И тут как гром среди ясного неба раздался отрывистый приказ американских надсмотрщиков прекратить полет.

В последовавшем за этим хаосе никто толком даже понять не мог, что случилось. За стенами ЦУПа инженеры Rocket Lab к тому моменту разве что обмывать успешный, по их мнению, запуск не начали. Однако американские офицеры космической безопасности перестали получать данные о местонахождении ракеты. Сначала возникли перебои, а затем сигнал и вовсе пропал. После того как им стало ясно, что больше никаких данных о точном местонахождении ракеты они не получат, американцы отдали приказ глушить двигатель «Электрона». И тот рухнул из космоса в пучины Тихого океана. «Я просто вышла оттуда на воздух подальше, и меня тут же вырвало», – сказала Альтман, которой было очень обидно, хотя ликвидация ракеты и продемонстрировала безупречность ее собственной разработки – системы прекращения полета.

Анализ случившегося показал, что причиной пропажи сигнала у американцев стала неправильная настройка программного обеспечения их собственной системы слежения. Полет ракеты проходил в штатном режиме без каких-либо отклонений, и она имела все шансы выйти на заданную орбиту, но… Глюк заморского программного обеспечения не позволил Rocket Lab достичь редчайшего свершения – успешного полета в космос с первой попытки. Хуже всего тут было именно то, что эта глючная программа не имела ни малейшего отношения к разработкам Rocket Lab. Нет! Всё порушили приставленные няньки. Высосали душу из тела Питера Бека, выплюнули и растоптали!

Но и после столь нелепо-катастрофичной развязки большинство инженеров Rocket Lab пребывало в эйфории от достигнутого. Ракета все четыре минуты до прерывания полета исправно сливала им потоки телеметрических данных, подтверждающих безупречность построенной ими прекрасной машины. Годы их трудов того стоили. Горы выпивки в Махии и Окленде к этому дню прикупили недаром – и принялись обмывать успех. Хотя, конечно, у части народа случившееся до сих пор плохо укладывается в голове. «Я находил это до крайности жестоким, поскольку мы преодолели все трудности, и не было ничего, что могло бы остановить ту ракету, – сказал Тирти. – Все ликовали и трясли мне руку, но я был так раздражен тем, что остановить ее хватило одного тычка невесть чьего пальца по тумблеру… В общем, на вечеринку я не пошел».

Второй «Электрон» был достроен, протестирован и доставлен на стартовую площадку Rocket Lab лишь к январю 2018 года. Компания особо подчеркнула в своем пресс-релизе, что никаких изменений в конструкцию ракеты-носителя ко второму летному испытанию не вносилось. Там же сообщалось, однако, что Rocket Lab, публично усовестив американских подрядчиков, помогла им довести их программное обеспечение до ума. В ходе того запуска, окрещенного «Still Testing»[125], машина отработала небывало хорошо для второго опытного экземпляра – и доставила на орбиту с параметрами, максимально близкими к заданным, спутник Dove от Planet Labs, а также тайный сюрприз, о котором заранее не сообщалось.

Rocket Lab погрузила на борт «Электрона» нечто под именем «Звезда человечества». Оно представляло собою метрового диаметра геодезическую сферу, собранную из шестидесяти пяти зеркальных панелей. Назначение этого, с позволения сказать, объекта, состояло в том, чтобы, кружась по орбите и вращаясь вокруг собственной оси, посылать на погрузившуюся в ночную тьму Землю под ним солнечные блики по принципу стробоскопа. Не спрашивая ни у кого разрешения, Rocket Lab устроила всем нам нечто вроде глобальной дискотеки. «Звезда человечества» несколько месяцев будет оставаться ярчайшим объектом ночного неба, пока не сгорит в атмосфере. Бек надеялся, что людям устроенное им в небе световое представление послужит источником вдохновения.

«Весь смысл „Звезды человечества“ состоял в том, чтобы попытаться выманить людей из их укрытий наружу, обратить взор ввысь и осознать, что все мы – обитатели всего лишь крошечной планеты в гигантской вселенной, – заявил он в интервью The Guardian в феврале 2018 года. – Как только ты это понимаешь, у тебя меняется и ракурс взгляда на мир, и представление о том, что является воистину важным для всех нас».

Другие, однако, не спешили разделять его энтузиазм по поводу «Звезды человечества». В первом своем боестолкновении с крупной международной прессой Бек подвергся насмешкам за то, что он замазывает ночное небо «космическим граффити», и упрекам за нарушение целостности его картины[126].

Хотя эта выходка Бека на время запятнала репутацию Rocket Lab, чуть омрачив светлый миг переживания величия их свершения, самого факта появления компании в числе космических сил критика «Звезды человечества» никоим образом не отменяла. Rocket Lab обскакала конкурентов в гонке за звание второй после SpaceX частной космической компании и готова была выводить на орбиту тысячи спутников. Таким образом, первый раунд остался за малой ракетостроительной фирмой без видимых преимуществ.

«Я не готов назвать это определяющим моментом, – сказал мне тогда Бек. – Это был первый рубеж. То, что мы его прошли, – фантастика, конечно, и все мы счастливы сверх всякой меры. Но настоящее веселье только начинается. Я не расслаблюсь ничуть, пока мы не достигнем сверхвысоких темпов запусков и не начнем оказывать реальное влияние на планету. Для меня свет в конце тоннеля стал чуть ближе – только и всего».

15

Стяжатель внимания

В ноябре 2018 года Rocket Lab собрала еще 140 млн долларов и стала самым сказочным из существ – космическим единорогом[127]. Инвесторы теперь оценивали компанию не менее чем в миллиард долларов. Питера Бека они принудили-таки продать им огромные доли, но всё-таки порядка 25 % акций Rocket Lab оставалось за ним. Парень из гаража в Инверкаргилле обратился в мультимиллионера, по крайней мере на бумаге, и начал вживаться в эту роль.

Часть венчурного капитала Бек пустил на постройку дворца под новую штаб-квартиру. За парадной дверью вы вступаете в белый туннель, от пола до потолка увешанный красными светодиодными гирляндами, а в конце туннеля серебряными литерами на черном фоне сиял слоган Rocket Lab: В КОСМОС ЗА ЛУЧШЕЙ ЖИЗНЬЮ НА ЗЕМЛЕ. Свернув налево перед этой духоподъемной надписью, попадаешь в зону ресепшен, а там всё черным-черно. В буквальном смысле. Черные стены, черный пол, черный потолок. По правую руку восседают выхваченные из тьмы подсветкой дежурный администратор и охранник, да из глубины обширного пустого холла притягивает взгляд подсвеченный макет центра управления полетами в стеклянной витрине: три огромных экрана на передней стене и пара рядов рабочих мест для тех, кто осуществляет запуски. Границы зоны для зрителей подле витрины обозначены такими же, как при входе, гирляндами из красных светодиодов. В общем, Питер Бек соорудил себе некое подобие ракетно-космического логова Дарта Вейдера – и не то что этого не скрывал, а даже напротив: всё пространство черного холла наполнено мощным объемным звучанием закольцованной главной музыкальной темы из «Звездных войн».

По мере углубления в здание Rocket Lab обстановка становится менее зловещей, но, пожалуй, даже более зрелищной. Сотрудники, коих насчитывались уже сотни, сидят за изящными компьютерными столами по оборудованным всеми последними чудесами техники лабораториям для проведения экспериментов с электроникой и ракетными двигателями. Производственный этаж из подобия полуподпольного опытно-конструкторского цеха преобразился в настоящий храм аэрокосмической промышленности. Черные корпуса «Электронов» лежат идеально ровными рядами между девственно чистыми верстаками. Выделены специальные зоны для работ с углеволокном, 3D-печати двигателей, испытаний на вибростендах, нанесения лакокрасочных покрытий и т. д. и т. п. Границы каждой зоны четко обозначены жирными красными линиями на глянцевито-сером, вылизанном до стерильной чистоты полу. Со стропил свисают два огромных флага – США и Новой Зеландии, – придавая праздничности всему, что происходит под их сенью.

Весь комплекс подчеркивал конкурентное преимущество Rocket Lab, достигнутое за счет стремительного и мощного стартового рывка. В число догоняющих теперь, помимо Virgin Orbit и Firefly, вошли еще две хорошо финансируемые американские компании с проектами малых ракет для орбитальных запусков – Astra и Vector Space Systems. Все эти компании-конкуренты клялись, что первые запуски вот-вот состоятся, однако никаких зримых подтверждений тому, наподобие водружения реальной ракеты на реальный стартовый стол, пока не наблюдалось, так что «Электрон» оставался единственным и непревзойденным продуктом на рынке. Пользуясь этим, Rocket Lab наштамповала целый выводок «Электронов» и заключила десятки контрактов с производителями малых спутников, нуждающимися в их доставке на орбиту.

На самом деле Rocket Lab еще и намеренно нервировала конкурентов, побуждая их к опрометчивым действиям потоками громких заявлений. Втайне же от всех Rocket Lab спроектировала для своей ракеты нечто под названием «разгонная ступень»[128]. Первая ступень выводит «Электрон» в космос, вторая – на заданную орбиту, а затем разгонная с маленьким двигателем развозит спутники по строго определенным местам, прямо как служитель парковки – автомобили. Rocket Lab также откомандировала Шона Д’Мелло в США для постройки второго пускового комплекса на острове Уоллопс, штат Виргиния. Это было нужно и для открытия Rocket Lab доступа к новым орбитам, и для увеличения частоты запусков, и, не исключено, для получения дополнительных заказов на доставку в космос чувствительных грузов от различных правительственных структур США.

Незадолго до первого запуска «Электрона» Rocket Lab предприняла еще один шаг в направлении американизации. До этого штаб-квартира в Лос-Анджелесе у компании имелась скорее для галочки, нежели для чего бы то ни было еще. В 2017 году, однако, Rocket Lab открыла настоящий офис с реальными сотрудниками чуть южнее, в Хантингтон-Бич.

Новый офис давал Rocket Lab ряд очевидных преимуществ. Компания получала прямой доступ к американским аэрокосмическим талантам, а ее торговые представители – ко множеству расположенных по соседству производителей спутников. Кроме того, офис придавал деятельности компании в Америке гораздо бо́льшую легитимность, что было немаловажно с точки зрения перспектив расширения бизнеса с правительством США.

Rocket Lab заключила сделку с НАСА относительно планируемого четвертого запуска своей ракеты, однако лишь при условии выполнения ряда требований. Прежде всего, США поставили условием релокацию производства двигателей Rutherford из Новой Зеландии в Калифорнию. Казалось бы, эта технология – ноу-хау новозеландской команды Rocket Lab, и почему бы им и дальше не производить их у себя в Окленде? Но американскому правительству непременно нужно было проделать все привычные телодвижения, чтобы показать всем, насколько оно печется о защите драгоценной интеллектуальной собственности и аэрокосмических секретов, и под этим соусом перетащить под свою юрисдикцию ключевые технологии Rocket Lab. Подоплека сделки была яснее ясного: если Rocket Lab хотела и дальше что-либо продавать дяде Сэму, ей нужно было помочь Соединенным Штатам позаботиться о сохранении своего лица в глазах оголтелых патриотов.

Одной из ключевых фигур, привлеченных Rocket Lab к организации производства своих ракетных двигателей в Хантингтон-Бич, стал Брайан Меркель, инженер-механик с четырехлетним опытом работы в SpaceX. Прежде чем взяться за это дело, Меркель слетал в Окленд на собеседование с Беком и нашел его самым открытым, энергичным и вовлеченным в каждодневные дела главой аэрокосмической компании из всех, с кем ему доводилось встречаться. «Питера я застал в офисе в лиловом комбинезоне за покраской грузового контейнера, – вспоминал Меркель. – Он всегда держал руку на пульсе всего и производил впечатление человека, делающего всё в охотку, а не в силу надобности».

Перейдя в январе 2017-го в Rocket Lab, Меркель получил в свое распоряжение пустой складской ангар площадью около 10 тыс. квадратных метров вкупе с инструкциями к августу устроить там завод по производству ракетных двигателей для НАСА и начать выдавать готовую продукцию. Поначалу в его распоряжении из подручных имелись лишь секретарша и еще один молодой инженер по имени Дэвид Юн. Все трое были весьма впечатлены масштабностью стоящей перед ними задачи. «Бескрайний пустой склад с распахнутыми настежь воротами – прекраснейшее из всего, что может открыться взору, – сказал Меркель. – Это же чистый холст!»

Базовые различия между SpaceX и Rocket Lab Меркель открыл для себя быстро. У Маска было царство погони за скоростью и щедрых вознаграждений за оптимизацию всего и вся во имя ускорения. У Бека, напротив, в чести́ была экономия, даже в ущерб скорости, и весьма сбалансированный подход, при котором всячески подчеркивалось: лучше дождаться возможности сделать то, что нужно, ценой минимальных издержек. В данном случае, к примеру, стоял вопрос о том, что перед открытием нового завода и наймом туда людей Rocket Lab следует хотя бы залить полы и покрасить стены. Так вот, дабы не связываться со строительными подрядчиками, чьи услуги в Калифорнии до́роги, Бек поручил Меркелю проделать всё это собственными силами. «Питер ни доллара сверху на стол не выложит, – сказал один из американских рабочих. – Что верно, то верно!»

Что более всего впечатлило Меркеля в Rocket Lab, так это решительная настроенность компании на стремительное наращивание серийного производство дешевых ракет. Всё выглядело так, будто инженеры Rocket Lab подпали под гипноз и дружно прониклись духом Питера Бека и самой Новой Зеландии.

«У них же там, в Новой Зеландии, не было никакой аэрокосмической промышленности и вообще ничего, кроме начатков гребаной теории, – говорил Меркель. – Они собирали знания по крупицам и гуглили причины, по которым SpaceX, или Boeing, или кто-то еще делали те или иные вещи тем или иным способом. А затем взяли да и научились делать всё это дешевле всех из общедоступных компонентов. Я был впечатлен мудрой простотой устройства их ракеты. Они брали что-нибудь наподобие ремкомплекта для велосипедных шин и приспосабливали к использованию на „Электроне“. Если без шуток, там реально были детали и целые узлы от гоночных машин австралийского производства, поскольку они их знали и им доверяли. Это были инженеры до мозга костей, и с лучшими мне работать не доводилось».

Юн, младший коллега Меркеля по американскому цеху Rocket Lab, сформулировал это так: «Они делали вещи внешне стремные – ни один инженер с классическим образованием такого делать не стал бы. Но у них это работало. Всегда работало».

Расширение американского офиса Rocket Lab вывело проблемы, проистекающие из самого факта его существования, на новый уровень. Соединенным Штатам никогда прежде не доводилось иметь дело с подобным Rocket Lab юридическим лицом, которое располагало бы ценнейшей ракетно-космической технологией и вело свои разработки параллельно в двух странах. Действующие в США «Правила международного оборота оружия» (ITAR[129]) запрещали американским инженерам оказывать новозеландским коллегам какую бы то ни было техническую помощь в проектировании «Электрона». Эти введенные на уровне федерального законодательства весьма серьезные ограничения были призваны пресечь любую возможность утечки знаний из области ракетостроения, чтобы они не попали не в те руки. Инженеры в американской аэрокосмической отрасли жили в страхе допустить малейшее нарушение (на уровне случайного попадания в кадр выложенного ими в сети фото какой-нибудь секретной детали) и загреметь в тюрьму.

В Rocket Lab, однако, и без американцев прекрасно знали, как строить ракеты, а потому распространение на эту компанию правил ITAR выглядело абсурдным. Новозеландские инженеры могли и сами рассказать американским коллегам много нового и интересного о ракетостроительных технологиях и поделиться готовым проектом ракеты-носителя собственной уникальной конструкции. А вот инженеру-американцу при этом было строго запрещено делиться с ними какими бы то ни было соображениями относительно совершенствования ракетного двигателя, находившегося в их совместной разработке.

«По сути, новозеландцы могли нам передавать любые чертежи, любую информацию, да и просто всё, что им заблагорассудится, – рассказывал Меркель. – Нам же приходилось со всей осторожностью следить за тем, что мы им говорили. Я, к примеру, не мог просто взять и сказать проектировщикам двигателя в Новой Зеландии, что можно его улучшить, изменив вот это и вот это в его конструкции. Но поскольку двигатели строились в США, мы могли всё то же самое подсказать на стадии запуска двигателя в производство, типа: „Проще будет его строить, если вот здесь использовать не этот материал или крепеж, а другой“. А если от такой рационализации производства совершенствовалась еще и конструкция и рабочие характеристики ракеты, так всё это можно было списать на чистое совпадение. В первые шесть или семь месяцев у нас оставалось множество неясностей относительно того, что нам можно, а чего нельзя. С ITAR всегда так: только и слышишь страшные истории о том, как людей привлекают к персональной ответственности вплоть до уголовной. Так что я для себя решил, что лучше на пушечный выстрел к этой красной черте не приближаться».

Главная ирония происходившего в эти первые месяцы заключалась в том, что двигатели строились в Хантингтон-Бич, а не в Окленде, исключительно по требованию заказчика изначально новозеландской ракеты в лице НАСА. А теперь американские ограничения ITAR мешали американской Rocket Lab производить в наилучшем виде продукцию для американского аэрокосмического ведомства. Хотя в целом американские сотрудники с Беком вполне сработались, некоторыми своими причудами он их весьма озадачивал и даже напрягал. Задачи в рамках крупных проектов он ставил перед ними лишь в самых общих чертах и отправлялся на родину, а в следующий приезд оставался недоволен увиденным и заставлял всё переделывать или начинать заново. Ладно, если придирки касались чисто косметических аспектов и Бек требовал заменить мебель или перестелить ковровое покрытие, поскольку ему цвет не понравился[130]. Но ведь ровно то же самое касалось и инженерных проектов. Бек, к примеру, потребовал за считаные месяцы наладить с нуля выпуск ракетных двигателей по десять штук в месяц, а в деньгах на покупку станков, которые, по мнению Меркеля и прочих, были для этого необходимы, упорно отказывал, хотя без них на такой уровень производительности, да еще и в столь сжатые сроки, выйти было нереально.

Над входом в офис в Хантингтон-Бич по распоряжению Бека была начертана весьма двусмысленная максима: «Всё, что ты делаешь, должно смотреться как произведение искусства. То, что выглядит как дерьмо, да еще и не работает, оставит тебя ни с чем, а то, что не работает, но выглядит фантастически, хотя бы выглядит фантастически». Это заявление резко контрастировало с излюбленной риторикой других космических компаний в духе «вперед, раздвигая границы!» – и к тому же, похоже, давало понять, что в Rocket Lab стиль ценится выше грубых материальных соображений. Американцы не вполне понимали, зачем Беку понадобилось вывешивать это кредо на самом видном месте, чтобы все посетители Rocket Lab первым делом утыкались в него. «Питер очень практичный человек, но при этом еще и с очень образным мышлением, – заметил Юн. – Эта цитата как раз и говорит о складе его личности».

Вызвало появление американского офиса и еще один неприятный для Rocket Lab эффект: люди начали сравнивать зарплаты инженеров «здесь» и «там».

Только что нанятые в Калифорнии американцы получали чуть ли не вдвое больше их новозеландских и австралийских коллег. С расширением штата американского офиса слухи о том, что там платят куда лучше, быстро разлетелись по всей компании. Тут до всех стало доходить, что постройка первого «Электрона» обошлась Rocket Lab дешевле 100 млн долларов отчасти благодаря дешевизне рабочей силы в Окленде. Однако ни рычагов для торга, ни альтернативных вариантов трудоустройства у новозеландских инженеров не имелось, поскольку Rocket Lab была единственной аэрокосмической компанией у них на родине.

Вслед за этим Бек объявил, что опционы на акции будут предоставлены только 10 % сотрудников с наилучшими рабочими показателями. Это правило выглядело плевком в лицо традициям калифорнийских технологических стартапов, сотрудники которых были согласны перерабатывать и меньше получать в надежде разбогатеть на будущем взлете доставшихся им за бесценок акций.

Напряженность усугубилась после продажи Беком значительных долей в Rocket Lab, по-прежнему являвшейся частной компанией[131], на вторичных рынках. После очередного раунда привлечения средств этим не самым прозрачным способом Бек явился в офис на новой дорогой машине и построил себе роскошный дворец. Сотрудники передавали из рук в руки фотографии этих его приобретений и неодобрительно покачивали головами по случаю того, что стараниями Бека сами не могут с такой же выгодой продавать свои доли. Стало выглядеть даже как-то некрасиво, что глава компании наживается на ее продаже оптом и в розницу еще до того, как Rocket Lab довела свое дело до конца.

В общем и целом, конечно, сотрудники и в Новой Зеландии, и в США продолжали почитать Бека за вдохновляющего лидера. Просто ни там ни там теперь никак не могли взять в толк, каковы его истинные мотивы. Чего он хочет-то? Строить ракеты? Обогащаться? Распространять человеческий разум по всей Вселенной? Но все были вполне уверены, что с ведением бизнеса он справляется превосходно и зрелищных результатов достигает успешно. Бек умел проявлять себя требовательным и настырным, добиваясь, чтобы всё делалось именно так, как нужно ему, хотя редко повышал голос, а уж склонностью к нападкам забавы ради и вовсе не отличался. Люди легко прощали Беку не самые приятные черты его характера, поскольку в целом он помогал всем осуществить общую мечту. «Это человек, который был одержим ракетостроением лет двадцать – двадцать пять, – заметил один сотрудник. – На этом пути для него нет преград. Это ровно то, что нужно для того, чтобы сделать нечто столь чертовски трудное».

Свой стиль руководства Бек во всем блеске являл людям на еженедельных собраниях по «индоктринации» сотрудников Rocket Lab последнего призыва[132]. Накануне третьего запуска «Электрона» в ноябре 2018 года Бек позволил мне на таком собрании поприсутствовать. Ниже я выборочно и конспективно привожу месседжи, которые он там пытался донести до понимания молодежи.

Вы пришли сюда для того, чтобы поднять на высший уровень глубинный потенциал человечества. Знаю, что звучит выспренне и по-начальственному. Но именно в этом весь смысл того, что мы делаем. Люди же не сознают, насколько мы зависим от космической инфраструктуры. Если вырубить GPS, исчезнет Uber, исчезнет Tinder. Люди стали неимоверно зависимы от космоса, хотя это и незаметно. Вам не видно, но это совершенно критично для нашего функционирования.

В космической отрасли произошли и продолжаются колоссальные изменения. Вся она некогда была заточена под запуск больших космических аппаратов. Но таков был, так сказать, старый космос. Теперь у нас есть крошечные аппаратики вроде вот этих спутников производства одного из наших клиентов, Planet Labs. Сам он маленький, а внутри и аккумуляторы, и микроэлектроника, и кое-какие программы, и солнечные батареи снаружи развертываются. И каждая из этих технологий за последние пять лет прошла колоссальный путь эволюционного развития.

А самое восхитительное в компаниях, которые делают такие вещи в космосе, то, что сами они вовсе и не компании в том смысле, который сразу приходит на ум, когда слышишь это слово. Там всё по-новому. Там сделал парень, скажем, дистанционный сенсорный измеритель чего-нибудь в быту, и тут вдруг его осенило, что такими же технологиями можно увешать всю орбиту и стать глобальным провайдером данных по измеряемым его прибором параметрам.

Именно это меня и восхищает. Всё то, для чего мы используем космос сейчас, нам кажется потрясающим, но самое захватывающее в использовании космоса еще впереди. Грядут немыслимые по сегодняшним меркам вещи, такие, о которых никто еще даже и не задумывался, и, кстати, именно вам, ребята, возможно, и предстоит их придумать.

Мы к настоящему времени собрали почти полмиллиарда долларов. Но успехи наши не ограничиваются привлечением капитала, есть и вполне осязаемые достижения. «Электрон» Rocket Lab – единственная в мире малая ракета-носитель для коммерческих запусков на сегодняшний день. Всего две частные компании за всю историю человечества когда-либо выводили на орбиту космические аппараты, и это SpaceX Илона с их Falcon 9 и мы. И всё! Больше никто не смог.

Клуб очень мал, и вступить в него реально трудно. Барьеры на входе воистину космической высоты. Нужно развить скорость в двадцать семь раз выше скорости звука, чтобы допрыгнуть до орбиты. Доля процента отклонения по тяге или массе, и ничего у вас на орбиту не выйдет, а выйдет фейерверк за десять миллионов долларов. Это же неимоверно, прямо-таки охрененно трудно.

И не только в техническом плане, но и в плане регулирования и инфраструктуры. Нам нужно было найти место, позволяющее со временем достигнуть желаемой частоты запусков, поскольку для меня частота – вещь наиважнейшая. Эта пусковая площадка на полуострове Махия – единственный в мире частный космодром с лицензией, позволяющей производить орбитальные запуски каждые семьдесят два часа.

Все мы тут для того, чтобы поднять человеческий потенциал на космические высоты. Мы отправляемся в космос для того, чтобы помочь людям на Земле, и это важнее всего. А еще для меня важно, чтобы мы строили исключительно красивые вещи. Меня не волнует, что именно мы делаем – электронную таблицу или клапан для ракеты, – извольте всё делать красиво!

Вы сами заметите, что каждый компонент ракеты просто прекрасен. Причина, по которой я так на это упираю, в том, что, если у кого-то хватило времени сделать нечто красиво, обычно оно работает. И это касается не только компонентов ракеты. Потрать немного лишнего времени и переформатируй свою таблицу, подобрав шрифты и цвета так, чтобы всё сочеталось, а не резало глаз. Просто сделай так, чтобы она красиво смотрелась. Вот что для меня реально важно!

Очевидно, что мы хотим быть большой компанией – и весьма в этом преуспеваем. Еще я не люблю проигрывать, вот мы и сфокусируемся на сохранении уверенного лидерства в отрасли.

Мы тут делаем то, что обычно под силу лишь целой стране, а нам для этого хватает небольшой команды. Если взглянуть на наших конкурентов, у них у всех команды во много раз больше нашей. Значит, мы во столько же раз смекалистее их. Здесь нас ждет множество трудных дней, но мы сами выбрали такой образ жизни. Мы пытаемся осмысленным образом влиять на мир, а подобное просто так не дается. Но если у тебя выдался трудный день – просто спустись вниз и потрогай ракету. Погладь ее. Это всё, что нужно, чтобы снова почувствовать себя хорошо.

Ты просто помни: когда гладишь эту ракету, ты оставляешь на ней свою ДНК – и твоя ДНК отправится в космос. Это же дьявольски круто!

Утром 11 ноября 2018 года Rocket Lab приступила к предстартовой подготовке третьего запуска «Электрона». На этот раз ему было дано название «It’s Business Time»[133]: с одной стороны, отсылающее к песне новозеландского дуэта комиков Flight of the Conchords[134], а с другой – декларирующее переход Rocket Lab от испытательных коммерческих запусков к регулярным. Да, кое-какие спутники компании случалось выводить на орбиту и раньше, но тогда клиенты знали, что отправляют их на непроверенных экспериментальных ракетах на свой страх и риск. На этот же раз Rocket Lab и лично Бек поставили на кон свою репутацию и подрядились доставить на орбиту шесть спутников четырех коммерческих клиентов.

Два спутника были построены стартапом Spire, специализировавшимся на системах отслеживания кораблей, самолетов и метеоусловий. Еще один метеоспутник на борту принадлежал Tyvak Nano-Satellite Systems. Четвертый малый спутник был построен группой калифорнийских старшеклассников для проведения эксперимента по сбору данных. Наконец, еще два спутника принадлежали австралийскому стартапу Fleet Space Technologies, который планировал начать с них формирование собственной сети связи.

Буквально всё в этом запуске было созвучно духу наступающей Новой космической эры. Fleet перед этим целый год никак не удавалось зацепить место «попутчика» для своего первого спутника на ракетах SpaceX или индийского правительства, а ни на что другое рассчитывать не приходилось. И тут за шесть недель до запуска в компании узнали, что у Rocket Lab на «Электроне» вроде бы есть пара мест, – и поспешили их застолбить для своих девайсов. Глава Fleet итальянка Флавия Тата Нардини прибыла посмотреть на запуск из зрительного зала при центре управления полетами. Ей всё еще не верилось, что Fleet сможет наконец запустить свой бизнес по ретрансляции сигналов с наземных датчиков в труднодоступных местах на компьютеры заказчиков с целью их анализа.

Место на ракете освободилось для Fleet в результате случившихся у Rocket Lab ранее неувязок. Компания Бека поначалу анонсировала запуск «It’s Business Time» на май, затем на июль, но оба раза дала отбой из-за вскрывшихся серьезных технических проблем. Ходили слухи, что одна из репетиций запуска завершилась мощным взрывом, но сама Rocket Lab истинных причин переносов не разглашала. Однако всем было ясно: раз компания за десять месяцев после первого успешного запуска «Электрона» на орбиту до сих пор не произвела следующего, значит, у нее возникли трудности с обеспечением заявленной Беком «скорострельности» производства и запусков ракет.

Задержки добавили третьему запуску нервозности. На совещании перед этим большим событием группа инженеров Rocket Lab кратко проинформировала Бека и официальных смотрящих за безопасностью полетов от США о состоянии ракеты. Совещание, само собой, проходило за десятиметровым столом из чистого углепластика в штаб-квартире компании.

За считаные часы до старта кое-что в машине всё еще вызывало беспокойство, но люди держали руку на пульсе и проводили последние проверки и доработки. «Не дергайся, – сказал Бек, когда кто-то высказал опасение, как бы не пришлось в последнюю минуту звонить и срочно выписывать одну проблемную деталь. – Сгорит так сгорит». Rocket Lab нужно было обеспечить соблюдение около 4300 пунктов американского регламента, для того чтобы получить от официальных представителей США добро на запуск, в то время как Новая Зеландия предъявляла всего около сорока требований подобного рода. «Соответственно, и мнение было такое: если Федеральное авиационное управление США сочтет, что всё в порядке, то по нашим меркам всё и подавно в норме», – сказал мне один киви.

После совещания люди в штаб-квартире Rocket Lab коротали время перед запуском, обсуждая специфику работы их космодрома. Автоматическая система оповещения будет двадцать четыре часа в сутки передавать на всех радиочастотах предупреждения рыболовецким и прочим судам о необходимости держаться подальше от берегов Махии. Большинство из них с радостью убирались от греха подальше, но только не ловцы лангустов, спешившие выбрать свои квоты добычи на пике цен. При необходимости Rocket Lab приходилось связываться с каждым суденышком или лодкой индивидуально и вежливо упрашивать добытчиков прерваться на полчасика и отойти подальше на время запуска с мыса космической ракеты. Фермеры станции Оненуи в дни запусков обычно старались держаться в стороне от стартовой площадки, а вот овцы… недаром говорят «упрямы как бараны». Сотрудники Rocket Lab мне рассказывали, как однажды перед запуском овца встала на краю утеса, а после того, как клубы дыма от ушедшей в небо ракеты развеялись, бесследно исчезла. С обрыва она не прыгала, потому что специально спускались вниз посмотреть, гласит легенда. Просто растаяла вместе с дымом от ракеты, и до сих пор не ясно, что там случилось.

По мере приближения стартового отсчета досужие разговоры прекратились. Инженеры и ответственные за запуск Rocket Lab заняли свои места в центре управления полетами, где всем заправлял Тирти. Благодаря размещению ЦУПа прямо в новой штаб-квартире Rocket Lab впервые имела возможность пригласить публику в зрительный зал, откуда собравшиеся во владениях Дарта Вейдера полсотни гостей могли сквозь стекло наблюдать за действом на гигантских экранах. К сожалению, в числе зрителей премьерного показа были преимущественно сотрудники Rocket Lab с родными и близкими, производители спутников да я. Запуск пришелся на воскресенье, и желающих жертвовать выходным ради этого зрелища нашлось много меньше, чем хотелось надеяться его устроителям. Даже многие штатные сотрудники не явились (судя по всему, найдя себе досуг позанимательнее). «Очень по-новозеландски, – отметил один из присутствующих. – Не могу этого понять».

Сам Бек восседал в тот день в ЦУПе в черной футболке, черных штанах и черных туфлях. Канули в Лету дни белых лабораторных халатов. За десять минут до старта он окинул взором гигантские экраны над головой – и хлопнул в ладоши прямо у себя под носом. Сверху могло даже показаться, будто он сложил руки в молитве.

Самое ужасное в ракетном бизнесе, конечно же, то, что все прежние достижения обнуляются одним-единственным взрывом. Вот и Rocket Lab, хотя и произвела фурор предыдущим запуском, теперь рисковала тем, что неудача предстоящего подорвет и ее лидерство в гонке с конкурентами, и доверие к ней как к надежному партнеру. Иными словами, слоган запуска «It’s Business Time» с легкостью мог перекочевать в анекдоты.

Бек сразу уведомил команду, что отсчет предстартового времени будет вести лично. Так что в 16:50 из всех громкоговорителей ЦУПа раздалось его раскатисто-грассирующее, как и подобает уроженцу Инверкаргилла: «Дысят, дывят, осым, сым, шэс, пат, четырррре, трррри, два, один…», – и ракета ушла в небо.

Пока она возносилась в космос, Бек сидел, обхватив свою кудрявую голову руками. При преодолении «Электроном» очередного рубежа он на миг опускал руки и приглушенно стукал ладонью или даже кулаком по столу. «Ну же, давай!!! – доносились сверху из зрительного зала истошные крики клиентки Таты Нардини. – Дава-а-ай!!!» Через восемь минут после старта ракета вышла на орбиту и от нее отделились спутники. Глаза Бека наполнились слезами, ладони сомкнулись на затылке. Более того, он даже попытался вздохнуть.

Еще через несколько минут Бек вышел из центра управления полетами поболтать с публикой. Выглядел он одновременно опустошенным и переполненным эмоциями. «Вот и пошла игра, – объявил он. – Эта эра была всё ближе и ближе. Гонка малых запусков окончена. Мы доказали, что они возможны». Затем он попросил лично меня как-нибудь разузнать, видел ли трансляцию запуска Илон Маск. «Команду бы это реально взбодрило», – сказал он.

К вящему удивлению аэрокосмической отрасли, через месяц Rocket Lab произвела еще один успешный запуск и в строго заявленный срок вывела на орбиту полтора десятка спутников НАСА. Никто из конкурентов Rocket Lab так ничего и не запустил – ни в том году, ни в 2019-м, ни в 2020-м… Были лишь Rocket Lab и SpaceX – и никого больше.

В мае 2019 года я помог устроить встречу Бека с Маском. Бек прибыл в калифорнийские офисы Rocket Lab, а Маск изыскал окно в своем плотном графике, хотя и заявлял, что Rocket Lab его мало интересует. Эта встреча навсегда изменит отношения между гигантской SpaceX и карликовой Rocket Lab.

Руководство SpaceX давно подбивало Маска использовать часть ракет Falcon 9 для вывода на орбиту крупных партий мелких спутников. Время от времени SpaceX и так брала попутную мелочевку на борт, распихивая малые спутники между большими, но часть руководства SpaceX полагала коммерчески целесообразным собирать и запускать одним махом тонны всякой всячины. Еще раньше подобными предложениями донимал Маска и Пит Уорден, просивший помочь с выводом на орбиту кучи малых аппаратов Центра Эймса НАСА и его партнеров. В ходе одной из встреч с ним Маск взорвался и в грубой форме положил конец всяким разговорам об этом: «Хватит меня упрашивать! – сказал Маск, как вспоминают присутствовавшие при том разговоре. – Реально бесит уже! Сказано нет – значит, нет! Мы на это никогда не пойдем».

Если бы SpaceX решилась на отдельные запуски крупных партий малых спутников, она бы тем самым подставила подножку Rocket Lab на стартовом разгоне, а то и вовсе выбила бы у компании-конкурента почву из-под ног. Ведь в пересчете на единицу веса полезного груза запуски большими ракетами SpaceX Falcon 9 стоили дешевле. И к тому же, пусть SpaceX и брала 60 млн долларов за запуск, а Rocket Lab – всего 6 млн, зато их ракета могла разом вывести на орбиту и разместить там всю спутниковую группировку целиком, избавляя от необходимости месяц за месяцем покупать у Rocket Lab места для считаных спутников.

К тому времени Брайан Меркель уже перестал заниматься налаживанием американского производства Rocket Lab и вернулся в SpaceX. Перед ужином с Беком Маск попросил одного из своих вице-президентов выспросить у Меркеля всё поподробнее о Rocket Lab и оценить, насколько серьезную конкуренцию они им способны составить. «Я сказал, что понятия не имею, насколько успешно у них пойдет бизнес, но инженеры они прекрасные, и ракеты у них будут запускаться и летать как часы, – вспоминает Меркель. – Не знаю уж, о чем они между собой после этого говорили за ужином, но мне потом рассказывали, что Илон был впечатлен. Думаю, Пит ему преподнес свое ви́дение Rocket Lab, которое в целом было близко к его собственному замыслу SpaceX. По-моему, Илон мог использовать эту встречу еще и для своего рода обратной связи, которая подсказала ему, что Rocket Lab привлекает кучу бизнеса и SpaceX следует часть его перехватить».

Причина, по которой Бек попросил свести его с Маском, вероятно, отчасти лежит в плоскости уязвленного самолюбия[135]. Понятно, что Бек хотел продемонстрировать людям, что он с Rocket Lab вступил в тот же ультраэлитный клуб, что и Маск со SpaceX. Еще точнее, Бек хотел, чтобы сам Маск признал в нем равного себе. Бек сохранил многое от своей врожденной новозеландской скромности, тихой и смиренной, но глубоко под ней всегда таились грандиозные амбиции. И успех Rocket Lab начал раздувать его самоуверенность и тщеславную жажду восхищения. Да только проблема, конечно же, заключалась вот в чем: желая засветиться на радаре у Маска, Бек имел слабое представление о том, каково приходится засветившимся на радаре у Маска, – а это, как показывает практика, адская участь.

В августе 2019 года SpaceX объявила, что планирует приступить к регулярным запускам малых спутников. Весь грузовой отсек Falcon 9 будет отводиться только под них, и различные компании получат возможность покупать места на рейсах. Тарифы были таковы, что за доставку на орбиту 250 кг полезной нагрузки (грузоподъемность «Электрона») SpaceX будет брать немногим более миллиона долларов, то есть почти на 5 млн меньше, чем Rocket Lab. Впоследствии в рамках этой программы SpaceX установит мировой рекорд, выведя на орбиту 143 спутника за один запуск.

Маск в ту пору об этом не знал, но и у самого Бека имелись в загашнике кое-какие сюрпризы для «старины Илона».

Людям со стороны Rocket Lab могла по-прежнему казаться мелким игроком на рынке коммерческих запусков. SpaceX и Маск черной дырой стягивали на себя всё внимание прессы, если речь шла о Новой космической эре. Беку было близко не сравниться с Маском по части блеска славы даже у себя на родине.

В аэрокосмической промышленности, однако, достижения Rocket Lab вызывали восхищение. «Электрон» признавали чуть ли не вершиной малого ракетостроения. В то время как у SpaceX первые три запуска Falcon 1 завершились взрывами, у Rocket Lab все три первых запуска прошли, можно сказать, идеально, поскольку глюки чужого ПО при первом запуске не отменяют безупречности послужного списка новозеландцев. Ни одна новая ракетная программа столь блестяще не начиналась. Rocket Lab и Бек исхитрились до первого запуска вычислить и обойти ловушки, в которые неизменно попадали их предшественники.

Судя по всем рассказам, залогом такого успеха стал незаурядный состав команды Rocket Lab. Новозеландцы привнесли в проект присущие им изобретательность и смекалку. Австралийцы были более опытными по части промышленной инженерии и перехода от НИОКР к реальному производству. Оторванность от остального мира побуждала искать нестандартные и предельно простые решения. Но даже всё вышеперечисленное не в полной мере объясняет, как и почему Rocket Lab удалось свершить то, что она свершила. Компания построила лучшую в мире малую ракету, израсходовав на это всего 100 млн долларов и практически уложившись в заявленный срок. Компания и ее культура явили миру нечто уникальное в отрасли, привыкшей гордиться тем, что в ней собраны умнейшие и ярчайшие люди.

Сам Бек никогда этого вслух не скажет, но именно он был ключевым фактором сведения всего этого воедино ради того, чтобы всё случилось именно так, как оно случилось. Он привнес в работу Rocket Lab смесь инженерного волшебства, скорости и практичности, которых явно недоставало конкурентам, тратившим миллиарды долларов на тщетные попытки угнаться за нежданным лидером.

Простейшие вроде бы истории красноречиво свидетельствуют о принадлежности Бека к совершенно особой породе неутомимых прагматиков. На раннем этапе существования компании, например, он не раз вывозил горстку своих инженеров на ознакомительные экскурсии в США, где они посещали всякие музеи и объекты НАСА. В итоге они оказывались, к примеру, где-нибудь в недрах Национального музея истории ядерной физики в Альбукерке, Нью-Мексико, за изучением термоизоляции топливопроводов старых МБР. Затем перебирались в следующую точку, из нее в следующую – и всюду высматривали лежащие на виду ключи к разгадке секретов ракетостроения.

«Путешествовать с Питером – геморрой, – рассказывал Тирти. – Сплошные перелеты, и вся поездка выходит слишком плотно спрессованной. Нет бы потратить день на осмотр одного места, переночевать в гостинице, а наутро отправляться в следующее. С ним бегом осматриваешь одно место, затем другое, третье, а затем ночуешь в аэропорту. На еду времени не остается, так что подкрепляться остается разве что мороженым, пока едешь в такси. Слишком всё интенсивно у него».

И в подобном целеустремленном и неугомонном духе, безумном темпе и рваном ритме у Бека протекала вся жизнь.

Или вот еще одна вещь, о которой Бек мне ни словом не обмолвился: оказывается, дома у него есть целый шкаф с папками материалов по всем техническим проблемам, которые встают перед Rocket Lab. Он их дополняет по мере озарений, которые могут посетить его хоть в ду́ше, хоть в домашней мастерской, а затем уже предлагает готовые рецепты преодоления стоящих перед Rocket Lab препятствий инженерам. То есть техническим воплощением идей Бека в жизнь сам он после этого не занимается, но без его находок Rocket Lab, весьма вероятно, продвинулась бы не дальше ее конкурентов.

Что до побудительных мотивов Бека, то они остаются загадкой как для его окружения, так, похоже, и для него самого. Один лагерь полагает, что главной мотивацией Бека было желание разбогатеть и прославиться, желательно на весь мир. По мере того как дела у Rocket Lab шли всё лучше и лучше, появились и очевидные свидетельства в пользу этой версии. Скромность Бека стала уступать место жажде внимания. Ему хотелось, чтобы люди взирали на Rocket Lab с таким же священным трепетом, как и на SpaceX. Вне всякого сомнения, Бек хотел стяжать побольше внимания, которое по-прежнему чуть ли не всецело шло мимо него прямиком к Маску.

После запуска «It’s Business Time» я побывал у Бека в гостях в его загородном доме на Южном острове. Там мы с ним и нашими сыновьями отправились на речку намывать золото. У меня дети милые, но весьма беспомощные в подобных предпринимательских затеях. Сын же Бека шустро вытащил из отцовского джипа необходимое оборудование и принялся и впрямь целеустремленно охотиться за крупицами золота. При этом, когда мимо нас по дороге проезжали какие-нибудь машины, сын Бека еще и не глядя сообщал по одному их звуку модель машины и модификацию двигателя[136]. После этого мы стали кататься на гидроциклах (Бек купил самые мощные из всех имеющихся в продаже). Я уселся сзади, и Бек так рванул с места, что чуть не сломал мне позвоночник[137].

На протяжении всего того совместно проведенного нами дня я как мог старался разговорить Бека и выпытать-таки у него правду о том, ради чего ему понадобилось становиться космическим магнатом. С Маском понятно: цель всей его жизни – колонизация Марса. А есть ли у Бека столь же высокая тайная цель? В чем конечный смысл всей этой его работы? Но мне никак не удавалось сдвинуть разговор с мертвой точки. Бек готов был сколько угодно обсуждать мельчайшие детали ракетного бизнеса и технические трудности своих конкурентов. Ни о каких далеко идущих планах наподобие колонизации чего-либо или поиска внеземной жизни он не то что говорить, а даже и слышать не желал.

«Пойми меня правильно, – сказал он. – Отправка горстки людей на Марс, я думаю, прибавит веса человеку как виду. Тут спору нет. По-моему, это даже чудесно. Но я считаю, что можно оказать куда большее влияние на значительно большую группу людей за счет коммерциализации и обеспечения доступности космоса. Именно так ты влияешь на жизнь людей и делаешь ее лучше.

Я имею в виду, – продолжил он, – что если говорить честно, то как отправка пары чуваков на Марс может значимо повлиять на твою или мою жизнь? Вдохновить может, это да, но вот и весь эффект. Но это никак по-настоящему не сказывается на том, как я здесь живу. А вот если мы запустим тучу метеорологических спутников и будем иметь более точные прогнозы погоды для повышения урожайности, да хоть, блин, и для того, чтобы определиться, идти нам в поход на выходные или нет, это будет осмысленным влиянием на мою жизнь».

Но Rocket Lab и Бек в ближайшие годы докажут, что у них всегда есть в загашнике новые сюрпризы. Пока конкуренты пытались угнаться за Rocket Lab с ее темпами, компания уже замыслила несколько следующих ходов. Бек мастак скрывать свои истинные намерения, дабы соперник не раскусил его генерального плана. Пример тому: вскоре после того катания на гидроцикле правительство Новой Зеландии было поставлено перед фактом, что ему всё-таки придется присоединяться к «Лунному соглашению».

Часть III

Ad Astra

16

Ракет много не бывает!

К середине 2016 года через знакомых в аэрокосмической промышленности до меня дошли странные слухи: якобы в Сан-Франциско прямо по соседству с Маркет-стрит появился стартап, навострившийся строить мини-ракеты для запуска в космос всякой мелочевки по первому требованию. Затея, сказали друзья, спонсируется Министерством обороны. Военным захотелось посмотреть, что из этого получится, поскольку, казалось им, круто было бы иметь возможность пулять мини-спутниками когда угодно и втайне от всех.

Мне пришлось немного покопаться, прежде чем удалось нарыть название стартапа – Ventions LLC – и выяснить, что возглавляет его некий Адам Лондон. И адрес его – Ховард-стрит, 1142 – действительно помещал его в район к югу от Маркет-стрит, известный среди местных как СоМа[138]. Всё это меня заинтриговало еще и потому, что в интернете о личности этого Лондона информации почти не было, а выбор района для ракетостроительного стартапа ничего, кроме недоумения, не вызывал, поскольку СоМа со времен бума доткомов была наводнена программистами и интернет-разработчиками, которые тусовались по окрестным кофейням с венчурными капиталистами, пытаясь доказать, кто из них круче.

Я закинул в Ventions удочку по электронной почте в расчете, что безвестный стартап клюнет на возможность чуть выйти из тени с моей помощью. Мое щедрое предложение было отклонено. «К сожалению, поскольку наша работа связана по большей части с Министерством обороны, мы не имеем возможности говорить о ней публично из-за подписки о неразглашении, – вежливо отписался мне лично Лондон. – Если же вдруг ситуация в будущем изменится, надеемся, мы сможем в таком случае к вам обратиться».

Этот вежливый отказ лишь разогрел мой интерес к Ventions от простого любопытства до кипучей жажды выведать их тайну. Несколько месяцев после этого я бомбардировал всех, на кого только мог выйти в аэрокосмической отрасли, вопросами о Ventions и ее деятельности. Более того, я раздобыл и проштудировал правительственные контракты, которыми удалось разжиться Ventions. История вырисовалась следующая: ватага из дюжины ребят годами крутилась, как могла, на мелких заказах то от ВВС, то от DARPA, а на выручку от них целенаправленно работала над постройкой сверхмалой и очень дешевой ракеты, заточенной под оперативную поштучную доставку на орбиту малых спутников. Идея была такова: ракеты Ventions, называвшиеся Salvo, по весу и габаритам позволяли подвешивать их под днище самолета, который доставлял их в субстратосферу и сбрасывал, после чего включалось зажигание самих Salvo, и те доставляли грузы на орбиту[139].

По разным причинам я всё откладывал начало работы над описанием Ventions и того, что я узнал о ее проектах. Отчасти, вероятно, я рассчитывал дождаться, когда Лондон соизволит исполнить свое обещание и, явившись ко мне, выложит мне всё сам как на блюдечке[140]. А затем, в феврале 2017 года, случилась забавная вещь. В ходе поездки вместе с Planet Labs на запуск в Индию Робби Шинглер в разговоре со мной упомянул, что в свое время успел поработать в секретной ракетной компании в центре Сан-Франциско, а теперь вот эту компанию возглавил не кто иной, как его добрый друг Крис Кемп.

Кемпа я знал много лет, со времен его работы главным технологом Центра Эймса, а затем и всего НАСА. В частности, я отслеживал продвижение вынашиваемого Кемпом проекта OpenStack, облачной информационно-вычислительной системы в масштабах НАСА. Организация испытывала хронические проблемы с обменом данными между различными центрами, учеными и инженерами. OpenStack явилась попыткой написать программное обеспечение, которое помогло бы связать все базы данных НАСА. Проект оказался настолько удачным, что НАСА по настоянию Кемпа выложило исходный код OpenStack в открытый доступ, и с тех пор он послужил основой для создания множества распределенных СУБД и стал одним из самых популярных в мире проектов ПО с открытым кодом.

В 2011 году Кемп решил покинуть НАСА и выстроить собственный стартап вокруг облачной вычислительной технологии OpenStack. Свою новую компанию он нарек Nebula в честь первоначального названия программы OpenStack в НАСА и собрал свыше 30 млн долларов у виднейших инвесторов в проекты Кремниевой долины[141]. Компания стала производить серверы удаленного доступа к центрам обработки данных, работающие под управлением системы OpenStack. Nebula надеялась, что компании будут покупать у нее программно-аппаратные серверные комплексы для создания собственных облачных вычислительных систем. Дело было на заре бума облачных технологий, и Nebula конкурировала с Amazon, поначалу доминировавшей на этом молодом рынке. Вместо того чтобы арендовать ресурсы облачных систем Amazon, компании-клиенту предлагалось создать свою систему управления распределенными базами данных на ПО Nebula и за счет этого лучше контролировать свою информацию.

Решение Кемпа положить в основу бизнеса своей частной компании информационную технологию, созданную на средства налогоплательщиков, пришлось не по душе части чиновников НАСА. Вдобавок к тому Кемп был из «деток Пита», а у Уордена с избытком хватало врагов, готовых придраться к любой неоднозначности, дабы осложнить жизнь и ему самому, и его ученикам. Под расследование Кемп попал еще даже до ухода из НАСА и официального учреждения Nebula.

«Десятки компаний были созданы на основе технологий, изобретенных в НАСА, – вспоминал он. – Bloom Energy как раз была одной из таких, и всем тогда было об этом хорошо известно. Как только я стал всерьез подумывать об уходе из НАСА и запуске собственной компании, я чуть ли не первым делом отправился за советом к ребятам из Bloom. Они сказали: „Следуй правилам“. Я именно так и сделал. Привлек юриста, чтобы у нас всё было чисто. Но мы еще даже к работе не приступили, а один из моих партнеров малость перевозбудился от всей этой нашей затеи и разослал кому ни попадя email с радостным сообщением, что мы, дескать, основали компанию. Это было вранье, но оно разошлось по кругу.

Затем в один прекрасный день сижу я утром у себя в кабинете в НАСА, и тут врывается ФБР – люди в черном, человек десять – и изымает у меня все компьютеры и папки с документами. Я им с радостью всю эту хрень отдаю, но тут они начинают требовать у меня мой личный телефон. Я им типа: „Ну уж нет, это же мой телефон“. Они мне: „Давай его сюда, теперь это наш телефон“. Я им: „Нет, вы что-то путаете. Он мой, и вы его не получите“. Тут они, типа, потянулись к пушкам, а я им: „Что, вот прямо так за телефон и застрелите?“ Так и продолжалось. Они мне: „Дай сюда телефон!“ Я им: „Не дам!“ Прямо-таки дуэль, только словесная.

Наконец мне это надоело, и я им сказал: „Слышь, мужики, вы можете торчать тут сколько влезет и грозить мне своими пушками, но моего телефона вы не получите. Потому что это мой личный телефон, так что валите-ка отсюда“. А они мне: „Без тебя никак. Нам приказано глаз с тебя не спускать до самого дома“. Тут я понимаю, что самое время предупредить жену, звоню ей с того самого телефона и говорю что-то типа: „Алё, приветик, тут к нам в гости ФБР и еще какие-то полчища черных машин чуть ли не во главе с главным военным инспектором выезжают, только сам я в их тачки садиться побаиваюсь. Ты за мной не заедешь? А я заодно по дороге домой обдумаю хорошенько, как их получше принять“.

Жена подбирает меня на выходе, а вся эта моторизованная кавалькада агентов следует за нами. Мы доезжаем до дома, я нажимаю кнопку, створка двери гаража открывается, мы заезжаем внутрь, и створка за нами закрывается. Всё! Они нас упустили! Ребята чуть с ума не сошли. Их только что кондрашка не хватил. Они реально решили, что я там уничтожаю тайные улики или занят чем-то и того хуже. Мое же отношение ко всему этому было таково, что я лично ничего не нарушил и нечего мне устраивать такие грандиозные неудобства.

Затем они вломились, и я им честно отдал какие-то еще компьютеры. Устроили мне допрос. Обычно полагается рта не раскрывать, а требовать вызвать своего адвоката. Но я так делать не стал. Я им прямо и без обиняков всё выложил. Их же интересовало не что-то там, а всего лишь та рассылка по электронной почте.

Короче, расследование тянулось целый год; допросили всех, до кого добрались, и только что до суда присяжных этого дела не довели. Причем всё это делалось у меня за спиной. Дело приняло крайне серьезный оборот. И всё из-за того, что им подумалось, будто я основал компанию, которой я не основывал, а просто поговаривал о том, что неплохо бы ее основать.

Пришлось еще немного выждать, а как только срок давности истек – я и устроил всю эту гулянку по поводу истечения срока давности», – завершил свой рассказ Кемп.

В этом инциденте весь Кемп. Такой уж у него характер, что он всегда и во всем старается неукоснительно следовать букве правил, дабы не угодить в какую-нибудь бюрократическую западню. Но при этом из него фонтаном бьют такие амбиции, что на его пути никому и ничему лучше не становиться, – сметет, как струей из сопла ракеты. Кемп относил традиционные бюрократические препоны и организационные структуры к разряду объективных трудностей, которые так или иначе нужно преодолевать, а лучше обходить. У него определенно не было времени на то, чтобы разбираться со всякими авторитетами при власти и полномочиях, а тем более с их затхлым мышлением. Многие из этих черт были присущи Кемпу с рождения, но опыт руления Радужным особняком и ИТ-инфраструктурой Центра Эймса, а затем и всего НАСА, позволил его самоуверенности вырасти до гипертрофированных размеров.

По всем правилам жанра подкарауливавший Кемпа во главе Nebula облом, должно быть, стал болезненным ударом по его эго. После того как поутихла шумиха вокруг его ухода из НАСА, он поднял компанию на ноги и сумел привлечь к своей затее немалое внимание. Но хотя поначалу Nebula и добилась кое-каких успехов, сколь бы то значительного рынка сбыта для своих продуктов компания так и не нашла. В 2013 году Кемп покинул пост ее генерального директора, а в 2015-м всё, что было у Nebula стоящего по части технологий и людей, было оптом куплено Oracle, после чего многообещающая поначалу «Туманность» рассеялась как дым.

Кемп, однако, быстро оправился от краха Nebula и пустился искать новое применение своим многогранным талантам, попутно еще более раскрепощаясь духом. На какое-то время он устроился в одну венчурную фирму «предпринимателем-резидентом», дабы не позиционировать себя там простым арендатором офисной площади, и стал обдумывать всяческие идеи относительно своей новой компании. Попутно он стал всё теснее контачить с устроителями «Горящего человека», ежегодного сборища в пустыне Блэк-Рок под старой и вроде бы всем приевшейся вывеской «секс-наркотики-искусство», не отменявшей, однако, того факта, что именно клише «секс-наркотики-искусство» всех в пустыню Блэк-Рок из года в год и привлекало. За пару лет до этого именно на «Горящем человеке» Кемпу было ниспослано откровение, положившее начало его преображению из простого спеца по системам управления базами данных и центрам обработки данных в человека, мыслящего и действующего в масштабах всей аэрокосмической отрасли. И после Nebula сделки со старейшинами «Горящего человека»[142] и их безупречное исполнение стали чуть ли не главным, из чего выкристаллизовался новый и близкий к совершенству Крис Кемп.

Помимо размышлений в венчурном офисе Кемп давал кое-какие консультации своим друзьям из Planet Робби Шинглеру и Уиллу Маршаллу и даже собирал для них кое-какие полезные сведения. У Planet слишком много времени и денег уходило на размещение их спутников на ракетах-носителях, и в компании стали подумывать о том, не дешевле ли будет затеять собственный ракетостроительный проект. Вот руководство Planet и попросило Кемпа поездить по миру и разведать, как выглядит доведенный до ума проект запуска малых ракет. Кемп несколько месяцев именно этим и занимался, объезжая все мало-мальски известные частные ракетостроительные компании мира, которых к тому времени насчитывался уже не один десяток. Естественно, побывал он и в Новой Зеландии – в гостях у Питера Бека и Rocket Lab. А под занавес турне Крис Кемп наведался в Ventions и познакомился с Лондоном.

Адам Лондон имел степень PhD по аэрокосмической инженерии от Массачусетского технологического института, и по нему это было как-то сразу заметно: щуплый очкарик с мальчишеским лицом, первым в разговор не вступает, а на вопросы отвечает нарочито тихо и вежливо, но до мелочей продуманно и осмысленно. Расчетливо-лаконичный и предельно точный выбор слов сразу же обращал на себя внимание любого при первом знакомстве с Адамом, поскольку это качество сразу же заставляло заподозрить в нем дьявольски умного человека.

После университета Лондон несколько лет проработал консультантом в McKinsey, но затем песня сирен ракетостроения побудила его вернуться и пуститься в новое плавание. В 2005 году совместно с парой коллег они создали Ventions с прицелом на реализацию кое-каких его идей, с которыми он экспериментировал еще в бытность студентом. В отличие от типичных представителей породы стартаперов Кремниевой долины, он не лучился стремлением к быстрому обогащению. Более всего на свете Лондон любил инженерное дело и целыми днями занимался решением всяческих технических головоломок. В результате из Ventions вышло частное КБ, занимающееся НИОКР, а не бизнес на новых технологиях.

Офис Ventions в Сан-Франциско был похож на большую кустарную мастерскую. Компания заняла стандартное здание с подъемной дверью подземного гаража в общем уличном ряду между школой джиу-джитсу и мини-типографией. В мансарде установили несколько столов под рабочие места с компьютерами, причем все столы были разные и б/у, поскольку заказывать новую офисную мебель Ventions пока что было не на что. Под стол для совещаний, к примеру, и вовсе приспособили лист фанеры на паре ко́зел. Основная деятельность разворачивалась на первом этаже, открытая площадь которого была битком забита инструментами и деталями ракет. Там было оборудовано несколько верстаков под эксперименты и слесарные работы, повсюду валялись луженые детали и безостановочно журчала вода, подаваемая насосом, который никому даже в голову не приходило выключить. В этом совершенно поразительном рабочем пространстве имелся даже самодельный взрывозащитный экран из толстенного и сверхпрочного плексигласа: работники Ventions могли включать нагнетатель сверхвысокого давления для испытания какой-нибудь очередной детали на разрыв и тут же убегать и прятаться за этим щитом, создававшим хотя бы иллюзию безопасности на случай, если рванет. На протяжении значительной части существования Ventions у компании даже не было средств на оплату аренды всей площади первого этажа, и часть ее снимал под какие-то собственные проекты их инженер-механик. Границу между владениями Ventions и механика демаркировали синей изолентой по полу.

Поскольку Лондон хотел строить сверхмалые ракеты, именно этим Ventions и пыталась заниматься. Изо дня в день горстка сотрудников трудилась над миниатюрными версиями двигателей, турбонасосов и прочих механизмов. «Они опытным путем искали, до какого предела можно уменьшить размеры всего и вся, чтобы сохранилась способность вытягивать осмысленную полезную нагрузку, – говорит Мэтт Леман, бывший сотрудник SpaceX, присоединившийся к Ventions в 2010 году. – Определенные компоненты никак не поддавались уменьшению, вот в Ventions и пытались вычислить, как их принудить к этому. Всё сделать миниатюрным – клапаны, инжекторы, электронику, наведение. Мы работали над этими крошками-двигателями с камерой сгорания размером с бутылку колы. Всё сверху донизу миниатюризировали. Вся электроника на ресторанный поднос помещалась. Двадцатью годами ранее эквивалентная начинка заняла бы всю комнату».

На серьезные испытания двигателя сотрудники Ventions выезжали в пустыню Мохаве и лишь изредка – на самые ответственные – на базу ВВС Касл в Этуотере, Калифорния. Там они сначала по нескольку дней возились с наладкой оборудования, а затем крутили-вертели так и этак компоненты самого двигателя, пока из сопла металлической трубы не начинало бить пламя. «Спали мы под открытым небом или в индейской хижине, – рассказывает Леман. – У нас был баллон пропана с огнеметом, у него и пытались согреться. Зимой все спали, натянув шерстяные носки на руки, а поутру не получалось вскипятить воду, настолько было холодно. На третий день производительность начинала падать. А на четвертый мы себе говорили: да катись оно всё к черту, пора отсюда убираться, покуда живы».

Леман, впрочем, к роскошествам приучен и так не был. Получив PhD по механической инженерии в Университете Пенсильвании, он сначала работал на производстве копий советских тактических баллистических ракет 8К14 для использования в качестве мишеней на испытаниях систем ПРО. Затем он перешел в SpaceX, когда в компании насчитывалось еще менее сотни сотрудников и царил потный дух стартапа. В отличие от SpaceX, однако, у Ventions за сроками не гнались, а Лондон, в отличие от Маска, к своим людям относился по-человечески, а не свирепствовал, выжимая все соки, как Илон. Компания по мере возможности подряжалась давать клиентам консультации по аэрокосмическим технологиям, и за счет этого ей удавалось держаться на плаву, пока Лондон проверяет и обкатывает свои идеи. «Все это напоминало компанию студентов, накачанных стероидами, – говорит Леман. – Мы заходили на веб-сайт Минобороны и по ключевым словам искали потенциальные контракты. Получив, к примеру, госконтракт на сто тысяч долларов, мы могли себе позволить восемь месяцев работы. Затем, для перехода на следующую фазу, нам требовались дополнительные средства, и мы отыскивали новый контракт, который позволял работать, скажем, еще полтора года».

Присущие Лондону дружелюбие и добродушие передавались и Ventions, где неизменно царил дух товарищества. Численность коллектива варьировалась от трех до десяти с лишним человек. Среди них было много молодых инженеров, пришедших поднабраться опыта постройки аэрокосмической техники, и люди типа Лемана и Лондона их с радостью этому учили. К 2013 году ядро группы приступило к постройке и испытаниям ракеты целиком, а к 2015 году компания эту вершину покорила. По договору с ВВС США Ventions подготовила свою мини-ракету к пуску из-под крыла истребителя F-15E, и та успешно вывела на орбиту пятикилограммовый спутник.

Несмотря на столь знаменательное событие, Ventions оказалась на перепутье. К тому времени такие стартапы, как Rocket Lab и Firefly, собирали на свои ракетостроительные проекты миллионы долларов и держали в штате сотни сотрудников. У Ventions же были лишь маленькая команда да доказательство годности выбранной компанией концепции, и Лондон даже подумывал о том, не пора ли продать наработанную интеллектуальную собственность и перепрофилировать компанию. «Нас все спрашивали о дальнейших планах, о том, какой эндшпиль мы заготовили, – сказал Леман. – Мы отвечали, что рассчитываем найти покупателя на наши двигатели среди аэрокосмических стартапов. Но затем выяснилось, что никто у нас ни двигатели, ни проект двигателя покупать не будет, потому что двигатель – это же самая сексуальная часть тела ракеты, на которую клюют инвесторы, и все хотят делать собственные. Если честно, то после того, как со временем некоторые из этих стартапов разжились финансированием, я подумал, что мы свою возможность упустили. Но тут, в самом конце 2015 года, Адам через Planet Labs познакомился с этим парнем по имени Крис Кемп».

Кемп и Лондон оба были мужчинами, но на этом всякое сходство между ними и заканчивалось. Кемп бодрым шагом вошел в офис Ventions и с присущим ему апломбом отговорил Лондона от идеи продавать компанию или ее разработку. У Кемпа было много знакомых среди богатейших инвесторов Кремниевой долины, а в ходе эпопеи с Nebula он успел открыть и в полной мере развить в себе дар убеждения, помогающий вытрясать из них деньги. Несколько месяцев Кемп все вечера и выходные просиживал в офисе Ventions, где они с Лондоном готовили технико-экономическое обоснование бизнес-проекта малой и дешевой ракеты-носителя. Как только удалось создать что-то внушающее хоть какое-то доверие, они стали приглашать инвесторов и рассказывать о своем предложении. Кемп разъяснял бизнес-аспекты, Лондон – инженерно-технологические, а Леман играл при них роль представительного инженера-практика и с готовностью устраивал гостям обзорные экскурсии по их опытно-производственной лаборатории.

«Сама идея привлечения венчурного капитала со всеми этими оценками рисков и потенциальных барышей, о которых я только и слышал, была мне глубоко чуждой, – рассказывал Леман. – Я всё думал: „Господи, этот парень по имени Крис точно не из моего мира“, мягко выражаясь. В нем было столько энтузиазма и прозорливого предвидения всего и вся, что только может случиться. Думаю, Крис и сам с готовностью признал бы, что в ракетах как таковых он не слишком уж разбирается. Вот мне и приходилось просто помнить о том, что он там людям наговорил, когда я затем показывал им то, что мы реально имеем, чтобы не сильно обманывать ожидания. Был ли в этом здравый смысл? Кто бы реально в это поверил? То есть, если бы вы тогда заглянули к нам на Ховард-стрит, там всё выглядело неказисто. На отлаженное ракетостроительное производство никак не тянуло».

Вопросы, которыми задавался Леман, были вполне логичными, и ими задался бы всякий здравомыслящий человек. Но в Кремниевой долине прокатывает любой бред. Ventions нужно было в тот момент жать на педали надежд и мечтаний, и – нате вам! – Кемп и Лондон поднажали и выдали всё в лучшем виде.

Прежде всего компания переименовывается. Название Ventions остается в прошлом. Новая же компания будет настолько крутой, что название ей… вовсе ни к чему! Если кому-то нужно ее как-то называть, то пусть величают ее Stealth Space Company[143].

Stealth Space Company намеревалась создать малую ракету такого же плана, что и Falcon 1 от SpaceX или Electron от Rocket Lab, только еще дешевле и легче за счет использования подручных материалов. Ракета сможет доставлять на орбиту до 70 кг груза всего за миллион долларов. Срок от начала проектирования до первого запуска планировался рекордным – год, возможно полтора, – после чего будет отточено до совершенства массовое серийное производство. Понадобится тьма-тьмущая ракет, потому что запуски планируется осуществлять ежедневно. И с каждым разом эта история в изложении Кемпа и Лондона только приукрашивалась и обогащалась всё новыми подробностями.

Поначалу запуски предполагалось производить с обычных стартовых площадок. Для их осуществления Stealth Space Company создаст совершеннейшую автоматизированную систему: на космодром ракета будет прибывать в специальном грузовом контейнере, для ее установки на стартовом столе хватит тягача и пары человек, а для пуска – одного нажатия кнопки. Центры управления полетами с десятками людей – вчерашний день. Stealth Space Company хочет задействовать как можно меньше людей. Ну а следующая крупная цель компании – переход к запускам с автоматизированных самоходных морских платформ, которые будут забирать готовые ракеты с заводского причала, отходить с ними на несколько миль от берега, отправлять в космос и возвращаться к причалу за следующей ракетой.

Если сложить всё вышесказанное воедино, вырисовывается картина замысла воистину грандиозного – создать в аэрокосмической отрасли гибрид фордовского конвейера со службой экспресс-доставки. Дешевые ракеты будут прямо со сборочной линии поступать под загрузку спутниками, доставляться к месту морского старта и запускаться в космос, – и всё это под управлением более или менее автоматизированных и (или) роботизированных систем. Клиентам, желающим поскорее отправить свои спутники на орбиту, достаточно ввести реквизиты корпоративной кредитной карты и заказать услугу через веб-сайт Stealth Space Company.

В то время как Rocket Lab изначально подходила к работе прагматично и была нацелена на создание платонически совершенной малой ракеты, Stealth Space полагалась на стратегию скорее из разряда «Погнали, блин!». Лондон проделал уйму расчетов и пришел к выводу, что экономически малые ракеты окупятся только при условии предельного упрощения конструкции и массового серийного производства[144]. Подобную революцию Planet Labs удалось совершить в области проектирования и производства спутников, так почему бы и Stealth Space не произвести такую же в ракетостроении? Вот компания и взяла курс на превращение ракетостроения из ресурсоемкой научно-производственной деятельности в дешевое серийное товарно-промышленное производство.

Никто на свете в ту пору не мог дать однозначного ответа на вопрос, найдутся ли желающие платить 250 тыс. долларов за запуск хотя бы одной ракеты с 70 кг груза, не говоря уже о том, чтобы оплачивать выпуск сотен ракет в год. Плавучий ракетодром, ежедневно выходящий через Золотые Ворота в открытый океан, а после запуска возвращающийся к причалу в заливе Сан-Франциско, был идеей, звучавшей прямо-таки фантастически, вот только никаких гарантий согласия граждан на морские ракетные запуски в считаных милях от их домов не было и быть не могло. Ах да, и, конечно же, у Ventions ушло лет десять на успешное завершение проекта своей экспериментальной ракеты воздушного базирования, – так каковы шансы той же команды сделать с нуля совершенно новую модель РН и запустить ее в серийное производство всего за восемнадцать месяцев? Блажен, кто верует, но мало-мальски объективный ответ на этот вопрос поставил бы жирный крест на радужных надеждах. Но вы же понимаете, что с такими мелочами можно было разобраться и позднее.

Часы начали отсчет времени нового, 2016 года; Кемп с Лондоном продолжали стряпать всё более аппетитное блюдо из своих безумных ракетных фантазий – и довели-таки его до готовности: люди стали покупаться на их план. Помогло им, конечно, и то, что инвесторы, воочию увидев успехи SpaceX и Rocket Lab, очень захотели стать совладельцами ракетного бизнеса и сами, – тут их Кемп со своим даром убеждения и подловил и, как и обещал Лондону, привлек десятки миллионов долларов венчурных инвестиций в дело преображения ОКБ Ventions в Stealth Space Company, готовящую революцию в небе.

* * *

Как раз на этой стадии я и встретился с Кемпом и Лондоном в их сан-францисском офисе, и мы пришли к соглашению. Кемп хотел, чтобы вся деятельность Stealth Space оставалась в тайне до первого успешного запуска. Если я беру на себя обязательство блюсти секретность, он позволит мне лично проследить весь путь Stealth Space от презентации PowerPoint до орбиты. Меня такая идея прельстила мгновенно. Это же было всё равно что отправиться на машине времени к истокам SpaceX и посмотреть на то, как их ракета проделывает путь от эскиза до космоса. А ведь при толике везения, подумал я, Stealth Space может еще и претворить в жизнь свое дерзкое упование побить все рекорды скорости создания орбитальной ракеты-носителя, а мне в таком случае будет гарантировано место в первом ряду зрителей, присутствующих при этом историческом событии.

С другой стороны, были у меня и веские основания опасаться, как бы я не потратил впустую уйму времени, следуя повсюду за этой компанией. Да, Кемп работал в НАСА, но в сфере информационных, а отнюдь не ракетных технологий. Как отмечал Леман, познания Кемпа в аэрокосмической инженерии и ракетостроительных технологиях не внушали полного доверия. Кемп часто описывал инженерно-технические проблемы в таком ключе, что можно было подумать, будто речь идет об отладке программного обеспечения. Мне доводилось в прошлом сталкиваться с людьми с подобным подходом, причем во множестве, и редко кто из них заканчивал хорошо. В конце концов, «железо» в машиностроении оказывается куда грязнее и неподатливее, чем привыкли думать компьютерщики и программисты.

Энтузиазм и сам тип личности Кемпа также вселяли опасения. К 2016 году он взял за привычку неизменно облачаться с ног до головы во всё черное. Черные кожаные ботинки. Черные джинсы. Черная футболка в обтяжку. Черная кожаная куртка. Изо дня в день. Он говорил, что ему некогда по утрам выбирать одежду, поскольку это была бы бесполезная трата времени. Логично, но звучало как-то натянуто и слишком пафосно одновременно. Светловолосый голубоглазый сорокалетний детина, казалось, нарочито косит под этакого «космического» Джонни Кэша[145]. Плюс к тому, своим зашкаливающим энтузиазмом Кемп живо напоминал Джоэла Остина[146], что могло как вдохновлять, так и отталкивать. Он будто хотел внушить тебе веру в то, что ему под силу всё, о чем он говорит, но при этом тоненький голосок где-то на задворках твоего сознания внятно предостерегал: столь избыточная самоуверенность проистекает либо из заблуждения, либо из попытки скрыть истинное положение дел.

Однако, к его чести, Кемп никоим образом не отрицал трудностей, стоящих перед его новой компанией, и согласен был делиться ими со мной куда откровеннее любого другого руководителя из всех, с кем мне доводилось встречаться. Stealth Space ждет либо успех, либо в буквальном смысле взрыв и крушение в клубах пламени, сказал Кемп – и предложил мне задокументировать тот или иной исход в мельчайших подробностях. Я это его предложение принял.

* * *

Первый серьезный ход Кемпа вселял надежду, что он действительно знает толк в том, чем занимается. Под новую штаб-квартиру Stealth Space он подыскал причудливого вида здание на западной окраине сонного городка Аламеда, находящегося на одноименном острове на другом берегу залива Сан-Франциско, через узкий пролив от Окленда.

Там в 1940-х годах ВМС США, осушив болотистый лиман, построили метеостанцию, а в последующие десятилетия и целую авиабазу береговой авиации с двумя ВПП и рядами ангаров для испытаний, ремонта и содержания своих самолетов. В 1997 году авиабаза закрылась, оставив после себя частью пустые, а частью полные всяких опасных веществ и материалов склады и эллинги, ангары и корпуса. Мало-помалу город начал приводить их в порядок и использовать для привлечения туристов. Пару бывших военных складов заняли под цеха промышленные компании. Пару офисных зданий на берегу оккупировали рестораны. Ну и, как следует из самого названия продукта – Hangar 1 Vodka, в ближайшем к летному полю ангаре разместился ликеро-водочный завод с дегустационным залом[147].

Кемп несколько недель ездил по заброшенным военным объектам Калифорнии в расчете найти нечто подобное. Ему вовсе не хотелось разносить офис и ракетно-испытательную площадку далеко друг от друга, как это вынуждены были сделать SpaceX и иже с ними. Вот он и подумал, что, возможно, удастся на одной из бывших баз сразу оборудовать и офисную площадь, и какие-нибудь бункеры по соседству для безопасных полевых испытаний их ракетных двигателей. Ему также хотелось найти место поодаль от жилой застройки, чтобы не вынуждать местных жителей запасаться берушами.

В итоге Кемп добрался до Аламеды и глазам своим не поверил, обнаружив корпус по адресу Орион-стрит, 1690, – настолько подходящим оказалось это сооружение. Сверху оно имело форму вытянутой буквы U с главным зданием в основании. Выяснилось, что две анфилады по бокам этого здания 1960-х годов постройки использовались для испытаний реактивных двигателей, а длинные бетонные конструкции на их концах – это не что иное, как туннели для их огневых испытаний: на ближнем к основному корпусу конце туннеля устанавливается двигатель, на противоположном находится, грубо говоря, огромный жароупорный бетонный глушитель, а далее – толстый металлический дефлектор для отвода раскаленных газов в атмосферу через высящуюся над ним башней трубу.

Кемп о начинке этого корпуса поначалу знал лишь понаслышке, а городские власти[148] наотрез отказывали ему в праве доступа туда даже для беглого осмотра. Здание стояло заброшенным не одно десятилетие, и город заявил, что о его аренде не может быть и речи во избежание риска подвергнуть граждан невесть какой опасности. Естественно, Кемп воспринял это как приглашение к незаконному проникновению на объект под покровом ночи. Перебравшись через забор, он нашел плохо запертую дверь и обшнырял всё, что там внутри, со встроенным фонариком своего мобильника. «Состояние было реально плачевное, – рассказывал он. – На полу воды по щиколотку, повсюду горы асбеста и мусора. Предстояло поломать голову и на полную катушку включить воображение, чтобы представить, как нам добиться передачи этого здания себе и затем привести его в годный для использования вид». Город использовал внутренние помещения под складирование всякого хлама. Рядами высились стеллажи с рулонами каких-то старых чертежей. В лужах на полу валялась детская бейсбольная экипировка. По углам высились штабеля списанных матричных принтеров и микроволновок, а вот холодильники стояли в центре зала плотной группой в один ярус. Красой и гордостью этой муниципальной свалки была, несомненно, полувековой давности пожарная машина без колес, но с ржавой лестницей. Всё внутри пропахло гнилью и плесенью, обильно расползшейся по стенам и потолку.

Сколь бы плачевным ни выглядело состояние помещения, Кемп не мог пройти мимо плюсов, предлагаемых бывшей стендово-испытательной лабораторией авиабазы ВМС США на Орион-стрит. Stealth Space получала возможность разместить свой ракетный стартап в двадцати минутах езды от Сан-Франциско, то есть в прямой досягаемости от лучших в мире инженеров-программистов. Более того, компания могла строить и испытывать ракетные двигатели прямо при штаб-квартире, в том числе проводить огневые испытания, не выходя из-под крыши этого единого комплекса, – а значит, ни один любопытный наблюдатель извне не обогатится знаниями о том, что у них там происходит. «Я знал, что нам нужно место именно такого рода, вот и сказал Адаму: „Ты только представь: вот тут мы построим стенд – в этом бункере с полной шумоизоляцией, – а вот тут, в двух шагах, посадим людей за столы в комнате управления“», – вспоминает Крис.

Еще одним свидетельством присущего Кемпу мощнейшего дара убеждения стало то, что он договорился-таки с городскими властями об аренде этого потенциального источника угрозы жизни и здоровью граждан. Он привычно импозантно предстал перед ними и обрисовал феерические перспективы, которые откроются перед местными жителями с появлением ультрасовременного ракетостроительного завода и рабочих мест при нем. Дабы не бросать слов на ветер, Кемп сразу же заложил первый камень в фундамент доверия и привлек местных рабочих к расчистке, детоксикации и ремонту здания, а как только свежая краска на стенах пообсохла – разместил там своих сотрудников, даже не дожидаясь формального разрешения от горсовета, который всё продолжал взвешивать и обдумывать, стоит ли игра свеч. Время от времени в офис на Орион-стрит приходили инспектора с предписаниями прекратить работы до согласования, но Кемп просто продолжал делать свое дело и постепенно не только преодолел инерцию мышления городских властей, но и получил от них отличную скидку на арендную плату для Stealth Space.

С января, когда де-факто состоялся переезд, по апрель 2017 года Stealth Space добилась колоссального прогресса как с ракетой, так и с реновацией здания. Сразу за парадной дверью теперь начиналась главная ракетостроительная зона с высочайшими сводами. Стены, пол и потолок теперь были безупречно белоснежны, а полы еще и залиты эпоксидной смолой поверх белой краски. Всё выглядело так, будто вот-вот тут начнется серьезнейшая кардиохирургическая операция. Под пятнадцатиметровым (навскидку) потолком дежурил балочный кран, готовый в любой момент подцепить и перетащить куда угодно любую тяжесть. А прямо посреди всего этого пространства высилась ранняя версия ракеты производства Stealth Space, пусть даже и недостроенная. Компания, штат которой теперь разросся до тридцати с лишним человек, успела к тому времени построить и пару алюминиевых топливных баков, и носовой обтекатель из углеводородного волокна. По периметру были размещены рабочие станции, где сотрудники занимались монтажом электропроводки и компьютерных систем для ракеты.

Малая бригада самых отважных построила в недрах одного из туннелей испытательный стенд. Он являл собою массивную стальную конструкцию, надежно прикрученную к земле, со множеством всевозможных трубок и подводок. Это хаотическое нагромождение в целом воспроизводило работу систем подачи топливных компонентов из баков ракеты в двигатель, который устанавливался на дальней стороне стенда соплом в туннель. Рядом со стендом помимо верстаков, заваленных всякими инструментами, лентами, проводами, фольгой, крепежом и т. п., стояли еще и баки с горючим и жидким кислородом. Работать рядом с ними приходилось в защитных очках и масках, а многое в помещении было покрыто инеем из-за крайне низкой температуры жидкого кислорода. Совещательная комната в главном здании на Орион-стрит была переоборудована под центр управления стендовыми испытаниями. Шесть ноутбуков были выстроены в ряд на двух составленных пластиковых столах для пикников перед большим телеэкраном для трансляции с камеры при стенде. Пуск и управление работой испытываемого двигателя осуществлялись при помощи самодельного пульта с рядом тумблеров. Белой краски на косметический ремонт помещения тоже не пожалели, но этого было явно мало для того, чтобы скрыть следы причиненной временем разрухи: в стенах там и сям зияли дыры, а свод над одной из дверей попросту обрушился целиком.

Другое большое помещение, находившееся в задней части главного здания, и заняли под механическую мастерскую, оборудованную 3D-принтерами и всевозможными металлорежущими станками, в том числе с компьютерным управлением. Власти Аламеды некогда заверяли Stealth Space, что здание давно обесточено, но Кемп и его команда, обследуя его, расслышали характерное гудение, доносившееся из этого помещения, и к полному своему восторгу обнаружили там электрощитовую с прекрасно себе работающей подстанцией.

На заднем дворе Stealth Space оборудовала для сотрудников зону отдыха и перекусов на свежем воздухе между туннелями на концах U. Там можно было прогуляться вдоль туннелей, заглянуть в колодцы над глубокими пожарными резервуарами с водой на случай серьезной аварии либо, задрав голову, полюбоваться тридцатиметровыми или около того вытяжными башнями.

Большинство сотрудников Stealth Space были мужчинами не старше тридцати. Костяк составляли восемь выходцев из Ventions, давно спевшиеся в плотно спаянную бригаду. На тот момент компания занималась переносом своих старых наработок сверхмалого ракетного двигателя на конструкцию малой ракеты-носителя. Старая гвардия Ventions была в восторге от того, что Stealth Space располагала деньгами и желанием придать компании толчок и развить ее до масштабов настоящей аэрокосмической ракетостроительной компании. Хотя в целом им был присущ и здоровый скепсис по отношению к Кемпу, а его напыщенная манера руководства вызывала у них плохо скрываемый смех сквозь слезы. Но в то же время все они были закоренелыми ракетоманами, а Кемп предоставлял им возможность давать волю этой своей тяге и жить мечтами.

Остальные сотрудники пришли кто откуда: из неудавшихся ракетных стартапов, университетских программ, автогоночных команд, компаний – разработчиков ПО и даже с промышленных предприятий других отраслей. Одни были влюблены в космос с детства и трепетали от одной мысли о том, что сделанное ими может попасть на орбиту. Другие жаждали построить нечто более осязаемое и осмысленное, нежели очередное мобильное приложение или иная типичная для Кремниевой долины фигня в красивой обертке. Для третьих Stealth Space была просто очередным местом работы. Они ответственно подходили к тому, что делают, и выполняли свою работу качественно, но с таким же успехом могли бы работать и сварщиками на буровой или автомеханиками.

Эксперимент, на который подписались все эти люди, призван был показать, как далеко продвинулся «новый космос». У Лондона имелась степень PhD по аэрокосмической инженерии, но он был одним из немногих, кто мог похвастаться столь продвинутыми академическими достижениями. На самом деле среди сотрудников Stealth Space было немало вылетевших из колледжа и даже таких, кого ни в одну приличную компанию в Кремниевой долине не взяли бы по причине неприемлемости их предысторий. Свое производство Stealth Space разместила в здании, которое в противном случае, вероятнее всего, скоро пошло бы под снос, а возглавлял компанию бывший спец по центрам обработки данных, проваливший свою предыдущую попытку возглавить стартап. И указания на то, что в случае успеха их ракеты будут пользоваться спросом, имелись лишь косвенные и объективно ничем и никем не подтвержденные. Описывая миссию компании, Кемп, как обычно не без преувеличения, но честно сказал: «По сути, мы строим собственное НАСА за одну миллионную их бюджета и в сто раз быстрее».

У SpaceX на путь от кульмана до работающей ракеты ушло шесть лет. И это был рекордный темп. Для того чтобы посмотреть, за какое время удастся добиться подобного свершения у них, сотрудники Stealth Space повесили над дверью цеха часы с обратным отсчетом оставшегося времени. В три часа пополудни 17 апреля 2017 года они показывали 239 суток 22 часа 59 минут 41 секунду.

Иными словами, Stealth Space полагалось завершить постройку готовой к полету ракеты к началу декабря 2017 года.

17

Крис Кемп о Крисе Кемпе

(весна 2017 Г.)

После первых же месяцев со Stealth Space стало ясно, что возможность мне выпала поистине уникальная. Кемп, Лондон и компания не обманули. Они реально давали мне наблюдать за каждым своим телодвижением и записывать все их разговоры. Мне предстояло пережить вместе с этими людьми все трудности ракетостроительного проекта.

Чем больше времени я с ними проводил, тем сильнее мне хотелось донести до вас, дорогие мои читатели, как именно они говорят и мыслят о космическом бизнесе и как решают проблемы по мере их возникновения. Для этого я буду периодически давать вам возможность почувствовать, что вы находитесь рядом с ними, когда всё складывается хорошо или, напротив, чудовищно, а также просто окунуться в среду инженеров и техников, когда они болтают друг с другом в процессе работы. В этой и в ряде последующих глав вы услышите многое в их собственном изложении в формате прямой речи без каких-либо авторских комментариев. Подход слегка необычный, ну так и обстоятельства, согласитесь, нетривиальные. Так вы лучше постигнете смысл религии космической инженерии и Кремниевой долины в чистой и незамутненной форме.

Крис Кемп сам по себе полный сюрпризов уникум совершенно особого сорта. Хотя я и горжусь собою как писателем, меня начали брать сомнения, поверит ли вообще хоть кто-то в мои описания его речей и образа мыслей, лично не испытав, что это такое. Итак, о Крисе Кемпе рассказывает Крис Кемп – так, как никто, кроме Криса Кемпа, рассказать не может.

КЕМП: Родился я на севере штата Нью-Йорк. И вскоре после этого мой отец, а он у меня нейробиолог, получил возможность устроить собственную лабораторию в Бирмингеме, штат Алабама, и перевез нас туда. Так что рос я в северных пригородах Бирмингема. А это же совсем недалеко к югу от Хантсвилла, где у НАСА Космический центр Маршалла и детский Космический лагерь[149], который я посещал.

Папа мой был профессором и помимо преподавания вел много исследований. Он работал над статьями о том, как нейроны обмениваются сигналами между собой. Помню еще, как ребенком ходил к нему в лабораторию, а у него там тогда шли всякие эксперименты, связанные с секвенированием ДНК.

Отец был очень многогранной личностью. Сам строил гоночные машины в гараже, сам их водил. В детстве я рос, работая вместе с ним над машинами. У нас их было штук десять и гараж огромный. Еще он был скрипачом и играл в оркестре. Я тоже взялся за скрипку и до сих пор играю для расслабона. Ах да, он еще и в теннис играл на серьезном уровне. В общем, что-то типа человека эпохи Возрождения.

Папа был очень серьезным и целеустремленным. За что бы он ни брался, подходил он к этому со всей серьезностью, вот и я вырос весь в него по части фокусировки и интенсивности, поскольку ребенком брал с него пример.

Мать у меня была учительницей и летчицей. Преподавала она в частной школе, а летала на частных самолетах. Но после появления детей она от всего этого по большей части отказалась и стала преданной мамой для меня и моей сестры.

Я рос натуральным ботаником. Был тощим и бледным. При этом основную массу времени я уделял не зубрежке, а личным проектам. В пятом классе, например, химреактивов у меня в шкафу было больше, чем книг. Позже, когда пошла всякая физика и матанализ, я больше времени проводил за написанием изящных программ для решения всяких задач на своем инженерном калькуляторе Texas Instruments, чем за выполнением домашних заданий. Помнится, с продвинутым курсом физики у меня были сплошные проблемы, потому что вместо решения самой задачи я каждый раз писал программу для решения такой задачи. То есть тебе дается, скажем, схема электрической цепи и предлагается определить силу тока или напряжение в некоей точке. Можно взять ручку и в столбик всё рассчитать, как нечего делать, а я рисовал эту схему на своем калькуляторе, вводил значения из условия задачи и получал ответ, типа, сопротивление – 50 ом.

Я просто записывал полученный ответ и сдавал работу. На всё про всё у меня уходило от силы десять минут. Тут ко мне начинали придираться, типа: «Ну а где сама работа-то? Ты смухлевал». А я им, типа: «Да шли бы вы, не мухлевал я. Я знаю не только решение этой задачи, я знаю, как написать программу для ее решения. Вам исходный код показать?» После этого у меня до конца контрольной оставалась еще уйма времени, и я работал над собственной мини-версией игры Space Invaders для калькулятора, которую, между прочим, довел до ума.

До интернета я дорвался в самом юном возрасте. Типа я вообще из числа первых юзеров. В сети я появился задолго до коммерческих провайдеров вроде CompuServe и AOL. Просто подключил свой компьютер к университетскому и получил там себе имя Kemp.com.

В электронике я был просто супер. Мама любила ходить по гаражным распродажам, а я там набирал себе всяких книг о том, как что устроено и как это починять, типа, на десятку. В тринадцать лет я купил неисправный телевизор. Сгорел он, походу, от удара молнии в антенну, потому что внутри было выжжено всё до единой детали. Но я обратился в Philips, получил все схемы той модели и плата за платой этот ящик восстановил. Нормальные люди такую рухлядь не чинят, а выбрасывают, но в тринадцать лет у тебя вся жизнь впереди и есть время на подобные вещи.

Я начал осознавать: компьютеры дорого стоят, и при этом их легко ремонтировать, что открывает массу неизведанных, пусть и спорных, возможностей. На первую в жизни работу я устроился в сервисный отдел магазина Apple. Там я, будучи всего лишь тинейджером с улицы, начал покупать списанные неисправные компьютеры, чинить их и продавать по объявлениям как исправные компьютеры б/у. Таким манером я с легкостью обращал за день пару сотен долларов в пару тысяч. Суеты было немерено. Но зато я тогда срубал десятки тысяч в месяц.

Дело было году в 1996-м, и я тогда, наверное, походил на наркодилера всем своим образом жизни. Думаю, все так и считали, что я торгую какой-то незаконной дурью. У меня была в родительском доме потайная комната со входом за сдвижным книжным шкафом. На двери был кодовый замок с шифром и системой сигнализации, а внутри стояли телевизор с огромным экраном, супернавороченная аудиосистема и все мои компьютеры.

Я и телепрограммы снимал. Наша школа в Алабаме была реально футбольной, у нас была одна из лучших в штате команд. Один из папаш, где-то на чем-то подзаработав, пожертвовал миллионы на создание настоящей профессиональной телестудии на колесах для передачи на спутник ТВ-сигнала с тучи камер. Я лично выезжал на футбольные матчи и помогал налаживать прямые трансляции. И так увлекся, что вложил уйму личных средств в устройство настоящей телестудии у себя дома вокруг мощнейшего по тем временам компьютера. На круг мне это, вероятно, влетело тысяч в сто долларов. Мы при этом относились к среднему классу, и наш дом, думаю, стоил едва ли многим больше.

В старших классах я серьезно влез в видеобизнес. Мне хорошо платили за съемку с последующим редактированием и монтажом с наложением или вставкой анимации. Я этим занимался в старших классах всю дорогу и начал работать на солидные видеостудии. Тот бизнес мне приносил десятки тысяч долларов в год, нехилый доход для старшеклассника. В общем, на покупку BMW мне его хватило с запасом.

Друзья у меня какие-то были, но по-настоящему я фокусировался только на том бизнесе, который вел. Когда пришла пора выпускного, моя собственная школа меня же и наняла его снимать на видео. Вот это был полный пипец. Вместо настоящего живого участия в выпускном я за бабки снимал его на камеру.

Когда пришло время поступать в колледж, я хотел продолжить заниматься тем, что делал, но на более высоком уровне. Мне нужен был доступ в интернет, а в большинстве колледжей его в общагах не было, и только в Университете Алабамы в Хантсвилле был. Там были порты Ethernet в спальнях, но оказалось, что через них попадаешь только на университетский сервер – и всё. Я, как только туда поступил и это понял, тут же отправился к президенту университета и сказал: «Я сюда только ради этого и пришел. Вы меня ввели в заблуждение. И вы это исправите». И они тем же летом это исправили.

На втором курсе я начал работать в SGI [Technologies]. Они тогда были чем-то типа Google своего времени, самой крутой технологической компанией. Они делали реально мощные графические компьютеры, и мне, как сотруднику, они причитались со скидкой, а программное обеспечение бесплатно.

Я немедленно купил компьютер за десять тысяч долларов и получил в придачу программного обеспечения тысяч на сто. Это как раз было то самое ПО, с помощью которого создавалась вся анимированная компьютерная графика в «Парке Юрского периода». Я познакомился с одним старшеклассником, и мы с ним решили открыть компанию. Дело было в 1998 году, а мы, по сути, создали эквивалент Instacart[150] еще тогда, четверть века назад. Нужно было просто взять в продуктовом бесплатный установочный CD-ROM и вставить его в свой комп, и люди так и делали и впервые в жизни выходили в онлайн. Но смысл был всё тот же: набираешь продукты в корзину, а тебе их упаковывают и доставляют курьером на дом. Называлось всё это OpenShop. У меня сохранились восхитительные видео конца девяностых, где я по телевизору рассказываю народу, как покупать продукты онлайн.

Первая девушка в колледже у меня была с выпускного курса. Это положило начало целой фазе моей жизни, когда я встречался только с женщинами много старше себя. И эта фаза, пожалуй, даже слишком затянулась. Но они хотя бы держатся достойно, а не исходят дерьмом.

Тогда же, в студенческие годы, я получил лицензию пилота. В обучение летному делу я вкладывал практически всё, что зарабатывал. Летчицкая среда просто выносила мне мозг, потому что в нее попадали лишь те, кто прошел предварительный отбор, те, кто верит в свою способность оказать огромное влияние на мир.

Так или иначе, мы в итоге собрали десять миллионов долларов на OpenShop примерно у шестидесяти человек в Хантсвилле. Пару раз мне даже пришлось ради этого наряжаться в костюм и галстук. А затем нас купили с потрохами за двадцать пять миллионов, и компания, которая на это раскошелилась, попросила меня перебраться к ним в Сиэтл. Денег на покупку дома у меня теперь хватало, так что я бросил колледж и переехал туда, мне было двадцать лет. Просто сказал себе: «Ну его на фиг. Побуду-ка теперь гендиректором» – и больше назад не оглядывался.

Самое обдуманное в своей жизни письмо я, вероятно, написал именно тогда, чтобы объяснить родителям, почему бросаю колледж. Вообще, я писанину не люблю. Я больше оратор, чем писатель. Я боялся, по-моему, ехать туда и пытаться им лично сказать что хотел, из-за того что не успею вытянуть разговор, поскольку папа по временам бывал очень вспыльчив. А тут я чувствовал, что этот мой поступок стоит под номером один в списке того, что способно привести его в бешенство. А так они мне, конечно, ответили: «Ну что же, ты теперь человек самостоятельный». А я им: «Сам знаю. Вас понял».

Еще в Алабаме я встретил Уилла Маршалла, и наше знакомство в итоге сильно сказалось на моей последующей жизни. С Уиллом я столкнулся случайно в гостях у приятеля по колледжу. Мы с ним разговорились, а потом стали частенько вместе отвисать и устраивать всякие авантюрные вылазки. Первым делом, по-моему, мы отправились лазить по пещерам. На самом деле в земле имеется неимоверное число реально крутых пещер, по которым можно пробраться на очень большие глубины. Уилл сказал, типа: «Хорошая мысль! Поехали!»

По дороге мы заехали в Walmart купить фонарики, и выяснилось, что там еще и огнестрельное оружие продают. Уилл только что прибыл в Соединенные Штаты из Англии и счел это самой нелепой из абсурдных вещей в мире: «Что? У вас прямо вот тут можно купить пушку?» Тут до меня доходит: «А парень-то особенный. Хороший парень». Нечто вроде продвинутой британской версии меня самого. Меня впечатлило то, как он видит мир. Он очень открыт и либерален, и это мне очень созвучно, потому что это ровно то же самое, что я привык видеть и ценить в своих родителях-ученых.

Он писал дипломную работу в Англии, но, едва открылась такая возможность, приехал поработать в программе НАСА по совершенствованию термоядерного ракетного двигателя. Смысл в том, чтобы мощными магнитными полями удерживать материю и антиматерию внутри камеры и ими же направлять пучок энергии их аннигиляции через сопло для создания мощной реактивной тяги. Только представьте себе ангар посреди леса с подведенными к нему со всех сторон ЛЭП, и они там на пульте типа щелкают тумблером, и вся эта штука – вжжжжжжжжжжжж! – и секунд тридцать потребляет больше электроэнергии, чем весь штат, на создание поля для удержания антиматерии[151].

Излишне говорить, что проект не сработал. Да если и сработал бы, то образовалась бы, наверное, посреди Алабамы гигантская черная дыра или имеющаяся разрослась бы до таких размеров, что засосало бы в нее всю реальность. Вот на этом-то проекте Уилл и был стажером. Он, наверное, засекречен, так что даже не знаю, не сболтнул ли я чего лишнего.

Позже мы с Уиллом увлеклись взломами и незаконными проникновениями. Мы отправились в Англию и раздобыли там карты всех за́мков, которые когда-либо были построены. Многие из них теперь разрушены до основания, разве что груды камней среди леса от них остались. Мы решили разведать и облазать как можно больше замков за неделю пребывания в Великобритании. Это был отнюдь не туристический маршрут. Официальные посещения с платой за вход нас не интересовали. Нам нужно было разведать все возможности и именно что вламываться или прорываться внутрь.

Для начала мы съездили на природу посмотреть на Стоунхендж. Прорваться туда нам труда не составило. Затем мы добрались до Лондона и там нашли способ перелезть через ограду Букингемского дворца. Оказалось, что мы залезли туда прямо при королеве. Очутились в каком-то саду. Никто нас не пристрелил. Никто даже не выпроводил. Мы присоединились к какой-то группе и некоторое время косили под туристов.

После переезда в Сиэтл я в итоге подрядился там работать на Classmates.com[152]. Дело было в 2000 году, когда всё как раз и начало идти наперекосяк. Я всё еще верил в интернет, но интернет сыпался на глазах, как карточный домик. Инвесторы разбегались. Но «Одноклассники» продолжали приносить деньги. Проект конвертировал в прибыль присущую людям тоску по прошлому и старым друзьям. «Вот те, с кем ты когда-то встречался. Хочешь снова оказаться с ними на связи? С тебя 24,95 доллара в год за подписку». И я такой: «Мне нравится! Классная вещь!»

Компания только что не печатала деньги, а мне предложили вступить в долю на правах главного архитектора их технологий. При мне число подписчиков выросло с пары миллионов до пятидесяти миллионов к моему уходу. По тем временам – колоссально. Типа Facebook своего времени родом из 1990-х.

Еще работая в Classmates, я параллельно основал на стороне компанию Escapia. Я как-то снял летний домик у моря на время отпуска, и меня осенило, что процентов у двадцати американцев имеется такого рода вторая недвижимость, которая бо́льшую часть года пустует. Ну я и создал систему для сдачи таких домов в аренду. Это было более-менее то же самое, что Airbnb, но тоже лет на двадцать раньше. Потом ее купила HomeAway, а ту поглотила Expedia.

Эту штуку с путешествиями я затеял в качестве хобби, но вскоре она оказалась моим главным занятием, потому что из Classmates меня турнули. Я вообще-то привык просто делать свое дело и с политиканством тогда столкнулся впервые в жизни.

Главный инженер там, похоже, мухлевал не по-детски. В конце концов за эти игры выгнали и его, но для начала он выставил крайним меня.

Но время выдалось веселое, честно скажу. Когда меня выперли – а это вроде как единственный случай, когда я откуда-то ушел не сам, – я в полной мере осознал, что случилось. Я создал веб-сайт с именем этого чувака в адресной строке и с его фото. Затем создал веб-сайты с именами и фото всех его подчиненных, и там сделал такую фишку, что все анонимные отзывы и комментарии отображаются еще и на сайте этого главного чувака. Выглядело всё точь-в-точь как на старом добром веб-сайте FuckedCompany.com[153]. Люди там реально высказали в его адрес всё, что думали, и выпустили пар по поводу всех его подлянок, после чего ему быстро указали на дверь. Теперь он вроде бы занимается недвижимостью, туда ему и дорога.

Между прочим, гадкое чувство от всего этого осталось. В жизни бы не подумал, что придется тратить время и размениваться на такое паскудство.

Когда я еще жил в Сиэтле, Уилл кое-что замыслил и осуществил на предмет встречи Нового года. Мы это называли 4D-событием. Я не уверен, что хоть кто-то знает даже сегодня, как расшифровываются все эти D.

Одно из первых событий прошло в Оксфордском университете. Идея была в том, чтобы собрать группу людей, объединенных страстным желанием найти в жизни цель превыше просто зарабатывания денег или выполнения своей работы. Хотелось взглянуть на всю свою жизнь как на арку единого сюжета и посмотреть, могут ли эти люди сработаться и достичь чего-то большего и более осмысленного.

Сам я оказался в числе первых десяти – пятнадцати человек, прошедших у Уилла этот отбор. Джесси Кейт тоже. От нее так и веяло духом этакой юной и смышленой Лары Крофт, расхитительницы гробниц. Авантюризм, интеллект, открытость. От всего этого в целом у меня просто мозг взрывало.

Мы эти 4D до сих пор проводим. На каждый Новый год находим какую-нибудь площадку. В идеале это должно быть нечто рукотворное и отражающее нечто большее, чем просто человеческая жизнь. Однажды отправились в Аресибо, в обсерваторию посреди джунглей с самым большим в мире радиотелескопом, его-то мы и захватили. В другой раз отправились на комплекс «Биосфера-2», где посреди пустыни стоят стеклянные пирамиды с экосистемами джунглей, океанов и тех же пустынь внутри. Всё это под герметичным колпаком и полностью изолировано от внешнего мира. Понятно, что мы туда ворвались и всё захватили, как водится.

Это всё такие места, где мы, по-моему, только и можем по-настоящему осмыслить масштабы свершений, на которые способны люди. Кто-то же в 1980-х годах нашел миллиарды долларов на постройку такого гигантского комплекса и убедил горстку людей запереться внутри него. Окей, если кто-то оказался способен на такое, то что можем сделать мы? Я думаю, именно это вдохновляло 4D.

Главное в этом событии – осмыслить, что мы свершили за прошедший год и что намереваемся свершить в наступающем.

Обычно мы там разбиваемся на пары случайным образом по жребию, чтобы объявить свои цели и призвать друг друга мыслить масштабнее. Затем поочередно выносим всё то, до чего договорились, на всеобщее обсуждение. Есть в этом и элемент отчетности. Тебе приходится встать перед всеми и сказать: «Год назад я пообещал сделать вот это. Увы, не вышло». Или, знаешь ли: «В прошлом году я сказал, что запущу ракету, – и запустил!» Это я так, к примеру.

Один такой Новый год, пока я занимался туристической компанией, Уилл устроил в Вашингтоне, округ Колумбия. И там я как раз познакомился с этим сумасшедшим генералом по имени Пит Уорден, прямо на этой нашей новогодней вечеринке[154]. Он был вдвое старше любого из нас, а потому особо выделялся.

Стоит с поднятым бокалом мартини и заливает: «Когда я служил в Пентагоне…» – и всякое там, типа: «А вот когда я командовал „Звездными войнами“…». Ну, думаю, в жизни интереснее человека не встречал. Что мне более всего запало в душу из всех его рассказов, так это история про затеянную им дезинформационную кампанию во время одной из войн на Ближнем Востоке.

По нему еще администрация Буша катком проехалась за то, что он пытался провести информационную войну взамен настоящей. Они собирались вместо бомб забросать иракцев со спутников сообщениями по радио и листовками, извещавшими о том, что война окончена и пора сложить оружие. Пит искренне верил, что это сработает и поможет избежать лишних жертв. Но, похоже, в прессе его затею разнесли в пух и прах: «Оруэлл какой-то. Нельзя так! Не по правилам!» И Дональд Рамсфельд, в ту пору министр обороны, обвинил Пита во всех тяжких, а Пит в ответ стал раздавать такие интервью, что его портрет красовался на первых полосах New York Times и Washington Post. Цитирую особо запавшую строку дословно: «Дональд Рамсфельд меня вы…л, но мне собираются дать центр НАСА».

И через какое-то время Пит и впрямь заполучил себе Центр Эймса, и я туда за ним проследовал. Мне понадобилось время, чтобы понять: хватит уже работать над глупостями типа малых компаний, которые сделают лучше и удобнее путешествия или покупки. Наконец-таки после прихода в НАСА я свое получил. Это было нечто типа: «Вау! Я – главный технолог НАСА! Я могу делать очень большие вещи, и я должен и буду их делать». Фактически с моей стороны было бы аморально не воспользоваться этой возможностью и не попытаться оказать максимальное влияние на происходящее там.

Я стал самым молодым руководителем высшего звена в структуре федерального правительства. Очень скоро я осознал, что культуру НАСА нужно менять. Там работает под сотню тысяч людей, и очень трудно кого бы то ни было уволить. А потому и вопрос изменяется с «как их уволить?» на «как их убрать с дороги?». Для этого нужно выбрать верно мыслящих по тому или иному вопросу людей и поставить их на те позиции, с которых они могут произвести нужные изменения. Остальных же нужно реорганизовать, распределив их по проектам таким образом, чтобы все они были заняты каждый своим узким делом где-нибудь в сторонке, на пути у тебя не стояли и ни на что, по большому счету, не влияли.

Я создал совершенно новую технологическую организацию с полностью новой командой во главе, что было воспринято очень неоднозначно. Люди рассчитывали на определенные роли по причине долгого стажа работы, а меня не волновали ни стаж, ни лояльность. Меня волновало лишь одно: есть ли у них то, что нужно для того или иного конкретного дела.

Считалось, что нашего бюджета едва хватает на поддержание в рабочем состоянии того, что есть. Чушь собачья! Мы отсекли кучу идиотских статей расходов и получили деньги на инвестиции в новое. Именно это позволило нам создать группу спецпроектов, которая и занялась созданием таких вещей, как Google Moon, Google Mars и OpenStack.

Что до Stealth Space, мне нравится это новое приключение. Нужно же учиться и развиваться как личность. Нужно ставить себя в такое положение, где опыт, страсть и энергия, которыми ты располагаешь, соизмеримы с вызовом. Здесь же приходится смотреть в лицо труднейшим задачам и как-то справляться с ними вне зависимости от степени изначальной готовности к ним. Множество вроде бы успешных людей распыляется на женщин, материальные блага и развлечения. В конечном счете они горько об этом сожалеют.

Лучше, чем сейчас, я себя в жизни не чувствовал. Адам – это блеск. Мы идеальная пара и прекрасно друг друга дополняем. Он знает всё о ракетостроении как науке. Даже если я следующие пять лет целиком посвящу изучению физики, аэродинамики и прочих ракетных дисциплин, мне не усвоить и половины того, что знает Адам.

Я же, со своей стороны, лично построил с нуля четыре компании и уйме стартапов помог советами. Я лично собрал сто с лишним миллионов долларов и людям помог собрать свыше полумиллиарда. Я умею привлекать капитал и строить команды. Я не считаю то, что мы тут делаем, принципиально невозможным. Я полагаю это вполне возможным.

18

Притирка

Stealth Space продолжала оправдывать свое название и оставаться невидимкой, пользуясь обширностью окружающей территории бывшей авиабазы ВМС. Ближайшие бары и рестораны, не так давно открывшиеся на берегу, отстояли от ракетостроителей на пару километров, и машины туда следовали обычно по дороге в объезд ангаров, большинство которых продолжали простаивать в запустении, так что в любой отдельно взятый день по Орион-стрит мимо их здания проходило или проезжало от силы человек двадцать.

Затерянность на отшибе, однако, не означала полной незаметности ведущихся в Stealth Space работ. Штаб-квартира компании находилась на юго-восточной оконечности базы, и от ее ракетостроительного цеха до хлипкой ограды было всего метров триста, а дальше к востоку начиналась городская застройка Аламеды и шла будничная жизнь. То есть в каких-то сотнях метров от контролируемых взрывов на стендах Stealth Space, сразу за забором, были жилые дома, детские сады, футбольное поле, рестораны… Да и на самой базе у Stealth Space имелись кое-какие соседи, ближайшими из которых были пункт выдачи заказов сети Pottery Barn Pacific и хозблок Тихоокеанского музея пинбола. Ни там ни там, однако, поначалу даже не догадывались, что у них чуть ли не прямо на заднем дворе строят дешевый аналог межконтинентальной баллистической ракеты.

Сам по себе исходный план постройки ракеты в рекордные сроки диктовал Stealth Space необходимость ориентироваться на предельно простые решения. Если эстеты из Rocket Lab изготавливали корпус из углепластика, то прагматики из Stealth Space выбрали намного более дешевый и простой в работе алюминий. Сама ракета проектировалась сверхмалой – высотой около 12 м и диаметром меньше метра, – что позволяло до предела упростить и конструкцию силовой установки: пять скромных двигателей, которые можно строить вручную силами двух-трех человек. Инженеров попросили использовать любую возможность для устранения лишней проводки и электроники из начинки ракеты. Кемп хотел свести к минимуму число деталей, необходимых этим штуковинам для полета. К тому же принцип «чем меньше, тем лучше» в полной мере соответствовал его замыслу массового поточного производства ракетных снарядов.

Stealth Space также хотела обойтись минимумом наземной инфраструктуры для запуска ракет. Ракетостроители привыкли неделями, а то и месяцами готовить свои машины к старту на подконтрольных правительству космодромах силами десятков людей. В планы Кемпа и Лондона входило сделать мобильную пусковую установку, включающую раму с механическим приводом для подъема ракеты из горизонтального положения в вертикальное и все необходимые встроенные разъемы для заправки ракеты и подключения к бортовой электронике. Пусковая установка должна была помещаться в стандартный грузовой контейнер для доставки ее по суше, морю или воздуху в любую точку, откуда Stealth Space понадобится произвести запуск. Помимо пусковой установки компания планировала построить еще и центр управления полетами, также помещающийся в грузовой контейнер. Это позволило бы сотрудникам пользоваться собственным хорошо знакомым комплектом оборудования и исключить зависимость от наличия ЦУПа по месту запуска. По совокупности всё это также избавило бы Stealth Space от оплаты космических счетов за использование стартовых площадок и их оборудования.

В идеале запуск Stealth Space выглядел так: упаковал пусковую установку, ЦУП и ракету в контейнеры и отправил на место; там их принимает и доставляет на площадку бригада запускающих; эта же бригада распаковывает и устанавливает всё оборудование и затем производит запуск. В этом идеализированном мире на всё про всё уходят считаные дни. Кемп хотел превратить запуски ракет из редких по крутости и частоте событий в плевое будничное дело, а Stealth Space – просто в транспортную компанию новой эры.

На тот момент ее бурной истории Stealth Space еще не определилась с выбором места под свой первый, пока что стационарный стартовый комплекс. Кемп съездил на Гавайи и посетил площадку под действующим вулканом. Он априори полагал, что местные едва ли примут с распростертыми объятиями ракетную компанию на своих благодатных густонаселенных землях, а вот уговорить их пустить Stealth Space на опасный клочок земли, к которому сами они даже приближаться не отваживаются, будет куда проще. «Гляжу: поле застывшей лавы, – рассказывал он. – Думаю: самое то для отправной точки. Есть такие участки, где новая земная кора только формируется, и никто там селиться не хочет, потому что еще пару лет назад никакой суши на этом месте не было. К тому же эта новообразовавшаяся земля до крайности дешева».

В качестве альтернативного варианта компания рассматривала космодром на острове Кадьяк у южного побережья Аляски. Как и на Гавайях, место там было удаленное и без особого воздушного и морского трафика, который пришлось бы останавливать на время запусков, в отличие от ситуации вокруг самых ходовых стартовых площадок США во Флориде и Калифорнии. Наконец, имелась на Кадьяке и готовая инфраструктура, благо военные производили оттуда запуски на протяжении многих лет, хотя и эпизодически.

Оба варианта в любом случае рассматривались в качестве временных; Кемп уже купил баржу, намереваясь переоборудовать ее в стартовый комплекс компании, которому будет отдано предпочтение. «Она сто на сорок футов[155] размером, – сказал он. – А на плаву так просто красавицей смотрится». (Позже я отыскал эту «красавицу», пришвартованную у стенки по соседству со списанным авианосцем. Она была вся покрыта толстым слоем птичьего помета, а на крыше насквозь проржавевшей рулевой рубки гордо восседал пеликан.)

К лету 2017 года в здании на Орион-стрит были произведены кое-какие улучшения. Специальная бригада зачистила все помещения дюйм за дюймом от асбестовой пыли, после чего пребывание там сделалось наконец относительно безвредным для здоровья сотрудников. Кемп собственноручно обеспечил полное Wi-Fi-покрытие всех площадей, залезши под самую крышу и разместив на стропилах дополнительные роутеры. Посреди здания был оборудован санузел, правда единственный, хотя и с четырьмя кабинками и двумя писсуарами, так что женщинам, мужчинам и прочим представителям гендерного спектра приходилось справлять нужду в тесной компании.

Ровно в 10:00 начиналась планерка, на которой определялись приоритеты компании на день, а по понедельникам еще и на всю неделю. Кемп выводил на экран перечень всех текущих работ и поочередно запрашивал статус их выполнения. На столе перед ним стояли десятиминутные песочные часы, и всякий раз, когда рыжий песок в верхней их части иссякал, Кемп со смачным стуком их переворачивал, давая людям понять, что изъясняться нужно короче и строго по делу. На протяжении всех слушаний он буравил собравшихся пристальным взглядом широко открытых глаз, давая понять, что он ни на долю секунды не утрачивает глубоко прочувствованного присутствия в настоящем и хочет лишь одного – чтобы всё делалось быстрее. Лондон при этом обычно стоял у него за спиной и явно пропускал мимо ушей всё, что говорит его партнер, будучи всецело поглощенным перебором вариантов возможных решений текущих проблем.

Эти двое были и правда совершенно разными. После одного собрания, например, Кемп рассказал мне, что лишь однажды, после увольнения из Эймса, позволил себе взять месячный тайм-аут и за это время успел найти себе новую компанию, невесту и дом, жениться, начать семейную жизнь и зачать сына, хотя в скором времени они развелись. «Главное, что задача была решена сверхуспешно, – говорил он. – Единственное, что потом началось всё это типа „но я-то тебя не люблю“». В последующие годы Кемп менял подружек с завидной регулярностью, явно отдавая предпочтение худющим блондинкам. (В описываемое время он встречался с лидершей группы поддержки San Francisco 49ers[156] и по совместительству инженером химического машиностроения с дипломом MIT.) Лондон, напротив, был однолюбом и примерным семьянином, в жене и детях души не чаял и рассказывал о семейной жизни с не меньшим воодушевлением, чем об очередных инженерных задачах. «Программа-минимум для меня – по вторникам и четвергам особо не перерабатывать и приходить домой засветло к ужину с детьми», – говорил он.

Немногие в Stealth Space могли себе позволить роскошь «особо не перерабатывать», и всё из-за того, что ракетный двигатель оказался ребенком капризным и непослушным, а потому и знать не желал, что кого-то дома, возможно, ждут еще какие-то дети. В первые месяцы в здании на Орион-стрит человек двадцать только и делали, что разрывались между испытательным стендом и пультовой в попытках заставить двигатель изрыгать пламя в течение хоть сколько-нибудь продолжительного отрезка времени.

Бывало, что я появлялся там и около семи утра, а испытания не то еще, не то уже шли. Одни заправляли баки жидким кислородом и керосином, другие что-то прикручивали и подсоединяли к стенду. За этими их действиями из центра управления зорко следил по видеомониторам инженер-ветеран Ventions по имени Лукас Хандли, остававшийся там за старшего. Так как в тесной камере при стенде людям часто приходилось являть чудеса изворотливости, чтобы что-то куда-то воткнуть, прикрутить или заколотить, Хандли вдоволь насмотрелся на потные раскоряченные задницы ведущих инженеров Stealth Space. Такова вот низменная часть грядущей небесной славы успешного ракетостроителя.

На подготовку двигателя к новому испытанию уходило от четверти часа до двух часов, в зависимости от того, что предполагалось исправить или переделать по результатам предыдущего прогона. В первые недели двигатель либо вовсе не запускался, либо глох на первых же секундах. Бен Брокерт, высокий и грузный молодой циник и скептик, был поставлен отдавать команды по громкой связи в ходе испытаний и подходил к этой своей работе воистину с юмором висельника. Перед одним испытанием он проинформировал команду: «В протоколе сказано, что в случае аварии и возгорания двигателя или появления открытого пламени в прилегающей к двигателю области нам надлежит немедленно залить очаг возгорания водой. Если же пламя вдруг охватит всё, на этот случай никаких планов не предусмотрено – и спасения не ждите». В другой раз, посреди очередной затяжной серии безуспешных испытаний, он гнал воинство в бой репликами наподобие: «Мы пойдем до конца – либо двигатель оживет, либо мы сдохнем!» Как-то раз на мой вопрос, чем он занимается в свободное время, он ответил: «Стихи пишу».

За вечер в Stealth Space готовы были проводить по пять-шесть прогонов испытываемого двигателя, и люди там задерживались порой до двух часов ночи. При этом их здание на Орион-стрит до поры до времени не отапливалось, и сотрудникам приходилось греться у тепловых пушек на пропане. Лондон вышагивал туда-сюда с пакетом картофельных чипсов в руке. Чуть что не так, рявкал: «Фиксируй данные!» или «Так не пойдет, слишком далеко от номинала!». Если же всё шло хорошо, был невозмутим: «Зажигание. Струя пошла. Ура». Иногда Stealth Space отряжала кого-нибудь из инженеров замерить децибелы за оградой, чтобы оценить, не слишком ли они достают своими ракетными испытаниями местных жителей и не вызовут ли жалоб куда следует и не следует.

Эмоциональная атмосфера на каждой сессии испытаний колебалась в типичном для коммерческого ракетостроения ритме: волны лихорадочного возбуждения сменялись провалами тягостного разочарования. Люди, похоже, всякий раз искренне верили, что после очередных правок на ходу двигатель наконец заработает в штатном режиме. Во многих случаях Кемп снимал очередной прогон на смартфон, будучи уверен в успехе, чтобы тут же разослать инвесторам радостную весть с видеодоказательством того, что их деньги потрачены разумно. Иногда он даже успевал позвонить и начать хвастаться, прежде чем двигатель накрывался, после чего Кемп всё с той же широкой улыбкой уводил разговор в сторону и принимался забалтывать очередной провал. Люди изнемогали от голода и усталости, но продолжали не покладая рук работать над устранением нескончаемых проблем и обычно отказывались сигналить отбой до тех пор, пока не иссякнут запасы топлива или не возникнут иные непреодолимые препятствия.

В конце концов их усилия и долготерпение были вознаграждены. Двигатель проработал сначала три секунды, затем тридцать секунд, затем пару минут – и наконец стал гнать в туннель реактивную струю сколь угодно долго, то есть до перекрытия подачи топлива. Параллельно со стендовыми испытаниями не задействованные в них сотрудники Stealth Space занимались постройкой или покупкой других компонентов ракеты и их сборкой в цеху. Кемп был уверен, что вся ракета в сборе будет готова и приведена в состояние, близкое к рабочему, в ближайшие три месяца. В мае 2017 года он позвал Креона Левита, своего старого друга по Эймсу и Радужному особняку, заглянуть в Stealth Space и выступить перед всеми его сотрудниками. Будни Левит проводил за строительством спутников в Planet Labs, а в свободное время увлекался изучением истории аэрокосмической промышленности. Лекцию свою он посвятил причинам, по которым ракеты так трудно строить и запускать. «За последние пятьдесят лет ничего, по большому счету, не произошло, – сказал он. – Мы по-прежнему строим ракеты всё так же. Никакого удешевления в пересчете на килограмм груза, доставляемого на орбиту. Как так? Разве такое возможно?»

Люди, объяснил он, давным-давно прошерстили всю периодическую систему элементов и нашли наилучшие пары химических веществ, вступающих в реакцию между собой с выделением наибольшей энергии. Если не затевать ракет на ядерной энергии, людям не остается иного выбора, кроме сочетания жидкого кислорода с керосином или жидким водородом. «Законы гидро- и аэродинамики делают это трудным, – сказал он. – Законы материаловедения делают это трудным. В эту штуку ежесекундно вливается масса окислителя и горючего, а вы чиркаете спичкой. Если бы вы сделали это вот здесь, в комнате, результатом стал бы так называемый объемный взрыв. А в ракете то же самое называется „сгоранием топлива“, но по сути это один непрерывно тянущийся взрыв, только сдерживаемый и направляемый. И всё это на грани технически возможного».

Все уравнения, описывающие реактивное движение, известны с начала XX века, никто их не отменял и для современных ракет, и эти уравнения – штука жестокая. Лучшие топлива дают энергию, которой едва хватает на преодоление силы тяжести. Из-за этого масса топлива вынужденно составляет около 85 % взлетной массы ракеты, в то время как автомобилю достаточно четырех процентов топлива от общей массы, а реактивному самолету – 40 %. Таким образом, остается лишь 15 % массы на создание структуры, куда вмещается и топливо, и вся механика, электроника и компьютеры, позволяющие делать с помощью ракеты что-нибудь интересное. С учетом всего этого ракетостроитель оказывается перед фактом, что у него остается в лучшем случае два процента от общей взлетной массы ракеты под полезный груз, который нужно доставить в космос.

После отрыва от стартового стола ракете, помимо силы тяжести, нужно преодолевать еще и сопротивление воздуха, и вскоре она достигает скорости, при которой, находясь еще в плотном слое атмосферы, сталкивается с так называемым максимальным динамическим давлением Qmax со стороны встречного воздушного потока. Что это за давление, вы можете понять, выставив ладонь из окна мчащегося автомобиля или полюбовавшись ураганом, сметающим деревья и дома. Правда, представление будет весьма приблизительным, отметил Левит, поскольку Qmax в лоб ракете примерно в 75 раз выше динамического давления, производимого ураганом высшей, пятой категории. «Понятно, что если с ракетой в этой точке будет что-то идти не так – значит, и со всем проектом что-то не так», – заключил он.

Обычно при решении инженерных задач на такие случаи закладывают большой запас прочности конструкции машины. Просто делаешь всё так, чтобы каждый элемент выдерживал двойную нагрузку относительно максимальной расчетной. Но с ракетами этот номер не проходит, поскольку у них нет запаса мощности на то, чтобы вытягивать избыточный вес. Что еще хуже, Qmax – беспощадный дефектоскоп, который проверяет на разрыв каждый шов и на излом каждую стенку, и рассчитывать за отсутствием запаса прочности остается только на качество работ и материалов.

Хорошо, предположим, вы таки сделали работающую ракету. Идем дальше: статистика страховых компаний показывает, что первая фатальная авария приходится в среднем на шестой старт новой модели ракеты. К тому времени люди расслабляются, считая, что всё идет как по маслу, – вот и упускают из виду какие-нибудь проблемы. Следующий критический момент наступает ближе к пятидесятому запуску. Тут врагами становятся расплывчатость миссии, бюрократизация и институциональная память. Что до сотрудников Stealth Space, которые многое претерпели и еще претерпят до первого старта, то им Левит мог пока что пожелать лишь одного: «Удачи!»

Хорошие же для Stealth Space новости, по мнению Левита, начинались с того, что их компании отдельные взрывы не так страшны. Ведь людей в космос они отправлять не собираются, спутники же стремительно множатся и дешевеют, – а потому будущие клиенты Stealth Space вполне потерпят эпизодические потери своих аппаратов из-за неудачных запусков, если это будет компенсироваться общей дешевизной космического извоза. А вторая хорошая новость состояла в том, что мы вообще имеем возможность подобные темы обсуждать. «Ведь если бы наша Земля была чуток побольше, а ее гравитационное поле посильнее, в космос с нее было бы не вырваться», – объяснил он.

* * *

Описанные Левитом трудности настолько серьезны, что создание и запуск ракет для нас стали метафорой сверхзадачи. «Ну и что, это ж не ракетостроение», – говорят люди, желая принизить чьи-либо достижения в других прикладных областях[157]. Чаще всего тружеников аэрокосмической отрасли, будь то астронавты или инженеры-конструкторы, изображают дерзновенными гениями, изо дня в день бросающими вызов непреодолимым трудностям. Истина же в наши дни выглядит на самом-то деле не столь героически, зато куда колоритнее.

Лондон с его резюме, полным всяких степеней от MIT, – живой тому пример. Харизмой от него не веяло, самомнением тоже, зато веяло гениальностью мастера на все руки. Ракеты для него были как родные, и говорил он о них с такой любовью, что буквально окутывал их ореолом тайны. Лондону нравилось, что они «существуют обособленно от остального мира», и он требовал от каждого своего инженера понимания взаимодействия всех подсистем: электроники, подачи топлива, управления тягой и т. п., – работающих в составе единого живого организма ракеты. Однажды он описал, как всё это железо само может тебе многое подсказать: «Когда что-то кажется не по-хорошему странным, нужно прислушиваться к тому, что тебе говорит машина, а не сбрасывать это со счетов».

То, чем он занимался в Ventions, находилось на самом переднем крае ракетостроения как науки. Некогда он надеялся создать ракетный двигатель настолько миниатюрный, что его можно было бы выпускать серийно прямо по месту производства электронной начинки ракеты. Он вообще лелеял идею свести всю механику и электронику ракет к физическому минимуму. DARPA и Пита Уордена его мысли и наработки прямо-таки заворожили. Лондон связался с Уорденом, и тот с ходу купился на идею ракеты диаметром шесть дюймов для запуска на орбиту из-под крыла истребителя для тайного обследования вражеских спутников. Правительство США надеялось, что эти ракеты-шпионы от Лондона останутся не замеченными радарами потенциального противника по причине их малости[158].

Лондон мог бы и дальше заниматься своими передовыми исследованиями на фоне тихой семейной жизни, если бы не Кемп с его тягой следовать зову космоса и выставить его на продажу. «Я видел, что в Rocket Lab делают примерно то же, что и мы в Ventions, но затем они резко ускорились, выйдя в мир и собрав деньги, – сказал он. – Оставалось либо сделать то же самое, либо остаться вне игры, в числе зрителей».

Многие сотрудники Stealth Space, однако, явно не видели в ракетостроении некоего высшего призвания, а просто устроились в компанию на работу.

Например, Роза Жорналес, дочь филиппинца и вьетнамки из новых иммигрантов, выросла в Южной Калифорнии. Будучи ростом не выше пяти футов, она в 2000 году пошла на службу в ВВС и занималась там ремонтом и обслуживанием бортовой радиоэлектроники самолетов, возвращавшихся из Афганистана, а затем вылетавших обратно. После увольнения в 2006 году со службы Роза успела поработать официанткой, побывать замужем и развестись, прежде чем занялась техобслуживанием монорельса AirTrain в Международном аэропорту Сан-Франциско. В 2017 году кто-то из знакомых подал Жорналес идею заглянуть в Stealth Space на разведку.

«Я даже не знала, что это ракетная компания, – вспоминает Жорналес. – Не знала и о том, что они тут же проведут со мной собеседование. И тут вдруг сразу четверо мужиков устраивают мне допрос с пристрастием. Ой, даже не знаю, стоит ли об этом тут говорить, ну да ладно: я туда пьяной заявилась. Весь день пила перед этим. Мне это влегкую. Но о чем они меня там расспрашивали, хоть убей не помню».

Поначалу Жорналес поручили плести, тянуть и хомутать проводку – целые мили проводов – внутри ракеты. Затем она переключилась на систему аварийного прекращения полета, обеспечивающую подрыв ракеты в воздухе при отклонении от штатных параметров. В те ранние годы женщин в Stealth Space можно было пересчитать по пальцам, что и неудивительно, поскольку на аэрокосмических производствах в среднем на одну женщину приходится девять мужчин. Жорналес источала позитивную энергию и веселье. Ее беспечная манера поведения способствовала поднятию настроения на фоне нудных работ наподобие отверточной сборки и сварки. На самом деле в доску своей она стала именно среди самых циничных и грубых членов команды Stealth Space. Ну или по меньшей мере среди тех, кто не прочь был за компанию с ней по завершении трудного аэрокосмического дня расслабиться для разминки пивком Coors, а затем – в зависимости от настроения – и чем-нибудь покрепче.

Главным электриком и просто мастером на все руки в Stealth Space был Билл Гис, также вполне вписывавшийся в их пестро-колоритный ансамбль. Цвет его волос менялся чуть ли не ежедневно в беспорядочной круговерти всех цветов радуги то по отдельности, то вперемешку, при неизменном стиле прически «рыбий хвост». В ушах у него было множество серег и дырок от былого пирсинга. Обут он был в черные берцы. Безостановочно курил и скалился напоказ бурыми от дыма зубами. Выглядел в целом неопрятным, чтобы не сказать грязным, и хмуро-угрюмым. В общем, Билл был неподражаемо великолепен.

Из дому он сбежал в восемнадцать лет, увязавшись за какой-то девицей, и вскоре пополнил ряды бездомных. Гис, однако, со школы умел ладить с электроникой и электрикой, а потому находил себе там и сям подработки починщиком и ремонтником всего и вся – от лифтов до бытовой техники и игровых автоматов. Прямо перед приходом в Stealth Space он даже успел поработать электриком в одном диковинном тайном обществе. Группу спонсировал мультимиллионер, купивший дом в Сан-Франциско и превративший его в подобие приюта для фриков с кучей технических прибамбасов наподобие виброполов и светозвуковых аттракционов.

Гис также прослышал о Stealth Space от кого-то из друзей, стал туда заявляться и делать кое-что по электрике, поначалу безвозмездно. «Мы там в стендовой, бывало, торчали до трех или четырех часов утра, и тут среди ночи являлся он, – рассказывал один сотрудник. – Никто даже не знал его имени». В конце концов он переделал столько работы, что Кемп начал ему платить. К тому же он оказался искусным взломщиком, и, если кто-нибудь терял ключи от какого-нибудь контейнера или ворот, на помощь сразу звали Гиса, и он в два счета любой замок отмыкал.

Сотрудники Stealth Space строго соблюдали ряд протоколов обеспечения безопасности перед каждым испытанием ракетного двигателя. Прежде всего выгоняли всех из стендовой с двигателем (запах горелого мяса и прочие ужасы ни к чему), затем плотно затворяли двери испытательной камеры и оповещали всех, кто находился в здании, о том, что скоро будет произведен контролируемый взрыв. Имелся, однако, в Stealth Space и уникальный протокол, подобного которому не было у прочих ракетостроительных компаний. Состоял он из единственного пункта правил: «Убедиться в отсутствии Билла Гиса под потолком испытательной камеры».

Дело в том, что как-то раз Гис залез в потолочную вентиляционную систему что-то ремонтировать, а остальные сотрудники Stealth Space напрочь забыли о том, что он там, и приступили к испытанию. «Я только и успел подумать: „Черт возьми, откуда вдруг такой ветрище“, – вспоминал Гис. – Когда потом народ увидел, как я оттуда вылезаю и сползаю вниз, все были типа в шоке. Это ничего, что я теперь об этом рассказываю? OSHA[159] же задним числом никого не засудит?»

По прошествии месяцев Гис сделался в Stealth Space всеобщим любимцем и вовсю задействовал свои разносторонние навыки в разнообразнейших начинаниях. Назначив сам себя начальником «сверхсекретного отдела гулянок и забав», он делал всё для оживления скучных будней Stealth Space острыми ощущениями. «Если бы мне нужно было сформулировать свою миссию, я бы ответил, наверное, так: гарантировать, что больше нас не пустят даже на порог отеля, забронированного компанией для неофициальной выездной встречи», – сказал Гис.

Не только женщин, но и чернокожих рабочих в аэрокосмических компаниях обычно насчитываются лишь единицы. Крис Смит как раз и был одним из редких исключений еще и потому, что в штат Stealth Space он попал на самом раннем этапе и быстро успел доказать свою незаменимость в части текущего оперативного управления компанией. Если в здании нужно было что-то отремонтировать или пристроить, организовать это поручали Смиту, и он неизменно с любой поставленной задачей справлялся.

Будучи метисом, Смит рос в Нью-Йорке среди наркоманов и преступников. Он с детства привык видеть и убийства, и как родители его друзей ширяются дома героином. Но сам он был рослым и атлетичным баскетболистом, и это помогало ему избегать конфликтов. В колледже он отучился на баскетбольную стипендию, а после его окончания выступал за зарубежные клубы в Сирии, Мексике, Китае и Испании. Как-то в межсезонье, тренируясь в Сан-Франциско, он увидел объявление о приглашении на работу в спутниковый стартап, клюнул на него и помогал строить офисы и лаборатории. Компания называлась Terra Bella и со временем была куплена Planet Labs. Свою долю выручки от продажи Смит вложил в недвижимость и создание маленькой империи у Залива.

«Я пытаюсь говорить с как можно большим числом черных и коричневых детишек, – сказал Смит. – Они, может, думают выбиться в люди, став спортсменами-профи, но ведь, если честно, им же не стать профессиональными спортсменами или артистами, это слишком трудно. Но они понятия не имеют о том, что можно выучиться на инженера и зарабатывать триста тысяч баксов в год, а еще получить опционы на акции своей компании, если она становится публичной, и срубить на них еще пару миллионов. Я ведь этого тоже не знал, пока не пришел в одну такую и не испытал на себе. Эти компании точно изменили мою жизнь».

А еще там были механики, перешедшие из гоночных команд, и это было нечто! Бен Фаррант, освоив ремесло моториста за годы службы в ВМС, после этого путешествовал по миру, занимаясь тюнингом двигателей спорткаров на выносливость наподобие «24 часов Ле-Мана» и то и дело переходя из команды в команду. Не имея ни малейшего опыта в ракетостроении, он тем не менее взялся за постройку с чистого листа двигателей Stealth Space. «Первым делом перед собеседованиями относительно приема на работу мы все лезли в „Википедию“ и выискивали там всё подряд о ракетах, – говорит он. – Так что я всю эту хрень, можно сказать, навикипедил».

Высокий и тощий бородач Фаррант с легкостью переключался из режима предельной концентрации на своем железе в режим легковесного раздолбайства по жизни и обратно. Все инструменты на его верстаке педантично раскладывались по своим местам на время постройки двигателя и столь же методично убирались в ящики по завершении рабочего дня, который продолжался строго с восьми утра до шести вечера. Он всем своим видом демонстрировал неприятие культуры Кремниевой долины в части позднего начала и столь же позднего завершения рабочего дня, предпочитая усердно трудиться от звонка и до звонка, надев наушники, чтобы ничто не отвлекало, – после чего, сделав всё, что нужно, возвращался домой к жене и пиву, чтобы слегка расслабиться. К ежедневному трепу товарищей по работе он подключался редко, но с радостью показывал им, как делается то или это, если кто-то изъявлял готовность перенять его опыт. Кое в чем Фаррант выглядел еще и ретроградом. Возможно, это ощущение возникало из-за его привычки носить старомодную кепку, как у разносчика газет, и каждый час ускользать на улицу на пятиминутный перекур. Или, может, всё дело было в его нарочито медлительной речи и видимом удовольствии, получаемом им от выступления в роли седовласого ветерана, всё повидавшего на своем веку и снизошедшего до работы исключительно ради того, чтобы излишне ретивая молодежь всё на хрен не запорола.

«Я объясняю ребятам помоложе, что Адам и Крис грезили всем этим с детства, – сказал он. – И мы здесь собраны для того, чтобы воплотить их мечты в реальность. Но для меня самого это просто очередная машина. Хорошо, что все остальные ребята так втянулись в процесс и готовы тут сидеть ночи напролет. По-моему, так лучше для дела в той части, которая касается их. Сам же я люблю возвращаться домой вовремя, чтобы поработать над старыми тачками или просто посмотреть телевизор».

Были, конечно, в Stealth Space и люди, с детства мечтавшие работать в аэрокосмической промышленности, но даже они попали в компанию весьма извилистыми путями. Самые талантливые и трудолюбивые из их инженеров едва потянули рядовые колледжи, а об университетах Лиги плюща даже и не помышляли. Зато они любили и умели всё делать и чинить собственными руками и страстно предаваться тому, что им нравится, а не подстраиваться под скучные академические требования. Иные же, напротив, получив хорошее образование, сразу после этого решили нырнуть в самый омут аэрокосмической практики и немедленно подались в различные стартапы, чтобы доказать свою искусность даже при скудости финансирования и ресурсов.

Трио инженеров в составе Йена Гарсиа, Майка Джадсона и Бена Брокерта относилось ко второй категории. Все трое в свое время разными путями попали в один и тот же стартап Masten Space Systems, базировавшийся в пустыне Мохаве. Заявкой Masten на славу стал в 2010 году проект малого космического аппарата Xombie вертикального взлета и посадки, предтечи ракет многоразового использования. Гарсиа и Брокерт были главными творцами успеха Xombie, и пусть их игрушка до орбиты не добралась и близко, но взлетала и садилась она исправно, и этого хватило для привлечения к их проекту самого пристального внимания Илона Маска, как раз озаботившегося превращением РН производства SpaceX в многоразовые.

Гарсиа был родом с Кубы, откуда, казалось бы, все пути в американское ракетостроение заказаны. Йен, однако, показывал такие результаты на международных олимпиадах по информатике, что получил и полную стипендию на обучение в MIT, и карт-бланш на въезд в США. Свой дар он применил в области написания программ наведения ракет и навигационного управления космическими аппаратами, а после того, как в полной мере проявил себя в этом деле в Masten, получил работу в Ventions, затем и в Stealth Space в качестве главного по навигационному программному обеспечению.

Джадсон вообще был из птиц редчайшей породы и предпочел Ventions, имея на руках действующее приглашение в SpaceX. Он, отработав и отлично проявив себя в Masten и других космических стартапах, благополучно прошел в 2014 году собеседования и у Маска, и у Лондона – и был поставлен перед непростым выбором. Тут самое время сказать, что никто, пожалуй, не питал более пылкой любви к ракетам, чем Джадсон, часто ночевавший чуть ли не в обнимку с машинами и перерабатывавший больше всех в компании, – и это, бесспорно, делает ему честь. Вот и тогда, стоя перед выбором, он не мог не признать, что мастерские Ventions смотрятся убого на фоне великолепия SpaceX, но не мог и не увидеть родственную и воистину вдохновенную душу в Лондоне.

«У Ventions было всё то хорошее, к чему я привык в Masten, – сказал Джадсон. – Страсть. Малая команда. Желание поскорее уйти в отрыв от всего привычного в старой аэрокосмической промышленности. Но у них это всё было еще и вполне реалистично. Они уже сделали какие-то конкретные вещи и были хорошо организованы. Технические познания у Адама были просто невероятные. Он же умнейший из умнейших в любом собрании умных людей, какое только можно себе представить. Все его инженерные решения просты и изящны, он умеет сводить всё к элементарным вопросам и формулировать задачи, чтобы решать их было как можно проще.

Вот я в конечном счете и выбрал Ventions, предпочтя ее SpaceX, именно ради того, чтобы получить возможность делать то самое, что мы тут сейчас и делаем. Это был мой шанс что-то возглавить самому. И я предпочел быть крупной рыбой в мелком пруду. И подписался строить малые ракеты для отправки в космос тысячи мелочей[160]».

Что до записного брюзги Бена Брокерта, так ведь и он поначалу прилетел в Stealth Space на крыльях мечты о космосе. Вырос он в Айове в зачем-то названном «городом» поселке с полусотней жителей, из которых самыми нищими были его родители. Сам он то ходил, то не ходил в университет штата за неимением денег. Проучится семестр – и обратно на случайные заработки то поваром, то сортировщиком писем на почту, то механиком в гараж, чтобы заработать еще на полгода образования. В 2007 году Брокерт с этим решил покончить и из Университета Айовы отчислился. «Математику я к тому времени освоил в достаточной мере, чтобы рассчитать, что такими темпами до диплома мне при жизни не дотянуть», – сказал он[161].

Поскольку небо и космос его манили с детства, Брокерт купил за 500 долларов очень и очень потасканный 17-местный пассажирский минивэн и отправился на нем искать счастья в пустыню Мохаве, обивая пороги космических стартапов. Ушли месяцы на поиск такой шарашки, куда возьмут, жить приходилось прямо в минивэне и непонятно как сводить концы с концами. «Я там даже успел записаться в библиотеку и перечитать всё, чего раньше не читал, – рассказывал он. – Но в основном, конечно, время уходило на то, что мотался по пустыне и старался не сдохнуть».

Затем Брокерту подфартило, и он устроился на открывшуюся вакансию в Masten, где быстро сделался незаменимым членом команды разработчиков Xombie. Параллельно он продолжал читать книги по аэрокосмической технике и за три года набрался уймы полезных знаний. «Мохаве – это же нечто вроде наказания для покаянного обращения в Новую космическую веру, – говорит он. – Жуть жуткая, но ты тратишь два-три года – а затем выходишь оттуда готовым свершить где-то в другом месте всё то, на что способен».

Ко времени его появления в Stealth Space Брокерт производил впечатление неимоверно угрюмого типа. Крис Кемп изредка величал его «нашим осликом Иа-Иа», и это было попаданием в точку. Брокерт слонялся по испытательным камерам и производственному цеху, всем своим видом давая понять, что лучше его не трогать. Если же кто-то всё-таки отваживался с Брокертом заговорить, тот в ответ выливал на собеседника такой ушат сарказма, цинизма и пессимизма, что настроение у смельчака портилось до конца рабочего дня. Зрелище было захватывающее: Брокерт так вжился в роль, что всё в нем – слова и интонации, мимика, и жесты, осанка и походка – складывалось в завершенный образ конченого мизантропа.

Было, однако, и у Брокерта слабое место. Он был ракетоманом и обладал глубокими, всесторонними и чуть ли не энциклопедическими познаниями по всем дисциплинам, имеющим отношение к аэрокосмической инженерии. И если молодой или неопытный коллега вдруг проявлял искренний интерес к их постижению, Бен тут же преображался и изо всех сил старался всё ему растолковать и поделиться мудростью и опытом.

В Stealth Space Брокерт кочевал из команды в команду, отправляясь на тот фронт работ, где его ракетостроительные познания были нужнее всего. Со временем ему же суждено было возглавить центр управления полетами и руководить запусками. Периодически у него случались нервные срывы со скандалами и увольнениями. Но по прошествии пары недель или месяцев он непременно возвращался в Аламеду и с удвоенной угрюмостью вновь впрягался в работу.

Ведь, по большому счету, Брокерт не меньше других хотел, чтобы у Stealth Space всё получилось, просто он не разделял лучезарного оптимизма многих других в оценках перспектив компании.

«Мы добились хорошего прогресса и уйму всего сделали, – говорит он. – Но о части вещей, касающихся сроков завершения нами постройки орбитальной ракеты, попросту невозможно сказать ничего определенного. Весь смысл сбора венчурного капитала в том, что деньги привлекаются под обещания скорой отдачи и прибыли, вот все и привирают относительно сроков и барышей – либо по наивности, либо намеренно. Тут же нужно ходить по людям с деньгами и говорить им: „Слушайте, если вы мне сейчас дадите денег, я вам в ближайшие годы их верну сполна плюс много больше сверху, потому что вот мой крутой бизнес-план“, – а на самом деле там полная чушь, а не план. Ни один план-график инженерных работ никогда близко не соблюдается, и красиво там всё лишь на словах. К слову сказать, я тут насчитал пятьдесят шесть компаний, заявляющих о готовности прямо сейчас начать строить малые ракеты. Большинство из них я знаю. И я бы сказал, что в США самые веские основания и больше всех прав на подобное заявление именно у Stealth Space».

19

Всегда есть повод для праздника

К октябрю 2017 года Stealth Space столкнулась с невозможностью и дальше оставаться «невидимкой». Вербовщикам персонала было очень трудно презентовать компанию с таким названием[162] и без собственного веб-сайта в качестве работающей строго в рамках закона ракетостроительной фирмы. С такими же проблемами приходилось сталкиваться и при переговорах с поставщиками. Stealth Space хотела серьезного отношения к себе, хороших оптовых скидок и строгого соблюдения сроков и графиков поставок, а вместо этого на том конце телефонного провода, услышав «Stealth Space» в ответ на вопрос о названии компании-заказчика, часто принимались ржать в голос.

Кемп месяцами отвергал слезные просьбы своей команды о переименовании Stealth Space. Ведь для него это название было не столько указанием на секретность ведущихся работ, сколько кредо их корпоративной культуры. Кемп считал (и небезосновательно), что слишком многие аэрокосмические стартапы стягивали на себя внимание раньше времени, близко не имея функционирующего конечного продукта. Да и сам он в Nebula получил жестокий урок пагубности шумихи вокруг сырых разработок, вот и не хотел еще раз наступать на эти грабли. Построй ракету. Испытай ракету. Получи исправно летающую ракету. И только после этого хвастайся своей потрясающей ракетой и преуспевающей компанией. На прагматическом уровне, однако, Кемп через некоторое время убедился, что и эта крайность по части PR-стратегии во многом скорее вредна, нежели полезна. Так Stealth Space сделалась Astra Space, или просто Astra.

От графика «Астра» отстала, однако прогресса добилась немалого. В цеху компании теперь имелась целая ракета практически в полном сборе. Они построили и почти завершили испытания нескольких ракетно-двигательных установок, которые оставалось смонтировать по месту. Кемп решил устроить вечеринку и как следует отметить переименование и первые свершения компании. Приглашены будут только работники, инвесторы и ближайшие друзья, а пройдет она прямо в цеху на Орион-стрит вокруг гордо выставленной напоказ перед гостями ракеты. Приглашенным ставились условия: #NoPhotos, #NoSocialMedia![163] и «Явка СТРОГО в любимом КОСМИЧЕСКОМ КОСТЮМЕ!».

Сам Кемп отнесся к заданию с костюмом со всей серьезностью. Он приобрел плотный черный комбинезон парашютиста или что-то в этом роде с уймой кожаных штрипок и металлических пряжек, а на голову приспособил нечто типа модифицированного велосипедного шлема с дополнительными дугами защиты головы и защитным забралом на лицевой части. В целом смотрелся он в этом прикиде космическим ковбоем в стиле садо-мазо.

В ту пору Кемп как раз вовсю пытался заманить в компанию Криса Томпсона, одного из соучредителей SpaceX. Поэтому ему важно было предъявить товар лицом и не упустить из виду ни единой детали в ходе подготовки к предстоящей вечеринке. Выставить ракету напоказ «Астра» планировала в плексигласовой витрине. Эта идея Кемпу нравилась. Не нравилось ему то, что вечеринка была всё ближе, а пяти полностью готовых двигателей, чтобы приторочить их к корпусу ракеты, всё еще не набиралось. Вдобавок его люди предлагали еще и за носовой обтекатель грузового отсека ракеты выдать его муляж, поскольку настоящий не до конца готов – и к тому же его и сложно, и опасно монтировать по месту наспех. Кемпу же перспектива показа фальшивки вместо носового конуса ракеты претила, так как начинать работу под новой вывеской Astra Space, выдав желаемое за действительное, ему хотелось меньше всего.

Споры по поводу двигателей и обтекателя в итоге вылились в нешуточный конфликт между Кемпом и его инженерами. Он их обвинял в срыве обещанных сроков сдачи готовых компонентов ракеты, а они его – в полном игнорировании их многократных предупреждений о нереалистичности этих сроков. Со стороны вся свара смотрелась как представление из репертуара театра абсурда. Никто на предстоящей вечеринке в любом случае не имел бы возможности получить хоть какое-то представление об истинном состоянии выставленной в витрине ракеты, не говоря уже о том, чтобы озабочиваться этим после обильной и бесплатной выпивки с закуской и танцев ночь напролет.

Кемп, однако, имел склонность зацикливаться на вещах, по его мнению, символичных и призванных являть миру истинный характер его компании. И 21 октября по дороге на вечеринку, получившую название «Заря космоса», он, сидя за рулем своего кабриолета BMW, выдал следующий монолог, представляющий Его Кемпейшество в полной красе.

КЕМП: Мне только нужно тебя сразу кое о чем предупредить. Водительских прав у меня нет, документов на эту машину тоже, и страховки тоже нет, – всё аннулировали. Так что ехать со мною малость рискованно. Считай, что ты предупрежден.

Мы, как компания, весь прошлый год пахали как проклятые, и, если честно, нам было не до празднований. Во многих компаниях принято отмечать каждое событие. Вот это реально неэффективно. По-моему, если культура вашей компании предусматривает празднование таких вещей, как получение финансирования или открытие нового цеха, вы не то празднуете. Это всё негативные вещи. Дополнительное финансирование – это плохо. Значит, то, что мы делаем, обойдется нам дороже. И новый цех – это плохо уже хотя бы по той причине, что он нам понадобился.

Мы же празднуем только реальные подвижки программы, такие как завершение сборки ракеты или создания инфраструктуры пусковой площадки. Это фокусирует команду на реально значимых вещах. У нас же сразу несколько таких подвижек совпало по времени с первой годовщиной основания компании, вот и выдался хороший случай всё это отпраздновать.

К тому же мы по-прежнему компания-невидимка: не публикуем никаких видео о том, что делаем, не держим веб-сайта. У нас нет пиара[164]. Это отвлекает от работы и к тому же дорого. Но это означает, что наши клиенты, инвесторы и партнеры, которые нам помогают всё это делать, тоже ничего не видят. А теперь я могу собрать их всех вместе на сорок восемь часов, чтобы они все разом во всё врубились. Эта вечеринка сбережет мне сотни человеко-часов всяких email-рассылок последних новостей, встреч, посещений и обзорных экскурсий.

Нашему главному конкуренту Rocket Lab пришлось собирать деньги четырежды, прежде чем у них состоялся первый запуск. Если ты был вынужден проводить четыре раунда финансирования, чтобы представить свой первый продукт, ты что-то делал неправильно. Ты отдаешь инвесторам огромную долю собственности и контроля над компанией. У инвесторов есть свои взгляды на то, как должен идти бизнес на разных стадиях, и есть вещи, которые им хочется видеть. Если ты сам в этом разбираешься, тебе проще вести с ними дела и выдерживать правильную линию, отсекая одних инвесторов и привлекая других, с тем чтобы свести риск к минимуму. По-моему, во многих космических компаниях всего этого попросту не понимают.

Мы не тратим времени на очковтирательство и не обещаем невозможного. А тут для вечеринки им вдруг захотелось увенчать ракету носовым обтекателем, который заведомо никуда не полетит, поскольку это муляж, – зато он есть под рукой, вот им и обойдемся. Но это же и есть обман в чистом виде. Сама возможность заявлять с полным правом, что мы празднуем нечто реальное, совершенно критична для той культуры, которую мы пытаемся построить. Так что предложения типа: «А выставим-ка мы людям напоказ нечто, что заведомо никуда не полетит» – это, на мой взгляд, форменное предательство основополагающих ценностей.

Кстати, как тебе мой костюм? Это же просто писк постапокалиптической моды в космических нарядах пришельцев, но в самых оптимистичных в инопланетном понимании тонах – черных. Я, пока космический костюм себе подбирал, много всего пересмотрел, и был там более традиционный вариант – строгий белый. Но это бы означало, что мне к нему пришлось бы еще кучу всякого белого дерьма докупать, чтобы явиться всему в белом. Вот я и решил ограничиться комбинезоном в тон к тому, что и так обычно ношу, чтобы не слишком отходить от своего привычного облика. Белый костюм был, конечно, хорош, но мне просто не захотелось нарушать собою его белизны.

Окей, так вот: мы собираемся и дальше гнать всё полулегально и ехать по встречной полосе. Большинство людей приходит в замешательство от того, что ты действуешь противоправно.

Знаешь, как я лишился водительских прав? Хиллари Клинтон тогда баллотировалась в президенты, и мы с подругой торопились на предвыборный сбор пожертвований. Поехали, помню, в объезд по межштатному шоссе 280, и обычно я, знаешь, скорость серьезно не превышаю, ну так только, самую малость. Но тут подруга вся напряглась из-за того, что мы опаздываем, вот я и притопил. А это была не Tesla какая-нибудь, а реально гоночная тачка с 250 лошадями под капотом. Там достаточно с третьей на четвертую перейти, газ в пол утопить – и за секунды разгоняешься под двести.

Я так и сделал, потому что мне ее не терпелось поиметь, а тут, едва я разогнался до предельной скорости, она мне и говорит, типа: «Смотри, полицейский сигналит!»

Обычно у меня на такие случаи рецепт отделаться малой кровью и жить себе дальше. Выпишут штраф, так выпишут. Я с ними обычно в терки не вступаю и оправданий себе ни ищу.

Но тут моя подруга возьми, да и брякни этому офицеру: «Ой, да мы же торопимся к Сергею Брину на сбор средств в поддержку Хиллари Клинтон». Ну, думаю, нет-нет-нет! Только не это! Всё пропало! Это же патрульный на службе штата. Короче, огреб обвинений по всем статьям: «безрассудное вождение» и всё такое. Плохо было дело.

Пришлось нанимать адвокатов, чтобы собирать справки, что права получил законно, окончив школу вождения, – и, что удивительно, они меня из этого дела выпутали.

Но [бумажную] почту-то я проверяю всего два раза в год. Отдаю все письма чохом сканировать, и мне их потом присылают в PDF-формате. Только я чаще всего всё равно забываю их прочесть, да и нет там обычно ничего хорошего, в этой почте. В общем, не люблю я почту, и всё тут.

А тут этот мой план дал сбой, потому что обычно полугодового цикла выемки достаточно, чтобы уловить всё главное, но в судебной-то системе срок исполнения решений намного короче, и я много чего пропустил за полгода. Мне было сказано представить справку из автошколы, я им ничего не представил, потом было предписано еще раз явиться в суд, я и это пропустил. Адвокат же к тому времени считал дело сделанным и дальше за его ходом не следил.

В конце концов у меня дошли руки просмотреть почту, а там у меня уведомления, что и страховка, и регистрация этой тачки – всё аннулировано. Это что-то из разряда цепной реакции всяких ужасов: «Вам нужно сделать то-то и то-то не позднее такого-то числа, иначе мы сделаем то-то и то-то». Только что ордера на мой арест еще не выписали, но я понял, что дело к этому явно идет.

Ну я, понятно, захотел как-то все уладить и обратился в автоинспекцию. Калифорнийская автоинспекция – это нечто. Чуть ли не самая контрпродуктивная и тормознутая организация из всех, что я видел. Являешься туда к восьми утра, а там уже трехчасовая очередь, ты в нее встаешь, а через три часа выясняется, что это была очередь за местом в следующей очереди, и не факт, что и после нее тебе там удастся с кем-то из них поговорить. Но я честно всё это проделал. Мне там сказали: «Вам нужно сделать то-то, то-то и то-то, а потом снова к нам явиться». Это было уже даже и не смешно. У меня же на всё это реально времени нет.

Но я вычислил всё, что им от меня нужно. Вполне можно было им и по почте выслать чеки с расшифровкой, который из них за что. Только у меня нет чековой книжки. У меня банк с чеками вообще не работает. Это продвинутый банк нового типа, который чекам не доверяет. Мне это когда-то показалось классным, потому я его и выбрал. Ну их на фиг, все эти чеки! А тут выходит, что автоинспекция требует оплату чеками. По-моему, это вообще единственная контора, которой всё еще нужны чеки. Так что мне пришлось через обналичку выписывать чек в другом банке на всю сумму штрафов с запасом, его я и отправил в автоинспекцию, они его потом много-много-много недель оприходовали и проводили, а потом уведомили меня, что у них концы с концами по моим платежам никак не сходятся.

Ну вот мы почти и приехали, так что дальше коротко: я на данный момент вроде бы восстановлен в водительских правах, хотя точного подтверждения получить не могу, поскольку дозваниваться туда можно часами – и не факт, что дозвонишься.

Причина, по которой мы оказываемся способны на такие вещи, как строительство ракет, в том, чтобы не отвлекаться и не покидать своей зоны комфорта. Автоинспекция же и подобные ей конторы будто специально созданы для того, чтобы грубо вытащить тебя оттуда. Они тебя погружают с головой в какую-то совершенно поломанную часть общества. И ты начинаешь думать только об одном: «Как мне это исправить-то?» И дальше так и катишься по этой кривой дорожке, и это ужасно.

Ракеты – простейшая вещь по сравнению с автоинспекцией.

20

Туманный монстр под Рождество

Минул год, и «Астра» разрослась с семи до семидесяти человек. На дворе стоял декабрь 2017-го, и по исходному графику обратного отсчета времени до первого запуска пора было бы отправлять ракету с бригадой на стартовую площадку. Но пока этого не произошло, «Астра» тем не менее достигла очередного важного рубежа: ракета была уже полностью собрана и ждала, чтобы ее выкатили на следующую серию испытаний. Ракете предстояло впервые предстать перед взорами прохожих, поскольку испытания требовали ее приведения в вертикальное положение. Всякий имеющий глаза и уши не мог не заметить торчащий из-за забора на Орион-стрит нос ракеты и не связать его с периодически доносящимся оттуда же ревом.

Крис Томпсон, ветеран SpaceX, официально заступил на одну из высших руководящих должностей в компании. Помимо опыта он обладал еще и железной волей и твердым характером, поэтому можно было надеяться, что он привнесет в компанию столь необходимый «взрослый» контроль: молодежь явно нуждалась в более строгом присмотре[165]. Пустовавший ранее передний зал с высоким потолком наполнился машинами и людьми. Как бы сам собой установился и новый ритм работы. Люди теперь прибывали ранним утром и стекались к телу ракеты, как доктора на консилиум перед предстоящей чудом откачанному пациенту тяжелой операцией. После этого они разбредались по своим рабочим местам в комнате посередине здания и сосредоточенно работали там до полудня. Затем они возвращались к ракете, но на этот раз с серьезными намерениями, – и энергично приступали к вскрытию и копошению в потрохах пациента.

Параллельно у «Астры» происходили стычки лицом к лицу с городскими чиновниками, которых тревожило порой и впрямь наплевательское ее отношение к правилам и регламентам. Пару раз муниципалы бесцеремонно вламывались к ним прямо в здание на Орион-стрит, после чего Кемп распорядился пустить поверх ограды колючую проволоку. После того как очередной инспектор указал Кемпу на недопустимость этого, Крис распорядился проволочное заграждение усилить еще одним рядом и подать на него напряжение из трансформаторной. «Они к нам снова со своими „нельзя“, – рассказывал Кемп. – А я им: „Северная Корея?“ Они мне: „Что?!“ А я им: „Точно, Северная Корея“. Сработало». Бюрократ из Аламеды отвязался – видимо, решив не выставлять свой город отростком «оси зла», втыкающим палки в колеса развитию новейших ракетостроительных технологий на территории США.

Во время одного неудачного испытания двигателя в здании на Орион-стрит воспламенилась кровля. Сотрудники взобрались на крышу, потушили возгорание, срезали обгоревший рубероид и настелили в точности такой же, чтобы пожарные инспектора ни о чем даже не догадались. Таков был их общий подход ко всему: всегда хоть на шаг опережать проверяющих. К примеру, приходят городские чиновники и уведомляют о необходимости получить официальное разрешение на проведение каких-то конкретных работ, которые как раз сейчас ведутся. Все согласно кивают, а затем спокойно доделывают то, что делали. К тому времени, когда чиновники возвращаются проверить, получено ли разрешение или выполнено ли какое-то иное требование, которое они предъявляли в прошлый раз, оказывается, что «Астра» уже занимается чем-то другим – и к тому же еще более грандиозным по масштабам нарушений. Чиновники сокрушаются, а поделать ничего не могут. В целом же Аламеда купилась на ви́дение Кемпа и признала за его компанией важную роль в оживлении местной экономики и создании рабочих мест. Так что, уважаемые органы городского самоуправления, либо миритесь с шалостями, либо закрывайте к чертям собачьим всё целиком и держите ответ перед своими избирателями.

На 17 декабря была назначена операция по перемещению ракеты со стапеля в цеху на мобильную пусковую платформу. Нужно было аккуратно приподнять ракету балочным краном, подвести под нее пусковую установку и потихоньку уложить в седло подъемника. Затем всю эту штуку на колесном шасси предстояло выкатить из цеха на парковку и дальше в самую глубь двора, где чуть поодаль от основного комплекса «Астры» успели забетонировать площадку, имитирующую стартовый стол. На ней прочно стоял на четырех ногах трапециевидный чугунный стенд высотой метра полтора; команде нужно было подогнать к нему ракету, затем, переведя ее из горизонтального положения в вертикальное, водрузить на стенд и приступить к экспериментам для начала с нагнетанием жидкостей и газов под давлением в топливопроводы.

Нервное напряжение затопило высокий зал прямо со старта. Люди таращились на ракету и гадали, сколько долгих часов на всё про всё у них уйдет и чем всё это закончится. Крис Томпсон развлекал подопечных военными байками времен ранних дней SpaceX. В частности, он поведал им историю о том, как они с Маском однажды отправились в Висконсин – и там Илон поутру в зоне для экспресс-завтрака решил лично освоить тостер и облажался. «Было похоже на сцену из тех, что показывают по каналу „Природа“, – вспоминал Томпсон. – Сначала он долго вертел эту плоскую штуковину так и сяк, изучая. Затем догадался засунуть тосты в торцевой паз и положил прибор плашмя. А затем, когда пошел вкусный запах жареного хлебца, он, недолго думая, вдруг берет и сует за ним пальцы прямо в тостер – и тут же с визгом „во б… сука! жжется!“ принимается метаться по холлу и дуть на пальцы при стечении публики». Окружавшие Томпсона инженеры из вежливости, конечно, посмеялись над этой байкой ветерана, хотя и сочли не вполне уместной его идею приободрять свое войско перед решительным боем притчей о том, как умнейший человек обжегся на тостере, по ошибке использовав его в горизонтальном положении, в то время как им самим предстояло переводить из горизонтального положения в вертикальное нечто куда более тонкое и потенциально чреватое ожогами посерьезнее, а именно свою ракету.

Утро тянулось мучительно медленно, а они всё стояли и бродили вокруг ракеты, то пристально вглядываясь в нее, то поглаживая корпус, то переводя взгляд на балочный кран под потолком, пили кофе, перебирали запчасти на верстаках… Вся компания в едином порыве строила этот единственный пока что в своем роде аппарат, и никто не хотел его угробить одним неосторожным движением. Однако же они никоим образом не планировали и не проигрывали заранее процесс погрузки и перемещения своего сокровища из цеха на задний двор. Им предстояло просто взять и поставить своего птенца на крыло, а все эти разговоры, хождения, осматривания и ощупывания всего и вся были не более чем уловками, с помощью которых их коллективное бессознательное пыталось отсрочить неизбежное. За эти нескончаемые часы люди успели мне рассказать множество всего о последних событиях.

«Астра» уже успела договориться о запуске своей первой ракеты с космодрома на острове Кадьяк на юге Аляски, который как раз недавно был переименован в Тихоокеанский космодромный комплекс «Аляска». Чтобы этого добиться, руководство находящегося в ведении штата полигона нужно было убедить в том, что при запуске их ракеты не пострадает ни один мирный житель[166]. В частности, для согласования от «Астры» потребовали прислать чиновникам штата компьютерные модели поведения их ракеты в полете при разных сценариях. Был идеальный сценарий, при котором ракета уходила в небо по строго заданной траектории. Были и всяческие сценарии с отклонениями от заданного курса, и в этих случаях уполномоченное лицо должно было нажать кнопку обезвреживания ракеты. Обычно на борту для этого имеется взрывное устройство с дистанционным управлением. Но поскольку у «Астры» ракеты были совсем маленькие и ручные, бомбы им не требовалось. По нажатии кнопки «стоп» клапаны перекрывались, электронасосы отключались, и ракета послушно падала обратно на Землю[167].

Компания Troy 7 из Хантсвилла, Алабама, как раз специализируется на компьютерном симулировании запусков космических и баллистических ракет. Ее техники выводят на экран вполне убедительные мультики с разнообразными сценариями полета ракеты, с различными отклонениями, красочными фейерверками и грибами взрывов под занавес. Оператор на Аляске целыми днями сидел перед такой анимацией и тренировал реакцию на малейший выход ракеты за пределы заданного коридора с немедленным нажатием кнопки прекращения полета. Для точного отслеживания траектории ракета оснащается GPS-блоком военного образца, поскольку обычные GPS-чипы отрубаются по достижении высоты 18 тыс. м или скорости 1900 км/ч встроенной защитой, как мне объяснили, во избежание их использования террористами и прочими негодяями для наведения своих ракет на цели с помощью готовых общедоступных технологий.

Хотя регламентами надзорных органов и предусмотрено обязательное использование вышеописанных симуляторов и аварийных выключателей, некий риск случайных жертв всё равно сохраняется, и они вынуждены с ним мириться. «Вот, скажем, есть на Кадьяке одна семья хиппи, будто нарочно поселившаяся поблизости от космодрома, – говорил Кемп. – Расчеты показали, что ничего страшного в запусках у них над головой нет. Риск в пределах статистической погрешности»[168]. Одна из главных причин, по которой Кемп хотел производить запуски с Гавайев или баржи, как раз и заключалась в том, что ему хотелось полностью избежать вероятностных оценок риска кого-нибудь ненароком угробить и учета фактора ценности человеческой жизни в своих выкладках.

Часть собравшихся подле ракеты обсуждала не столько будоражащие перспективы, сколько пройденный путь. Вита Бруно, главный бухгалтер и просто глас трезвого разума, с радостью отметила, что наконец-то у них санузлы оборудованы отдельными кабинками и подведено центральное отопление. «Прошлой зимой у нас были газовые обогреватели, а в результате то и дело случались возгорания», – сказала она. В итоге, по оценке Кемпа, на всё это, включая туалеты, отопление и ракету, у них ушло 20 млн долларов.

Тем временем сотрудники перестали говорить о ракете и взялись наконец за ее транспортировку. Кто-то приналег на цепь и поднял роль-ставню левых, если смотреть изнутри, ворот цеха, выходящих прямо на Орион-стрит. Свежий бриз с залива ворвался внутрь и смешался с застоявшимся запахом эпоксидной смолы. Снаружи пусковую платформу прицепили к белому пикапу Ford Silverado, и тот задним ходом подогнал ее к створу ворот. Пусковую установку отцепили, вручную силами нескольких человек закатили внутрь и подогнали под ракету, подвешенную на желтых стропах к синему крану. С криками «тише!» и матюгами – но в итоге ее удалось с первого раза и достаточно мягко опустить в седло подъемника пусковой установки.

Дальше идея состояла в том, чтобы снова впрячь в платформу с пусковой установкой Silverado и отбуксировать ее из цеха налево за угол в конец двора к испытательному стенду. «Кто припаркован со стороны хозблока Музея пинбола[169] – живо отогнать машины!» – рявкнул кто-то из инженеров в надежде расчистить пространство для маневра. Однако эта стратегия не сработала. Первый же рывок импровизированного тягача из гаража вышел настолько резким, что Лондон в ужасе замахал руками, остановил водителя и принялся, подобно любящему отцу, осматривать свое дитя на предмет увечий. Обошлось. Со второй попытки пикап выкатил ракету из цеха на улицу, а дальше выяснилось, что в поворот за угол он с этим длинномерным прицепом не впишется. А весила платформа, между прочим, под полторы тонны, приходившиеся по большей части на пусковую установку. Люди вынуждены были снова впрячься вместо тягача и толкать ее к месту испытаний через стоянку и за угол в глубь двора вручную. Выглядело всё это весьма колоритно: один из сотрудников шествовал во главе процессии и посыпал асфальт перед колесами платформы песком для снижения трения.

Сработало. Но это было только начало. Для водружения пусковой установки на стенд им предстояло с помощью подогнанного откуда-то самоходного вилочного погрузчика SkyTrak завести торец ракеты точно на стол, вытягивая ее за накинутую на нее петлю. Команда захомутала ферму пусковой установки, приподняла ее на метр – и в таком виде потянула всю эту конструкцию в сборе дальше в глубь двора. «Неважно куда, главное – двигаться, – сказал Крис Томпсон. – У меня всегда перед глазами эта картина: SkyTrak волочет ракету. В SpaceX у нас ровно то же самое делалось».

Нечасто проезжающие мимо машины неизменно останавливались, и люди из них дивились на происходящее, силясь понять, что происходит за оградой. Конического носового обтекателя на ракете не было, а потому на ракету она вовсе не походила, а смотрелась непонятной серебристой металлической трубой с примотанными изолентой непонятными датчиками – будто из фильма про безумного ученого. Хуже того, в таком виде она вполне походила на бомбу, а люди там еще и посыпали всё песком, и куда-то это водружали с помощью SkyTrak, – так что оставалось только молиться, чтобы пронесло, пыхая вейпом или провожая взглядом косяки гусей в небе над головой.

Но и с помощью техники на перемещение пусковой установки с ракетой к стенду ушла целая вечность. Кавалькада преодолевала в среднем не более ста метров за час по пути через парковку за угол и вдоль всего комплекса сооружений за многорядной колючей проволокой, мимо батарей газовых баллонов, мусорных баков, биотуалетов и грузовых контейнеров к заветной цели – импровизированному испытательному стартовому столу. «Сколько ученых-ракетчиков требуется для подъема ракеты?» – шутил Кемп, лично присоединившийся, дабы не скучать, к бригаде толкачей.

Наконец многотрудный путь пусковой установки к трапециевидной тумбе стенда был завершен. Инженеры деловито подключили к телу пациента какие-то провода и трубки, кто-то нажал кнопку на пульте управления пусковой установкой, загудели насосы, и гидравлические подъемники начали нежно и плавно приводить ракету в вертикальное положение. «Пальцы! Пальцы берегите!» – рявкнул кто-то. Не прошло и минуты, и – о чудо! – ракета встала на стенд точно по месту и строго вертикально. Человек двадцать столпилось вокруг, не до конца веря своим глазам.

– А она точно прямо стоит? – усомнился кто-то. – По-моему, чуть клонится.

– Нет, это тебе так кажется потому, что тут все стены кривые, – живо откликнулся другой.

Хотя дело шло к вечеру, Кемп и Томпсон настояли на проведении кое-каких проверок, прежде чем переходить к рождественскому корпоративу. Томпсон приладил к вилке SkyTrak люльку вместо петли, забрался в нее и приступил к осмотру верхней части ракеты на предмет отсутствия повреждений в результате транспортировки. На заднем плане группа людей тем временем сооружала баррикаду из грузовых контейнеров в два этажа, чтобы скрыть ракету и всё творящееся вокруг нее от глаз местных жителей. На третий ярус, впрочем, контейнеров не хватило, и верхняя часть ракеты осталась в поле видимости извне[170].

Вслед за Томпсоном в «Астру» подтянулся еще целый ряд бывших работников SpaceX, многие из которых обладали богатым опытом проведения испытаний. В результате старая гвардия из Ventions и первых призывов Stealth Space оказалась оттесненной от главных дел и вынуждена была довольствоваться в основном ролями зрителей и советчиков. Между двумя этими группами чувствовалось некое напряжение, что и не удивительно, поскольку люди из Ventions и ранней Stealth Space испытывали естественную обиду хотя бы по той причине, что основную часть работы над ракетой вытянули именно они.

В качестве первого теста команда «Астры» хотела просто закачать в баки ракеты жидкий азот и проверить все топливопроводы на герметичность. Это в любом случае безопаснее, чем рисковать и сразу использовать взрывоопасные компоненты – горючее и жидкий кислород, – которые придется применять при реальных запусках, и к тому же жидкий азот настолько холодный, что им в самый раз проверить все части топливной системы на скрытые дефекты и заодно их как следует прочистить. Вскоре обиды были позабыты, и в подготовке к тестированию приняли участие объединенные силы из числа самых ловких и рукастых. Происходящее смахивало на джазовый джем-сейшн в исполнении ракетостроителей. Движением кранов, подмоткой проводов и поворотом ручек занимались те, кто оказался ближе к месту и знал, как это делается. В то время как сага с водружением ракеты на стенд выглядела отчасти еще и комедийной, эта часть шоу быстро напомнила мне о том, что компания наняла десятки высококвалифицированных и мотивированных людей, способных к слаженной коллективной работе.

К шести вечера часть офисных работников потянулась к стоящему на приколе в нескольких кварталах от «Астры» авианосцу, где уже начиналась рождественская вечеринка, на которую были приглашены и члены семей сотрудников. Но две дюжины человек вокруг ракеты это, похоже, ничуть не волновало. Они выкатили во двор пару мощных прожекторов и приступили к испытаниям. Открыв подачу азота в баки, все кинулись врассыпную и стали с относительно безопасного расстояния отслеживать по экранам своих ноутбуков показания датчиков на вверенных им участках конструкции ракеты. Температура кипения у жидкого азота настолько низкая, что он мгновенно испаряется при попадании в окружающую воздушную среду, а потому исторгаемые ракетой излишки азота тут же окутали заводской двор, а оттуда, перевалив через забор, двухсотметровым шлейфом потянулись в направлении прилегающих жилых кварталов. Кое-кто из местных детишек при виде этого зрелища, понятное дело, ринулся к родителям поинтересоваться, что за туманный монстр на них надвигается и вот-вот поглотит.

Испытания продолжались до тех пор, пока Кемп их не пресек, объявив инженерам, что пора и честь знать. «Близкие нас неправильно поймут, если не дождутся к столу в этот вечер», – сказал он. Тут до инженеров дошло, что нельзя же оставить ракету на всю ночь во дворе без прикрытия. Томпсон спросил, где тут ближайший хозяйственный магазин, и отправил туда пару человек за брезентом. К их возвращению ракету как раз опустили в горизонтальное положение и теперь оперативно затянули брезентом.

Затем припозднившиеся быстро вернулись в главный корпус и переоделись во всё вечернее. Кемп в последний раз окинул взором территорию и обнаружил, что Бен Брокерт и Майк Джадсон по-прежнему у ракеты. «Я ценю вашу преданность делу, – обратился он к ним, – но там, на авианосце, работает ночной бар, где нас уже заждались». Брокерт и Джадсон были самыми кончеными ракетоманами, и оба только обрадовались бы возможности упиваться испытаниями вместо бухла всю ночь напролет, но Кемп был непреклонен.

Убедившись, что территорию завода наконец покинули все, мы с Кемпом отправились к причалу с авианосцем. Крис по случаю праздника был одет в строгий черный фрак, а вот оказавшаяся в тот вечер при нем очередная подруга вся дрожала от холода в легком розовом платьице. Я спросил Кемпа, чем он вообще занимается в свободное время. «Работаю над проектом фонда, который профинансирует создание обитаемой самообеспечивающейся лунной базы, – ответил он. – Это одно из моих хобби».

А затем он просто пришиб меня дружеским советом.

«Каждый нуждается в четырех вещах, – заявил он. – Это смысл жизни; близкий человек, с которым ты эту жизнь разделишь; ты сам как человек самодостаточный; и, наконец, друзья и родные. Если хоть одну из четырех ножек этого стула вышибить – считай, тебе кранты. Люди, которые ставят превыше всего работу и только работу, иногда, лишившись ее, остаются ни с чем наедине с самими собой. Вот они-то как раз чаще всего самоубийством и кончают».

И на этой мажорной ноте мы взошли на борт авианосца и присоединились ко всеобщему веселью.

21

Тайное становится явным

В наступившем 2018 году перед Крисом Кемпом в полный рост встали две главные цели. Первая состояла в радикальном расширении производства с дальним прицелом на серийный выпуск и запуск по ракете в день. Вторая же заключалась в том, чтобы как можно быстрее доставить к побережью Аляски и запустить первую ракету постройки «Астры», получившую незамысловатое имя Rocket 1.

«Астра» начиналась не с нуля. У нее имелись многолетние наработки Ventions по части ракетных двигателей, электроники, систем наведения и навигации. Хотя всё это и было предназначено для меньших по размеру ракет совсем иного рода, стартовый импульс новой компании они придали неслабый. Но даже с этой оговоркой «Астра» сделала нечто выдающееся. История показывала, что реального прогресса в постройке нового аппарата с надеждой на скорый успешный запуск ракетостроители обычно добиваются лет через шесть, а то и все десять после начала проекта. «Астра» же построила внешне вполне жизнеспособную ракету всего за год с небольшим.

Кемп постарался установить низкую планку ожиданий относительно первой ракеты. «Астра» просто доставит ее на Аляску, запустит и посмотрит, что выйдет. Компании нужно было ввести новую модель разработки ракеты, когда опытные экземпляры строятся и испытываются с небывалой частотой. Инженеры, проанализировав данные по итогам очередного запуска, будут сразу же вносить коррективы в следующий экземпляр и предпринимать следующую попытку. Другие ракетостроители стремятся к совершенству, «Астра» же будет действовать методом проб и ошибок и двигаться к цели шаг за шагом. Кемп чувствовал, что такой подход позволит поддерживать на высоком уровне заряд энергии его людей, поскольку лучше раз за разом становиться свидетелями достигнутого ими малого прогресса, чем годами ждать очередного захода на большое свершение.

Большинство сотрудников с этой его концепцией теоретически были согласны. Вне зависимости от того, откуда они пришли – из компьютерной, аэрокосмической или какой-то иной отрасли, – всем им была по душе идея быстрой проверки и обкатки нового опытного экземпляра с последующим переходом на новую итерацию, поскольку так всё получалось много быстрее, чем у других. Со временем, однако, люди с опытом работы в аэрокосмической промышленности стали противиться требованиям Кемпа. Они его предупреждали, что куда разумнее продолжать испытывать и совершенствовать ракету в Аламеде, чем отправлять ее в сыром виде на Аляску. Все заготовки, материалы и инструменты для изготовления новых корпусов и двигателей так или иначе останутся в Аламеде. Никто понятия не имел, какие ресурсы будут в наличии на Аляске на случай, если что-то пойдет не так и потребует исправления. Но Кемп жестко настаивал на том, что нужно придерживаться первоначального подхода: доставить первую готовую ракету на Кадьяк, а далее действовать по обстоятельствам.

С тех самых пор как «Астра» обосновалась на Орион-стрит, Кемп присматривался к расположенному через дорогу к северу от них складу по адресу 1900 Skyhawk Street на предмет расширения своих владений по мере надобности. Пока что для поштучной постройки ракет хватало и того, что есть на Орион-стрит, но Кемп-то знал: скоро ракеты придется штамповать сотнями. А тут прямо под боком, на Скайхок, простаивал бесхозный ангар огромной площади. Одна его половина напоминала десятилетия назад закрытый завод – пустой и грязный. Другую же половину, похоже, давно облюбовали бомжи, подростки и наркоманы, и выглядела она как после шабаша: ни единого целого стекла, полуразрушенные стены, раскуроченная инфраструктура – и повсюду граффити с текстами типа: «Пью мочу – с дабстеп торчу», «Кошкодер» и «Плюсуйте нас на Yelp!». Но самая жуть была в том, что при первой же вылазке в этот ангар на Скайхок-стрит на разведку там обнаружили полуразложившийся труп охотника за медными проводами для сдачи в утиль, погибшего, очевидно, при попытке срезать кабель, оказавшийся под напряжением.

Кемпа ужасы не пугали. Он видел в этом здании большой потенциал и с увлечением рассказывал мне о том, что́ там будет, устроив мне экскурсию по своему будущему ультрасовременному заводу в сопровождении Брайсона Джентиле из бывших шишек SpaceX (которому, собственно, и было поручено его создавать на месте руин) в роли второго гида.

КЕМП: Здесь двести пятьдесят тысяч квадратных футов[171]. Состояние реально плохое. Раньше тут занимались переборкой реактивных двигателей, которые там у нас тестировали. Они их сразу сотнями снимали с самолетов и доставляли сюда на проверку и обслуживание, а потом, после капремонта и повторного испытания, отправляли обратно, ставить на «Скайхоки»[172], отсюда и название улицы. Мы этот цех так и называем – «Скайхок», а то здание – «Орион», тоже по имени улицы. Зачем что-то выдумывать? Реально же крутые названия. Да мы, собственно, даже заранее решили, что, когда нам нужно будет расширяться, выберем место по самому крутому названию улицы.

Мы впервые в это здание проникли со взломом где-то через полгода после захвата «Ориона». Мы отдаем себе отчет, что под ракетостроительный завод требуется помещение реально большой площади, ведь ракеты – великая вещь!..

Осторожно! Тут кругом битое стекло.

ДЖЕНТИЛЕ: И наверх поглядывайте. Там птиц полно на фермах, и они оттуда очень любят гадить.

КЕМП: Брайсон у нас заведует производством и производственными бригадами, то есть он большой человек, вот мы и решили подобрать под производство ракет место ему в размер.

ДЖЕНТИЛЕ: Мне поставлена грандиозная задача превратить этот корпус из того, что перед вами, в ракетостроительный завод наподобие автомобильного и разогнать его до выпуска с конвейера по ракете в сутки.

Там есть такие старые зоны, где промывали двигатели кислотой, удаляя с них всю краску. В той части цеха до сих пор такой едкий дух стоит, что даже не знаю, сможем ли мы ее вообще использовать. Но для нас в любом случае самое ценное – это главный пролет с высоченным потолком.

Мы тут имеем мостовые краны и огромную площадь. Можно выкладывать ракеты в ряд и строить их методом конвейерной сборки, по Форду.

КЕМП: Нам нужно строить по ракете в день, и, чтобы это было ненакладно, нам нужны реально недорогие производственные мощности. Из всего этого получилась бы идеальная съемочная площадка для фильма про зомби-апокалипсис. Тут дальше дыры, осторожно.

ДЖЕНТИЛЕ: Дыры как раз в размер человека.

КЕМП: Это здание не использовалось четверть века. У них двадцать пять лет ушло, чтобы очистить почву под самыми мерзкими и вонючими из этих комнат. Зато теперь оно как раз свободно и доступно. Нам пришлось дожидаться, пока флотские не завершат анализ проб грунта и не убедятся, что мы не надышимся парами растворителей и реактивного топлива от каких-нибудь гигантских разливов под этим корпусом.

А вот это самая настоящая свинцовая краска. (Берет кусок, кладет в рот, раскусывает, выплевывает.)

Вот интересно: как стартапу, в котором год назад было всего десять человек, удалось убедить город передать в его распоряжение четверть миллиона квадратных футов производственной площади и десять акров земли в придачу? А мы просто привлекли архитектора с мировым именем – Бьярке Ингельса, он тут как раз освободился от работы над проектом нового кампуса Google. Денег на оплату его услуг у нас близко не было, но мы ему просто сказали, что собираемся превратить старый цех в ультрасовременный ракетостроительный завод, и Бьярке Ингельс от этого пришел в такой восторг, что тут же выдвинулся сюда обсуждать, как нам создать гибрид производственного и офисного здания.

Идея состояла в том, чтобы построить отсеки для людей по внутреннему периметру производственной линии Брайсона. Это выглядело бы примерно так же, как на «Горящем человеке», где лагеря участников расположены концентрическими кругами. Ну или представь себе купола посередине, а вокруг них пущен ракетный конвейер. Так тут всё будет выглядеть через год[173].

ДЖЕНТИЛЕ: За спиной у меня опыт работы как в автомобилестроении, так и в аэрокосмической промышленности. Я немало лет проработал в SpaceX и возглавлял там инженерно-производственную команду, которая, собственно, и поставила там сборку ракет на поток. Ракета же штука отнюдь не сверхсложная. Если она кому-то кажется сложной, то лишь потому, что вы в нее не заглядывали и на части не разбирали. В ракетостроении главная хитрость – сделать все ее компоненты предельно компактными и легкими.

Когда берешься строить совершенно новую ракету, выясняется, что в ней порядка ста тысяч деталей по спецификации с учетом всего и вся вплоть до мелкого крепежа. И вот тут-то тебе и нужно круг за кругом всё это прочесывать и урезать, урезать, урезать всё лишнее как по части числа делателей, так и по части массы каждой детали.

По существу, ты занимаешься весовой оптимизацией конструкции аппарата. Только это тебя и волнует. Берешь – и шаг за шагом делаешь всю штуковину легче и легче, как по массе, так и в производстве. Если заглянуть в прошлое автомобилестроения, то там еще в семидесятые годы по части весовой оптимизации металлоконструкций было всё отработано, а в аэрокосмической промышленности только теперь заново изобретают этот велосипед, хотя есть и исключение: технологии сварочных работ у ракетостроителей ушли далеко вперед по сравнению с автомобильными.

Вот мы и собираемся просто взять многолетние наработки автомобилестроителей, да и применить их к ракетам. Да и от заимствования наимоднейших технологий автомобилестроения типа роботизированной сборки с прицелом на их применение в постройке совершеннейших ракет грех отказываться.

КЕМП: Нам всё это нужно для раскручивания до сверхскорости цикла итераций проекта ракеты. Принципиально новую версию мы планируем представлять каждые шесть месяцев.

Мы намерены собирать столько данных, сколько нужно, и осуществлять для этого столько запусков, сколько нужно, имея в запасе достаточно ракет для того, чтобы вся эта информация оперативно поступала по каналу обратной связи конструкторам для внесения ими необходимых изменений в проект ракеты.

Мы это здание получили на пару лет в бесплатную аренду, что позволяет нам мыслить шире – и делать это при помощи правильных с точки зрения широты мышления инструментов. Нам нужно дойти до точки, начиная с которой мы будем здесь ежедневно достраивать одну ракету, выкатывать ее на пирс, грузить на баржу, отправлять на внешний рейд и запускать.

Что до меня, то я просто выискиваю, оцениваю и свожу воедино возможности. Само собой ведь ничего не случается. Нужно собрать массу энергии отовсюду и свести ее в пучок, который послужит катализатором реакции, на выходе которой случится чудо.

Не далее чем сегодня утром имел я беседу с одним из важнейших организаторов «Горящего человека». Говорю с ним, а сам думаю об этом огромном строении на Скайхок, которое нам отдают. Нам же столько площади пока и не нужно. А скульпторам и художникам надо где-то хранить свои произведения – тут же, при Заливе. Тем более что мы с ними давно задумывали как-нибудь найти способ построить галерею произведений с «Горящего человека».

Или вот когда нам понадобилось место для огневых испытаний ракет на старом летном поле, я городским сказал: «Иначе будем запускать ракеты прямо отсюда, со двора». Понятно, что это бред. Какие запуски в двадцати минутах езды и пяти секундах подлетного времени от центра Сан-Франциско?! Но я своего добился, а иначе, если бы начал лебезить: «Вы уж, пожалуйста, разрешите нам пошуметь там несколько секунд. Мы же всё равно ничего не запустим», – они бы нам отказали, а так ответили: «Ладно, валяйте. Только чтобы без запусков!» А мы им: «Ни-ни! Клянемся!»

То же самое и с искусством. Я просто выхожу и заявляю: «Эй, у нас же тут сам этот архитектор, а у него свое ви́дение этого кампуса, и к тому же мы хотим всячески поддерживать художников». Это же нечто совсем иное, чем если бы я сказал что-то про «Горящего человека». Нет, я выхожу и говорю про «художников». Мы, говорю, соберем здесь произведения кое-кого из ведущих скульпторов мира и будем их показывать. Создадим для этого публичное пространство и с радостью позволим городу часть его использовать еще и под собственные нужды. Мы еще и прилегающую территорию расчистим, и футбольные поля по соседству возьмем на себя, и дорогу посреди всей этой красоты проложим, и парадный вход построим, и вообще всё приведем в лучший вид.

Они нам, типа: «Что?! Дорогу?! Между футбольных полей?! Чтобы наши дети под колесами гибли?!» Мы им: «Не хотите, не надо». Они нам: «Но с художниками идея хорошая. Валяйте!» Суета? Ясное дело, суета. Но не суета ли делает невероятное возможным? Ответ также очевиден.

В феврале 2018 года «Астра» дошла до точки, когда продолжать и далее хотя бы отчасти утаивать ракету за забором во дворе на Орион-стрит становилось невозможно. По словам Кемпа, им пора было приступать к статическим огневым испытаниям, при которых сама ракета надежно фиксируется на стенде, а двигатели запускаются на полную катушку.

Обычно огневые испытания проводятся от греха подальше где-нибудь посреди пустыни или техасских прерий, поскольку огня и шума от них бывает неимоверно много (особенно в случае аварии и взрыва). «Астра», однако, решила использовать в качестве полигона летное поле аэродрома им. Нимица на северо-западной оконечности острова Аламеда, в паре миль от своей штаб-квартиры. Начиналось оно сразу за последним рядом ангаров с ликеро-водочным заводом Hangar 1, фитнес-клубом и парой ресторанчиков и внешне напоминало неимоверной площади пустынную парковку под открытым небом. Некогда ВМС США активно использовали аэродром им. Нимица для вылетов на всевозможные задания своей береговой авиации, а теперь он, как и вся их база на Аламеде, простаивал и изредка использовался разве что для придания зловещего антуража каким-нибудь кадрам. Там, к примеру, снимали часть эпизодов «Матрицы» и ряд экспериментов «Разрушителей легенд». Сам я на Нимице прежде успел побывать пару раз в качестве участника испытаний беспилотных автомобилей, где в полной мере ощутил, каково это – вверить свою жизнь роботу на убийственной скорости.

Заправляли статическими огневыми испытаниями Адам Лондон и Крис Томпсон. Ни для кого не стало сюрпризом, что транспортировка мобильной пусковой платформы с ракетой на летное поле сама по себе оказалась испытанием похлеще огневого и растянулась на много часов. Все в полной мере отдавали себе отчет в том, что с этого дня последние клочья туманного наследия Stealth Space развеиваются – и тайное окончательно становится явным, хотя Кемп и продолжал питать мистическую надежду на то, что исторгающую пламя в чистом летном поле ракету мало кто заметит.

ЛОНДОН: Сейчас мы находимся на завершающей стадии размещения пусковой установки и подготовки к подъему ракеты и первому запуску двигателя здесь, на Нимице. Нам нужно еще кое-что как следует привинтить, выровнять и проверить. На самом деле в нашем списке дел еще куча не вычеркнутых пунктов.

Всё целиком это называется статическим огневым испытанием, при котором мы зажигаем двигатели, удерживая ракету на месте. Все вероятные исходы испытания весьма зрелищны. Однако для ракеты часть исходов благоприятна, а часть нет.

С другой стороны, тут у нас есть возможность поставить очень чистый эксперимент. Все пять двигателей запускаются синхронно и ровно на пять секунд по запасу топлива. С немалой вероятностью, однако, по включении зажигания запустятся не все пять двигателей. Если хотя бы один из них не запускается, мы тут же глушим все остальные. Отрабатываем прерывание старта, иными словами.

Затем, если перейти сразу на противоположный конец спектра всевозможных исходов, может что-то случиться с батареей и начаться пожар в батарейном отсеке, и тогда мы получим колоссальный взрыв и полное разрушение ракеты.

Так что нам приходится мириться с тем, что самый зрелищный из возможных исходов завтрашнего испытания приведет к отмене нашего выезда на Аляску на первый запуск нашей Rocket 1, поскольку мы лишимся самой Rocket 1. Но, хм, по мне лучше уж взрыв здесь, чем там, на старте, ну а вообще, завтра всё сами увидим.

Несколько дней у компании ушло на то, чтобы заставить двигатели в статике зажечься синхронно. Правда, считаных секунд их работы хватило для причинения повреждений корпусу ракеты. Огненные струи, отразившись от земли, ударили вверх по самому аппарату, да еще и вкупе со шматками асфальта и грязи. Тут же сработала автоматика защиты пары двигателей, заглушив их и слив на землю топливо, которое, естественно, полыхнуло и усугубило повреждения. Во избежание подобных казусов при следующих испытаниях инженеры обложили двигатели огнеупорным материалом. Хотя ракета из-за этого стала смахивать на дитя в трусах с подгузником, замысел сработал и компания смогла продолжить эксперименты.

Часть сотрудников, однако, высказывала опасения, не причинили ли поднятый с земли мусор и вспыхнувший затем огонь скрытых повреждений проводке и прочей начинке ракеты, и предлагали ее перебрать. Их оппоненты считали такую предосторожность излишней и горели желанием поскорее отгрузить ракету на Аляску. Один инженер высказался по этому поводу вполне по-философски: «По-моему, суть вопроса тут в том, насколько глубоко мы сами хотим в это вникать». Не самый вдохновляющий посыл, когда речь идет об оценке исправности, по сути, летающей бомбы.

Всё большее число сотрудников компании склонялось к тому, чтобы не спешить с отправкой первого экземпляра ракеты на Аляску, полагая это бессмысленной затеей по причине заведомо критического числа недоработок. Они считали, что лучше оставить эту ракету в Аламеде в качестве опытного образца и сосредоточить усилия на постройке второго экземпляра с учетом всего того опыта, который был получен при создании первого. Кемп и Лондон, однако, на правах главных единодушно предпочитали увидеть Rocket 1 в полете: во-первых, это позволит получить практический опыт предстартовой подготовки и запуска; а во-вторых, чем черт не шутит, а вдруг и впрямь взлетит?

Кемп оказался прав в том плане, что огневые испытания на аэродроме им. Нимица в феврале 2018 года привлекли внимание общественности лишь под самый их занавес. Репортер местного телеканала, мониторивший с вертолета ситуацию на дорогах, по чистой случайности заметил поодаль от всех дорог ракету и попросил пилота подлететь поближе и зависнуть, чтобы разобраться, что там вообще такое происходит. Каким-то диким образом «Астра» перед этим много дней занималась на Нимице своими делами, не привлекая к себе ни малейшего внимания местных. А вот появление в небе вертолета окончательно положило конец неведению местной публики относительно того, что творится у нее под боком. «Я заслышала приближающиеся вертолеты, обернулась, а там на пустыре – большущий грузовик с огромной ракетой», – сообщила новостям ABC официантка расположенного поблизости пивного ресторана.

Бригада «Астры» как раз буксировала пусковую платформу с ракетой обратно на свой завод, когда ее настиг фургон съемочной группы новостей ABC[174]. Кемп первым делом призвал своих работников ускориться и побыстрее затолкать ракету обратно на завод, а сам неторопливо выступил навстречу телевизионщикам. Он проинформировал их о следующем: то, что они увидели, внешне напоминает ракету, но это не совсем ракета, а нечто такое, о чем он говорить не уполномочен, поскольку это поставит под угрозу важную спецоперацию по обеспечению национальной безопасности. «Ну вот только не надо мне тут еще юристами угрожать», – огрызнулся репортер. И тем же вечером сюжет о ракете появился в вечерних новостях, а очерк – на веб-сайте ABC под заголовком «SKY7 засекла стартап, украдкой испытывающий в Аламеде свою ракету»[175].

На заводе тем временем команда «Астры» пришла к консенсусу и выработала план оперативной очистки нижней части ракеты от гари и визуального осмотра очищенных участков на предмет повреждений. «Знатно так прокоптилась, до самой кондиции», – сказал Джентиле, глядя, как корпус ракеты отмывают какими-то растворителями. Народ ржал над бригадой телерепортеров и над тем, как Кемп их троллил своими заявлениями в духе: «Напрасно вы тут дроидов высматриваете». Возникли, однако, и опасения, как бы местные не завалили выборную городскую администрацию Аламеды жалобами на всё, что они теперь прознали про «Астру». Так что Кемп дал своим сотрудникам десять дней на приведение ракеты в маломальский порядок, после чего ее надлежало упаковать в контейнер и отправить морем на Аляску. Тут как нельзя кстати пришелся опыт Майка Джадсона, ветерана Ventions, по сплочению бригад грузчиков по примеру спортивных команд. Все становятся по кругу, склоняются вперед, сводят руки по центру, а затем тренер Джадсон истошно орет: «По счету три понеслась! Раз! Два!! Три!!!»

Настал вечер, опустилась ночь, а люди всё не расходились и продолжали отдраивать от гари свою ракету – и так три недели без продыху. Их энергия меня потрясла. Ведь испытание, казалось бы, должно было подорвать их веру в безупречность созданной ими машины, но оно, напротив, ее лишь укрепило. Они предельно отмобилизовались и стали являть свою способность решать любые проблемы по мере их возникновения. Когда пара ребят помоложе, устав, пожаловались, что надо бы и отдохнуть, Бен Брокерт рявкнул: «Не нравится – домой! И никаких жалоб! Мне тут и самому всё обрыдло!»

«Потрясающие десять дней грядут», – сказал Джадсон.

22

Суровый север

Я уже пристегнулся ремнями и морально готовился к вылету из Анкориджа на остров Кадьяк, когда на борт хлипкого самолетика поднялись и стали протискиваться мимо меня по узкому проходу последние пятеро пассажиров. Они выделялись: рельефные мускулы, ровный загар явно из солярия, одежда в обтяжку – прямо-таки герои-любовники из дамских романов на любой вкус: молоденький блондин с мелированными прядями; блондин постарше с жестким волевым лицом; чернокожий чувак с серьгами в ушах; жгучий брюнет с длинным хвостом волос на затылке. Еще один темноволосый парень, похоже, корчил из себя лидера их рок-группы или чего-то в этом роде, я так до конца и не разобрался, но хотя бы так можно было объяснить синхронное появление этого квинтета в салоне буквально с отъезжающего трапа.

Через полчаса после взлета – сразу после того, как прокатили тележку с напитками, – эти ребята заказали себе по пиву, а бородач позади меня выдал: «Ого! Так это же стриптизеры!» Все прочие пассажиры заржали, явно понимая, что он имеет в виду, и я попросил просветить и меня насчет разгадки тайны возмутителей спокойствия.

Оказалось, что по неким невыясненным причинам исторически сложилось так, что раз в году, в марте, промоутер модного стрип-клуба из Цинциннати, штат Огайо, отправлял в гастрольное турне по Аляске группу отборных стриптизеров. И наши юные и не очень, но все как один лощеные попутчики как раз следовали на выступление в баре «Мекка», одном из трех в крошечном и единственном городке Кадьяк на одноименном острове. Поскольку никаких других развлечений на Кадьяке круглый год не было, на представлении ожидалось стечение местной публики обоих полов и всех возрастов от мала до велика. Все пассажиры на борту, казалось, только и говорили о предстоящем ежегодном паломничестве в «Мекку» мужского стриптиза. Что поделать, если традиция такая.

По приземлении на Кадьяке мне стало окончательно ясно, почему местные так сильно возбудились по случаю доставки на остров мини-труппы мужского стриптиз-шоу. Население островка у южного берега Аляски – около 14 тыс. человек, а разбросано оно по площади около 3600 квадратных миль[176]. Здесь можно насладиться всеми красотами Аляски, но при этом остров удален от всего и вся настолько, насколько только может быть удалена особо отдаленная территория. Для помешанных на охоте, рыбалке и походах по диким местам Кадьяк – самое то. Безотносительно же к активному отдыху – то есть для местных – остров оборачивается к тебе той стороной, с какой тебе выпало столкнуться сегодня. То есть ты работаешь, бухаешь и ждешь хоть какого-нибудь праздника, за который вполне сойдет и приезд в твой городок двадцатипятилетних крашеных парней, готовых вращать голыми задами перед публикой.

По причине своей крайней удаленности Кадьяк и стал тем местом, где правительство США открыло в 1998 году Тихоокеанский стартовый комплекс. Космодром разместили на юго-восточной оконечности острова, чтобы траектория ракет после взлета пролегала над акваторией Тихого океана с минимальным риском для жизни местных жителей.

Особой популярностью до пришествия «Астры» космодром ни у НАСА, ни у военных не пользовался: за двадцать лет оттуда запустили всего девятнадцать ракет, из которых чуть ли не половина приходилась на суборбитальные ракеты-мишени для ракет ПРО, запускаемых военными с атолла Кваджалейн в рамках учений. В 2014 году военные решили произвести оттуда запуск ракеты с экспериментальным оружием, но что-то пошло не так, ракета сразу же отклонилась от курса, и ответственный за безопасность, как и положено, рефлекторным движением нажал кнопку подрыва на четвертой секунде полета. Результатом стал взрыв, приведший в негодность наземную инфраструктуру космодрома. После этого с Кадьяка вовсе ничего не стартовало вплоть до лета 2017 года, когда военные произвели оттуда пару сверхсекретных запусков неведомо чего.

Многие жители Кадьяка ожидали от космодрома большего. Им хотелось притока ракет со множеством людей при них для оживления местной экономики. В этом плане особые надежды возлагались на приход частных компаний в дополнение к военным и НАСА.

К 2018 году стало казаться, что звездный час Тихоокеанского космодромного комплекса «Аляска» (PSCA), как он теперь именовался, близок. Многие ракетные стартапы первым делом обращали свои взоры именно к нему в качестве наилучшего варианта, и не без оснований. На главных американских хабах космических запусков во Флориде и Калифорнии господствовали военные, НАСА и SpaceX, ракетам которых там отдавалось безоговорочное предпочтение по сравнению с ракетами безвестных молодых компаний. На Кадьяке же руководство PSCA, снова располагая теперь всей необходимой инфраструктурой, напротив, готово было с распростертыми объятиями привечать «Астру» и подобные ей компании и мириться с их неизбежными ошибками и задержками. Во время моего визита на Кадьяк там присутствовали представители сразу трех ракетостроительных компаний, и все они, помимо ознакомления собственно с PSCA, еще и раздавали щедрые посулы в надежде снискать благорасположение местных властей.

В начале 2018 года «Астра» регулярно откомандировывала на Кадьяк небольшие группы сотрудников для ведения кампании за организацию запусков. Им там приходилось заниматься базовыми вещами: переговорами с нужными людьми в руководстве PSCA, поиском места для проживания немалого контингента сотрудников и, самое важное, подготовкой к приему контейнеров с ракетой и оборудованием для ЦУПа и стартовой площадки.

Руководство космодрома прямым текстом попросило «Астру» не торопить события и не доставлять к ним на Кадьяк ракету до завершения работ по реконструкции секретных объектов на территории PSCA. Адам Лондон, однако, решил по-своему, рассудив, что лучше отправить ракету на север загодя, а затем как-нибудь продавить ускоренную подготовку к ее запуску. И он, как водится, оказался прав. Работники космодрома привыкли работать по государственным программам, то есть с черепашьей скоростью, и не спешили приступать хотя бы к заливке бетона под будущую площадку «Астры», так что все разговоры про «сверхсекретность» на поверку оказались просто отмазками. А вот прибытие людей из «Астры», принявшихся их всячески подгонять, свое действие возымело – и дела задвигались.

От города Кадьяк до PSCA полтора часы езды. В марте 2018 года времени уходило больше из-за метелей, снежных заносов и коров, то и дело перегораживающих дорогу. Пейзаж представлял собой обширные луга в окружении гор над серыми водами залива Аляска. Наконец показался КПП на въезде, ворота распахнулись, и мы очутились на 1500 гектарах земли, отведенной под запуски орбитальных и суборбитальных ракет.

Комплекс включал в себя семь строений, соединенных дорогой. На ее северной оконечности находился центр управления полетами, а парой миль южнее – главная пусковая площадка и два больших корпуса, где клиенты могли готовить свои ракеты и спутники к запуску под крышей и в спокойной обстановке.

«Астра» эту спокойную обстановку бесцеремонно нарушила, вломившись на PSCA с присущим стартапам шумным энтузиазмом и оккупировав под свою ракету самое большое из крытых строений. Вслед за этим компания еще и развернула собственный мобильный ЦУП в паре сотен метров от местного стационарного, будто поставив целью пристыдить космодром за старомодную громоздкость его сооружений. Контраст действительно выглядел разительным. Руководство, инженеры и техники космодрома работали во внушительном, но совершенно безликом параллелепипеде – символе бюрократии всего мира. Сотрудники же «Астры» разместились в навороченных черных грузовых контейнерах. В нижней части площадки стоял главный контейнер с псевдодеревянным полом и девятью такими же псевдодеревянными столами в стиле Ikea, на каждом из которых имелось по рабочей станции и по два монитора. На восьми телеэкранах, висевших под потолком, демонстрировалась ракета с различных ракурсов плюс шла бегущая строка со сводкой погоды и информацией о состоянии ракеты. Между ними стены контейнера были изнутри плотно увешаны белыми досками, а снаружи в предбаннике складировалось всё жизненно необходимое – от шоколадного печенья до мотков Ethernet-кабеля и снегоуборочных лопат.

Из главного контейнера ЦУПа можно было по металлической лестнице подняться на второй этаж – в водруженный сверху контейнер комнаты отдыха с видом на место запусков. Там стояли пара белых кожаных диванов, несколько кресел им под стать и столь же белоснежные стол, холодильник, шкафы и стены всё с теми же белыми досками. Выглядело всё так, будто сам Стив Джобс наведался в аляскинскую глушь и создал там для себя однокомнатное убежище безупречной белизны.

Работникам, однако, некогда было рассиживаться в белоснежной комнате отдыха. Они заскакивали туда выпить чашку кофе или перекусить, наскоро переводили дух, окидывая взглядом через стеклянную дверь красоты северной природы, – и тут же устремлялись обратно вниз, к работе во влажной духоте контейнера ЦУПа над нещадно греющейся электроникой.

Не занятые там работали над ракетой в большом ангаре. Этой бригаде в плане свежего воздуха повезло больше, поскольку потолок с балочным краном там был высотой метров двадцать. Ракета на пусковой установке лежала горизонтально ближе к одной из стен. Инженеры подвели к ней кабели питания и диагностического оборудования и рукава подачи топлива от расположенных снаружи заправочных станций. Из-за отсутствия в ангаре теплоизоляции работать там приходилось в куртках, пуская пар изо рта.

Ближе к вечеру команда возвращалась в съемное жилье в нескольких милях от космодрома. После его постройки местный предприниматель завез на Кадьяк сборный корпус под гостиницу с шестьюдесятью номерами в расчете окупить затраты за счет размещения приезжего персонала в период запусков. Однако, поскольку космодром все двадцать лет своего существования больше простаивал, нежели использовался, дела у него вряд ли шли хорошо.

Гостиница Narrow Cape Lodge была по-своему очаровательна. Просторное двухэтажное здание стояло на са́мом берегу. Панорамные окна главного холла посередине второго этажа выходили с одной стороны на залив, с другой – на живописные луга и горы. То и дело поодаль от берега можно было заметить китов, пускающих фонтаны воды. Там же стояли большие деревянные столы для посиделок в семейном стиле, а также стол для пинг-понга, бильярд и пара диванов перед телевизором. На стенах красовались головы животных и хаотично развешанные фотографии постояльцев.

Номера впечатляли куда меньше. По тесноте и спартанской обстановке они стояли где-то на грани между бюджетным отелем и общежитием. Столовая также напоминала скорее студенческую, чем гостиничную: пара длинных столов перед прилавком раздачи скудного по выбору трехразового питания, прямиком с кухни с парой поваров и одной подавальщицей на всё про всё.

По духу обстановка вполне соответствовала настрою «Астры» на сверхбыструю постройку и запуск ракет малыми силами. Почти все стереотипы «старого космоса», включая парадигму «семь раз отмерь, один раз отрежь» применительно к переходу от наземных испытаний к летным, были отринуты как не соответствующие «новому космосу» в понимании «Астры». Вот только на практике эта система верований дорого обошлась компании, и аляскинская эпопея продемонстрировала все проблемы сполна.

В погоне за скорейшей доставкой ракеты на Аляску инженерам так и не дали шанса по-настоящему довести ее до ума. И это было не просто плохо, а очень и очень плохо, и Кемп был ими предупрежден и о неполной готовности ракеты к запуску, и о мучениях, которые им предстоит претерпеть, и о возможных пагубных последствиях… Тем не менее шоу продолжилось.

Ракету отгрузили в полуразобранном состоянии с рядом не прошедших надлежащей приемочной проверки компонентов внутренней начинки и с недоработанным бортовым программным обеспечением в придачу. В результате малой группе инженеров и техников пришлось две недели возиться в ракетном ангаре только с устранением недоделок и завершением сбора и отладки начинки ракеты. То и дело какой-то мелочи не хватало, ее приходилось срочно выписывать с материка и даже проставляться вином в порту Кадьяка для ускорения доставки и отгрузки на космодром. Приходилось также каким-то образом водить за нос инспекторов по охране труда и технике безопасности из администрации космодрома, следивших за тем, чтобы они не перерабатывали сверх установленных нормативов, ставя под угрозу свое здоровье и жизнь окружающих.

Весь март «Астра» продолжала отправлять на Аляску подкрепление по мере выявления всё новых проблем. К середине месяца выездной корпус насчитывал уже под тридцать человек, включая всех лучших спецов компании. Прибыли на Кадьяк и Адам Лондон собственной персоной, и Крис Томпсон, и брюзга Бен Брокерт, и ракетоман Майк Джадсон, и еще один ветеран SpaceX – Роджер Карлсон… А за написание ПО для ракет к тому времени и вовсе отвечала старая добрая знакомая Кемпа – Джесси Кейт Шинглер.

Выросшая в Торонто Джесси Кейт после Королевского университета, где она училась на астрофизика, в магистратуре Высшей военно-морской школы по настоянию Пита Уордена переориентировалась на компьютерные дисциплины. В Центре Эймса она помогала Крису Кемпу как поднимать с нуля его проект облачных вычислений с открытым исходным кодом, так и организовывать ежегодные массовые космические рейв-слеты. Непосредственно перед приходом в «Астру» Джесси Кейт занималась созданием сети домов-коммун по всему Заливу и за рубежом, пока ее муж Робби на пару с Уиллом Маршаллом строил Planet Labs и клепал спутники.

Кемп привлек Джесси Кейт в свое ракетостроительное дело в надежде, что она сумеет и тут применить свои программистские навыки. Поначалу она специализировалась на системах сбора телеметрических данных о состоянии и функционировании ракеты. Справившись с этим за пару месяцев, присоединилась к команде специалистов по авионике и стала помогать им программировать системы наведения ракеты. На Аляске Джесси Кейт пришлось работать в авральном режиме, программируя жизненно важные прошивки одну за другой и не имея времени на их проверку и отладку.

То, что стартовало как спринтерская гонка, перешло в научно-исследовательский квест-проект вдали от цивилизации. Лишь к понедельнику, 26 марта, удалось наконец определиться со сроками запуска и планами на последний этап подготовки к нему: понедельник и вторник будут потрачены на тестирование всех систем; в среду на Кадьяке выходной, чтобы в Аламеде привели свое программное обеспечение в соответствие с последними доработками; в четверг и пятницу еще раз тестирование всех систем (для подстраховки); в субботу – генеральная репетиция запуска; в воскресенье – обзорная контрольная проверка всего и вся; и, наконец, в понедельник, 2 апреля, – запуск.

Состояние ракеты внушало серьезные опасения. У народа с Тихоокеанского стартового комплекса психотравма от взрыва 2014 года еще не зажила, и повторения его на бис им никоим образом не хотелось. Части чиновников космодрома работа «Астры» представлялась скорее любительской, нежели профессиональной. Они всё заглядывали возящимся с ракетой инженерам через плечо и задавали массу бессмысленных по большей части вопросов, отвлекая тех от работы и вызывая раздражение. При всем их кажущемся желании приобщиться к движению за «новый космос» и начать на нем зарабатывать, космодромные никак не желали отказываться от части своих старых привычек и традиционных подходов.

«Они хотят подготовки и проведения запуска строго в той последовательности, в которой это делалось на протяжении полувека, – говорил Брокерт. – А меня они уже точно держат за полного идиота». Посреди предпусковой недели Брокерт не выдержал и поднял открытый бунт против администрации космодрома, написав в Твиттере: «Теперь я полностью убежден, что для любой малой коммерческой ракетной компании орбитальный запуск с любого существующего в США полигона – жестокая ошибка». Понятно, что у сотрудников космодрома и чиновников Минобороны, которые этот твит прочитали, его мнение вызвало исключительно гневные реакции.

Дни превратились в недели, пошел второй месяц пребывания команды на острове, и сумма расходов «Астры» на первый запуск росла как на дрожжах, приводя Кемпа в ужас. Компании приходилось оплачивать проживание уймы специалистов по обслуживанию ЦУПа и ракеты и обеспечению безопасности полетов, которых космодром потребовал доставить на Аляску в полном составе и держать при себе на Кадьяке вплоть до запуска. Одно лишь их присутствие и услуги стоили десятки тысяч долларов в сутки. Владелец гостиницы привык принимать делегации по сотне человек от государственных подрядчиков и стричь с них немереные деньги неделями кряду. Поскольку людей от «Астры» прибыло в разы меньше, он попытался компенсировать это кратным повышением расценок – до 270 долларов в сутки за постояльца, как мне сказали по секрету. За жидкий кислород и гелий[177] с доставкой на космодром его администрация запросила 50 тыс. долларов, вынудив Карлсона оперативно связаться со знакомым ему по работе в SpaceX поставщиком этих продуктов из Техаса. Увы, выяснилось, что, хотя отпускная цена там была много ниже, доставка съела бы почти весь выигрыш на разнице в ценах. Наконец, приходилось изрядно тратиться на авиабилеты до Кадьяка для срочно понадобившихся узких специалистов или техников с особо хитрыми инструментами.

В результате еще до первой попытки запуска кое у кого из «Астры» стали опускаться руки и вызревала готовность всё бросить и свалить на Большую землю. Они проторчали на Аляске почти полтора месяца. Выходной в середине недели перед стартом небольшая компания особо уставших от однообразия местных будней решила провести в городе и как следует напиться в «Мекке» и соседних с ней барах. Брокерт с парой приятелей купили себе по карабину и устроили на пляже импровизированное состязание в стрельбе по тарелкам (победил Брокерт). Иссак Келли, мастер на все руки, работавший с Кемпом еще во времена Open-Stack, предпочел посетить массажный салон. А Карлсон от души поплавал в ледяном океане, а затем развлекался запусками своего дрона.

Многие другие сотрудники предпочли остаться в гостинице и продолжить работу там. Как и в другие дни, они говорили между собой исключительно на аэрокосмические темы – и вовсе не потому, что близился долгожданный первый запуск их ракеты, а по той простой причине, что все они, как один, были маниакально одержимы космическими полетами. Изнутри свидетельствую: они одновременно жаловались на бессмысленно и бесконечно долгие часы, затраченные ими на их собственную своенравную и капризную ракету, но при этом не могли удержаться от жарких споров о преимуществах и недостатках различных подходов к освоению и заселению Марса за ужином или обмена боевым опытом своих прежних свершений в Blue Origin или SpaceX за пивом. Именно из этих их разговоров мне сделалось предельно ясно, что даже истинно верующие – настоящие космоманы – понятия не имели, окупится их ракета или нет. Навскидку они полагали, что «Астра» сможет начать приносить прибыль лишь при условии снижения себестоимости производства и запуска ракет до 300 тыс. долларов за штуку. В достижимости такого удешевления они откровенно сомневались. Но продолжать труды тем не менее все были готовы.

Неделя прошла, и к утру 2 апреля всем уже было ясно, что «Астра» к запуску ракеты не готова. Каждое утро вся труппа начинала, можно сказать, с очередного репетиционного прогона на сцене Кадьякского космодромного театра: кто-то являлся в ЦУП, кто-то в ангар, кто-то оставался за компьютерами и на связи в гостинице. Все исправно исполняли свои обязанности в надежде, что уж сегодня-то у них точно всё срастется и после этого их ракета будет готова с ревом взмыть в небо, но увы… В ходе проверок готовности двигателей, трубопровода, связи и т. п. что-нибудь обязательно шло не так – и цикл поиска и устранения первопричин неполадок приходилось начинать заново.

Роджер Карлсон, высоченный бритый налысо шкаф с комплекцией байкера и ледяным спокойствием серфера, успел за свою долгую карьеру принять участие в работе над самыми грандиозными космическими проектами наподобие орбитального телескопа «Джеймс Уэбб» и многоразового транспортного корабля SpaceX Dragon. Он и взял на себя роль многоопытного наставника и координатора всех текущих дел. К его чести, массу стекающихся к нему проблем он фильтровал и разруливал с присущим ему бесподобным хладнокровием. Карлсон согласно кивал, пока все поочередно объясняли ему на очередной планерке, какими катастрофами чреваты те или иные проблемы, переваривал эту информацию, а затем глубоко вздыхал – и, опустив плечи, спокойно озвучивал план на предстоящий день. Выглядело всё так, будто он физически перекладывает всю ответственность на себя, лишь бы избавить инженеров от отчаяния и придать им толику сил для разгребания очередной груды мелких проблем.

Когда доходило до проблем, действительно кажущихся неразрешимыми, с ними шли к Лондону. Тот внимательно слушал, выдерживал невыносимо долгую паузу и предлагал решение. Практически вся команда питала безоговорочное уважение к Лондону и его уму. Да и могло ли быть иначе, когда Лондон, как мне представлялось, во время этих длинных пауз всеми мыслями и силой воображения погружался в самые недра своей машины вплоть до состояния полного слияния с ней, прежде чем вынырнуть оттуда с ответом.

Но и Брокерт вселял уважение к себе в души всех, кто трудился как в ЦУПе, так и на стартовой площадке. Он успел поработать не в одном ракетном стартапе и обладал наибольшим среди всех присутствующих опытом решения проблем, неизбежно встающих перед адептами модели «нового космоса», позволяющим возвращать им свои изделия на стартовый стол максимально оперативно. «Да я бы ради Бена на всё пошел, – сказал один инженер. – Если бы он мне велел снять штаны и впендюрить этой ракете сзади, чтобы полетела, я бы так и сделал».

Как я в целом успел заметить на примере команды «Астры», подготовка ракеты к запуску не относилась к числу особо сексуально возбуждающих занятий, а походила, скорее, на каторжные работы. Прибавьте сюда удаленность от цивилизации и гостиницу на грани между общежитием и ночлежкой – и каторга, пожалуй, покажется еще не худшим сравнением.

Гостиница стояла на отшибе и получала электроэнергию от автономных генераторов при огромном баке с дизельным топливом, установленных в пристройке. Так что по возвращении с полигона все погружались в среду всепроницающего гнетущего гула этих генераторов. Фризер с мороженым, который поначалу радовал, вскоре стал казаться исчадием ада, поскольку гудел еще громче и отравлял застольные беседы. Даже красивейшая природа за окном ополчилась против сотрудников «Астры», и волны вынесли на берег, где они поначалу умиротворенно гуляли по вечерам, начавший разлагаться труп кита, который принялись с удовольствием расклевывать птицы-падальщики. Невзирая на впечатляющие размеры туши, от нее за считаные дни остались одни лишь кости со зловонной желеобразной слизью, сочащейся из позвоночника, будто в напоминание о бренности всего сущего и непредсказуемости того, что день грядущий нам готовит. В целом же гостиница с ее дерганым хозяином и по большей части пустующими номерами на фоне заснеженных гор живо напоминала по настрою ту, что показана в фильме «Сияние».

Во вторник, 3 апреля, команда провела в белоснежной комнате отдыха при стартовой площадке групповое совещание. Снаружи было по-прежнему холодновато, но в тесном помещении воздух быстро прогрелся от скопления разгоряченных тел. Карлсон проинформировал команду о том, что проблему с зажиганием двигателей они наконец решили, как и проблему обеспечения устойчивой двусторонней связи между ЦУПом и бортовыми системами ракеты. Теперь, однако, забарахлил привод системы отклонения струи одного из пяти двигателей, что было чревато потерей управления и уходом ракеты с курса в полете, если он не среагирует на команды с Земли и не переведет сопло в нужное положение. Никому не хотелось разбирать двигатель и заниматься починкой привода, поскольку на это ушли бы еще многие дни, и было решено смоделировать на компьютере поведение ракеты в полете с одним неработающим приводом.

Никто, по большому счету, не верил, что с подобным дефектом ракету удастся удержать на заданном курсе и вывести на низкую орбиту, но все, особенно Кемп, всё-таки надеялись, что хотя бы суборбитальный запуск осуществить удастся и с такой неисправностью. Масса трудностей, с которыми они столкнулись за проведенные на острове недели, сильно снизила планку их ожиданий. На собрании открыто говорили, что и тридцать пять секунд в полете будут победой. Этого времени хватит, чтобы собрать данные для внесения необходимых корректив в конструкцию к следующему запуску и оставить у людей ощущение, что они не зря работали на грани умопомрачения. К тому же за тридцать пять секунд ракета уйдет достаточно далеко от берега, чтобы никто на суше не стал свидетелем ее падения. Один инженер резюмировал, что пора действовать как настоящие «профи» – от слов «прорвемся, фигня».

В ходе дальнейшего обсуждения рабочих моментов Крис Томпсон отчитал инженеров, обычно работавших прямо на стартовой площадке при ракетном ангаре внизу, за то, что те пару раз не ответили на вызовы по рации при испытаниях двигателей их ракеты в вертикальном положении, как при запуске. «Когда мы на столе, кто-то должен быть на связи, – сказал Томпсон. – И никаких, блин, отговорок. Отвечайте на вызовы. Если слышите, что кто-то кого-то вызывает, а того рядом нет, отвечайте за него. Это же, блин, нетрудно! Спасибо». Йен Гарсиа, в основном возглавлявший работу над системами управления и навигации, пожаловался, что зря, выходит, уйму времени потратил на моделирование поведения ракеты при исправных приводах всех пяти сопл – и теперь ему всё нужно просчитывать заново. «Извини уж, работа у тебя такая», – ответил ему Бен Брокерт.

По возвращении в гостиницу тем же вечером провели в холле еще одно, расширенное совещание, сдвинув большие деревянные столы и выкатив на них пиво во множестве плюс пару бутылок знатного виски[178]. Тут же настал и момент истины, высветивший все трудности претворения теоретических познаний в области ракетостроения в успешную практику: Адам Лондон, взявшись открыть бутылку вина, провозился с ней минут десять, потому что пробка раскрошилась. По завершении этой антрепризы Карлсон объяснил, что на следующий день всем предстоит генеральная репетиция запуска в обстановке, максимально приближенной к реальной. На утренней заре вертолет, как положено, совершит облет прилегающей акватории и якобы убедится, что она чиста от плавсредств; по периметру и на проходной будет выставлена усиленная охрана и якобы будет всё усиленно охранять. И ранним утром, якобы по получении от службы безопасности космодромного комплекса разрешения на запуск, сотрудники «Астры» живо рассядутся по своим местам и приступят к его имитации.

В процессе фейкового запуска, объяснил Карлсон, люди в ЦУПе будут поочередно вытягивать из шляпы бумажки с описаниями возможных проблем – утечка гелия, скачки напряжения за пределы нормы и т. п. – и демонстрировать свою способность решать подобные проблемы на лету в присутствии инспектора Федерального авиационного управления (FAA), который будет с хронометром в руках фиксировать оперативность их устранения.

«Это не шутка, – сказал Карлсон. – Наблюдатели от FAA наведывались регулярно, висели над душой и требовали самого серьезного к себе отношения. Одним из самых каверзных их вопросов был такой: что делать, если ракета взорвется через три секунды после старта? Правильный ответ на него не „спасайся кто может“, а „заблокировать доступ к данным и затем передать их в секретный архив“».

Следующим вставил свое веское слово Брокерт, как ответственный за коммуникации в ЦУПе: «Если есть что-то опасное, кричите об этом сразу и громко. Каждый имеет право взывать о спасении даже при людях из FAA и с космодрома, с которыми у меня также есть кое-какие расхождения в общефилософских взглядах на жизнь, хотя, конечно же, мы и собираемся сделать всё по-своему, поскольку это наша ракета. Но по мере обратного отсчета у каждого из вас всегда есть последний шанс закричать: „Стоп! Отмена запуска!“ Но кричать нужно громко и, главное, по-английски».

В день генеральной репетиции с краткой речью ко всем собравшимся в ЦУПе обратился еще и Милтон Китер, седовласый джентльмен с десятилетним опытом работы в отрасли по части обеспечения безопасности запусков, повторивший, в общем и целом, то же самое. Все последние месяцы он выступал главным связующим звеном между «Астрой», FAA и Тихоокеанским космодромным комплексом и проделывал колоссальные объемы бумажной работы, чтобы выправить компании лицензию на запуск ракеты. По жизни Китер был человеком легким и дружелюбным, но умел проявлять жесткость, когда требовалось осадить слишком азартных коллег из «Астры» или расшевелить слишком сонных бюрократов.

«Мы давно миновали точку невозврата и потому должны со всей серьезностью относиться ко всему, что делаем, – сказал он. – Я знаю, что это скучно и даже муторно, но это крайне важно. Если FAA хоть что-то не понравится, у нас отберут лицензию – и тогда мы вовсе ничего и никогда больше не сможем запускать».

Когда началась генеральная репетиция, происходящее стало живо напоминать игру в «Подземелье и драконов» с Китером в роли мастера подземелья. Он выуживал из шапки бумажку с очередным монстром – сценарием катастрофы, – и играющие принимались с ним сражаться. Проблемы всякий раз начинались с какого-нибудь пустяка и быстро разрастались до катастрофы. Пример: отказ бортового компьютера; связь с бортом потеряна, координаты ракеты неизвестны; пытаемся подорвать ракету, но и система аварийного прекращения полета не срабатывает; ракета продолжает лететь невесть куда, а мы сидим как обосранные; через долгие секунды – взрыв. Игра окончена. Карлсону и Китеру – срочно на ковер в администрацию космодромного комплекса. Остальным – оставаться на своих местах. Администрация космодрома отрубает мобильную связь и все каналы доступа к интернету; мы отрезаны от внешнего мира, ждем приезда следователей и готовимся к даче показаний. Для начала в качестве свидетелей. Если же выяснится, что на Земле не обошлось без жертв, все причастные к запуску уже очень долго никуда не поедут и ничего запускать не будут.

Отработка действий при всех сценариях заняла часов шесть, причем вышеописанный ужастик был припасен напоследок. После этого команда снова погрузилась в подготовку ракеты к попытке запуска на следующий же день. За несколько часов еще раз проверили по кругу работу всех систем. Всплыли еще кое-какие мелкие проблемы, но ничего такого, что помешало бы ракете стартовать. Так что решили-таки рискнуть и попробовать.

На вечернем совещании в холле гостиницы Карлсон, Томпсон и еще пара старших решили провести видеоконференцию с участием Криса Кемпа, который к тому времени находился где-то на Ближнем Востоке в ходе мирового турне по сбору недостающих «Астре» денег. Кемп прямым текстом заявил, что уже устал ждать. Хуже того, подчеркнул он, скоро закроется выделенное компании окно для запуска. Плюс к тому несколько важнейших спецов по космодромным работам суть прикомандированные к ним от правительства подрядчики, кочующие по стартовым площадкам, и им через пару дней по графику предстоит вылет в Новую Зеландию на запуск Rocket Lab. После их отъезда придется много недель ждать следующей возможности для запуска. Это больно ударит не только по карману, но и по самолюбию и по имиджу «Астры», поскольку Rocket Lab – их прямые конкуренты и в случае успешного запуска их ракеты останется только утереться от такого плевка в лицо. Питер Бек, собственно, именно это и имел в виду, анонсировав предстоящий запуск «Электрона» своей Rocket Lab под слоганом: «Пришло время для бизнеса».

– Это вообще был первый день, когда мы взяли и сделали всё, что хотели, и даже больше, – сказал Карлсон. – Наверное, если бы мы сегодня попробовали устроить реальный запуск, нам бы и это удалось – и ракета бы полетела. Там можно было бы еще внести кое-какие полезные изменения, но как-то боязно.

– В ракете вообще к чему бы то ни было прикасаться боязно, – подтвердил Томпсон.

– Космодром уже пару людей отправил к Rocket Lab, – заметил Карлсон. – И они нам дают времени только до конца недели, и то в виде одолжения, поскольку у нас вроде дела пошли на лад. Нам заявили: «Слушайте, ребята, вы тут целую вечность всё отлаживаете и отлаживаете. Пора уже переводить больную из реанимации в общую палату». Они нам так сказали, а по-моему, так мы уже пару дней как это сделали.

– Идеально ли она готова? Нет, – сказал Томпсон. – Взлетит? Да. Конечно, много чудес подряд должно случиться, чтобы всё прошло удачно до конца, но в целом, по-моему, мы в хорошем состоянии. Хочу отдать должное всем присутствующим за то, что додержались и всё-таки собрали всё по уму.

– Все мы тут работаем, можно сказать, на последних пара́х горючего, – добавил Китер, – и много дней в таком же бешеном темпе дальше не протянем. К тому же тут еще и надсмотрщиков из FAA и иже с ними к нам приставили, и все они судят о нас по каким-то своим меркам. Людям из FAA, видите ли, не нравится брюзжание Бена, и они считают это признаком его непрофессионального отношения к делу.

– Окей, стало быть, суббота выглядит последней реалистичной датой, когда мы можем выстрелить, – резюмировал Кемп. – У нас тут на пятницу намечено много контактов с инвесторами. Четыре или пять групп всерьез заинтересованы. Народ тут горячий, им скажи про субботу, они клюнут и станут напрашиваться лично поучаствовать в запуске. Так что, по мне, самое милое дело было бы их упредить и сказать им, типа: «Извините, мы чуть поторопились и уже произвели запуск». То есть это реально и существенно укрепило бы наши позиции, если бы наша ракета стартовала раньше следующего запуска Rocket Lab[179].

– У меня заготовлены различные коммуникационные планы в зависимости от исхода, – продолжил Кемп. – Есть кризисный план на случай, если что-то пойдет из рук вон криво. Тогда я сформулирую, что́у нас вызывает озабоченность, выскажу, если понадобится, соболезнования пострадавшим и заявлю о готовности ко всестороннему сотрудничеству с властями по части расследования. Никого крайним не выставлю и на растерзание им не брошу. Ответственность будем нести коллективную, всей командой.

Очевидно, что работать на Кадьяке оказалось намного труднее и дороже, чем мы полагали. И я рад, что вы, ребята, подумываете об альтернативных стартовых площадках. Но давайте научимся здесь и сейчас всему, что только можно, чтобы, когда через три-четыре месяца мы снова этим займемся, у нас всё сразу выходило намного лучше. Удачи, и давайте всё-таки постараемся, чтобы эта штука взлетела! – сказал Кемп напоследок.

Тут и четверг, 5 апреля, подкатил – и инженеры «Астры» снова принялись готовить свое детище к заправке и запуску, проводя полный цикл предстартовых испытаний всех бортовых систем ракеты. Прямо поутру им снегом на голову свалился обновленный метеопрогноз, исключавший перенос запуска на субботу из-за ливней и порывистого ветра и не оставлявший иного выбора даты первой и последней попытки запуска, кроме пятницы.

Схема действий у них на Аляске за долгие недели устоялась железная: утром – преисполненная оптимизма планерка, на которой предполагалось играючи решить выявленные накануне проблемы и наконец-таки привести ракету в пригодное к запуску состояние; к обеду (самое позднее) созревал урожай новых проблем, и весь план-график предпусковых работ летел к чертям. «Мне это живо напоминает бурную молодость на Кваджалейне со SpaceX, – сказал мне Карлсон в приватной беседе, – два шага вперед, десять шагов назад».

Весь процесс давно превратился в некое подобие ежедневного ритуала самобичевания инженеров по поводу смешных, если разобраться, упущений, – против законов физики не попрешь. Самое издевательское было в том, что главные проблемы выявлялись строго по одной за раз, а вот складывающаяся из них череда ошибок вполне тянула на комедийный сериал. Как только инженеры налаживали что-то одно, тут же выходило из строя что-нибудь еще.

При всем вышесказанном в компании работали воистину преданные делу и неутомимые профессионалы. Они так и продолжали вставать ни свет ни заря и день изо дня трудиться не покладая рук с неиссякаемой целеустремленностью и верой в успех. Каждый член команды знал ракету до мельчайших деталей ее хитрого тела и тончайших нюансов ее капризного характера. Она была для всех и каждого из них подобна шедевру искусства, который можно воссоздать по памяти. Перед лицом же затяжных трудностей команда «Астры» являла чудеса сплоченности и неутомимости в погоне за запуском.

* * *

Крайний срок неумолимо приближался, и инженеры и техники «Астры» взмолились своим богам (у кого какие были) об избавлении, отсрочке или возможности хоть как-то договориться с ними. Ситуативно атмосфера напоминала чуть ли не коллективный приступ клаустрофобии. Часы тикают, сроки давят, а сверх того накладываются еще и непомерные амбиции Криса Кемпа и Адама Лондона, стремящихся к славе каждый в своей ипостаси. Ракета, однако, игнорировала все их мотивы и побуждения и на сотрудничество идти отказывалась. «Не взлечу – и всё тут», – внятно заявила она. После этого оставалось лишь отступиться и, опустив руки, провожать глазами собравший вещи персонал космодрома, отправившийся вдогонку за первой партией отбывших на свидание с Питером Беком в далекую и неведомую Новую Зеландию.

Тут же ринулась в аэропорт и часть инженеров «Астры». В авангарде отступающих были более всех пресытившиеся Аляской и возней с неподатливой машиной. Впрочем, Кемп вскоре и остальных распустил по домам, объявив, что «Астра» соберет всех обратно в ближайшем будущем – после того как переосмыслит дальнейшие действия.

После этого «Астра» за пару месяцев проделала всё то, что ей следовало бы проделать до провальных аляскинских гастролей. Инженеры-программисты без спешки дописали и отладили ПО, чтобы в следующий раз не латать его абы как по ночам перед запусками. Бригада инженеров вернулась на Аляску и заменила самые проблемные компоненты ракеты доработанными версиями. К июню на космодроме открылось новое окно, и на этот раз к ним на подмогу вылетела не толпа, а небольшая группа самых нужных для завершения выполнения миссии сотрудников.

Двадцатого июля «Астра» наконец дождалась своего звездного часа и убедилась, что ее ракета способна еще и летать. Конечно, этому всё равно предшествовали привычные уже недели хлопот и головной боли, но при последних наземных испытаниях ракета начала-таки вести себя предсказуемо. Более того, сотрудники «Астры» были теперь вполне своей ракетой довольны. Полной уверенности в том, что она сделает всё от и до как нужно, у них не было, зато была разумная уверенность: на этот раз произойдет хоть что-то позитивное.

В тот день стартовая площадка была окутана туманом. Команда привычно проводила из ЦУПа долгую череду предпусковых проверок. Они были давно приучены к неизбежности появления на экране своих компьютеров окна с командой прерывания запуска из-за непрохождения того или иного теста, но оно не появлялось. Вместо «Abort»[180] раз за разом всплывало «Go»[181] – и вдруг, совершенно внезапно, вечно неподвижная ракета исторгла пламя из всех пяти двигателей, пришла в движение и начала стремительно ускоряться, уходя ввысь.

Часть народа потеряла дар речи от шока. То, что ракета вдруг реально запустилась и улетела, выглядело полным абсурдом. Другие впали в транс и, собрав в пучок всю свою жизненную энергию, слали в небо лучи мысленной, душевной и телесной поддержки пламенному сердцу любимой машины. И почти тридцать секунд их упования, похоже, имели действие. Ракета воспарила ввысь и вроде бы даже начала ложиться на курс.

Ликующие возгласы раздались сначала в Аламеде, где сотрудники «Астры» смотрели видеотрансляцию с Кадьяка, и лишь затем на самом космодроме, где участникам запуска потребовалось какое-то время, чтобы перевести дух, прежде чем возрадоваться. Радость, увы, была недолгой. Ракета даже не начала медленно отклоняться от заданного курса или идти враскачку, как это бывает при незначительных неисправностях. Она просто рухнула обратно на стартовую площадку и взорвалась через считаные секунды после неведомого отказа, воспроизведя тем самым наихудший из отработанных сценариев. «Астра» де-факто разбомбила собственной ракетой собственный стартовый комплекс.

Облом в итоге вышел капитальный, причем по целому ряду причин. Полет оказался столь недолгим, что «Астра» собрала крайне мало полезной информации о поведении ракеты. Администрация Тихоокеанского космодромного комплекса осталась крайне недовольна. Это был первый коммерческий запуск ракеты частной компании с PSCA, и «Астра» его с треском провалила, устроив им антирекламу вместо рекламы и повторив историю с наземными разрушениями в результате взрыва ракеты на их территории, вместо того чтобы дать старт процветающему бизнесу. Инженерам же «Астры» пришлось завершать утомительную вахту на Кадьяке, вручную собирая разметанные взрывом обломки ракеты со стартовой площадки.

Что поразительно, «Астре» удалось, по большому счету, утаить от общественности и прессы практически всю информацию о запуске и взрыве. Даже на Кадьяке люди знали только, что запуск состоялся, после чего ракета растворилась в густом тумане. Местный репортер, освещавший событие, написал, что результаты испытания «не ясны». «Кроме того, что Rocket 1 взлетела, никто, похоже, не знает, что случилось дальше», – написали об этом запуске в отраслевом журнале.

Лишь через сутки после запуска должностные лица вынужденно признали, что он имел место как таковой. В пресс-релизе FAA было коротко сказано, что в итоге произошла «авария». Глава PSCA, в свою очередь, сообщил репортерам, что «клиент остался очень доволен результатом запуска», и больше ничего не добавил, сославшись на данную «Астре» подписку о неразглашении. Кемп случившееся вовсе не прокомментировал.

23

Rocket 2

В идеальном мире «Астра» получила бы по результатам испытаний Rocket 1 уйму полезных данных для внесения усовершенствований в конструкцию ракеты-носителя. Но в Аламеде дела шли далеко не идеально. С первой ракетой возникла такая масса проблем, что никто даже не мог назвать причину, по которой она внезапно заглохла вскоре после старта.

Кемп тем временем продолжал рассказывать инвесторам и всем, кто заглядывал на завод «Астры», что запуск прошел успешно. Он, конечно, не заявлял, что ракета якобы вышла на орбиту или была к этому близка[182]. Но он преподносил и запуск, и ракету в самых розовых тонах. Отчасти это было следствием его сверхоптимистичного характера, хотя и очевидного желания внушить сотрудникам и наблюдателям веру в то, что всё у «Астры» складывается лучше, чем в действительности, не исключало.

Новозеландские конкуренты из Rocket Lab теперь поджимали «Астру» нещадно. Их «Электрон» не только смотрелся роскошно, но и дважды из двух попыток вышел на орбиту. При этом отраслевых наблюдателей интересовало, будут ли пользоваться достаточным для окупаемости спросом запуски малых ракет хотя бы одного успешного производителя, не говоря уже о двух, трех или четырех. При этом у Rocket Lab имелся прекрасно спроектированный и успешно испытанный аппарат, а у «Астры» какое-то чудище Франкенштейна, лишь чудом разнесшее ее собственную стартовую площадку, а не основную часть Тихоокеанского космодромного комплекса. На счастье «Астры», у Rocket Lab в середине 2018 года тоже возникла заминка, и дальнейшие запуски были отложены до нахождения и устранения ее причин, что оставляло Кемпу и компании шансы наверстать упущенное[183].

По возвращении всех с Аляски «Астра» произвела оперативную перегруппировку сил личного состава. Хотя первый блин у них вышел комом, радикально пересматривать что-то в проекте ракеты инженерам-конструкторам было некогда, и они ограничились максимально возможным упрощением схем проводки и доступа к самым проблемным компонентам, таким как аккумуляторные батареи и механизмы наведения. На Аляске часто барахлили воспламенители ракетного топлива, не обеспечивая синхронного пуска всех двигателей; теперь у инженеров появилось время докопаться до причин. Команда разработчиков программного обеспечения также вздохнула с облегчением, получив возможность отладить и протестировать его на ракете в спокойной обстановке.

Rocket Lab объявила, что снова попытается осуществить запуск в ноябре, и Кемпу захотелось опередить конкурента. «Астра» начала отправлять людей обратно на Аляску в сентябре. На этот раз они из экономии снимали там жилье по окрестным поселкам вместо гостиницы. Почти сразу же стали снова давать о себе знать всё те же проблемы, что и при первой попытке. Сентябрь перетек в октябрь, а костяк сотрудников всё никак не мог заставить Rocket 2 запускаться и работать в штатном режиме.

Каждое утро сотрудникам приходилось тратить время на дорогу до космодрома, прежде чем впрячься в работу, которая регулярно затягивалась допоздна. Роджер Карлсон, вице-президент по запускам, и Милтон Китер, глава службы безопасности, лицензирования и сопровождения запусков, быстро нашли общий язык и часто ездили на космодром и обратно вместе, обсуждая попутно в кабине грузовика ракеты, взрывы на старте и в целом положение дел в космической отрасли.

Другими ключевыми фигурами «Астры» на Аляске в ту пору были Билл Гис, панк-электрик из первого призыва, и Кевин Лефевр, молодой механик – выходец с гоночных трасс соляного озера Бонневилль. Частенько они зависали вместе с Иссаком Келли, крутым айтишником и программистом, работавшим с Кемпом еще в Nebula, пока тот еще рассчитывал взлететь к вершинам на облачных вычислениях, а не на ракетах. Помимо этих экстремалов ключевые роли в команде играли Крис Хофманн, перебравшийся в «Астру» из SpaceX, где он, между прочим, был главным разработчиком двигателей верхней ступени Falcon 9, и Мэтью Фланаган, инженер, проделавший массу черновой, но крайне полезной работы по части стендовых испытаний двигателей, проектирования и постройки мобильной пусковой установки и самой ракеты.

Все эти люди лично пережили все перипетии истории с капризной Rocket 1 и теперь приноравливались к чудачествам Rocket 2. Они прибыли на Аляску раньше первых грузовых контейнеров из Калифорнии, прошли через все стадии унижения крахом Rocket 1, а теперь взялись за всё то же самое по второму кругу. Но именно их глубокое проникновение во всё, с чем им довелось столкнуться на Аляске, было главной надеждой команды «Астры» в ходе второй попытки.

КЕЛЛИ: До Аляски мы в первый раз добрались где-то в середине февраля, и контейнеры с грузами там было принимать некому, кроме меня, Билла и еще этого чувака по имени Мэтт, и Милтона. Многие побаивались, как бы нас местные не приняли за залетных отморозков. Ну, многие не многие, а Милтон точно боялся, что мы на таких потянем.

Там же реально снег шел, мороз минус семнадцать, а мы принялись что-то там варганить снаружи, потому что места, чтобы делать что-то внутри, попросту еще не было. Работаешь час-другой, а потом сидишь где-нибудь в помещении с кружкой чая и пытаешься согреть онемевшие пальцы, чтобы продолжать работу. Ты же там на голом мысу этого острова посреди открытого моря, и народ тебе рассказывает, как неделю назад тут у них все контейнеры двухсотмильным ураганом разметало, а мы там как раз контейнеры и грузим вилочным погрузчиком на открытый трейлер на ледяном ветру. Очень много было тяжелого физического труда на этой стройке.

Билл вот поначалу фигел с того, что там в барах можно курить, и радовался, как дитя в кондитерской, но потом даже его всё это достало.

ГИС: Мы там вчетвером впахивали – я, Милтон, Иссак и Мэтт Фланаган. Масса ручного труда и всяких врезок и подключений: воду, электричество, всё пришлось подводить. Был там момент: Милтон за рулем вилочного погрузчика, на вилке огромная стальная стремянка, а на самом верху Иссак пытается выровнять и совместить дырки под болты.

Отдирать и вскрывать всё приходилось монтировками, а то и ломами. В Калифорнии ребята на отгрузке славно потрудились, залив контейнеры жутким черным герметиком в каком-то неимоверном количестве. Подозреваю, как увидят где-нибудь малейшую щелку, так и льют его туда побольше для верности, а потом еще и пальцы скрещивают на удачу.

Местный парень на стартовой площадке без конца твердил нам, чтобы мы всё как следует приваривали понизу. Я ему, типа: «Зачем? Эта штуковина весит две тонны. Куда она денется?» А он мне, типа: «То-то ты удивишься тому, что тут будет твориться, когда налетит шквал под семьдесят миль в час. Он этот контейнер с полтычка в конец улицы загонит. Видел такое не раз. Так что лучше приваривай эту хреновину».

Иссак был нашим спасителем, потому что прихватил с собой видеоигру. А еще у нас была целиком вся гугловская «Планета Земля». Из-за погоды и долгого светового дня в тех широтах мы выезжали на рассвете, а возвращались до заката, так, чтобы никому в темноте там водить не приходилось. К этому нас Милтон призвал, и я ему за это благодарен. Дорог местных никто из нас не знал. И к тому же на них постоянно возникали классические аляскинские пробки из-за стад животных.

И там у них белоголовых орланов, как у нас голубей. Величественные все такие, пока не застанешь его гордо восседающим на мусорном баке с добытым оттуда бигмаком в клюве. Они там главные помоечные животные.

ЛЕФЕВР: Когда мы туда только добрались впервые, красота нас просто поразила. Принялись всё фотографировать, селфи делать. На Аляске-то я и раньше бывал, а вот на остров у берегов Аляски попал впервые. Затем мы приступили к работе, и поначалу у нас и там всё шло весело.

Ко второй неделе всё немножко пошло вразнос и не по уму. Работаем по двенадцать – четырнадцать часов в сутки, а то и больше. Гоним и гоним. Давим и давим. Никаких больше красот на Кадьяке не видим, одну только стартовую площадку. Два месяца такой жизни дались тяжеловато.

Под конец стало то и дело возникать чувство, что это никогда не кончится и ничего из этого не выйдет.

КЕЛЛИ: Так ведь на Кадьяке, кроме работы, и заняться-то нечем. Но это было круто. Мы всё наконец подготовили, а затем – после долгого-долгого времени там – именно мне выпало нажать кнопку «пуск» и отправить ракету в настоящий полет.

Там было секунд двадцать полнейшего удовлетворения, когда мы провожали ракету в свободный полет. Затем была еще пара секунд сброса накопившегося в ЦУПе нервного напряжения, а потом, типа: «О блин, обратно вниз пошла».

Ракеты нам видно не было, но цифры телеметрии были еще как видны. Она шла вверх, а Бен Брокерт озвучивал значения ускорения, а потом он вдруг умолк, так как ускорение сделалось отрицательным, то есть ракета стала падать. Вот Бен и умолк.

Как она упала, в ЦУПе было не только слышно, но и тряхануло основательно. Она же грохнулась в какой-то миле от нас. Бабахнуло дважды: первый раз от ударной волны, поскольку падала она на сверхзвуковой скорости, а второй – от взрыва при ударе о землю. Бен на это, типа: «Вот мы и потрясли Землю! Поаплодируем Милтону, его номер удался!» Рассмешил-таки.

ЛЕФЕВР: По-моему, у нас там было перед этим еще шесть попыток или около того. Каждый раз мы все выметались со стартовой площадки, а через какое-то время шли обратно что-нибудь устранять или чинить. Когда она наконец улетела, мы все были чуть ли не в шоке, настолько привыкли к тому, что вот-вот кто-нибудь скажет: «Ну ладно, пора возвращаться вниз, лезть в нее и всё отключать». На этот раз всё пошло по-другому.

Она взлетает. И как только она оторвалась, сразу отпустило: всё, меня это больше не касается.

Радостно было, конечно, что ей наконец удалось стартовать. Но у меня лично в тот момент главным чувством было что-то вроде: «Вот и хорошо, справился, свободен». Мне хотелось одного – очистить стартовую площадку от ракеты. В этом, собственно, изначально состояла цель моего там пребывания.

Мы с ребятами были снаружи, смеялись и плакали, как малые дети. Нам было так хорошо, а затем послышался характерный нарастающий свист. Туман был такой густой, что скрадывал направление. Ракеты нам и подавно не было видно. Так что мы просто стояли и слушали: «Да где ж эта сучья падаль? Убьет всех или как?»

А затем она грохнулась оземь и гулко так рванула, а мой дружбан: «Ой, взорвалась!» Я ему: «Да ты, мать твою, радуйся! Скатертью дорога, избавились от этой дряни, ты хоть врубаешься? Теперь спокойно займемся второй».

КЕЛЛИ: На следующий день прибыла целая делегация товарищей из космопорта. У них же в свое время уже был колоссальный взрыв, после которого они целую вечность всё там собирали обратно по кусочкам. Вот их ветераны и принялись нам выговаривать, типа: «Да уж, наворотили вы тут хреновых дел».

Вообще, накануне было как-то дико наблюдать по видеосвязи, как дома в Аламеде народ ликует и обмывает это дело шампанским, блин. Потому что на Аляске мы через четверть часа после взрыва уже работали как проклятые. А нас там, типа, всего шестеро. И это было жуткое и очень тоскливое переживание: сами, в одиночку запустили ракету, а теперь сами же и собираем обломки. Никакой эйфории точно не было. Не было и близко ощущения, что мы достигли почти всего, чего хотели.

ЛЕФЕВР: Мы рухнули с небес обратно на землю и вдребезги разбились. Там были миллионы осколков, и нам всё это было нужно найти и собрать, сначала все батареи по кусочкам, и мы это сделали. Затем гелиевые баки. Один нашли, от второго лишь фрагмент. Нам надо было сразу отключить все эти баки и всё прочее, и всё это на свой страх и риск.

Я пошел первым, поскольку у меня не было ни семьи, ни чего-то там еще, и я даже пытался делать вид, будто мне наплевать. Но, хм, если честно, страшновато было. Бак валяется неподалеку от стартовой площадки, а из него водород шарашит. Похоже на зону боевых действий, всё шипит и того и гляди рванет.

Хорошо было видеть всё это разбросанным по частям, и никакого желания – снова собранным воедино. Мы не хотели грузить уцелевшие части в контейнер и везти обратно домой. По мне, лучше пусть это будет раскурочено на миллион частей, чем жить с таким говном в сборе под боком – во дворе ли по месту работы или даже просто где-то по соседству, – и изо дня в день ругаться, завидев его: «Боже, чертова железяка, как я тебя ненавижу!»

Когда я к месту взрыва вышел в первый раз, там уже были кое-какие местные с полигона, и один из них, по-моему, реально обоссался. Но никто из них ничего толком даже и вымолвить не мог. Всё только, типа, «мощно, блин», «далеко пойдете, мужики» и тому подобное. Понятно, что мы там все были на взводе, вот они реально и не хотели омрачать нам праздник.

КЕЛЛИ: У нас же чертовски много времени заняла подготовка к этому запуску – и вот результат. Я просто сломался. Сколько раз уже хотел уволиться. И вот она, реальность: мы привезли недоделанную ракету. Взяли и пригнали морем ракету, в принципе не готовую к штатному запуску. Проторчали на Аляске двенадцать недель за три пусковые кампании. А по-хорошему всё полагалось бы сделать дома, и тогда нам хватило бы трехчасового тура на этот Кадьяк.

ЛЕФЕВР: В целом всё было реально мило и хорошо. Есть, конечно, крутые вещи по жизни, но запустить ракету – это, по-моему, круче некуда. Особенно с небольшой и дружной командой, чтобы потом всем вместе это дело и отпраздновать.

Я лично, знаете, вывез с Аляски сувенир в память об этом запуске. Там же был труп кита рядом с гостиницей, вот мы и погрузили один позвонок в контейнер для отправки обратно в Калифорнию. Он там до сих пор у меня – и реально смердит!

Я его приношу домой, кладу в ванну, пытаюсь отдраить. Смердит. Заливаю хлорным отбеливателем, я же гений, верно? Смердит. Да, и еще оказывается, что внутренняя мозговая часть этого позвонка ведет себя как губка, впитывая воду через срез. Поначалу он весил пять-шесть фунтов, а после всех этих примочек – фунтов сорок, наверное.

В общем, я его залил горячей водой со щелочью и оставил в ванне на несколько часов отмокать, а когда вернулся, то весь дом этим дерьмом пропах, еле проветрил. Ладно, думаю. Погружаю его, типа, в двадцать мусорных пакетов, чтобы смрадная жидкость не протекла. Лето же на дворе! Выношу и оставляю его на самом солнцепеке в машине, проделав дырку в пакете для испарения. Возвращаюсь, и вот это ужас так ужас. Гниющая ворвань. Это смрад такой, как если оставить жир на кухонном столе, пока он как следует на протухнет, а затем разжарить с помоями на плите. Поскольку я тупой, то до меня только тут дошло, что лучше просто оставить его где-нибудь на свежем воздухе и дождаться, пока всё не догниет и не выветрится. Наверное, я подсознательно опасался, как бы его кто-нибудь не украл. Не для того же я припер с Аляски эту гребаную китовую кость.

И я нашел укромное место у нас на заводе во дворе и там этот позвонок спрятал. И там он наконец высох. Теперь я держу его у себя в квартире, но только не на самом виду, а то мало ли что, – а под кофейным столиком.

КАРЛСОН: Всё это в прошлом, и теперь мы тут с нашей Rocket 2 и заняты только ею. А так, конечно, мы очень много времени провели на Аляске в этом году. Мы с Милтоном, к примеру, наверное, треть календарного года в Кадьяке просидели.

КИТЕР: По моим оценкам, где-то 115–120 дней.

КАРЛСОН: Середина октября теперь, и две недели как пошел наш новый срок тут. На этот раз мы отправили сюда ракету не морем, а по воздуху – зафрахтованным грузовым C-140[184]. Это позволило доставить ее по месту за два-три дня, а не за восемь – десять, как в прошлый раз. Генеральную репетицию пуска мы провели уже через день после доставки.

Обнаружили утечку жидкого кислорода и за полтора дня ее отыскали и устранили. Всё готово, остается дождаться подтверждения лицензии на запуск от FAA.

С Rocket 1 цель была просто запустить ракету и собрать какие-никакие данные, и мы ее достигли. Цель же запуска Rocket 2 – дать отработать первой ступени от начала и до конца и протестировать отделение второй ступени. И хотим, конечно, преодолеть порог Qmax в начале второй минуты после отрыва.

Ведь тут как: ты взлетаешь – и поначалу разгоняешься неспешно, а потом чем выше ты летишь, тем всё более разреженной становится атмосфера. Но тут приходит момент, когда ты достиг очень и очень высокой скорости, а остатки атмосферы еще присутствуют и создают максимальное аэродинамическое сопротивление, крушат и давят твою ракету, да еще и сбивают ее с курса турбулентными завихрениями. Это самый жесткий участок трассы, и, если что-то в ракете сделано не так, ее сломает напополам, как тростинку. Лишь преодолев эту точку, ты можешь считать свою ракету и системы управления ею потенциально годными и спокойно продолжать их дорабатывать.

Самым острым вопросом при подобных испытаниях всегда остается общественная безопасность. Как никого не убить и не покалечить. Следом идет вопрос об оправданности всех этих хлопот и рисков. Доказать людям, что ты решил все проблемы и получил на выходе нечто летающее и стоящее затрат на покрытие этих рисков. Нельзя же уподобляться ребятам из гаража, которые ничего не документируют, а просто играют в постройку ракет себе на радость.

КИТЕР: Есть инженерный аспект, и есть юридический аспект всего этого. Тут же на космодроме полно людей на инспекторских должностях. Они смотрят на всё это скорее с юридической, нежели с технической точки зрения. Сначала вы что-то документируете и согласовываете, а только потом делаете, а они следят, чтобы вы делали ровно то, что согласовано. Еще одна сторона – лицензирование, и на это есть своя группа надсмотрщиков, которая докапывается до всяких технических деталей проекта, проводит экспертизу безопасности полетов, траекторий, зон риска и убеждается, что всё это в пределах нормы.

Наконец, мне нужно в достаточной мере вникнуть в конструкцию ракеты, чтобы проанализировать ее и представить убедительные доказательства того, что она не несет угрозы для обычных людей. Как правило, этот риск контролируется через систему аварийного прекращения полета. Создается зона безопасности, над которой могут летать ракеты, – в идеале полностью безлюдная, на практике же с риском для населения в пределах допусков. Главная прелесть Кадьяка как раз в том, что у нас тут вокруг совсем безлюдно. Есть такая штука под названием «анализ ожидаемых потерь». Так он для этой местности дает столь низкие прогнозы, что мы тут имеем намного более гибкие условия от FAA.

КАРЛСОН: Нам пришлось дожидаться завершения расследования нашей первой аварии, чтобы получить разрешение на новый запуск. Таковы правила. Не то чтобы это нас сильно затормозило, но лишней работы прибавило. Нам повезло, что по всем критериям мы уложились в категорию «неудачный запуск» – самую легкую и требующую минимального расследования. Ракета упала внутри периметра ограды вокруг пусковой установки и не несла угрозы для жизни людей. Эту площадь нам удалось оперативно очистить, и никакого ущерба окружающей среде нам также вменять в вину не стали. В каком-то смысле та авария вообще причинила очень мало ущерба.

Если хочется сделать ракету предельно надежной, это приведет к ее неимоверной дороговизне. Такие ракеты нужны для отправки в космос людей или какого-нибудь сверхдорогого оборудования вроде драгоценного космического телескопа, на постройку которого ушли пара десятилетий и миллиарды долларов. Для вывода же на орбиту спутников ценой всего в тысячи долларов, а особенно серийных и вполне взаимозаменяемых спутников связи в составе группировок, такая надежность не нужна.

Мы хотим сделать полеты на наших ракетах общедоступными по цене. Это я не к тому, что мы намерены строить бросовые ракеты и замусоривать ими воды Мирового океана, а к тому, что мы пытаемся найти оптимальный баланс между чуть бо́льшим риском и ценовой доступностью. Мы идем по пути покупки имеющихся в открытой продаже серийных комплектующих, которые, при всей их дешевизне, прекрасно работают по всему миру в составе различной техники, а не заказываем за миллионы долларов штучные изделия, изготавливаемые вручную и тестируемые до посинения, как это принято в традиционном ракетостроении. Мы сознательно берем на себя несколько больший риск, и нам по-настоящему важно, чтобы это видели и понимали власти, будь то дирекция космодрома или инспектора FAA, и готовы были с этим мириться и сотрудничать с нами. И самое хорошее во всем, что случилось, – это именно то, что мы реально встретили понимание со стороны FAA, чего я лично, если честно, не ожидал.

КИТЕР: В день запуска я, понятно, должен быть готов к худшему. Иначе нельзя, потому что я обязан мгновенно реагировать на любой из возможных негативных сценариев, включая самые катастрофические. В ночь перед стартом мне обычно не спится, вот я и занимаюсь ментальной самоподготовкой к худшему. Думаю, самое важное для меня – чтобы хотя бы внешне казалось, что я спокоен и всё держу под контролем, в случае развития какого-либо кризисного сценария, поскольку все эти ребята – по молодости, понятно, – теряются и не знают, как быть и что делать в катастрофических ситуациях типа «ой, сейчас рванет!».

ХОФМАНН: Дирижировать запуском Rocket 2 буду я. Никаких курсов подготовки к этой роли не существует.

Сама процедура обратного отсчета перед запуском включает двадцать две страницы инструкций мелким шрифтом относительно всяческих предстартовых проверок и приготовлений. Но лишь последние пять – десять минут – это тот отрезок, когда сердце начинает реально заходиться от волнения. Ты пытаешься убедиться, что всё сделано, и в то же время спешишь уложиться в срок, чтобы отсчет дошел до нуля к назначенному времени пуска. Но самый захватывающий момент наступает, когда доходишь до пункта «Всё загружено и готово к отправке; все дают зеленый свет и сигнализируют о готовности к запуску».

Это трудно. Вроде бы ты уверен в том, что делаешь. Более того, ты обязан быть уверенным, потому что ты возглавляешь запуск, ты проводишь процедуру отсчета, ты устраиваешь эту перекличку со всеми, ты держишь руку на пульсе всего и вся и контролируешь движение вперед, но тебе ни на миг нельзя поддаться соблазну этим возгордиться или хотя бы просто подумать: «Вот я какой молодец, всё держу под контролем». Это тот самый здоровый уровень нервозности, который всегда должен быть – и всегда был у меня при запуске ракет. Там нужно быть на таком уровне адреналина, когда только что не кричишь: «Я готов и держу всё в поле зрения, я ничего не упущу из виду и не прогляжу чего-то важного, из-за чего придется потом кусать локти».

КАРЛСОН: А я вот ко дню запуска, напротив, привожу себя в расслабленное состояние. Не напрягаюсь, не нервничаю, не накручиваю себя и даже понятия не имею, какое у меня артериальное давление, но определенно чувствую себя намного спокойнее, чем накануне. Умонастроение и состояние души в день запуска у меня такое: я сделал всё, что мог, и будь что будет. Нужно отбросить назойливые мысли, лишающие ночного сна, и просто пройти эту предстартовую процедуру обратного отсчета – и, ну вы понимаете, реально оказаться целиком здесь и сейчас, в настоящем, и делать то, что делаешь. Всё прошлое забыто, а будущее не наступило.

Ты сделал всё, что можешь. Теперь тебе остается лишь принять то, что придет с прочтением следующей строки процедуры. Уровень стресса в пункте управления реально высочайший. Каждый справляется с ним по-своему. Ты делаешь всё, что можешь, чтобы натаскать людей. Делаешь всё, чтобы дать людям понять, что мы сегодня прорвемся и всё будет хорошо. Есть люди, которым в пункте управления не место. Нужно уметь отбирать туда тех, кто обладает навыками оперативного принятия ответственных решений под мощным психологическим давлением.

Многое из того, что мы делаем, для меня всего лишь тяжелый инженерный труд, а вовсе не нечто на грани научной фантастики. Фантастика для нас – это задуманная нами на будущее конвейерная сборка ракет-носителей, поскольку раньше в аэрокосмическом ракетостроении такого никто не делал. В военной промышленности это есть. В авиастроении есть. А в ракетостроении никто ничего подобного так должным образом и не отработал.

* * *

В каждом виде деятельности есть рутинная работа, есть отрезки, требующие напряжения всех сил, и есть мгновения взлетов к славе. В коммерческом ракетостроении, однако, всё это переживается многократно острее, особенно в ходе кампаний по запускам.

Поскольку у «Астры» кампании имели свойство затягиваться на долгие недели, людей реально выматывали ежедневные качели между радостным предвосхищением и горьким разочарованием. Создавалось тягостное ощущение, что капризная ракета никогда со стартовой площадки в небо не уйдет. Однако каждому сотруднику приходилось изо дня в день держать себя в постоянной готовности к тому, что запуск состоится сегодня же. И каждый день людям нужно было изо всех сил и под колоссальным давлением решать череду всплывающих проблем. В тех редких случаях, когда дело доходило до приближения процедуры предстартового отсчета к заветному нулю, сотрудники еще и испытывали неизбежный в такой ситуации выброс адреналина, а затем вынуждены были сбрасывать неизрасходованную энергию всеми доступными способами – и на следующий день возвращаться к рутинной работе.

К 27 октября, когда произошло описываемое далее, аляскинская бригада несколько раз подходила вплотную к запуску Rocket 2, и всё время что-то этому мешало. Люди были на грани отчаяния. Крис Кемп, как водится, хотел, чтобы ракета взлетела во что бы то ни стало и как можно эффектнее, чтобы было что показать инвесторам и потенциальным клиентам «Астры». Будучи прекрасным спецом в этом деле, он собственноручно создал систему веб-трансляций всех попыток запуска по секретному каналу, доступ к которому имели только ближайшие к «Астре» люди. В роли ведущего этих вебкастов выступал лично Кемп, объясняя избранным зрителям смысл происходящего. Хотя запуски раз за разом терпели неудачу, Кемп каким-то образом ухитрялся вызывать у аудитории очередной прилив энтузиазма, выдавая всё новые и новые подробности касательно выявленных в последний момент мелких технических причин, вынуждающих их ненадолго отложить запуск, и всякий раз представал вполне компетентным и уверенно всё контролирующим главой компании.

В тот день, однако, случай был особый: у «Астры» оставалась пара часов на подготовку ракеты к запуску до закрытия текущего окна, а следующее открывалось лишь через несколько недель. Воспламенители топливной смеси по-прежнему оставались главной головной болью инженеров. Чуть-чуть поколебавшись, они сочли, что никак не успевают их еще раз перепроверить, а потому остается полагаться на удачу: пройти пошагово процедуру проверки всех систем, запалить двигатели и надеяться на то, что воспламенители таки сработают – и ракета соизволит на этот раз преодолеть земное тяготение.

Оперативность принятия этого решения впечатлила: Крис Томпсон, всё отслеживавший из головного офиса «Астры» в Аламеде, и команда ЦУПа на Аляске успели обсудить все варианты и сойтись во мнении, что лучше всё-таки рискнуть, минут за десять. После этого Кемпу очень и очень хотелось бы сразу объявить зрителям вебкаста, что они вот-вот станут свидетелями исторического момента первого старта ракеты его «Астры», но прежде ему было нужно уведомить всех своих людей и сотрудников космодрома на Аляске о том, что вести им себя надлежит так, будто всё шло и идет строго по плану.

Пока Кемп разбирался с трансляцией, а Томпсон – с последними деталями запуска, их интересы вступили в противоречие, и отношения между двумя Крисами накалились до того, что они устроили перебранку прямо посреди офиса «Астры», в ходе которой Томпсон дошел до угроз всю эту лавочку прикрыть по суду, а не просто уйти, хлопнув дверью. Страстное желание Кемпа двигаться вперед, невзирая ни на что, штормовыми валами накатывалось на скалу прагматизма Томпсона.

ТОМПСОН: Если будешь и дальше на меня давить, вообще всё брошу.

КЕМП: Я не давлю. Мне просто не ясно, было ли передано на Кадьяк уведомление о намерении провести [запуск] именно сегодня после прошлого разговора.

ТОМПСОН: Было.

КЕМП: Вот и хорошо. Это всё, что мне нужно знать. Я просто хотел убедиться, что не потороплю события, анонсировав публике запуск до того, как на Кадьяке о нем услышат от тебя.

ТОМПСОН: Плевать мне на публику. Меня заботит безопасность наших людей там, на Кадьяке.

КЕМП: Так и меня тоже только это и заботит.

ТОМПСОН: Надоело мне тут стоять и с тобой препираться. Давай уже делать то, что нужно.

КЕМП: Так и я именно об этом, Крис. Я просто пытаюсь убедиться, что все твои команды в теме, прежде чем начну что-либо сообщать вовне. Так у нас всё хорошо?

ТОМПСОН: Ага.

КЕМП: Отлично. Это всё, что мне нужно. Превосходно.

Кемп тут же снова подключился к интернет-трансляции запуска и порадовал публику последними известиями непередаваемо оптимистичным тоном, присущим ему и только ему.

КЕМП: Порядок. Мы только что получили последние данные из центра управления. По результатам последней проверки воспламенители всех двигателей выглядят исправными.

В ближайшие десять – пятнадцать минут бригады наших техников на Аляске снова заправят ракету топливом и приведут в режим ожидания обратного отсчета последних восьми минут перед запуском. Так что оставайтесь с нами. До конца сегодняшнего дня у нас есть еще полуторачасовое пусковое окно.

Короче говоря, сегодня мы предпримем еще одну попытку запуска.

Запуск в тот день так и не состоялся.

А 11 ноября Rocket Lab вернулась на свой новозеландский космодром и с ходу запустила свою третью ракету. Из-за ряда технических проблем их кампания «It’s Business Time», конечно, припозднилась, но теперь у Питера Бека были все основания для злорадства в адрес конкурентов: Rocket Lab подала всем в отрасли четкий сигнал: историческая веха пройдена, компания полностью готова к регулярным коммерческим запускам спутников платежеспособных клиентов. Поскольку среди инженеров аэрокосмической отрасли слухи разлетаются молниеносно, Бек к тому времени был в курсе трудностей «Астры» на Аляске. Впрочем, он так и так считал изделие «Астры» скорее шутихой, чем ракетой, а потому больше радовался всё-таки успеху собственной компании, чем напрасной трате времени и денег конкурентами из «Астры» в ожидании следующего окна на далеком Кадьяке.

Двадцать девятого ноября «Астра» сделала всё возможное, чтобы догнать Rocket Lab. Далее привожу кое с какими пояснениями отрывки стенограммы того, что звучало в ЦУПе «Астры» в течение четверти часа после последних секунд предстартового отсчета.

ХОФМАНН: Сорок, тридцать девять, тридцать восемь, <…> десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, ноль.

Двигатели дружно зажигаются, и ракета взмывает в небо. Всеобщее ликование и обмен «дай пять!» в офисе «Астры» в Аламеде. Отдельные возгласы радости также и на Кадьяке.

КЕМП: ЙЕЕЕЕЕЕААААААХУУУУ!!! ДА, Б… ДА! ХАХАХАХА! Господи боже ж мой, красотища-то какая!

Проходит двадцать секунд.

ХОФМАНН: Потеря двигателя. Потеря двигателя пять. Потеря всех двигателей.

Разговоры между собой в ЦУПе. Ракета падает слишком близко от места запуска. Кто-то отключает веб-трансляцию, чтобы не пугать публику зрелищем крушения.

КЕМП: Сколько секунд у нас длился полет? Вы что там, вебкаст вырубили, что ли? Всех вышибли со связи, да? Ну вы, блин, даете. Вот это хреново.

В головном офисе трансляция продолжается, люди наблюдают крушение в прямом эфире. Оно происходит совсем рядом со стартовой площадкой.

ГОЛОС: За оградой, мать ее!..

ЦУП: Быстро наземное оборудование спасать!

Кемп всматривается в видеоряд и замечает что-то неладное.

КЕМП: Что за… пожар? Там же всё горит, блин!

ЦУП: Земля, можете перекрыть CXV201.

ПО РАЦИИ: Перекрываю CXV201.

КЕМП: Скажите там кто-нибудь на вебкасте: «Испытание завершено». Нельзя же так просто его вырубать. Вы же его, по сути, взяли и убили для сотен людей. Нельзя нам так обрывать трансляцию.

ЦУП: Земля, можете перекрыть водный клапан.

ПО РАЦИИ: Перекрываю WV201.

КЕМП: Ну вот, теперь мне пишут ВСЕ. Говорю же, плохая была идея. Для людей, которые всё еще смотрят, хоть что-нибудь можете там сделать?

ЦУП: Эй там, внизу. Сделайте милость, клапан LOX 107 откройте.

КЕМП: Вы там вот к тому экрану можете вернуться? Или откатить до какой-нибудь другой безопасной картинки? Хорошо. Можно мне уже продолжать вещание?

Кемп возвращается к микрофону.

КЕМП: Итак, наша сегодняшняя веб-трансляция подходит к концу. Краткие итоги: запуск прошел успешно, хотя продолжительность полета и оказалась меньше запланированной. Мы уже изучаем телеметрические данные, и все свежие новости будут регулярно поступать каждому из вас по электронной почте. В целом этот полет прошел у нас намного успешнее, чем первый, и мы с нетерпением приступаем к работе над Rocket 3.

По завершении трансляции Кемп на минуту выходит в холл побеседовать с сотрудниками «Астры», наблюдавшими там за ходом запуска на большом экране. Приободряет Лондона:

Поздравляю, Адам! Хотя бы домой ее оттуда везти не придется. И пусть Rocket 3 подольше полетает, окей?

Кемп возвращается в свой кабинет, садится перед компьютером и начинает беседовать вслух сам с собой:

Второй полет был прекрасен. Фантастика. Просто фантастика! Ну да ладно, пора уже отвечать на вызовы в порядке приоритетности. Инвесторы бомбят месседжами. Пожалуй, начну с совета директоров главного инвестора.

Выходит на связь.

КЕМП: Аллё, звоню сообщить вам, ребята, последнюю новость. До минуты мы опять недотянули, но полет вышел реально красивый, и полезнейших данных на этот раз мы собрали уйму. Да, и без разрушений обошлось, в отличие от прошлого раза. Теперь вот вычисляем конкретно, где и на чем он прервался. Главное, у нас есть теперь около тридцати секунд полной телеметрии. Есть, грубо говоря, с чем работать дальше.

ЧЛЕН СОВЕТА: Окей, это реально очень и очень впечатляет.

КЕМП: Да, это же намного лучше, чем если бы мы просто не стартовали, а до этого оставались считаные часы. Это же был реально последний шанс запустить именно эту ракету, и я рад, что мы его не упустили. Понятно, я и сам надеялся, что она протянет подольше, но мы собрали массу данных для изучения, и это определенно позволит сделать Rocket 3 намного лучше второй версии.

ЧЛЕН СОВЕТА: Чудненько-чудненько. Ладно, я за вас действительно рад.

КЕМП: Нет, реально, спасибо за поддержку. Мы подготовим полный пакет данных и видео под загрузку и в ближайшие дни всем разошлем ссылку на его скачивание. Да, и ночные запуски настолько эффектны, что вы точно не пожалеете. Пока.

Кемп вешает трубку, поднимает глаза и видит перед собой инженера, без стука вошедшего в его кабинет.

ИНЖЕНЕР: Метров на сто выше поднялась, чем в прошлый раз.

КЕМП: Ну так стабильность – признак мастерства. Всё, иди, я Сэму звоню.

Эй, Сэм, ты хоть видел? Да, нам это удалось! Нет, до шестидесяти секунд чуток недотянули, но полет прошел прекрасно, собрали уйму данных, и вся команда в полном экстазе. Нет, никто не пострадал. Да, думаю, двигатель. Вырубился перед тридцатой секундой и потянул остальные. Изучаем данные теперь. Улетели дальше, чем в прошлый раз, но не настолько, как хотелось бы. Главное – второй успешный запуск! Много кто умеет управляться с машиной, но мы-то исхитрились проделать весь цикл подготовки к старту от ее выкатывания из ангара до запуска за какие-то четыре часа! И это реально сделает Rocket 3 лучше, ради чего всё это и затевалось.

Да-да, Rocket 2 меня достала, если честно. И я рад, что она после взлета взорвалась, устроив в ночном небе фейерверк. Ночные запуски тем и хороши, что зрелищны. Мы еще лучше всё в этом плане отработаем к первому запуску Rocket 3.

Кемп вешает трубку.

КЕМП: Все только и говорят: «Что случилось? Почему трансляция прервалась?»

Раздается звонок в дверь.

КЕМП: Чего им всем от меня нужно-то? Почему ко мне вечно ломятся? Что это, доставка какая-то? Так я ничего не заказывал!

На пороге, однако, появляется кто-то из сотрудников.

СОТРУДНИК: Может кто-то дать свидетельские показания? Нам нужно их прямо сейчас зафиксировать. Просто в паре слов всё, что видели. Без лишних объяснений. Что именно делали, что случилось. На случай, если потребуют.

КЕМП: Это из-за аномалии, да?

СОТРУДНИК: Ага.

После того как все наконец оставили его в покое, Кемп, поразмыслив несколько минут и всесторонне оценив ситуацию, обернулся ко мне и объяснил мне свою философию обсуждения неудачных запусков и отношения к ним.

«Мы сразу предупредили инвесторов, чтобы планировали, закладываясь на неудачные запуски, – сказал он. – Побуждать нас к успеху можно и нужно, но это не исключает возможности неудач. А дальше, по-моему, всё зависит от того, как это дело преподнести. Если фиксируешься на кадрах крушения и преподносишь его как большую проблему и непредвиденную катастрофу, таким полет и запомнится. Если же сделать акцент на состоявшемся запуске и преподнести его как фантастический успех, таким он и будет».

24

Такая вот работа

Во дворе старого здания «Астры» на Орион-стрит в Аламеде образовался мини-кемпинг из трейлеров. Три-четыре домика на колесах на противоположной от тоннеля испытания двигателей стороне там теперь стояли постоянно. Жили в трейлерах приезжие сотрудники без семей, сочтя за благо не тратиться на безумно дорогое в окрестностях Залива съемное жилье. «Астра» платы за парковку трейлеров на своей территории с них не брала, тем паче что имела благодаря им бесплатную круглосуточную охрану старого комплекса.

Не самый живописный вышел кемпинг. Трейлеры стояли в ряд на гравии у забора с колючей проволокой, по соседству с грузовыми контейнерами, газовыми баллонами, емкостями с топливом и штабелями всяких железяк. Иногда в считаных метрах от трейлеров стояла выкаченная во двор для огневых испытаний ракета, и тогда клубы дыма окутывали сотрясающиеся от оглушительного рева трейлеры.

Трейлерные отличались совершенно особым настроем. Это были ушлые механики с богатым опытом постройки испытательных стендов, мобильных пусковых установок и прочих металлоконструкций. Они были склонны с изрядным цинизмом говорить о космическом бизнесе, особенно по вечерам под пиво. Самыми яркими обитателями дворового кемпинга были, пожалуй, Лес Мартин и Мэтью Фланаган.

Мартин был родом из Техаса. Первый его ребенок родился, когда ему самому было шестнадцать лет, а в восемнадцать он записался в морскую пехоту, где был определен в противотанковый взвод. Через четыре с половиной года, выйдя на гражданку, Мартин поступил в Технический колледж штата Техас в Уэйко, где изучал электронику. После колледжа он несколько лет отработал в полупроводниковой промышленности, а затем обвал бизнеса на производстве микросхем оставил его безработным.

В 2008 году друг Мартина увидел на рекламном щите объявление о приеме на работу специалистов их профиля в некую компанию SpaceX в Макгрегоре, Техас. Ракетно-космическая компания в Техасе? Звучало глупой шуткой, но Мартин решил попытать счастья и поработать там с полгодика, пока не подвернется что-нибудь посерьезнее. В SpaceX он занимался электроникой систем испытания ракет, и оказалось, что это у него ловко получается. Через три года он перешел в Virgin Galactic в Мохаве, Калифорния, а затем вернулся в Техас, найдя там работу в Остине – в Firefly Space Systems. Так что в «Астру» выходец из морской пехоты пришел, будучи уже настоящим гуру ракетных испытаний.

Что до Фланагана, то он вырос в Виргинии и окончил Университет штата Монтана по специальностям «машиностроение» и «гражданское строительство». Поработав на производстве, он затем год провел в Firefly Space Systems в Остине, а затем еще некоторое время в стартапе, пытавшемся создать собственную версию скоростной транспортной системы наподобие Hyperloop Илона Маска, – и в итоге также очутился в «Астре».

Иногда Мартин разругивался с Крисом Кемпом так, что бросал работу в «Астре» и на недели, а то и на месяцы возвращался к семье в Техас. Это всякий раз давало Фланагану возможность заступить на его место и проявить себя в проектах постройки инфраструктуры для стендовых и летных испытаний. Фланаган был легким на подъем, работящим парнем, который с готовностью мотался туда-сюда между Аламедой и Кадьяком и терпеливо сносил бесконечные задержки запусков первых ракет компании.

Девятого декабря 2018 года я принял приглашения Мартина и Фланагана как следует отвиснуть с ними за компанию в их фургоне. Мы посмотрели игру «Далласских ковбоев», за которых топит Мартин, против «Филадельфийских орлов». Фланаган лишь на днях вернулся с Аляски после второй попытки запуска «Астры». В отличие от закоренелых фанатиков ракетостроения, коих в «Астре» хватало, эти двое особых романтических чувств к ракетам не питали, а смотрели на то, чем занимаются, как на обычную работу по найму.

МАРТИН: Знаешь, чувак, я вообще-то трансляции чужих ракетных запусков не смотрю. Нет ничего скучнее. Меня беспокоит только собственная ракета – и всё. У меня времени нет переживать за ракеты других компаний. Это для меня не хобби. И не первая любовь. И ракеты SpaceX меня занимали ровно до того дня, когда я сбыл с рук по рыночной цене свои льготные акции SpaceX, после чего мне стали глубоко до лампочки их ракеты. Я это к тому, что, скажем, уродись я на фут выше ростом, я бы лучше играл сегодня в футбол за наших «Ковбоев». Но… раз я за свой рост не отвечаю, то и занимаюсь тем, на что сгодился.

ФЛАНАГАН: Я со школы мечтал попасть в аэрокосмическую промышленность. А теперь мечтаю из нее свалить, только не знаю как. Да не, нормально всё. То есть всё тут у нас даже очень круто.

МАРТИН: Проблема в нашем деле в том, что вакансии есть только тут, на Западном побережье, – или ты не знал? А я хочу жить в родном Техасе. Мэтт хочет жить там, где вообще людей нет. У него дом в Монтане. У меня – в Раунд-Роке, Техас. Вот и выходит, что ради этой работы мы побросали любимые дома и живем тут в трейлере, иначе ее было не получить. В Аламеде нам бы пришлось платить в месяц по полторы тысячи долларов каждому плюс коммуналку за съемное жилье на двоих. У себя в Техасе я примерно столько плачу по ипотеке.

Аренда же этого трейлера нам обходится в триста долларов в месяц на двоих, и плюс к тому мы тут во дворе имеем бесплатный Wi-Fi от компании. И никто тут не роется в истории наших поисковых запросов, что реально приятно. Воду нам подключили, опять же, бесплатно. Единственное, что напрягает, так это то, что справлять нужду прямо тут, во встроенном сортире, можно лишь в самом крайнем случае, поскольку черный бак внизу быстро переполняется, а потом замучаешься его вычищать и всё тут проветривать.

Знаешь, однажды наш гендир Крис одолжил у меня этот трейлер для поездки на «Горящего человека», а нас на это время пустил пожить к себе на квартиру в Сан-Франциско…

ФЛАНАГАН: Ага, и вернул его с дырой в полу.

МАРТИН: Ну да, пробил где-то там днище моему трейлеру.

ФЛАНАГАН: Так я это к тому, что это нечто совсем иное и ни на что не похожее – жить тут. Потому что вот, типа, твой личный гребаный двор на груде сраного щебня, но он лично твой – и никто более на него не претендует и его у тебя не отнимет.

МАРТИН: Трудно выходить с утра пораньше во двор и натыкаться там на бак с жидким кислородом вместо, скажем, собственных детей на качелях под дубом, тебе не кажется?

ФЛАНАГАН: Одна из лучших вещей, которые я отсюда привезу с собой домой, – вот это умение. Смогу ходить с детьми в многодневные походы с ночевками. Так что всё работает.

МАРТИН: А мои вот под кемпинги не заточены. Воспитанные, белые и пушистые избалованные детки богатого папы. Дальше своего пригорода носа не сунут. Нужно бы их на карате записать. То-то им будет приключение – лучше любого похода с ночевками.

ФЛАНАГАН: Стараюсь наведываться домой раз в две недели. Но вот эти три последних месяца уходящего года мотался туда-сюда на Аляску. И вечно какие-то проблемы. Пытался всякий раз перед вылетом туда или на обратном пути домой заглянуть, но редко получалось.

МАРТИН: Ты знаешь, это вообще-то забавный такой бизнес. Возьмем успешную компанию типа SpaceX. Если я начну чисто арифметически вычислять, я в жизни не пойму, как и на чем они делают деньги. А если взглянуть на какую-нибудь Virgin, мне вовсе неведомо, сколько денег в нее вбухано, и они до сих пор ни черта толком так и не сделали. Причем это была самая дивная компания из всех, на которые мне доводилось работать. Лучший соцпакет, непревзойденная культура.

А руки в итоге всё равно опускаются. Понимаешь, вот ты работаешь, работаешь, работаешь, – а в небе всё пусто. Потому и на сердце какая-то пустота. И я это всё к тому, что даже если ты где-то там задним умом понимаешь: типа да, денег у нас полно, – со временем приходишь к тому, что мы либо уже что-то отправляем в космос, либо я больше этим заниматься не хочу и не буду. Тем более что новые ракетные компании теперь появляются чуть ли не каждые полгода.

ФЛАНАГАН: В последнее время – точно, а то даже и чаще.

МАРТИН: Я теперь даже и не вспомню, кем мечтал в детстве стать, когда вырасту, но ничего типа этого вот… э-э-э… инженера аэрокосмической промышленности в том списке точно не значилось.

ФЛАНАГАН: Палеонтологом ты хотел стать. Сам же мне рассказывал.

МАРТИН: Да, хотел. Палеонтологом долго мечтал стать. Хотя и не только. Еще я, помнится, хотел какое-то время стать юристом или врачом – просто потому, что рос в сельском городишке, где эти люди почитаются за богачей. Но таки да, первой моей любовью с детства были динозавры.

Но, знаете, я из бедной сельской местности. Я всю жизнь впахивал. Мне некогда было задумываться над тем, что я люблю. Я много прочел всех этих книг про лидерство, и везде одно и то же, типа: а ты просто найди себе любимое дело, такое занятие, которое тебе по-настоящему по душе, – и всё остальное сложится само собой. Я про себя думаю: ну зашибись! когда мне этим заниматься-то?! Как я буду, к чертям собачьим, что-то искать в сорок три года с пятью детьми и ипотекой? Да-а, брат, на твоей посудине далеко не уплывешь.

Буду-ка я просто рядовым американцем из тех девяноста пяти процентов, которые работают не по любви, а по нужде. Как, по-твоему, держатель шиномонтажа любит шины до безумия? Нет. Но если он делает свое дело хорошо, то кому какое дело до его вкусов? Он просто зарабатывает деньги.

А мне к тому же нравится лепить это дерьмо. Сам процесс мне по душе. Именно что быстрой лепкой дерьма ты подаешь пример и задаешь темп, и всё закручивается – и вот с этого я по-настоящему тащусь!

ФЛАНАГАН: В космосе самое крутое – это множество трудных проблем, которые нужно для начала просечь и очертить и только потом решать. Это одна из немногих областей, где люди по-прежнему пытаются апробировать всяческие новшества. Трудные инженерные проблемы по всему фронту работ. Не сказал бы, что меня прельщает перспектива застрять в аэрокосмическом деле до конца жизни, но пока что это вполне годный комплекс упражнений для приложения инженерной страсти.

МАРТИН: Прикинь, линия разлива кока-колы устроена намного сложнее того, чем мы тут заняты. Ты хоть видел, как ее разливают по бутылкам? Там есть крутейшие инженерные решения.

ФЛАНАГАН: И у них там всё и всегда работает правильно.

МАРТИН: Всегда всё отлажено. У Coca-Cola нигде и никогда не бывает ни единого сбоя. А главное, знаешь что? Если на этикетке значится двенадцать жидких унций[185], то в любой бутылке ровно двенадцать жидких унций коки и будет! С точностью до капли! Всегда и везде! По всему миру! Миллионы бутылок в год! Миллионы![186]

ФЛАНАГАН: И при этом их конвейер чуть ли не самое скучное из всего, что только можно себе представить.

МАРТИН: Вот именно. То есть работать над ракетами куда лучше, чем на реальной работе. Жаль только, что это всё у Залива. Скажу сразу: я вовсе не ультраконсерватор какой-то. И голосую я по большей части за демократов. Но я не хочу, чтобы мои дети росли среди бездомных, травки и чего еще позабористее. Я христианин. И здесь много такого, чему в моем доме не место.

ФЛАНАГАН: Давай-ка лучше о последнем запуске поговорим. Это ж было чудо чудесное, что он вообще в тот день случился. Я определенно этого не ожидал. Знаешь, как бывает: делаешь и делаешь одно и то же по кругу раз за разом и день за днем, и результат всегда один, а потому, когда вдруг реально случается нечто иное, ты типа: «Ого, жесть!»

МАРТИН: А то не жесть, хе.

ФЛАНАГАН: Ну так особенно с учетом того, что перед этим даже до зажигания двигателя ни разу не доходило. До этого мы всякий раз утыкались в какую-нибудь проблему с какой-нибудь авионикой, типа гироскоп тупит. А потом, мы же в тот день заменяли контроллер двигателя, а только это доделали, нам по рации говорят: «Можете еще и тот гироскоп быстренько еще раз заменить, сколько это займет?»

Ладно, мы и это сделали. А я Томпсона в тот день еще раньше спрашивал: «Ну долго там еще до крайней точки? Когда мы сможем уже сказать наконец, что хватит возиться, отложим до завтра или еще что?» Он нам, типа: «Э, давайте рассчитывать где-то до часа или до полвторого». А тут уже и два, и полтретьего. Всё, думаю, они там уже, наверно, наконец-то пакуются, а нам оттуда: «Ладно, порядок, приступаем к запуску».

МАРТИН: Я решил, что они там реально спятили, чувак, потому что накануне вечером сам слышал, что у них еще масса проблем, и сказал им: «Да уж, звучит чертовски серьезно». Хе! И вот тут-то Крис Кемп и прислал по email: «Завтра еще раз попытаемся». Я типа: «Маловероятно». Ну а потом, конечно, получилось, что в тот день она всё-таки реально взлетела.

ФЛАНАГАН: То есть на орбиту-то она не вышла, и потому формально запуск не состоялся. Но со стартовой площадки ушла. Это как раз одна из тех вещей, которые меня в «Астре» подкупают. А именно то, что Кемп всегда настроен на скорейший старт, мне же лично без разницы, долго ли она после него в небе протянет. Всё было в таком духе: «Запустим – посмотрим, следующую сделаем лучше, запустим – посмотрим, следующую сделаем еще лучше»[187]. Но с этой ракетой была всё-таки некоторая нерешительность. Слишком уж через много правил и всего прочего приходилось разом переступать.

Но мне нравилась сама эта готовность забить на всё, типа: «Да фиг с ним, попробуем и посмотрим, что выйдет, а в следующий раз улучшим», – вместо того чтобы тупо сидеть и без конца всё оптимизировать и улучшать до тех пор, пока не появится уверенность, что у тебя лучшая в мире штуковина. Ведь сколько ни возись, всё равно, скорее всего, на какой-нибудь мелочи проколешься. Так что с таким же успехом можно было добираться до очередного запуска как можно быстрее, чтобы все головные боли сразу были налицо, чем пытаться через них продраться силой мысли. И тут, конечно, нужно делать всё для того, чтобы не пожечь слишком много людей внизу вдоль траектории.

МАРТИН: Знаешь, нужен был, конечно, человек типа Илона, чтобы затеять всё это изначально. Кто-то готовый рискнуть собственными деньгами. Никто из нас без Илона не состоялся бы. При всем хорошем и плохом, что он с собой несет, все мы существуем благодаря ему. Так мы добываем деньги – проехавшись на его волне. Это факт, не требующий доказательств.

Но главная трудность тут, конечно, порождается самой физикой космоса. Если ты построишь двигатель с достаточной тягой, – а это, кстати, и студентам под силу, ты не знал? – то тебе ведь затем еще нужно его и облегчить до такой степени, чтобы он сам себя и нечто сверх того реально вытягивал туда, куда нужно, и лишь с этого самого «сверх того» ты что-то и будешь иметь. В результате у тебя получаются крайне низкими и запасы прочности, и нормы прибыли.

ФЛАНАГАН: Пускать из сопла струю пламени, дающую тягу, не так уж и сложно. Особенно по сравнению, скажем, с обеспечением работы двигателя внутреннего сгорания, где требуется масса подвижных деталей, в отличие от ракетного двигателя. Но доставить что-либо в космос сложно. Производить тягу, а затем оптимизировать конструкцию за счет подбора материалов и компонентов до тех пор, пока ракета не полегчает до такой степени, чтобы добраться туда, куда надо, с полезным грузом.

МАРТИН: Ага, и еще одна трудность в том, чтобы добраться туда раньше, чем закончатся деньги.

ФЛАНАГАН: Именно.

МАРТИН: Потому что надолго их не хватает. То есть деньги как раз и собирают понемногу, чтобы их быстро оборачивать. Собирать и вбухивать сразу всю сумму – абсурд. Хотя есть наверняка и в этом бизнесе такие шарлатаны. Но только зачем? Не вижу нужды подгребать сразу всё. И смысла в этом нет. Венчурные капиталисты сами сделали свои деньги на софте или на чем-то еще. И, ты знаешь, они же просто влюблены в космос. По-моему, они во многом только потому и инвестируют в ракеты, что это круто.

Да взять хотя бы и нас самих со всей этой главной целью выйти на ежедневные запуски. Я либо умру и истлею в могиле раньше, чем это случится, либо разбогатею и буду сорить деньгами, и мне будет глубоко плевать на периодичность запусков – ежедневно, не ежедневно…

ФЛАНАГАН: Меня лично поразило бы немерено, если бы вдруг действительно появился спрос на ежедневные доставки грузов в космос. На мой взгляд, это безумие.

25

Перезагрузка

Десятилетия истории показывают, что новые модели ракет при первых испытательных запусках имеют свойство взрываться. В аэрокосмической отрасли этим принято чуть ли не гордиться, поскольку подобные аварии служат дополнительным подтверждением того, что ракетостроение – наука сложная и многотрудная. Ни сами машины, ни их создатели не были бы овеяны неким мистическим ореолом, если бы ракеты раз за разом взлетали без происшествий.

И всё же, сколько бы в ракетостроительных компаниях себя ни убеждали в неизбежности взрывов, некоторая их часть считает, что на них данное правило не распространяется. Это те, кому посчастливилось запустить свою ракету с первой попытки. Значит, они оказались умнее, предусмотрительнее и (или) трудолюбивее других. Ракете виднее. И судьбу не обманешь. И вообще, раз взлетела и легла на орбиту, значит, сами небеса благоволили этой ракете.

Именно эта крупица веры вкупе со зрелищем взрыва в ходе неудачного запуска делает опыт его переживания столь обескураживающе опустошительным. Ты допустил себя до мысли о возможности успеха, а затем становишься свидетелем собственной неправоты, причем полной и безоговорочной, поскольку исход запуска – это же двоичный код: да/ нет. Ведь в реальности всякие рассказы о «почти успешных» запусках не более чем фейк. Взлетела так взлетела, взорвалась так взорвалась к чертям собачьим. И веские доказательства твоего самообмана феерически обрушиваются с небес на землю каскадами пылающих обломков, дабы ни у кого не оставалось ни малейшего сомнения в том, что ты обманулся в своей самоуверенности[188].

Пока за всеми ракетно-космическими программами стояли правительства, неудачные запуски были ударом по национальной гордости. Но все знали, что ни США, ни СССР от их продолжения не откажутся, поскольку демонстрировать миру свое могущество для них императив. В коммерческом ракетостроении, однако, иные приоритеты, стимулы и трудности. Инвесторам нужны зримые результаты. Сотрудникам – вера в то, что они не ошиблись с выбором компании. Взрывы же сразу поднимают вопрос: «Надолго ли нам теперь хватит оставшихся денег?»

Кемпа же взрывы если и тревожили, то со мной он этим не делился ни разу. Да, правда, ракеты пока не до конца выполняют то, что от них требуется, признавал он, зато «Астра» извлекла много полезного из первых полетов – и всё это без жертв, травм или серьезных разрушений.

«Всё идет штатно, – заявил он. – Наши ракеты будут становиться лучше и лучше от запуска к запуску. Они же специально заточены под компанию, которая понимает, как над этим работать. Я не рассматриваю эти ракеты под углом успеха или неудачи каждого запуска. Главное, они стартовали и помогали нам сделаться эффективнее».

Первая ракета, по словам Кемпа, должна была просто стартовать, что она и сделала. От второй ракеты «Астра», конечно, ожидала большего, а именно достижения Qmax, разделения ступеней и, в идеале, выхода второй ступени в космос с имитацией выпуска спутника из-под обтекателя. Хотя Rocket 2 до порога Qmax не добралась, целый ряд важных рубежей был преодолен, и запуск можно было считать достаточно успешным.

«Собственно, именно так я и преподнес инвесторам, а затем и правлению его исход, – объяснил Кемп. – Все остались довольны, поскольку именно на пошаговые достижения они и подписывались. А на суд публики нам и выносить ничего не пришлось, поскольку в Твиттере мы не представлены[189]. Так что, думаю, стратегия работает. Если бы то, что мы делаем, было засвечено перед широкой публикой, люди принялись бы оценивать нас и наши дела через собственную оптику, а это неправильная оптика».

За кулисами же «Астра» приступила к серьезному пересмотру всей конструкции и даже концепции своей ракеты в канун 2019 года. Поначалу компания замахивалась на то, чтобы подтвердить правоту Адама Лондона с его главным тезисом, что будущее за ракетами революционно малыми и дешевыми. Отныне, однако, «Астре» не оставалось ничего иного, кроме как вступить на тяжкий путь увеличения габаритов и массы своих ракет. Инженеры «Астры» решили удвоить тягу двигателей и сделать ракеты длиннее и толще, а сэкономить вместо топлива на дорогостоящем углепластике обтекателя грузового отсека, сделав его металлическим. Новые габариты требовали новой пусковой установки, и ее также было решено предельно упростить. Координировать разработку технологий следующего поколения «Астра» поручила Крису Томпсону, который в таких делах поднаторел еще при проектировании Falcon 1 в SpaceX.

Rocket Lab тем временем успела осуществить три запуска «Электрона» кряду – в ноябре и декабре 2018 года и в марте 2019-го. Кемп честно признавал, что именно успехи Rocket Lab вынудили «Астру» пойти по пути срочного укрупнения ракеты во избежание безнадежного проигрыша конкуренту по грузоподъемности. В 2016 году «Астра» собрала около 20 млн долларов, в 2018-м – еще 75 млн. Теперь Кемп срочно продавил через правление «Астры» решения о выделении дополнительных средств и расширении штата сотрудников со 115 до 140 человек.

Хотя обе ее первые ракеты взорвались, «Астра» успешно продавала места на будущих коммерческих запусках. Ценник с увеличением габаритов ракеты поднялся с 1 млн долларов до 2,5 млн за запуск, зато и грузоподъемность ее возросла до 220 фунтов[190]. «В Rocket Lab заявляют, что готовы потянуть 440 фунтов за 5,6 миллиона долларов, – сказал Кемп. – По нашим прикидкам выходит, что себестоимость нашей ракеты по материалам в пять раз ниже, чем у них. Что-то тут не сходится. Даже с поправкой на погрешность наших оценок. Хорошо, пусть материалы у нас не впятеро, а всего втрое дешевле. Пусть КПД у нашей ракеты на 20 процентов ниже, но у нас же еще и производство будет на 500 процентов дешевле».

Кемп продолжал продвигать идею, что «Астра» обскачет Rocket Lab за счет простоты. Rocket Lab использует слишком много экзотических компонентов и технологий, чтобы когда-либо перейти к массовому серийному производству. «Астра» же, напротив, будет полагаться на металл и роботов, и это позволит ей со временем штамповать машины сотнями. «Производственный конвейер у нас будет как у Tesla, – сказал Кемп. – Там всё будут делать роботы – подгонять детали, варить, клепать, сверлить. Всё как на современном автозаводе». Затем «Астра» наняла топ-менеджера из Google для создания единой автоматизированной системы управления всеми операциями компании – от стендовых испытаний до ракетных запусков[191].

Крис Кемп и Питер Бек публично никакой враждебности друг к другу не проявляли, тем более что до поры до времени им и особого дела друг до друга не было, хотя знакомы эти двое были довольно давно. Кемп приехал к Беку в Rocket Lab, когда от имени и по поручению друзей из Planet Labs подыскивал варианты запуска их спутников. В тот раз Бек устроил Кемпу воистину королевский прием, свозив его на вертолете на экскурсию на свой стартовый комплекс на полуострове Махия. Тогда Бек многое раскрыл Кемпу относительно технологий Rocket Lab и планов компании на будущее – в надежде получить от Planet побольше контрактов на запуски. По итогам той поездки Кемп тогда и посоветовал друзьям использовать Rocket Lab, и две компании оформили партнерство. Однако после того, как Кемп засветился со своей «Астрой», у Бека будто открылись глаза на истинную цель визита Кемпа в Новую Зеландию: выходит, это был чуть ли не промышленный шпионаж со стороны будущего конкурента.

В разговорах со мной Кемп отзывался об инженерных достижениях Rocket Lab вроде бы лестно, но как-то двусмысленно. Бек, говорил он, сделал почти совершенную машину, но именно это его Rocket Lab и погубит. Она слишком дорого обходится в работе. Кемп также охарактеризовал Бека как любителя, а не профессионала во всем, что касается сбора средств и прочих игр по правилам Кремниевой долины. Бек отчаянно нуждался в деньгах, и венчурные капиталисты использовали это, чтобы принудить его к уступке им крупных долей в своей компании на самых невыгодных для него условиях. В придачу ко всему Rocket Lab слишком долго разрабатывала и строила первую ракету, прежде чем ее запустить. «Мы вот собрали деньги и вслед за этим произвели запуск, – сказал Кемп. – Инвесторы это любят. Когда мы начали собирать деньги снова, мы сумели обеспечить высокую оценку стоимости своей компании. А у Rocket Lab пять лет ушло на то, чтобы выйти на такой же уровень финансирования, как у нас».

Бек же, со своей стороны, взирал на «Астру» чуть ли не как на труппу комедиантов. Он внимательно прочитывал отчеты об их неудачных запусках и мало-помалу собирал через знакомых информацию о конкуренте. По мнению Бека, «Астра» тратила время и деньги впустую, поскольку подходила к ракетостроению без должного пиетета и строгости, без чего успех в этом деле немыслим. И в Кемпе он увидел плута на грани безумия. «Ну нельзя делать такое дерьмо, – сказал Бек. – Если хочешь сделать что-то стоящее, нельзя пулять своими ракетами на авось, предлагая клиентам типа „садись, прокачу“, а там как проканает. Если кто-то хочет строить ракеты столь грубые и неаккуратные, которые будут зашвыривать спутники на орбиту абы как и абы куда, и думает, что это именно то самое, что рынку нужно, то и флаг им в руки. Но я лично родился не для того, чтобы порождать такое дерьмо».

Пока Rocket Lab шустро, но не в ущерб качеству продвигалась к новым запускам, «Астра» переключилась – помимо проекта новой ракеты покрупнее – на строительство огромного нового завода на руинах корпуса на Скайхок-стрит. К февралю 2019 года «Астра» завершила первый этап приведения в порядок этих 23 тыс. квадратных метров производственной площади: вывезла все трупы и десятилетиями копившиеся залежи мусора и вкатила скульптуры работы друзей Кемпа по «Горящему человеку». В последующие месяцы рабочие привели в порядок и покрасили полы и стены в белый цвет, завезли сварочное оборудование и металлорежущие станки, выгородили отсеки для компьютерных столов и, наконец, создали настоящую производственную линию для постройки нескольких ракет одновременно. Впервые в истории «Астры» у людей появилось место, где можно по-настоящему развернуться, и ощущение, что они работают на ракетостроительном заводе в прямом смысле этого слова.

Само то, что Кемпу удалось убедить городские власти пустить их на эту огромную площадь на Скайхок-стрит, впечатляло не меньше всех достижений его инженеров-ракетостроителей. Пока там располагался завод по ремонту реактивных двигателей палубных штурмовиков, вся почва под зданием до самых грунтовых вод пропиталась ацетоном и еще бог весть какими химикатами. Усилия по очистке обошлись городу в миллиарды долларов, экологическую ситуацию вроде бы исправили, но люди всё равно боялись химических испарений с территории этого объекта. Для успокоения города и собственных рабочих Кемп залил все полы эпоксидной смолой со специальными присадками для поглощения паров вредных летучих соединений.

«От избытка заботы я даже купил и освоил лабораторный газовый хроматограф, – сказал он. – Похож на счетчик Гейгера из „Охотников за привидениями“ и стоит, кстати, под тридцать тысяч долларов. Беру вот теперь пробы воздуха каждые семь минут прямо там, где будут стоять столы сотрудников, включая мой собственный. Пока что не обнаружил ни единой молекулы трихлорэтилена, бензола и прочей дряни, которой народ опасается. У нас тут будет самый чистый и здоровый воздух во всей Америке. Люблю бюрократические препоны, потому что они помогают мне легко и дешево арендовать помещения, на которые никто больше не претендует из опасения не справиться с такими вот требованиями наподобие полной химической дезактивации и последующего мониторинга».

Как и в случае со старым зданием на Орион-стрит, Кемп начал перемещать людей и оборудование на Скайхок-стрит, не дожидаясь официального разрешения городских властей. «В какой-то момент я сообщил им, что хочу занять здание к первому апреля, а они мне в ответ пригрозили тюрьмой, – рассказывал он. – А я им: „Окей, лады. Вот это я понимаю, деловой разговор“. После того как я им пригрозил так или иначе занять это здание даже без их согласия, они наконец сподобились собрать и выдвинуть нам свои требования. Они же сами видят, как мы что-то там всё время строим и выкатываем на улицу без их ведома. Это, по сути, перманентное наступление не знающей преград „Астры“ на неподвижные защитные редуты бюрократии местного самоуправления».

Когда Кемпу объявили, что на подключение электричества и оборудование подстанции для Скайхок уйдет полгода, он изыскал способ сделать это за пару недель. Если «Астре» говорили, что нельзя устанавливать в здании оборудование нужного ему типа или делать перепланировку, компания проделывала это под покровом ночи, а городские власти либо так и пребывали в неведении, либо оказывались поставлены перед фактом и уже ничего не могли с этим поделать. Все эти маневры окупались хотя бы за счет того, что город брал с «Астры» за аренду всего 57 центов за квадратный фут, что было раз в шесть ниже текущей ставки установленной в Аламеде арендной платы за отремонтированные производственные площади. А главное, «Астра» выторговала у города кредит на покрытие и этих расходов в обмен на приведение огромного ангара на Скайхок-стрит в порядок в соответствии со всеми правилами, а это вообще надолго обнуляло арендную плату как таковую.

Как только базовая инфраструктура была готова, «Астра» принялась за превращение своего огромного завода на Скайхок-стрит в образцово-показательный. Впервые в истории компании у нее появился приличествующий статусу холл при входе, с парой кресел для гостей, столиком с журналами и старой ракетой Ventions на почетном месте в витрине. Внутри «Астра» оборудовала самый настоящий центр управления полетами со зрительным залом за стеклянным ограждением. Рабочие места большинства прочих сотрудников были размещены чуть в стороне от ЦУПа и организованы в кластеры по функциональному принципу: администраторы, спецы по двигателям, спецы по авионике и т. п. Глубже внутри завода располагались оснащенные всем необходимым рабочие места бригад, занимающихся узкопрофильными задачами, такими как сборка двигателей или антенного оборудования. На одном из таких участков «Астра» развернула работу над всей бортовой радиоэлектроникой и компьютерными системами, включая проводку, раскидав всё хозяйство по паре длинных столов. Это позволяло инженерам иметь под рукой клон текущей начинки ракеты и оперативно тестировать на нем последние обновления программного обеспечения или изменения конфигурации и подключение новых компонентов. Наконец, около половины площади было занято под физическое производство и сборку ракет, включая реально огромные станки и линии сборки топливных баков, носовых обтекателей и прочих громоздких компонентов.

В результате выяснилось, что постройка параллельно новой ракеты и нового завода затормозила прогресс «Астры» на пути к изначально поставленной цели. Поначалу компания гналась за рекордными темпами создания и запуска своих первых ракет. Однако, пару раз обжегшись, «Астра», напротив, перешла к тактике разве что не избыточной предосторожности. Шли месяцы, а на заводе всё дорабатывали и дорабатывали двигатели и корпус Rocket 3. На этот раз «Астра» решила всё по максимуму испытать на месте, тем более что и желающих повторять опыт выживания на Аляске в ходе затяжных полевых испытаний не находилось. Было также решено перенести основные огневые испытания двигателей новой ракеты на бывшую базу ВВС Касл, где этим занималась Ventions, вместо того чтобы продолжать заниматься этим на ближайшем заброшенном аэродроме, где было слишком много любопытных глаз и слишком мало необходимой инфраструктуры. И всё это требовало времени и денег.

Rocket Lab тем временем запускала свои «Электроны» с завидной регулярностью: в мае, июне, августе, октябре, декабре 2019 года. Компания Бека также выложила на стол козырную карту: все ее последующие ракеты будут многоразовыми. А это означало, что все экономические расчеты Кемпа уже не соответствуют действительности, поскольку себестоимость запусков у Rocket Lab вскоре пойдет резко вниз. Кемпу всё это очень не нравилось.

К концу 2019 года «Астра» завершила работу над проектом своей третьей ракеты и на этот раз была настолько уверена в работоспособности новой модели, что Кемп решил сразу же воспользоваться преимуществом поточного производства на Скайхок-стрит и распорядился приступить к постройке сразу нескольких экземпляров Rocket 3 без всяких испытательных запусков. «Астра» проедала венчурный капитал с пугающей быстротой, привлекать же новые средства на мало-мальски приемлемых условиях с каждым новым успешным запуском «Электронов» Rocket Lab становилось всё проблематичнее, а вскоре могло стать делом попросту нереальным.

Кемпу также приходилось мириться с тем, что «Астра» больше не может скрываться под завесой секретности. Компания подписалась на участие в объявленном DARPA конкурсе Launch Challenge[192]. DARPA выделило 12 млн долларов призовых, чтобы посмотреть, кто из частных ракетостроителей способен запустить две ракеты из географически удаленных друг от друга точек с интервалом между запусками в считаные дни. Дополнительную сложность задаче придавало то, что о местах запусков, параметрах орбиты и характере грузов участникам состязания заранее ничего не сообщалось. Заявки на участие, однако, подали десятки (!) компаний. По результатам их рассмотрения устроители отсеяли всех фантазеров, допустив до участия трио в составе «Астры», Vector Space Systems и Virgin Orbit[193]. Проведение конкурса DARPA и сопутствующей ему рекламной кампании было запланировано на первый квартал 2020 года.

* * *

В конце января 2020 года в Скайхоке, как теперь для краткости называли в «Астре» свой новый завод, прошло напряженное общее собрание коллектива. Минуло больше года со дня последней попытки запуска, и с деньгами стало совсем туго. Решили призвать всех сотрудников к соблюдению режима строжайшей экономии, развесив по стенам цеха двухметровые экраны и проецируя на них релевантную для тех, в чьем поле зрения они находятся, информацию. Работающим над ракетным двигателем (он теперь назывался «Дельфин») показывали экран с шапкой DELPHIN поверху и поименным перечислением всей команды (включая Бена Фарранта и Кевина Лефевра). Далее слева бежал обратный отсчет времени до решения текущей крупной задачи соответствующей бригады; посередине – до решения следующей на очереди; а справа – отсчет времени, остающегося до следующего запуска.

Под строкой с тикающими часиками красовался график с месячным бюджетом бригады и его текущим расходованием. В данном случае двигателистам была выделена месячная смета расходов на сумму 40 тыс. долларов, из которых 34 160 были уже потрачены. Ниже шла детализация последних трат: аэрозольное термоизоляционное покрытие; силовой кабель; настенный коаксиальный разъем; низкопрофильный запорный ограничитель с плунжерным приводом. Слева от последних статей расходов скалил зубы злобного вида мультяшный кролик со скрещенными на груди лапами, всем своим видом давая понять, что дополнительных средств двигателистам выделено не будет, а работать нужно еще быстрее и экономнее. У строителей пусковой установки был свой экран. У инженеров по авионике первой ступени – свой. У всех-всех-всех перед глазами было по экрану со злобным кроликом.

Хотя Кемп сохранял железную уверенность в способности и дальше собирать деньги на нужды «Астры» по мере надобности, командный и рядовой состав под его началом этой его уверенности не разделял. Многие полагали, что оставшихся денег «Астре» хватит от силы на пару запусков, а если те завершатся фейерверками подобно предыдущим, компания спечется. Кемп же готов был биться об заклад, что новая ракета полетит, и чувствовал, что лучше отложить дальнейший сбор средств и возобновить его после первого настоящего успеха с позиции силы, чем продолжать клянчить деньги на выживание после взрывов. Дополнительным зловещим звонком стало известие о банкротстве в декабре 2019 года Vector Space Systems, соперника «Астры» по DARPA Launch Challenge, не дотянувшего не только до состязания, но даже и до первого испытательного запуска своей ракеты.

Деньги таяли настолько стремительно, что Лондон вынужден был вспомнить навыки времен своей работы финансовым консультантом в McKinsey и применить их к «Астре», переведя компанию в режим строжайшей экономии по всем статьям расходов, какие только имелись в их бухгалтерских проводках, – вплоть до закупки снеков на ланч и ящиков для инструментов исключительно по минимальным ценам и без оглядки на качество. В частных разговорах с друзьями Лондон не скрывал опасений, что «Астра» рискует больше денег не собрать и проследовать в направлении, заданном «Вектором».

Собрание прошло в столовой по соседству с центром управления полетами. Сотрудники, привыкшие к полноценному горячему питанию, а теперь вынужденные довольствоваться готовым фастфудом в заводской упаковке, побыстрее покончили с неаппетитным ланчем и изготовились выслушивать Кемпа и Лондона. Многие неделями пахали без отдыха и реально вымотались. Однако же кое-какие результаты последних стендовых испытаний вселяли надежду на скорую отправку первой Rocket 3 на Аляску.

КЕМП: Хорошо. Приступим. Вы, ребята, проделали невероятную работу за последние пару недель. Впечатлен компанией как никогда прежде.

Сами знаете, что, пока вы были заняты испытаниями по своим отсекам, мы с Адамом в своих кубах ломали голову над тем, как нам купить компании как можно больше времени перед отправкой ракеты на Кадьяк.

В прошлом квартале мы тратили в среднем по пять с половиной миллионов долларов в месяц. Мы на всё это посмотрели где-то в середине квартала и поняли: расходы у нас сильно больше того, что мы прогнозировали. Да я, ребята, еще тогда всё это вам доходчиво объяснял, и не раз.

Задача, которую мы пытаемся решить, – растянуть имеющиеся деньги на первое полугодие, не внося больших изменений в программу действий и личный состав тех, с кем мы ее хотим выполнить. А тут мы сопоставили прогнозы с фактами и сами не поняли: как мы вообще могли так облажаться в четвертом квартале? Честно скажу: из-за плохого планирования всей той массы текущей работы, которую нам так или иначе нужно было проделать для подготовки ракеты к запуску. Никто лично ошибок не допускал. Мы просто реально плохо спланировали работу. До ума мы план работы с вашей помощью довели. Теперь у нас есть план куда лучше прежнего.

Я лично веду журнал ошибок, в который заношу всё, чему лично научился на этом опыте. Можете почитать на досуге, если есть желание. А членов исполнительного руководства я настоятельно призываю это сделать и поразмыслить над ним.

Теперь нам надо предельно сфокусироваться на строго целевом расходовании денег и времени. Если вашей команде нужно больше денег для того, чтобы работа была сделана, мы не хотим узнавать об этом по факту срыва сроков из-за нехватки денег на что-то позарез нужное. Нам просто нужно предвидеть эту потребность заранее, чтобы перераспределить средства еще до того, как вы сами осознаете, что проблема приняла серьезный оборот. Мое ви́дение успеха состоит в том, чтобы у тебя были деньги на всё нужное и не было денег ни на какие излишества. Нам предстоит вдеть нить в игольное ушко за следующие шесть месяцев. Сам же я соберу столько денег, сколько смогу, чтобы создать нам достаточный запас прочности до того момента, когда наш план срастется.

Если тебе кажется, что план не сработает в отношении того, что лично тебе нужно сделать, не жалуйся на жизнь, а поделись этими опасениями со своим менеджером. Давайте будем все здесь общаться прозрачно и нести ответственность друг перед другом. Мы тут сегодня собрались для того, чтобы помочь вам сделать всё, что нужно для успеха ближайшего запуска, поскольку, когда он случится, мы здесь сразу же реально получаем очень и очень успешный бизнес.

Передаю слово Адаму, пусть добавит что-нибудь от себя лично.

ЛОНДОН: Мы поначалу не лучшим образом справились с тем, чтобы донести все это до понимания каждого. Извините, в будущем учтем.

Так вот, по текущему состоянию на январь у нас всё более-менее приходит в норму, и перспективы реализации нового плана выглядят обнадеживающе. На сегодняшний день, точнее утро, наши расходы составили около двух с половиной миллионов долларов. Правда, из них один миллион пока что у нас, потому что будет перечислен в конце месяца, включая полмиллиона Аляске за аренду стартовой площадки. Так что по факту нами израсходовано пока что всего два миллиона, и это хорошо, но осторожность нам всем потребуется и впредь. Нам нужно всякий раз убеждаться в том, что мы платим поставщикам ровно столько, сколько необходимо для дальнейшего продвижения, и вообще расходовать деньги поосмотрительнее. Помните о главном принципе: любые расходы должны идти на пользу делу. При малейшем подозрении, что мы делаем что-то не так, связывайтесь со мной напрямую! Найдите возможность!

По-моему, всяких шкафов, верстаков и прочего инструментария у нас хватает для того, чтобы довести дело до успешного запуска. Если кто-то считает иначе, дайте мне знать. И, как вы сегодня испытали на себе, мы вносим кое-какие изменения в меню и порядок обеденных перерывов. Теперь у нас регулярно дважды в неделю за ланчем будет такой застольный клуб. Что до меню, то в среднем пять долларов в день на человека, помножив на число собравшихся, – это намного дешевле того, во что питание обходилось раньше. Вот в чем вся разница! Переходим от выбора из двух мясных блюд к выбору – есть или не есть единственное мясное блюдо в меню. Салат-бар, по-моему, вещь замечательная, так что его мы сохраним, но лишь на три дня в неделю. Так что обеды продолжатся. Снеки теперь будут доставляться из Costco[194].

В целом на всех мелочах – а, по моему мнению, это действительно вещи малозначимые, – мы сэкономим треть расходов на питание. В прошлом году мы потратили на еду под полтора миллионов долларов, а в нынешнем уложимся в миллион.

Наше обязательство перед всеми вами – сделать всё, что в наших силах, для того, чтобы у вас у всех были честно заслуженные вами три шанса добраться до орбиты. По-моему, мы на пути к этому. Признаю, что это напрягает. Знаю, что всем нам приходится неимоверно трудно. Но мы на верном пути, и, думаю, всё получится.

По-моему, нам всем нужно отдавать себе отчет в том, что силы и возможности людей не безграничны. Если кто-то чувствует, что дошел до предела, нужно дать об этом знать другим, потому что смысла продолжать работать в таком состоянии нет ни малейшего, даже наоборот. Переутомившись, вы будете тормозить, да еще и запорете работу, а это себе дороже, лучше взять паузу для восстановления сил. У нас же большущая команда, и есть возможность давать ее членам отгулы на день-другой в случае надобности.

Особо для тех, кто на сегодняшний день отработал три недели кряду без выходных: прикиньте, как и когда лучше выкроить день-другой на отдых. Нам абсолютно точно нужно будет со временем нормализовать и стабилизировать график работы. Но пока что крайние сроки нас очень поджимают: пусковую установку нужно доставить на место к пятому числу, а ракету – к одиннадцатому. А потому сейчас нам нужно прежде всего выручать тех, кто вынужденно страдает от всего этого.

КЕМП: Так что давайте-ка еще поднажмем – и выкатим наконец эту ракету за ворота. Мы делаем всё, что в наших силах, как с финансовой точки зрения, так и в том плане, что ваши родные и близкие и наши инвесторы и клиенты – они же все за нами следят; вот мы и делаем всё, чтобы снизить планку их ожиданий от этого запуска, да и от следующего, пожалуй. А всё для того, чтобы открыть перед нами блестящую возможность превзойти всяческие ожидания.

Если Rocket 3 с ходу не заработает, у нас там есть небольшая команда, которая будет на месте выяснять, почему так случилось, вносить коррективы и обеспечивать скорейший запуск. Нельзя же собрать миллиарды долларов и после этого заниматься чем бы то ни было до бесконечности. Для того и ставятся крайние сроки, чтобы мы, имея их перед глазами, фокусировались на работе. Если мы сможем и дальше замечательно справляться со своей работой и просто рассказывать людям о том, что мы сделали, это будет не похоже ни на одну из когда-либо существовавших космических компаний.

У нас есть способ вдеть нить в это игольное ушко и купить компании три попытки запуска безо всяких безумств. Без потери контроля над компанией. Без передачи контрольного пакета инвесторам. Без массовых увольнений. Нам не нужно вообще ничего кардинально менять, чтобы довести эту работу до конца, если только все мы будем делать ее дружно и слаженно. Давайте просто отгрузим ракету – и дело будет сделано!

Наконец, 2 марта был дан официальный старт DARPA Launch Challenge. Ведомство направило в штаб-квартиру «Астры» съемочную бригаду – документировать запуск Rocket 3. То был первый случай допуска во владения компании посторонних (не считая инвесторов, ключевых сотрудников и членов их семей) непосредственно при попытке запуска, но на этот раз живую веб-трансляцию предстояло увидеть всему миру. Ну а коли так, то «Астра» решила устроить по поводу запуска полномасштабный прием для сотни гостей, накрыв столы и организовав показ на больших экранах в холле.

Rocket 3 была доставлена на Аляску месяцем раньше и успела там пройти привычные круги испытательного ада. Между тем Vector обанкротился, а Virgin Orbit отозвала заявку на участие в конкурсе. Таким образом, «Астре» предстояло состязаться лишь с самой собой. Если удастся произвести успешный запуск, она получит два миллиона долларов от DARPA. Если удастся успех повторить 18 марта – еще десять миллионов.

Поступившись духом честной спортивной борьбы, DARPA еще и явно подсуживало «Астре». Ведь первоначальная идея заключалась в том, чтобы о месте запуска DARPA уведомляло конкурсантов незадолго до него, дабы испытать их способность оперативно доставлять и развертывать пусковое оборудование и ракету в удаленные места. Второй запуск должен был производиться после столь же оперативного перебазирования в другое место. На деле же DARPA загодя дало «Астре» фору в виде выступления на домашней арене, сообщив, что оба запуска можно и нужно произвести с Аляски без всяких переездов. Похоже, все заинтересованные стороны сошлись во мнении, что нужно как-то спасать лицо конкурса и обеспечить относительно достойное выступление хотя бы единственного оставшегося участника. Вдобавок ко всему DARPA изначально дало «Астре» еще и окно в несколько дней для первого запуска, но по техническим и погодным условиям компания этим преимуществом воспользоваться не смогла. Теперь вопрос стоял ребром: либо «Астра» 2 марта успешно запускает Rocket 2 и выигрывает два миллиона вкупе с шансом выиграть затем и главный приз, либо DARPA объявляет о завершении состязания без победителя.

Сотрудникам «Астры» не терпелось спровадить эту треклятую штуковину с глаз долой и подальше от Земли. Многие вкалывали над ракетой как проклятые теперь уже четыре месяца кряду без выходных. Гости же в холле на Орион-стрит, налегая на выпивку с закусками, понятия не имели ни о каторжных работах перед предстоящим запуском, ни о битвах, сопровождавших предыдущие, которые довелось пережить команде «Астры». Большинство присутствующих ожидало, что всё пройдет гладко.

И поначалу даже казалось, что так и будет, что этот день станет для «Астры» особенным. Обратный отсчет начался за час до запуска, и часы исправно отсчитывали минуты и секунды, приближаясь к заветному нулю. В отличие от предыдущих запусков, раз за разом омрачавшихся долгими задержками из-за необходимости устранения всплывающих в ходе предстартовой проверки неисправностей, на этот раз всё шло гладко. Впрочем, лично я к тому времени привык относиться к запускам с изрядным скепсисом, цинично полагая, что в заявленный день и час ни один из них состояться в принципе не может, а потому был даже слегка потрясен тем, насколько всё хорошо складывается на этот раз. К последним минутам запас цинизма у меня иссяк, кровь наполнилась адреналином, и я почти уверовал в чудо.

Я стоял рядом с не менее окрыленным надеждой инвестором «Астры» и пристально глядел на экран, когда хронометр обратного отсчета остановил свой бег за 52 секунды до старта. Одна из систем наведения ракеты стала выдавать откровенно некорректные данные. Команде пришлось всё останавливать и разбираться.

Не прошло и часа, как инженеры «Астры» отчитались, что, судя по всему, неисправен один из датчиков пространственной ориентации, показывающий, что ракета или сильно сдвинулась, или лежит чуть ли не плашмя, хотя на самом деле она как стояла, так и стоит гордо на стартовом столе. На починку или замену этого датчика у них по-всякому уйдет остаток дня, в результате чего «Астра» пролетит мимо победы в состязании. Однако есть шанс, сказали они, что ракета нормально полетит и без глючного датчика, если его отключить, полагаясь на данные других систем. Тут же, как водится, Томпсон с Кемпом вступили в перепалку по вопросу, стоит ли так рисковать. Для Томпсона ракета была как дитя, и он не мог ее вот так просто взять и послать на верную гибель. Кемп же хотел во что бы то ни стало ее запустить в надежде выиграть состязание. В конце концов – видимо, соизмерив риски, – он сдался, «Астра» запуск отменила, а люди из DARPA и гости отправились восвояси в расстроенных чувствах.

После закрытия окна запусков у «Астры» появилось три недели до следующего окна. За это время компания не только заменила злосчастный датчик, но и многократно проверила и перепроверила всё и вся. К назначенному на 24 марта запуску «Астра» подошла по старинке, держа его в секрете и никого не пригласив, – и правильно сделала.

Накануне запуска инженеры «Астры» проводили обычную серию испытаний. Во второй половине дня начали заканчиваться запасы жидкого гелия для нагнетания давления в топливных баках. Кому-то взбрело в голову позаимствовать часть гелия из второй ступени для первой, которая как раз испытывалась. Гелий в тот день был переохлажден сверх нормы, чтобы хватило на весь день, и при перекачке пластиковый запорный клапан прихватило и заклинило в открытом положении. В результате давление в баке первой ступени от преизбытка гелия поднялось выше критической отметки, металл не выдержал, и ракета взорвалась прямо на стартовом столе.

На Кадьяке взрыв заметили, и сюжет попал в аляскинские новости. Администрация космодромного комплекса ограничилась признанием, что имела место нештатная ситуация. А Кемп на все расспросы журналистов отвечал, что ракета получила серьезные повреждения в ходе испытаний, и в дальнейшие подробности не вдавался.

Люди в «Астре» были в отчаянии, поскольку нелепый взрыв до старта был наихудшим из всех мыслимых исходов. И потеряли они свою ракету отчасти из-за лени, а отчасти из-за чьей-то дурацкой идеи сэкономить на клапане, использовав пластиковый вместо клапана из нержавейки. В итоге «Астра» не получила ни бита полезных данных, так как Rocket 3 ни секунды в полете не провела. И теперь компании предстояло дожидаться завершения постройки следующей ракеты, прежде чем еще раз попробовать начать то, к чему им так и не удалось приступить.

26

Деньги как горючее

Крису Кемпу хотелось запустить следующую ракету как можно скорее, но у мира были иные соображения на этот счет.

Сотрудники «Астры» теперь пребывали чуть ли не в прострации из-за итогов последней попытки запуска. Мало того что они допустили взрыв ракеты при рутинном наземном испытании, так взрыв еще и уничтожил мобильную пусковую установку. Отвечал за проект Rocket 3 лично Крис Томпсон, увенчанный лаврами сооснователя SpaceX, и люди лишь дивились, что этот зубр прикладного ракетостроения допустил на Аляске столь рискованную авантюру, как перекачка жидкого гелия из бака в бак на стартовом столе. По заводу «Астры», однако, ходили упорные слухи, что сделано это было без ведома Томпсона, который во время принятия рокового решения и последовавшего взрыва сидел в туалете. Но всё равно выходило, что Томпсон ракету в буквальном смысле слова просрал.

Для возвращения на Аляску «Астре» теперь нужно было построить с нуля мобильную пусковую установку взамен утраченной и провести полный спектр заводских испытаний Rocket 3.1. Вот только теперь всё было полупарализовано пандемией ковида, и это еще более затрудняло решение и без того нелегких задач. Поставки многих компонентов застопорились. Часть партнеров вынуждены были и вовсе закрыть свои производства по требованию санитарно-эпидемиологических служб. Жидкий кислород сначала взлетел в цене, а затем и вовсе сделался дефицитнейшим ресурсом, поскольку в огромных объемах потребовался больницам для спасения пациентов.

Хотя свою полезность «Астре», по большому счету, еще только предстояло доказать, компания к тому времени уже попала наряду с другими частными аэрокосмическими проектами под присмотр и опеку Пентагона, где на них теперь делали ставку в плане обеспечения национальной безопасности. Именно это позволило «Астре» избежать полной остановки и продолжить работу, хотя на заводе теперь одновременно присутствовало лишь около 15 % работников, поскольку компания не горела желанием получить массовую вспышку ковида среди своего персонала из-за излишней скученности. Вынуждена была «Астра» пойти и на сокращение штата на 20 % – и не от избытка рук, а от нехватки средств. Для продолжения работ в полном объеме требовалось несколько миллионов долларов в месяц, а о поиске дополнительных средств во время пандемии можно было забыть. Никто понятия не имел, что в итоге ждет мировую экономику, и напуганные инвесторы не спешили расставаться с деньгами.

В свете всех этих проблем достроить, протестировать и доставить на Аляску следующую ракету «Астре» удалось лишь к началу осени 2020 года. Двенадцатого сентября небольшая группа сотрудников в масках рассредоточилась по ЦУПу Скайхока с полным соблюдением санитарной дистанции и попыталась отправить в космос свою новейшую машину.

Место за главным пультом занял Крис Хофманн, руководитель запуска. Оранжевый ирокез на голове делал его узнаваемым издалека, а выставленные на самом виду между клавиатурой и мониторами бутыли ибупрофена и антацида как бы подчеркивали, что его работа сопряжена с постоянным стрессом. «Нужно, нужно ее отправить», – сказал он, отметив, что «Астра» отрепетировала предстартовую процедуру более двух десятков раз со всякими спецэффектами – от взлетов до взрывов и отмены стартов на площадке.

Малолюдность в Скайхоке придавала этому запуску атмосферу необычной для такого рода событий расслабленности. За пределами ЦУПа присутствовали исключительно ключевые сотрудники, которые могли понадобиться для оперативного решения проблем или анализа телеметрических данных, если до этого дойдет. Брайсон Джентиле с утра пораньше сгонял за пивом на случай, если будет что отметить. Но, по правде говоря, чувствовалось, что дух цинизма начал уже пропитывать и разъедать весь этот комплекс изнутри. Люди сетовали на то, что ракета у них такая, что на месте каждой решенной проблемы тут же вырастает пара новых – и конца и края этой эпической битве не видно. Накануне вечером подготовка к запуску была прервана внезапной утечкой гелия, а сама утечка произошла на доселе совершенно беспроблемном участке, который неделями никто и пальцем не трогал. И так изо дня в день.

Мэтт Леман из старой гвардии Ventions в один из перерывов признался мне, что следующее его место работы вряд ли будет связано с аэрокосмической отраслью. «Я все эти годы был вместе с Адамом и должен увидеть всё до конца, – сказал он. – Но, если честно, я иногда задаю себе вопрос: а в чем смысл всего этого? Системы GPS уже в космосе. Системы наблюдения и слежки и подавно. Можно, конечно, космический интернет раздавать, ну так у меня и без него видео с котиками столько, что мне их до конца жизни не пересмотреть».

Кемп в тот день выглядел еще более свежим, бодрым и подтянутым, чем обычно. Он как раз выходил из недельного курса лечебного голодания (на одной воде). Ни потеря веса в результате подобного самоистязания, ни разбушевавшийся ковид не помешали ему недавно встретиться в какой-то компании с Илоном Маском и набраться от того неиссякаемого оптимизма. «Нам нужно просто запустить эту ракету, а дальше всё наладится», – заявил он. Тут кто-то вышел из ЦУПа, дозаправился из стоявшей на столе бутылки виски и вернулся внутрь.

Дело было в пятницу. Смеркалось. «Астра» дошла до точки готовности к расставанию со следующей ракетой. Снова пошел обратный отсчет. И ракета снова взлетела – и снова нашла возможность отбиться от рук. После старта она будто нарочно пошла по траектории, противоположной заданной, – не от берега, а в сторону суши. Естественно, ответственный за безопасность полетов на космодроме тут же нажал кнопку аварийной ликвидации ракеты, дабы не позволить ей снова оказаться над островом Кадьяк.

После запуска компания отчиталась в Твиттере: «Отрыв и подъем успешны, хотя полет и прерван до полной отработки первой ступени. Номинальное летное время на этот раз реально позволит собрать все нужные данные. Ждите обновлений!» На последовавшей вскоре виртуальной пресс-конференции Кемп назвал запуск «прекрасным» и сообщил: «Мы неимоверно гордимся тем, чего достигли. Мы с нуля создали эту систему ракетных запусков под массовое производство и рассчитываем полномасштабно развернуть ее у нас в Калифорнии».

В кулуарах Скайхока, однако, сотрудники, проанализировав данные, оптимизма Кемпа не разделяли. «Неважно даже, в чем там была причина; просто это ни в какие ворота не лезет, – сказал Леман. – Она просто пошла не в ту сторону». Ракета начала раскачиваться через считаные секунды после старта, и ее двигатели, похоже, упрямо делали прямо противоположное тому, что им полагалось. Практически все в Скайхоке сходились во мнении, что команда поворачивать в сторону суши вместо открытого моря стала следствием либо ошибки в программном обеспечении, либо установки вверх ногами датчика направления, либо перепутанных полюсов питания схемы управления, либо ввода значения какого-нибудь параметра системы наведения с обратным знаком… В любом случае результатом этой нелепой ошибки стала катастрофа.

Лондон чуть ли не сгорал со стыда и утешался лишь тем, что взрыв произошел над безлюдным местом и не причинил особого ущерба окружающей среде. «Славный вышел взрыв, практически всё топливо сжег, – сказал он. – Весьма благоприятный исход с точки зрения экологии». Кроме того, по его мнению, системы наведения ракеты сами вычислили бы, что ее повело не туда, и выправили бы курс, если бы служба безопасности полетов не поторопилась с подрывом.

Наблюдавший за перипетиями конкурента издалека Питер Бек надеялся, что последний облом отучит Кемпа от привычки высмеивать машины Rocket Lab за избыточную, по его мнению, сложность конструкции, а в идеале «Астра» и вовсе сойдет с дистанции. «Как там у него с деньгами? Должно быть, кончаются, да?» – спросил меня Бек.

В былые времена последний взрыв действительно мог уничтожить вместе с ракетой и саму «Астру». До Маска и SpaceX по пальцам можно было пересчитать миллионеров, замахнувшихся на создание ракетного бизнеса, и все они со временем от своей затеи отказались, поскольку годы шли, а эти начинания приносили им одни лишь убытки. Даже особого морального удовлетворения никто не испытывал, тем более что и четких критериев успеха не существовало. Правительство США и НАСА всячески оберегали свою космическую программу и подавляли частных конкурентов просто за счет наличия щедрого финансирования из федерального бюджета. Да и особых перспектив по части прибыли ракетные запуски частным инвесторам не сулили. Богачи просто развлекались ракетостроением, решив пустить на свое хобби часть избыточного капитала. Маск стал первым, кто довел до конца затею с превращением ракетостроительного проекта в по-настоящему прибыльное коммерческое предприятие, хотя и он, вполне вероятно, прекратил бы попытки, если бы четвертый запуск его Falcon 1 не увенчался наконец громким успехом.

Хотя деньги на счетах «Астры» и таяли пугающими темпами, Кемпу удавалось держать компанию на плаву именно по той причине, что благодаря Маску наступила новая эра, когда венчурные капиталисты снизошли до космоса, а уж в умении говорить с этими людьми на доступном их пониманию языке Кемпу равных не было. Все ракеты «Астры» он позиционировал как «отладочные бета-версии» по аналогии с бета-версиями мобильных и веб-приложений. Что-то работает, что-то нет. Главное – двигаться вперед и устранять глюки, пока всё не срастется.

Конечно, у сторонних наблюдателей в аэрокосмической отрасли все эти труды «Астры» к тому времени вызывали весьма скептическое отношение. Исходная идея сверхбыстрой постройки опытного образца, испытательного запуска и доводки по его результатам выглядела вполне здраво и даже привлекательно. Большинство, однако, полагало, что компании приличествовало бы уже и предъявить публике какие-никакие успехи. По отраслевым меркам «Астра» взялась за постройку самых малых и простых ракет. И если они и дальше будут взрываться – то до старта, то на старте, то сразу после него, не позволяя компании собрать достаточно данных для устранения причин аварий во избежание их повторения, – значит, что-то серьезно не так с этой «Астрой», ее командой, их подходом к ракетостроению, ну или всё вместе взятое.

У самой «Астры», однако, не было времени ни на самокопание, ни на пересмотр общего подхода к делу. Компания просто проработала все возможные причины предыдущего фиаско, исправила, что могла, в следующем готовом экземпляре ракеты в цеху – и отгрузила его на Аляску.

Пятнадцатого декабря Крис Хофманн снова начал обратный отсчет времени перед запуском – на этот раз Rocket 3.2. И – о чудо! – ракета ушла со старта, летела долго-долго и делала всё, что задумано. Отработала и отделилась первая ступень. Зажегся двигатель второй ступени, и ракета продолжила путь к орбите. Крис Кемп и Крис Томпсон, забыв о ссорах, ринулись в объятия друг к другу прямо посреди ЦУПа Скайхока с нечленораздельными из-за ковидных масок криками. Камеры с ракеты транслировали картинки далекой голубой Земли внизу и близкого черного космоса впереди и вверху.

После нескольких секунд всеобщего экстаза команда «Астры» переключила внимание обратно на мониторы и обнаружила, что хорошо не значит отлично. Второй ступени не хватало топлива для достижения цели. То есть в космос их ракета благополучно вышла (возможно, даже побив рекорд скорости его достижения частными компаниями), а вот на то, чтобы лечь на заданную орбиту, какой-то малости не хватило. В итоге этот запуск оставил очень странное смешанное чувство одновременно успеха и провала, и никто толком не знал, радоваться или нет, – кроме, разумеется, самого Кемпа.

«Год выдался трудный, – сказал он. – Самое главное было завершить его большой победой. Думаю, очень многие чувствуют себя сопричастными ей, вложив кровь, пот и слезы в ее достижение. У нас нашлись бы деньги и на следующую попытку. У нас была еще одна ракета прямо здесь. Но было бы реально трудно заставить людей вернуться и пройти всё это по новой».

И тут же Кемп перешел к явно заготовленным заранее сомнительным комплиментам в адрес конкурентов наподобие Rocket Lab, которым понадобились долгие годы, чтобы впервые добраться до космоса. «Если честно, нужно отдать им должное, – заявил он. – Изо дня в день мотивировать и вдохновлять свою команду на труды в поте лица восемь или десять лет подряд – задача неимоверно сложная».

К январю 2021 года Кемп реально почувствовал, что всё складывается: «Ракета работает, это факт. Передаем ее в серийное производство. Можно сказать „Поехали!“. Этим летом отправим первый груз на орбиту, а затем перейдем к ежемесячным запускам».

«Астра» даже планировала построить себе второй космодром, чтобы было откуда производить запуски на орбиты, недоступные с Аляски. В этом плане у их компании, как и у SpaceX до нее, имелись виды на атолл Кваджалейн.

«Далековато вот только, добираться замучаешься, – сказал Кемп. – Надеюсь, будет проще, как только разживемся собственным самолетом. Теперь у нас есть слаженная космодромная команда. Куда надо, туда и передислоцируем, как „Старбакс“. Тут же нужно учитывать массу факторов. Сколько это стоит? Есть ли рядом аэродром, принимающий С-130[195]? Какие там правила? Далее будем пытаться получить добро еще на несколько точек. Наш план – поначалу развернуться в национальных масштабах, а затем понастроить своих космодромов по всему шарику. Это же будут просто бетонные площадки с оградой по периметру».

На все эти планы, конечно требовалась уйма денег, но Кемп заявил, что последний запуск финансовую проблему решил. Как только ракета добралась до космоса, он отбомбился по инвесторам эсэмэсками с этой радостной новостью, и деньги посыпались. «Теперь их у нас полно», – похвастался он.

Квазиуспех также привел тому, что Кемп стал иначе подавать саму концепцию «Астры». Он по-прежнему разглагольствовал о массовом серийном производстве ракет, но в более современном ключе, используя аналогии из мира программного обеспечения. «Астру» он теперь уподоблял «базовой платформе решений, ориентированных на улучшение жизни на Земле».

«Мне теперь лучше видно, куда всё это движется, – говорил он. – Заселение Марса к этой истории никакого касательства не имеет. Оставьте Илону Илоново. Я же пытаюсь сделать всё так, чтобы у „Астры“ была собственная и очень-очень уникальная тема для рассказа. И вращается она вокруг Матери-Земли. Всё это нужно ради улучшения жизни здесь, на Земле».

«Астра» изначально позиционировалась им как служба курьерской доставки грузов на орбиту – нечто вроде космической FedEx. Со временем спутники будут отправляться с ее помощью на орбиту ежедневно и по общедоступной цене. Но Кемп только теперь подобрал слова для исчерпывающе точной формулировки миссии «Астры». Миллиардеры зациклены на том, чтобы послать людей с вещами куда-нибудь подальше с Земли. «Астра» же примет Землю в свои объятия.

«Мы собираемся сделать так, чтобы совершенно новая группа пионеров околоземного космического строительства получила возможность выйти на совершенно новый рубеж, – сказал он. – У Planet Labs ушло десять лет, миллиард долларов и тридцать поколений спутников Dove на то, чтобы их система по-настоящему заработала. Так ведь со времени основания Planet Labs появилось еще четыре сотни космических компаний. Они собрали десятки миллиардов долларов. Это бешеные деньги. И все они ориентированы на Землю. Они связывают всё и вся на Земле между собой. Они наблюдают за всем и вся на Земле. У них у всех общий нарратив, вращающийся вокруг улучшения жизни на Земле[196]. Самое главное в этой игре – сделать все эти идеи возможными; сделать так, чтобы студент из общаги мог подобную идею осуществить и отправить на орбиту то, что замыслил. Давайте урежем стоимость всего этого настолько, чтобы эти грандиозные замыслы можно было реализовать».

Кемп будто испытывал на мне новый рекламный материал. Похоже, состоявшийся запуск породил в нем ощущение, что «Астра» переходит в новую фазу своего существования и будущее потребует более величественного месседжа, нежели просто рассказ о массовом серийном производстве ракет. Он явно нацелился на что-то покруче – и готовился к эволюции компании. «Большие вещи происходят, – сказал он. – И стоят за ними по-настоящему большие люди».

27

Есть же смысл, правда?

Крис Кемп позвонил мне воскресным днем в конце января 2021 года с новостью действительно нешуточной: 2 февраля Astra Space, Inc. становится публичной компанией Astra, Inc., и ее акции будут торговаться на бирже NASDAQ. В нормальные времена идея выхода «Астры» на публичные торги показалась бы мне бредовой. Ну так и времена были отнюдь не нормальные.

Незадолго до начала пандемии ковида изобретательные гении с Уолл-стрит вдруг сильно полюбили некий полузабытый спекулятивный инструмент привлечения инвесторов в компании, которые пока не приносят особой прибыли, но создают вокруг себя хайп, раздавая громкие обещания на будущее. Называется этот инструмент «специализированная компания по целевым слияниям и поглощениям», SPAC[197].

Для создания SPAC богатые люди собирались вместе, скидывались сами, привлекали средства со стороны и клятвенно обещали использовать их в будущем на приобретение некоей стоящей того компании. Для ясности: сама SPAC ничего не производит; это просто денежный пул, обычно исчисляемый сотнями миллионов долларов. Те, кто в него скинулся, затем выходили в мир на охоту за компанией с целью ее слияния со SPAC. Самой бредовой частью такого конструкта было то, что акции самой SPAC могли публично торговаться на бирже еще до того, как она приобрела хоть какую-то реально работающую компанию. Инвесторы видели состав дольщиков SPAC, и, если среди них присутствовали авторитетные инвесторы, это служило им знаком, что можно и самим рискнуть вложиться, приобретя акции компании в надежде на то, что ушлые люди из числа учредителей со временем купят что-нибудь интересное.

Другая безумная часть всего этого заключалась в том, что исторически на фондовых рынках на SPAC смотрели косо. Появились они уже несколько десятилетий назад и до недавних пор считались одним из самых мутных финансовых инструментов. В прошлом отчаянные люди использовали SPAC для покупки сомнительных компаний, наводили на них кое-какой марафет и впаривали их акции наивным инвесторам под видом чего-то особенного. Очень часто дело кончалось тем, что инвесторы теряли все вложенные деньги.

К 2019 году, однако, кое-какие ребята в Кремниевой долине и на Уолл-стрит решили вдохнуть в SPAC новую жизнь и обелить их репутацию. Исходили они из того, что в современном мире существует множество не приносящих прибыли технологических компаний, которые со временем «выстрелят» и превратятся в могучие империи. Вот и нужно дать инвесторам шанс вкладываться в такие компании загодя и извлекать максимум прибыли на стадии их взрывного роста, а самим компаниям – шанс собрать большие деньги, необходимые для обеспечения этого роста[198].

В обычные времена компания старается хотя бы пару лет демонстрировать прибыльность и устойчивый рост, прежде чем выходить на публичные фондовые рынки. Обусловлено это отчасти еще и тем, что законы США прямо запрещают публичным компаниям спекулировать на своих будущих прибылях. Инвесторам предлагается судить о компании по фактическим показателям ее финансовой деятельности в прошлом, а прогнозы относительно будущих перспектив делать самостоятельно. Чем лучше шли дела у компании в последние годы, тем выше вероятность, что они купятся на ее историю при выходе на публичный рынок.

Но поскольку время от времени Уолл-стрит вдруг начинает действовать вопреки здравому смыслу, SPAC и приобретенным им компаниям разрешили обещать инвесторам чуть ли не всё, что вздумается, вводя их в состояние возбужденного ожидания баснословных прибылей. Правда ли, что через пять лет ваше лекарство будет излечивать рак? Ну, мы полагаем, что да. Вы беретесь решить проблему глобального потепления? Мы в этом почти уверены. Вы говорите, что ваш оборот удвоится, утроится, а затем упятерится, – это правда? Конечно, с чего бы мне вас обманывать?

SPAC, по сути, превращали всех инвесторов в венчурных. Инвесторам предлагалось делать рискованные ставки и надеяться, что компания «выстрелит». Не самое лучшее средство для обеспечения стабильности публичного фондового рынка, и есть все основания полагать, что многие инвесторы просто не отдают себе отчета, на какой риск идут, – ну да ладно. Богатым людям захотелось резко стать еще богаче, и на фоне шаткого, а то и горячечно-бредового состояния финансовых рынков в период пандемии воскрешение SPAC выглядело вполне соответствующим духу времени.

На «Астру» положила глаз SPAC под названием Holicity, учрежденная годом ранее миллиардером и легендой телекоммуникационной отрасли Крейгом Маккоу. Он собрал 300 млн долларов у знакомых, включая Билла Гейтса, и вскладчину с инвестиционной фирмой BlackRock, добавившей еще 200 млн, вложил их в «Астру» и сделал ее публичной.

Схема была следующая: «Астра» сначала сливалась с Holicity, а затем, уладив за пару месяцев кое-какие мелкие формальности, выходила на NASDAQ под тикером ASTR. Но поскольку сама Holicity уже являлась публичной компанией, инвесторам предлагалось начать покупать акции «Астры» сразу же по объявлении о слиянии, не дожидаясь улаживания бумажных формальностей по закрытию сделки. Когда Кемп 2 февраля об этом объявил[199], котировки акций Holicity мигом выросли с 10,34 доллара до 15,00, а к концу недели и вовсе до 19,37. За считаные дни «Астра» из почти банкрота превратилась в публичную компанию, оцениваемую в 2–4 млрд долларов.

В нашем разговоре Кемп красочно расписывал все преимущества SPAC-схемы, сулящей «Астре» блестящее будущее. Потенциальных инвесторов будут информировать, что ракеты «Астры» пока что чуть-чуть недотянули до орбиты, но все проблемы выявлены и устраняются. Следующий запуск планируется на лето; а после его успешного проведения начнутся регулярные ежемесячные запуски, график которых расписан вплоть до второй половины 2021 года. Затем компания предпримет усилия для скорейшего перехода к производству и запуску по ракете в день с площадок, которые понастроит по всему миру. Продолжая отрабатывать новые и совершенствовать имеющиеся навыки активных боевых действий на информационном фронте, Кемп тут же заявил еще и о намерении «Астры» совершить инновационный прорыв на рынок спутниковых технологий, интегрировав многие из них прямо в ракеты. «Это позволит клиентам фокусироваться исключительно на камерах, программном обеспечении или радиоустройствах, которые они хотят вывести на орбиту, – заметил он. – Мы как раз сейчас пытаемся построить для этого платформу на основе запуска как такового».

Тут же, улучив момент, Кемп не преминул пнуть Rocket Lab. «Не знаю, как там сейчас дела у Rocket Lab, – сказал он. – Они же всё тюнингуют свои ракеты, будто это Ferrari, только дешевые, а на выходе у них получается их запускать дешево, да редко. Они же на орбиту выбрались годы назад, когда нас еще и в помине не было, а до сих пор осиливают лишь несколько запусков в год. Мы же, как публичная компания, имеем теперь полную возможность выйти через некоторое время на ежедневный режим космических операций».

Что до самого Питера Бека, то его от известия о ловком ходе «Астры» с привлечением средств через выход на публичные торги едва кондрашка не хватил. Он сразу отписался мне из своей далекой Rocket Lab, что одно дело работать с венчурными капиталистами, отдающими себе отчет в том, какие риски они на себя принимают, и совсем другое – брать в оборот мам и пап, выманивая их предпенсионные сбережения щедрыми посулами. «Можешь назвать меня старомодным, но неужели у вас там всякое понятие о честности утратили?» – вопрошал он.

Бек давно сомневался в том, что народ в «Астре» рубит в ракетной технике, а раз так, то и на искусность Кемпа как торговца ему было глубоко плевать. Да и с какой стати, думал он, этот выскочка вообразил, что найдется рыночный спрос на ракету грузоподъемностью в жалкую сотню фунтов? Более того, кто вообще поверит этому обманщику Кемпу? «У них же даже арифметика хромает и цифры не сходятся, – писал мне Бек. – Думаю, этот урок в итоге запомнится Кемпу надолго и он хоть что-то наконец усвоит».

Для меня же чуть ли не самым невероятным в объявленной сделке было присутствие Крейга Маккоу и Билла Гейтса в числе поддержавших «Астру». В 1990-х годах у этой пары уже был опыт финансирования спутникового стартапа Teledesic, замахнувшегося на создание низкоорбитальной группировки из сотен дешевых спутников для раздачи телефонии и интернета всего за 9 млрд долларов капитальных инвестиций. Подобно Iridium и другим проектам из этого ряда, Teledesic с заявленной задачей не справился и к 2002 году или около того приказал долго жить.

И вдруг по какой-то причине эти же умудренные колоссальным опытом люди решили в 2021 году не просто вернуться в космическую игру, но еще и вложиться не в заманчивое по части доходности дело наподобие всяческих спутниковых систем навигации, связи и т. п., а в низкодоходный по определению мир ракетных запусков.

«В конце концов мы поняли, что вся система, на которую мы изначально повелись в Teledesic, была просто-напросто порочной, – сказал мне Маккоу. – Не было никакого смысла в том, чтобы спутники в стерильных лабораторных условиях строили все эти серьезные люди в белых лабораторных халатах; ведь чем больше привлекаешь народу из оборонки и „старого космоса“, тем больше они подтачивают твою компанию. И тогда же всё уперлось еще и в то, что на все попытки использовать для запусков спутников ракеты, неподконтрольные аэрокосмическим и военно-промышленным гигантам, ответ был один: „Если не будете использовать нашу ракету, мы вашу компанию уничтожим“. Да о чем тут вообще говорить, если одна только страховка в ту пору стоила как тридцать запусков „Астры“ сегодня».

Маккоу, похоже, считал инвестирование в «Астру» чем-то вроде акта не то возмездия, не то искупления. «Потому мы и возвращаемся к этому предмету величайшего разочарования, где главные изменения еще только предстоят, а именно к ракетным запускам, – добавил он. – Оборонные подрядчики зубами и когтями дрались против SpaceX и ей подобных, но Илон Маск буквально заставил их проглотить новую концепцию ракетного бизнеса. Это старичье теперь обречено уйти в сноски с комментариями к космической летописи. Их просто задвинут туда, поскольку коммерческие космические проекты всё делают несравненно лучше».

Поначалу, когда пандемия только захлестнула мир, могло показаться, что всю новую космическую братию, включая SpaceX, не говоря уже о Planet Labs, Rocket Lab и Astra Space, просто сметет с лица Земли этой волной. Ракетостроительные стартапы все до единого столкнулись с колоссальными трудностями. Спутниковые стартапы оказались на мели из-за на неопределенный срок отложенных запусков. Всё катилось под откос с пугающей и, казалось, всевозрастающей скоростью: глобальная экономика на глазах рассыпа́лась, а инвестиционный капитал и вовсе в одночасье исчез как явление, что и неудивительно: кто из инвесторов, будучи в здравом уме, станет вбухивать сотни миллионов, а тем более миллиарды долларов в самые рискованные из всех мыслимых предприятий на фоне надвигающегося апокалипсиса?

Затем, однако, как всем известно, произошло нечто невероятное: правительства решили включить печатные станки и принялись раздавать деньги, фондовые рынки по всему миру ожили, котировки всего и вся взлетели, и в технологические компании потекли доселе невиданные и, можно сказать, даже неприлично крупные инвестиции. Производители спутников и ракет в одночасье оказались в небывало выгодной позиции для извлечения капитальной выгоды из инвестиционной эйфории, продвигая свои идеалистические бизнес-планы – воспарить высоко над тяготами измученной пандемией планеты Земля. Вслед за «Астрой» прошли оздоровительные SPAC-процедуры и соперники из Rocket Lab, и союзники из Planet Labs, и еще десятка полтора частных аэрокосмических компаний. Ни одна из них прибыльной по факту не была, но каждая, как по мановению волшебной палочки, вдруг стала стоить миллиарды долларов.

«Астра», внезапно разбогатев, сразу принялась шиковать. Для начала были переманены на руководящие должности именитые люди из крупных компаний Кремниевой долины. Самым абсурдным решением выглядело назначение главным инженером Бенджамина Лиона. Виднейший спец из Apple, но какое отношение всё это имеет к ракетостроению? На прежней работе Лион лет двадцать курировал разработку сенсорных устройств для ноутбуков, планшетов и айфонов, а также (по неподтвержденным слухам) секретную программу создания беспилотного автомобиля. Кемп же настаивал на том, что Лион привнес в «Астру» свежий взгляд на вещи и уникальное понимание того, как именно следует переводить продукцию из мелкосерийного в по-настоящему промышленное производство. Из разговоров же с другими людьми я уловил, что идея пригласить Лиона была продиктована желанием ублажить инвесторов. Иметь в главных инженерах человека с прочной репутацией во всей Кремниевой долине было самое то, чтобы хоть как-то нейтрализовать безумную по временам импульсивность Кемпа. Не имея никакого опыта работы в ракетостроении, Лион спокойно заступил на роль главного по этой части, разведя Томпсона и Лондона по разные стороны от себя и чуть понизив в статусе.

Поскольку последней ракете для выхода на орбиту не хватило самой малости топлива, «Астра» также решила не поскупиться на увеличение габаритов следующей на пару метров в длину и еще немного в диаметре. Понятно, что строить всё приходилось с нуля, зато керосина и LOX теперь должно было хватать с запасом. Компания еще раз пересмотрела тарифы, исходя из новой конструкции. Выходило, что желательно было бы теперь брать с клиентов по 3,5 млн долларов за доставку на орбиту 50 кг груза. На веб-сайте было заявлено, что «Астра» берется доставлять на орбиту до 500 кг груза за один запуск; при этом полной тайной оставалось, за счет чего у их миниатюрной ракеты на порядок выросла грузоподъемность, – и самое интересное, что никто ни разу этим вопросом компанию не потревожил.

К 1 июля 2021 года оформление всех документов по SPAC было завершено, и акции «Астры» были официально выставлены на торги NASDAQ под тикером ASTR. Это был исторический момент хотя бы потому, что «Астра» стала первой в мире публичной коммерческой ракетостроительной компанией. Кемп и многие сотрудники «Астры» вылетели в Нью-Йорк на ритуал первого звонка в колокольчик при открытии торгов на NASDAQ. В краткой речи на бирже Кемп, облаченный по традиции во всё черное, обрисовал потенциальным инвесторам путь «Астры» из прошлого в будущее:

«Четыре года назад Адам Лондон и я тихо основали „Астру“ со смелой миссией улучшать жизнь на Земле из космоса. Наше ви́дение более здоровой и более связной планеты вдохновило самую талантливую в мире команду на постройку и запуск ракеты быстрее и многократно дешевле любой компании в истории. Теперь у нас есть ресурсы для выполнения нашего плана на столетие вперед… Сделаем же космос открытым для всех!»

Он также клятвенно пообещал осуществить первый регулярный коммерческий запуск «Астры» ближайшим летом и выйти на ежедневный график полетов к 2025 году. По завершении речи Кемпа окружила команда «Астры», и они приготовились праздновать символический первый звонок на NASDAQ. В первом ряду рядом с Кемпом и Лондоном стояли Лион, перешедший из Apple, и другие новые члены руководства «Астры». Крис Хофманн и горстка других ветеранов также присутствовали, но в основном по бокам. Большинству присутствующих было невдомек, что многие из тех, кто стоял у истоков «Астры» и строил компанию на протяжении четырех лет, покинули ее в последние недели перед этим торжеством. Лес Мартин ушел. Мэтт Леман ушел. Бен Фаррант ушел. Роджер Карлсон, Бен Брокерт, Милтон Китер, Билл Гис, Иссак Келли, Роза Жорналес, Мэтт Фланаган тоже все ушли. Кого-то отпустили за ненадобностью. Кто-то не выдержал и предпочел сменить работу. Кое-кому не понравилось появление нового менеджмента и смена курса «Астры» на, по их мнению, ошибочный, исключительно в угоду инвесторам. И вне зависимости от того, остались они или ушли, все действующие и бывшие работники «Астры» были озабочены размышлениями на тему, стоит ли им держаться за акции компании – или лучше сбыть их с рук, пока котировки находятся на взлете стараниями внешних инвесторов, взбудораженных перспективами ракетного бизнеса.

В конце августа капитально перетряхнутая команда «Астры» получила первый шанс доказать, что ведет компанию в верном направлении. Обещанного Кемпом первого коммерческого запуска у «Астры» не вышло за отсутствием желающих рисковать ценным грузом на непроверенной ракете. Зато Космические силы США согласились поддержать запуск и проверить способности «Астры», поместив в грузовой отсек пробный спутник с датчиками, чтобы оценить перегрузки и прочие прелести запуска этой ракетой. Как обычно, выездная бригада отправилась на Аляску готовить Rocket 3.3, а основная часть сотрудников «Астры» собралась в Скайхоке – выполнять свою работу в ЦУПе (или просто поболеть за свою команду).

В отличие от всех прошлых попыток, на этот раз «Астре» удалось запустить ракету без задержек, да еще и устроить из запуска одно из самых феерических шоу в истории ракетостроения. Прямо на старте пыхнул огнем и отказал один из пяти двигателей. Из-за асимметричной тяги ракету повело вбок, и она начала заваливаться. Однако система коррекции вектора тяги остальных двигателей сработала на отлично, и ракета, вместо того чтобы упасть и взорваться, вернулась в вертикальное положение и продолжила медленно уходить в сторону в нескольких метрах над землей. Она перемещалась, пошатываясь, от стартового стола в сторону металлического ограждения вокруг площадки и была похожа на потерявшего равновесие пьяного. Самое смешное, что, дефилируя над самой землей, ракета дивным образом не промахнулась мимо створа ворот в ограждении, предусмотрительно оставленных открытыми (видимо, кем-то особо прозорливым). А после этого показавшегося всем нескончаемым дрейфа над землей ракета сделала то, чего никто от нее уже и не ожидал: начала набирать высоту и ушла в небо. Было понятно, что на четырех двигателях из пяти до космической скорости ей не разогнаться. Тем не менее сотрудники «Астры» и те, кто смотрел видеотрансляцию запуска, с отвисшими челюстями наблюдали за тем, как хромая ракета преодолела и Qmax, и звуковой барьер, прежде чем начала уклоняться от курса и была прикончена службой безопасности полетов космодрома через две с половиной минуты после старта[200].

На пару дней ракета даже сделалась звездой интернета, пусть и отраслевого калибра. Ни седовласые ветераны аэрокосмических сражений, ни молодые фанатики космоса, не пропускающие ни одной трансляции запуска, в жизни не видели ни столь причудливого отказа, ни столь потрясающей борьбы ракеты за выживание вплоть до роковой развязки. И снова запуск поверг людей в смешанные чувства. Как «Астре» расценивать то, что произошло? С одной стороны, выход из строя двигателя прямо на старте удручал. С другой – кто-то же сработал блестяще, раз программное обеспечение помогло ракете устоять, просчитать ситуацию, стабилизироваться и лечь на заданный курс.

Вхожие в кулуары «Астры» наблюдатели, однако, знали, что в каком-то смысле этот запуск был худшим из всех, поскольку явился шагом назад по сравнению с предыдущим. Ракетным программам свойственна тенденция к поступательному прогрессу: первая ракета взрывается на старте; вторая – где-нибудь на полпути к орбите; третья почти выходит на орбиту; наконец, начиная с условного четвертого запуска, следует целая серия успехов. У «Астры» же, напротив, в минувшем декабре ракета разминулась с орбитой на самую тютельку, а следующая через восемь месяцев начала выписывать кренделя прямо со старта. Хуже же всего было то, что подвел самый проверенный и многократно проанализированный агрегат, а именно двигатель первой ступени. Похоже, в «Астре» туго обстояло дело именно с усвоением базовых уроков отрасли. «Путь в космос бывает труден, но мы, как эта ракета, не сдаемся», – твитнул Кемп.

В прошлом частные ракетостроительные компании имели возможность проводить бо́льшую часть экспериментов за закрытыми дверьми. Ничто не обязывало их позволять людям видеть, как у них что-то взрывается, и видео обычно начинали выкладывать лишь после начала успешных запусков. То же самое в прошлом касалось и «Астры», но теперь, в статусе публичной компании, она пошла на смелый шаг и показала попытку запуска в прямой трансляции в открытом доступе. Компания, годами полагавшаяся на секретность, проследовала из тени прямиком на открытую сцену и на суд зрителей – и суд оказался скорым.

Утром в понедельник после запуска котировки акций «Астры» обрушились на 25 %. Лучшие интернет-комментаторы устремились на Reddit и другие форумы и принялись выражать свое «фи» в адрес «Астры» и ее работы. Многие из них и сами вложили средства в молодую, многообещающую ракетостроительную компанию – и теперь пребывали в смятении из-за того, что, оказывается, ее ракеты имеют свойство двигаться куда-то не туда прямо на старте, прежде чем взлететь, а после взлета всё равно терпят крушение. Там, где у большинства компаний были месяцы или даже годы до предъявления своего товара лицом в качестве успешного, «Астра» оказалась в бинарной ситуации «да/нет». Ты либо добрался до космоса и преуспел, либо погорел в прямом и переносном смысле.

Еще одним аспектом коммерческого ракетостроения, с которым впервые в истории довелось столкнуться именно «Астре», стали судебные иски против нее по результатам запуска. Доблестные юристы целого ряда фирм предложили акционерам свои услуги по расследованию добросовестности «Астры» и ее руководства в части рекламы своих возможностей и нарушения законов о ценных бумагах через злокозненное причинение акционерам ущерба посредством уничтожения построенной на их деньги ракеты в результате испытания.

При всей смехотворности и циничности этих исков, они лишний раз подчеркивали, что «Астра» сама себя выставила на посмешище, став публичной компанией. Ведь мало кто в мире вообще понимал, что такое ракетостроение и можно ли на нем делать бизнес. Немногие же знающие на самом деле в большинстве своем полагали, что ввязываться в такое дело – дурацкая идея. «Астра», однако, вышла на эту сцену – и оказалась перед лицом публики самой взыскательной, да еще и полагающей, будто разбирается в ракетно-космических делах, и мечтающей приобщиться к космосу или, как альтернатива, поживиться за счет перегретого интереса к этому идеалистов.

Выход в публичное поле стал для «Астры» и лично Кемпа современным аналогом фаустовской сделки. Ни при каких иных обстоятельствах организация подобного рода просто не дотянула бы до седьмой попытки вывести ракету на орбиту[201]. Однако, поскольку денег она теперь собрала более чем достаточно, «Астра» теоретически могла продолжать строить и взрывать ракеты годами. Мне лично казалось совершенно иррациональным, что всё обернулось для «Астры» именно так. Сотни миллионов долларов стеклись на продукт, который не работал, а даже если бы и полетел успешно, то это всё равно не развеяло бы сомнений в его коммерческой ценности.

Хотя, если взглянуть под другим углом, «Астра» являла собой само совершенство.

Крис Кемп был живым воплощением духа Кремниевой долины. Его ладно скроенная подтянутая фигура вмещала неисчерпаемые запасы оптимизма, энергии и пламенного стремления опередить конкурентов – при остром и рассудительном уме. И все эти качества сочетались в нем с потребностью раздвигать до крайнего предела рамки законов, отвергать авторитеты – да и, по сути, вообще любые ограничения. Он всю жизнь тренировался в этой игре и стал в ней настоящим мастером. Одни считали его наглым и беспринципным. Другие находили очаровательным, а главное, полезным. С какой стороны ни посмотри, Кемп был буквально создан для того, чтобы возглавить компанию – участницу всеобщего безумия «новой космической эры».

Один из отпущенных с миром ветеранов «Астры» сформулировал это, вероятно, лучше всех. Поклонником Кемпа он не был, зато был реалистом. За годы, проведенные в «Астре», он насмотрелся всякого. Видел, как приходили опытные ракетостроители и не справлялись с задачей построить рабочую мини-ракету. Видел, как Адама Лондона – вероятно, умнейшего в компании человека – оторвали от работы с любимыми машинами и вынудили заниматься планированием бюджета и организационно-хозяйственными вопросами вплоть до закупки ланчей. Видел, как ближе к концу в «Астру» пришли люди из больших компаний с громкими именами и получили высокие должности и опционы на акции, хотя видно было, что их интересует лишь перспектива заработать на раскрутке очередного большого проекта, а не сам проект: ракета так ракета, рекламный алгоритм так рекламный алгоритм, какая разница? «Единственным человеком, который всегда оставался совершенно прозрачным, был Кемп, – сказал он. – Крис – единственный во всем этом здании, у кого слова не расходились с делом, и он в полной мере исполнил именно то, что и обещал: добыл кучу денег, чтобы дать остальным возможность воплотить свою мечту».

КОММЕРЧЕСКИЙ КОСМОС В КАРТИНКАХ

СОСТАВИЛ: EVAN APPLEGATE

ИСТОЧНИК: ДАННЫЕ КОМПАНИЙ ИЗ ОТКРЫТОГО ДОСТУПА

ИСТОЧНИКИ: UNION OF CONCERNED SCIENTISTS, NASA, JONATHAN MCDOWELL

ИСТОЧНИК: ДАННЫЕ КОМПАНИЙ ИЗ ОТКРЫТОГО ДОСТУПА

Часть IV

Безумнейший Макс

28

Со всею страстностью

Макс Поляков был в Техасе и хотел выглядеть и вести себя по-техасски. В октябре 2018 года в разгар всё еще по-летнему жаркого дня он с парой приятелей (включая меня) сел в грузовик, и мы погнали в Бриггс за полсотни миль к северу от Остина – к заведению под названием 5-Way Beer Barn[202]. Потому что только там можно было, едва подкатив и опустив стекло, тут же услышать от мигом подскочившей милой девушки: «Вам чего сегодня?» – и по дешевке затариться хоть пивом, хоть чем покрепче, хоть тюком сена[203].

Поляков недавно прибыл из Украины и относился тут ко всему с особым энтузиазмом. Когда мы подъезжали к большому красному амбару, он воскликнул: «Beer Barn! Надо же! Гляди-ка! Нет, в натуре, ты только глянь! Вовремя мы сюда подоспели: полный амбар пива!» Кормовая кукуруза специально для оленей привела его в экстаз. Глаза разбегались от выбора всякой всячины – от жевательного табака до вяленой говядины. Его сначала поразило, а затем привело в восторг, что в таком месте, как Beer Barn, принимают к оплате не только наличные, но и кредитные карты. Он всё это впитывал и смаковал с таким видом, что нам оставалось только завидовать. «Культура есть культура!» – резюмировал он на обратном пути с упаковками пива всех сортов под рукой.

По всей вероятности, вам едва ли доводилось прежде слышать о Максе Полякове, что неудивительно и удивительно одновременно. А ведь Поляков стал третьим после Илона Маска и Джеффа Безоса предпринимателем по сумме поставленных на кон ракетно-космической гонки личных средств: 200 млн долларов вложил он в стартап Firefly Aerospace. Ясное дело, у него были веские основания для того, чтобы прибыть в Техас и лично посмотреть, как Firefly расходует его деньги на ракетостроительном заводе с испытательным полигоном (в полумиле к югу от «Пивного амбара») и в головном офисе компании в Сидар-Парке по дороге из Остина туда.

Познакомился с Поляковым я годом ранее в Кремниевой долине, где мы оба в ту пору обитали. В аэрокосмической промышленности заговорили о таинственном богатом украинце, который вступил в ракетную игру, и мне захотелось узнать, кто это такой. Из интернета я почерпнул, что Поляков рулит некоей структурой под названием Noosphere Ventures Partners, хотя чем именно занимается эта организация, оставалось не вполне ясным. Он также был причастен к ряду весьма успешных сайтов онлайн-знакомств, игорных сайтов и фирм – разработчиков программного обеспечения для бизнеса. Из его публичного резюме, однако, было решительно невозможно понять, как и откуда у парня взялись деньги на целую ракетостроительную компанию; да и что вообще за тип этот Поляков, также оставалось неясным[204].

При первом моем визите в офис Полякова в Менло-Парке предо мною предстал среднего роста человек чуть за сорок, с небольшим пузиком, коротко стриженными светло-каштановыми волосами и лицом, постоянно менявшим выражение с ангельского на плутоватое и обратно. Поляков встретил меня у двери и провел с обзорной экскурсией по своей конторе. Человек этот явно обожал научную фантастику и обладал хорошим чувством юмора. Над входом висела скульптурная композиция из мини-камер видеонаблюдения, а в конференц-зале красовалась металлическая киберсвинья. Повсюду в несметном множестве громоздились космические артефакты наподобие моделей ракет, спутников и узлов реальной аэрокосмической техники. А еще он, похоже, был большим ценителем иконописи, судя по обилию ликов святых на стенах.

Пестро-эклектичному декору вполне соответствовала и манера его речи. Слова и мысли Поляков выпаливал в меня пулеметными очередями в таком бешеном темпе и со столь сильным славянским акцентом, что я и половины сказанного разобрать не успевал.

Из вводной части этого словесного расстрела я понял, что Поляков залег поглубже и не высовывается, поскольку не доверяет прессе, особенно западной. Встретиться же со мной он согласился лишь по настоятельной рекомендации его главного помощника, белоруса по имени Артем Анисимов, который поручился за правдивость моих очерков и предположил, что я, возможно, не столь ужасен, как прочие журналюги.

После получаса разогрева подобным трепом Поляков мало-помалу стал раскрываться. Firefly находится в процессе постройки своей первой ракеты. Она будет значительно больше, чем у Rocket Lab, «Астры» и других стартапов, но меньше, чем Falcon 9 у SpaceX. Первые строят легковушки, SpaceX – грузовые фуры, а Firefly займет пустующую нишу и будет строить космические минивэны. Они смогут поднимать много груза по разумной цене. Но зацикливаться на одних ракетах глупо, сказал мне Поляков, и амбиции у него намного грандиознее. Он хочет строить сам и маневровые двигатели, и спутники, и программное обеспечение, и вообще захватить в аэрокосмической отрасли поляну как можно шире. Применительно к своей бизнес-стратегии он напирал на фразы наподобие «в полный рост», «атака по всему фронту», «во весь опор» и «со всею страстностью» и построил вокруг них несколько развернутых монологов о том, как его энергичность вкупе с деловой хваткой сотрут всех конкурентов в порошок, развеют прах по ветру – и сами их имена канут нафиг в Лету.

Излишне говорить, что Макс мне сразу понравился. А дальше пошло еще лучше и занятнее.

Поляков рассказал мне, что его родители работали на советскую космическую программу. На территории Украины тогда были сосредоточены основные производства как баллистических, так и космических ракет. Экономика страны, однако, после распада Советского Союза пришла в упадок, и украинская аэрокосмическая промышленность рухнула, оставив не у дел множество талантов. Грандиозный план Полякова как раз и заключался в том, чтобы сделать нечто немыслимое прежде, в эпоху холодной войны: слить воедино всё лучшее от старой советской аэрокосмической школы и новой американской. Для этого он организует конструкторские бюро и опытные производства в Украине, задействовав там инженерные кадры советской космической программы и талантливую молодежь. Свои технологические разработки они будут переправлять в Техас. И Firefly станет связующим звеном, объединив знания двух величайших в истории космических сверхдержав. Даже у Илона Маска не будет ни единого шанса одолеть такого зверя![205]

План казался безумным – потому что безумным он и был. США держат аэрокосмические технологии под строжайшим контролем, и ни правительство, ни военные не допустят даже мысли о том, чтобы позволить какому-то залетному украинцу наладить конвейерный обмен интеллектуальной собственностью между восточноевропейской страной и Техасом. Однако же было в этой идее что-то воистину романтичное. Мир изменился; так почему бы не найти возможность для применения накопленных за десятилетия знаний и опыта, вместо того чтобы давать им пропадать втуне или даже допустить их попадание в лапы врагов Соединенных Штатов? Вероятно, как раз Поляков и являлся человеком того рода, которому было вполне по плечу устроить нечто подобное.

По результатам аналогичных моим интернет-изысканий большинство американцев, причастных к аэрокосмической отрасли и заинтересовавшихся личностью Полякова, склонялись к мыли, что это либо жулик, либо шпион, либо и жулик и шпион в одном лице. Сам его послужной список владельца сайтов знакомств и онлайн-казино вкупе с украинским происхождением наводили на мысль, что к любой его затее следует относиться с подозрением. А вдруг он намерен сливать американские технологии куда-нибудь в Украину или – хуже того – в Россию? А вдруг его деньги нажиты преступным путем? Ведь нам об их происхождении ничего не известно. Плюс ко всему даже речи у него какие-то странные.

Я, если честно, при нашем первом знакомстве ни о чем таком не думал. Передо мной был, с одной стороны, человек весьма пафосный и склонный всё гиперболизировать, а с другой – очень умный и жизнерадостный, и рядом с ним было приятно находиться. В жизни не встречал кого-то еще, кто с такой же легкостью, энтузиазмом и романтизмом переплетал в своей речи темы космоса, бизнеса и любви к родине. По словам Полякова, он прибыл в Соединенные Штаты для того, чтобы показать американцам, что иммигрант способен на величайшие свершения; и он хочет строить замечательные ракеты для великой нации и одновременно надеется помочь родному народу на его не самом легком пути. И внутренне я ему по большей части верил.

* * *

Полная картина прошлого и настоящего Firefly сложна и запутанна, и мы к истории компании еще вернемся, а пока вам нужно лишь знать, что основана она была в 2014 году человеком по имени Том Маркусик совместно с двумя партнерами. Маркусик и возглавлял компанию до ее банкротства в начале 2017 года. Тут-то волшебным образом и появился Поляков, выкупивший и спасший компанию и даже позволивший Маркусику вернуться на пост CEO учрежденной заново Firefly Aerospace.

Маркусику есть чем похвастаться по части достижений в аэрокосмической отрасли. В свое время он успел поработать и в НАСА, и в SpaceX, и в Blue Origin, и в Virgin Galactic – и отметиться новаторскими исследованиями и футуристическими решениями в области ракетных двигателей. Не будучи техасцем по рождению, Маркусик успел хорошо вжиться в роль такового. Часто его можно было видеть в ковбойских сапогах, джинсах и рубахе с короткими рукавами. Кроме того, он щеголяет усами с эспаньолкой, а также любит кольты, пиво и пикапы – и часто совмещает все эти три пристрастия. Вероятно, самым примечательным в его методе косить под техасца является то, что Маркусик всегда и везде источает пижонскую самоуверенность. Своей команде он заявляет вещи наподобие: «Первое, что я вдалбливаю всем вам еженедельно изо дня в день: „Работайте по уму“, – а второе: „Работайте шустрее. Все всё поняли? Вот и приступайте!“».

Магия образовавшегося тандема Полякова и Маркусика заключалась в том, что на пару они производили впечатление настоящего театра абсурда. Эксцентричный богач из Украины завладел ракетостроительной компанией, которую ему вообще-то никто не хотел отдавать в собственность, – и позволил Маркусику продолжать оставаться ее боссом: во-первых, в надежде, что тот по-настоящему умеет строить ракеты и справится с этим делом, а во-вторых, по той причине, что видеть во главе Firefly техасца спокойнее для окружающих и позволит им мириться с ее существованием. Ни тому ни другому, как позже выяснится, дела друг до друга, по большому счету, не было, но их дуэт спелся на общей для обоих страстной мечте о «новом космосе» и заставил подпевать себе всех остальных. Мы да не справимся?! Вперед, всё будет круто!

В доказательство восхитительной экстравагантности концертов в их исполнении позвольте представить вашему вниманию сцену перед очередным выездом в «Пивной амбар». Поляков как раз прибыл с инспекцией на загородный полигон Firefly, а Маркусик хотел покрасоваться в качестве таланта из талантов, который уж точно не допустит ракетную компанию до повторного банкротства.

ПОЛЯКОВ: Техас хорош! Очень хорош! Не то что Калифорния. Реальная Америка. Настоящая вещь! Круто! Только прибыв сюда, я сразу почувствовал эту страстность, эту энергию, настоящую синергию всего, что должно сливаться и в едином порыве устремляться к звездам. Это было как обрести жену.

Сперва видишь лишь красоту, а затем открываются все прочие добрые качества и черты характера. Просто пробуждаешься, ощущаешь прилив энергии и понимаешь, что ты это сделаешь, так? Да. Да. Полный вперед – в атаку. В атаку! Слышите меня? Да. Вот почему мы и строим ракеты!

МАРКУСИК: Здесь у нас испытательный полигон. Главное для испытаний – хорошая погода, потому что много работы на улице. В Техасе обычно сухо круглый год. Летом жарковато, но терпимо. Зимы мягкие. Нужен широкий простор, потому что производишь много шума. Нужно иметь свободное пространство, где не будешь бояться, что испытание пойдет криво и что-нибудь взорвется, и тут ты знаешь, что не причинишь ущерба ни земле, ни окружающим.

В Техасе полно нефтяной промышленности, а постройка испытательного стенда как раз требует множества всего того же самого, что и у нефтяников: ферм, балок, сварки, труб, разводок, вентилей, клапанов, а также механического оборудования и всего прочего в этом роде. Так вот у нас тут прямо под боком во множестве имеются все необходимые вспомогательные промышленные объекты.

Мы объездили все окрестности Остина и выбрали именно это место по причине правильного расположения в сочетании с дешевизной и минимумом ограничений. Тут мы могли построить что угодно без специальных на то разрешений, что немаловажно для снижения себестоимости и ускорения работ. Тут не действуют никакие нормативы по уровню шума или еще каким-то параметрам, которые мешали бы нам делать всё, что нужно.

ПОЛЯКОВ: Наша земля! Взгляни, как она прекрасна! Ферма по выращиванию светлячков.

МАРКУСИК: Ракетное ранчо. Мы платим за весь этот участок всего триста долларов в год земельного налога, потому что он проходит как сельхозугодье. Макс у нас фермер.

ПОЛЯКОВ: Так я же и есть фермер в натуре, а ракетостроение – это у меня хобби такое. О! Глянь туда. Вон они, мои милые буренки!

МАРКУСИК: Ага, их там что-то около сотни голов пасется. Эти коровы всякого тут насмотрелись.

ПОЛЯКОВ: Милые такие коровки! Ты посмотри, посмотри, какие красавицы! Под стать полигону! Вон еще коровы! Огромное же у нас поголовье! Мы, типа, космические олигархи на коровах.

МАРКУСИК: На говядине. Это мясная порода.

ПОЛЯКОВ: Говядина!

МАРКУСИК: Говядина и ракеты.

Ладно. Пойдем взглянем кое на какое железо, но сначала я тебе хочу показать новые стенды. Мы вторую ступень строим прямо на стенде.

ПОЛЯКОВ: И всё с нуля! Взгляни-ка вон на ту корову. Что у нее там между ног, не член, часом?

МАРКУСИК: Нет, вымя, похоже. Ха! Четырехчленная корова! Пойдем-ка вон туда. По-моему, оттуда будет виднее.

Как Макс уже сказал, мы всё это строим с нуля. Здесь был коровий выгон – и всё. Под почвой тут мергель, самое то на щебенку для дорожного полотна. Мы сами тут себе сделали маленький карьер, добыли его, сколько нужно, измельчили и сделали все подъездные пути. У нас вообще тут всё самопальное. Все сварные конструкции, вообще всё, что ты видишь, сделано прямо тут, вот в этих ангарах. В SpaceX я поначалу заведовал испытательным полигоном и много чему там по-настоящему научился в прикладном плане. Думаю, именно этим мы скоро и будем выделяться из общего ряда.

А вон там, подальше, – цех композитных материалов. Мы там смеси готовим. Еще у нас есть стерильные помещения для сборки двигателей и систем подачи жидкого топлива. А вон там печь для обжига деталей из композитных материалов.

ПОЛЯКОВ: У нас тут хэви-метал, а не Кремниевая долина. Понимаешь?

Тяжелый металл! Сколько сегодня еще будет тестов? Огневое испытание двигателя будем еще проводить?

МАРКУСИК: Я им велел дважды в день проводить. Прогнали тест. Сняли движок со стенда. Исправили. Поставили обратно. Прогнали еще раз. Хотим построить еще один корпус вон там, за той рощицей. Его можно укрепить как Аламо[206], заодно вот и Макса там укроем, как за каменной стеной, от всяких иммиграционных властей.

ПОЛЯКОВ: Ты меня лучше там от русских шпионов и убийц укрой, которые скоро явятся сюда по мою душу.

МАРКУСИК: Да без проблем: как придут русские, укрывайся там себе на здоровье и посылай их из-за стены туда, откуда вылезли, на понятном им языке: «Пошли на …!» Я правильно говорю?

ПОЛЯКОВ: Так мы едем уже в «Пивной амбар» или не едем?

МАРКУСИК: А зачем? У нас же и в офисе пива полно.

ПОЛЯКОВ: Да ну его, поехали лучше в «Пивной амбар»! Звучит-то как!

МАРКУСИК: Окей, поедем, догонимся пивком. А ты уверен, что они в два часа дня открыты?

ПОЛЯКОВ: Да открыты они, точно говорю! Что им там еще делать? В «Пивной амбар»!

29

По воле Всевышнего

История жизни Тома Маркусика проста и стара как мир. Всевышний послал его на Землю с миссией распространить человеческий разум по всей Вселенной.

Родился и вырос Маркусик в рабочем поселке Манчуа на северо-востоке Огайо. Отец его вкалывал на конвейере General Motors, зато семья не жаловалась, живя в загородном доме, в экологически чистых окрестностях которого Том с парой братьев промышляли охотой на лис и ондатр[207]. Хотя со временем его затянет в водоворот самых эзотерических знаний из области физики, Маркусик сызмала познал, что люди вокруг зарабатывают себе на жизнь больше тяжкими трудами, нежели светлыми мозгами. «Я вырос в семье очень скромного достатка, дававшегося тяжелым трудом, и в анамнезе у нас не было ни единой белой научной кости, – говорил он. – В той части страны образование было ни к чему. Хватало рабочих мест в промышленности, вот народ этим и довольствовался».

В тринадцать лет Маркусик устроился на семейную ферму Стачовски, разводившую арабских скакунов, и занимался там поначалу уходом за лошадьми, уборкой навоза и заготовкой сена. Со временем он доработался там до должности механика и еще подростком получил первый опыт работы с машинами, почувствовал вкус к запаху масла и работе со слесарными инструментами, а главное – своим умом постигал устройство машин, «самую суть инженерии», по его словам. «Если разобрать какую-нибудь сеновязальную машину, там же внутри целый сад чудес, – сказал он. – Это же реально нечто из разряда машин Руба Голдберга[208] с массой металлических деталей и узлов, которые все должны вертеться, крутиться и скользить исключительно слаженно. Ментально труднее всего давалось продираться сквозь все эти навороты в поисках корня проблемы, после того как само это занятие давно обрыдло».

Неожиданным бонусом работы в коневодческом хозяйстве стало знакомство Маркусика с людьми совершенно особого рода. Лучшие арабские кони стоили под миллион долларов. И летом посмотреть им в зубы и испытать в деле приезжали исключительно богачи и дети богачей. Выезжал Маркусик и на конные выставки-ярмарки по всей стране. В ходе этих поездок он постепенно сделался своим в том слое общества, доступ в который при ином стечении обстоятельств пареньку из среднезападного захолустья был бы заказан[209].

Родители Маркусика редко интересовались тем, как у сына обстоят дела в школе, да и надобности в этом у них, по большому счету, не было. Тома с детства тянуло к наукам с такой силой, что сам он называл школу «местом раскрепощающим и чарующим одновременно», – ведь это было царство, где он всё контролировал, а от него никто ничего назойливо не требовал. С обязательными предметами он справлялся без проблем, а для углубленного изучения был волен выбирать то, что его реально интересовало.

К окончанию средней школы Том понятия не имел, что делать дальше. Академическая успеваемость вполне позволяла рассчитывать на место в хорошем колледже, но отец с матерью ни о чем таком даже не заикались. При этом Маркусик к тому времени встречался с одноклассницей по имени Криста Инглиш, с которой они подружились, еще будучи десятилетками. Инглиш была дочерью риелтора, и ее родители считали получение ею высшего образования обязательным. Мистер Инглиш прямым текстом сказал Маркусику, что, если он хочет и дальше встречаться с его дочерью, ему нужно куда-то поступать, выбрав себе дело по душе. Маркусик немного обмозговал этот вопрос, вспомнил о своей детской любви к самолетам и ракетам и решил попробовать выучиться на инженера аэрокосмической промышленности.

Самое занятное тут в том, что у Маркусика всегда наготове альтернативная версия его вступления на аэрокосмическую стезю, не имеющая никакого касательства к школьной любви и желанию угодить родителям девушки. В этой куда более мистической сказке дело было так. Учась в пятом классе, он получил в подарок на Рождество набор для постройки действующей модели ракеты. И вот, собрав ее, выходит Том в кукурузное поле по соседству с домом: небо синее, воздух тих и прозрачен, свежевыпавший снег белеет и сверкает до самого горизонта перед глазами юного ракетостроителя. Он бережно насаживает ракету на штырь направляющей, торчащий из стартового стола, и поджигает запал. А вот дальше всё было серьезно, судя по рассказу Маркусика:

Меня звуком будто током пробило. Помню только, как смотрю в синее небо и вижу одну ее: скорость растет, она взмывает ввысь, потом парит, разделяется, выпускает парашют – и плавно-плавно спускается. Так я и вкусил этот дымный запах шлейфа ракеты. Если бы меня тогда снимали на камеру, у меня бы идиотская улыбка до самых ушей была, точно говорю.

И это было… Ладно, скажу: это было нечто метафизическое. Я почувствовал, что вроде как встретил свою судьбу. Что-то вроде: «Она живая. Вот для чего я создан!»

Я же христианин и верю в Провидение, верю в то, что у всех нас есть цель в жизни и есть Божий замысел и план, как нам ее достигнуть. Я тогда этого не знал, но, по-моему, я тогда вступил в резонанс со Вселенной и познал свое призвание. Так что я всё-таки думаю, что создан для ракетостроения, и тогда у меня просто случился первый эмоциональный отклик на всё это. В пятом классе, будучи предоставлен сам себе и понятия не имея, чем хочу заниматься по жизни, я прямо там получил, можно сказать, четкую установку. Мною овладела глубокая страсть, и с тех пор я знал, что именно ей я отдам свою жизнь.

Так что выбирайте побудительную причину сами: Криста Инглиш, модель ракеты как откровение свыше или некое сочетание двух этих мотивов. Вне зависимости от того, что именно послужило пусковым моментом, Маркусик сломя голову пустился в погоню за целью. Первым делом он поступил в Университет Огайо и окончил бакалавриат по специальности «авиационная и космическая инженерия», затем окончил магистратуру Университета Теннесси по специальности «аэрокосмическая инженерия и физика» и, наконец, докторантуру Принстона по специальности «механическая и аэрокосмическая инженерия». «Получать академическое образование я прекратил лишь после того, как у них степени закончились, – сказал он. – Это было нечто из ряда вон – получить PhD от Принстона, учитывая, откуда я родом».

Понятно, коль скоро ты послан на Землю Всевышним с межгалактической миссией, то и замахиваться должен на самые высокие цели, что Маркусик и сделал, погрузившись с головой в запредельно сложную область под названием «физика плазмы». Плазму еще называют «четвертым агрегатным состоянием» вещества в придачу к твердому, жидкому и газообразному, хотя вообще-то плазму можно было классифицировать и как полностью ионизированный газ, в котором из-за сверхвысокой температуры электроны отпадают от ядер и царит полный хаос. Молния, полярное сияние, звезда, ядерный взрыв как раз служат примерами того, что такое плазма. Для Маркусика же плазма была перспективным движителем ракет будущего. Околоземные орбиты и полеты на Луну и Венеру с Марсом он считал пройденным этапом и хотел строить ракеты для отправки миссий к дальним планетам и даже за пределы Солнечной системы. Для достижения таких результатов нужно вместо взрывного горения химического топлива привычных нам огнедышащих ракет использовать практически неограниченный потенциал плазмы, то есть ионизировать и разгонять материю мощным электромагнитным воздействием.

Маркусик объяснял это так: «Вместо того чтобы просто нагревать материю сжиганием, мы воздействуем на ядерную структуру материи посредством электростатических и магнитных полей. С помощью этих электромагнитных взаимодействий можно разгонять поток ионов до несопоставимо более высоких скоростей, чем мы имеем на выходе обычного термического ракетного двигателя».

Технология такого рода очень интересовала и ВВС, и НАСА. Поскольку стипендию на обучение Маркусик получил и от тех и от других, то и отрабатывать эти деньги ему пришлось в два приема. Сначала он с 1996 по 2001 год трудился на авиабазе Эдвардс над плазменными маневровыми двигателями, которые позволяли бы военным мигом перебрасывать спутники связи, разведки и т. п. на орбиты над новыми зонами ЧС или конфликтов: к примеру, с орбиты над Пенджабом на орбиту над Ираком. После этого Маркусик перебрался в Хантсвилл, Алабама, в Космический центр им. Маршалла НАСА, где стал одним из первых членов группы разработки перспективных двигателей и проводил в огромных вакуумных камерах всевозможные эксперименты по созданию реактивной тяги с помощью антиматерии и ядерной энергии[210]. Были надежды, что эту технологию можно использовать для отправки зондов к ледяным лунам Юпитера и к Марсу за рекордное время.

За пять лет, проведенных Маркусиком в НАСА, там, однако, как раз произошла смена приоритетов с фундаментальных научных исследований на отправку в космос людей. Даже по меркам НАСА, где, как известно, полно спецов своего дела, Маркусик попадал в категорию «суперспецов», а тут вдруг иссякло финансирование как раз тех проектов, которые его интересовали. Чтобы как-то его утешить и удержать, НАСА предложило Тому возглавить новую, типа секретную, службу расследования всех входящих обращений и сообщений (по телефону, обычной и электронной почте) в диапазоне от угроз до заявок на прорывные изобретения и разгадку тайн НЛО.

«Звонит какой-нибудь чудик и говорит: „У меня эта штуковина наконец взлетела и висит посреди гаража“ или „Я изобрел и построил вечный двигатель“. А я должен тут же прыгать в казенный бизнес-джет НАСА – и вперед, на расследование, – рассказывал Маркусик. – Я вообще-то PhD и в физике разбираюсь, и в технике разбираюсь. И меня не надо гонять невесть куда, чтобы понять, что реально возможно, а что нет. Ни разу ничего на этих выездах не подтвердилось».

Как-то раз пришло письмо с заявкой на чудо от мелкой компании, базирующейся в торговом центре. Он туда вылетел и обнаружил на месте действия парня с неким треугольным предметом в руках и ряд почтенных пожилых местных граждан, стоявших вдоль стен в ожидании. Длина каждой стороны объекта составляла около фута, с боков к нему были прицеплены два шестифутовых провода. Опустив его на подставку и немного поболтав со зрителями, парень щелкнул тумблером на мощном блоке питания, и объект внезапно взлетел и завис в воздухе, удерживаемый натянутыми проводами.

«Он просто плавал себе в воздухе, – вспоминает Маркусик. – Я подошел к этой штуковине поближе – и меня тут же будто молния поразила и через пальцы ног в землю ушла. Еще и пованивало от этой штуки. Тревожно всё это как-то было». После показа Маркусик разговорился с изобретателем, и только тут до него дошло, что пожилые зрители в комнате – это «инвесторы», вбухавшие сбережения всей своей жизни в это «чудо», преподнесенное им как антигравитационное устройство нового поколения.

По возвращении в гостиницу озадаченный Маркусик принялся искать объяснение тому, что увидел, в интернете. Выяснилось, что ему показали эффект Бифельда – Брауна: при подаче высокого постоянного напряжения (в десятки киловольт) на так называемый асимметричный конденсатор воздух между его полюсами ионизируется до плазмы, а возникающий в результате ионный ветер создает тягу, достаточную для отрыва всей конструкции от земли[211].

На следующий день Маркусик вернулся в офис изобретателя, где снова собрались и соинвесторы в тревожном ожидании вердикта человека из НАСА. Маркусик объяснил всем, что их устройство – никакое не новейшее изобретение, а воспроизведение опыта вековой давности. И никакой это не антигравитационный двигатель, а прямоточный реактивный, и для НАСА он не представляет интереса по той простой причине, что в безвоздушном пространстве работать не будет, поскольку электрогидродинамическую тягу он создает потоком ионизированного воздуха. Так что, резюмировал Маркусик, НАСА отказывается выделить запрашиваемые изобретателем 100 тыс. долларов на продолжение разработки. На этом он и покинул офис, физически чувствуя, как у всех инвесторов разом внутри что-то екнуло.

Хотя работа в этом «секретном отделе» порой и служила источником странного рода развлечений наподобие вышеописанного, по большому счету она Маркусика никак не устраивала. На досуге он стал штудировать книги по бизнес-менеджменту и финансам, чтобы понять, как заняться любимым делом без опоры на правительство. С программой самообучения он справился без проблем, вот только ему показалось, что все эти книги наводнены самоочевидными вещами вместо по-настоящему ценной информации, не говоря уже о ярких прозрениях. Его всё более охватывали тоска и скука смертная. И как раз тогда, когда он начал тешить себя мыслью о скором уходе из НАСА, случилось нечто весьма примечательное.

В середине 2006 года Дэвид Уикс, один из коллег Маркусика по «секретному отделу», гордо сообщил, что получил весьма интригующее задание. Некий мультимиллионер, а то и миллиардер отправил команду на покрытый джунглями остров в южной части Тихого океана и затевает запуск частной ракеты. НАСА хочет понаблюдать за этим богачом и его командой, чтобы понять, нельзя ли перенять у них что-нибудь полезное – и нет ли, напротив, поводов для тревоги и оснований пресечь всю эту затею. Руководство НАСА попросило ветерана Уикса выбрать себе в напарники кого-нибудь помоложе, и его выбор пал на Маркусика. Прежде Том слыхом не слыхивал об Илоне Маске и SpaceX, а потому поначалу не счел предстоящую миссию интересной. Из вводных он понял только, что SpaceX сделала малую ракету под названием Falcon 1 на стандартной для малых ракет топливной паре – керосин плюс жидкий кислород. Очередной летающий огнемет без намека на плазму. Скукотища. «Мое дело – передовые технологии, а не обыденщина, где все проблемы давно выявлены и решены», – сказал он. Однако поездка на Тихий океан была всяко лучше очередной командировки в самопальную лабораторию в торговых рядах в американской глубинке. И Маркусик с Уиксом вылетели из Алабамы на Гавайи, а оттуда военным бортом на затерянный среди Маршалловых островов неведомый атолл Кваджалейн.

Главный отель на Кваджалейне похож на армейские казармы, но иного места, где кинуть вещи и книги по менеджменту, не было. Всё прочее тоже и рядом с их Хантсвиллом не стояло. Какие-то военные объекты эпохи Рональда Рейгана со сверхсекретными по тем временам системами вооружений. Руины японских бункеров и дотов времен Второй мировой. Акулы. Обстановка произвела на Маркусика гнетущее впечатление.

«Царство дикой природы, – говорил он. – Сижу там, бывало, на пляже и повторяю: „Стань одним целым с природой. Почувствуй единение с природой“».

Ежедневно Маркусик с Уиксом садились на катамаран и отплывали на Омелек, островок атолла, где развернула деятельность и устроила стартовую площадку SpaceX. Пара дюжин их людей там с утра до вечера варганили свою Falcon 1. Среди них было много двадцатилетних ребят – потных, в футболках, отмахивавшихся от мошек и ничуть не похожих на ракетостроителей и техников, какими их привыкли видеть в НАСА. С заходом солнца на атолл мгновенно опускалась экваториальная ночь, и они тут же разжигали огромные костры, выкатывали батареи бутылок со спиртным и устраивали буйные пиршества.

Месяц такой жизни промелькнул почти незаметно. Увиденное должно было бы оскорбить Маркусика в его лучших чувствах истинного адепта культуры НАСА, однако оно заинтриговало его. Каждый вечер он возвращался к книгам, полным корпоративного новояза, жаргона и банальщины. А там, на Омелеке, молодежь обоего пола трудилась, не боясь запачкать рук, над чем-то воистину невероятным. Все прежние собственные устремления на этом фоне вдруг стали казаться Маркусику фальшивыми и надуманными перед лицом настоящей работы в исполнении SpaceX. И волна одухотворения снова нахлынула на него – как тогда, в детстве, в заснеженном поле.

«Я имею в виду, что эти ребята были единым целым с машиной, – рассказывал он. – Они поднимали эту ракету. Она их ранила. Разочаровывала. Всё шло наперекосяк. Кто-то бухал по-черному. Кто-то устраивал всякие шутки наподобие „чайных пакетиков“[212]. Я это всё к тому, что очень непрофессионально они себя вели, но в то же время был там крепкий командный дух и взаимоотношения, которые ушли далеко вперед от скучной банальщины всей той хрени по менеджменту, которую я параллельно читал. И в какой-то момент меня вдруг осенило: Боже ж ты мой! огромный мир вокруг только и делает вид, будто занят чем-то дельным, а на этом крошечном острове – реальный мир, делающий реально большое дело! Так что я включился в их работу на отверточном уровне, и она меня увлекла реально. А по ночам мы потом и рыбачили там, и, бывало, прямо на пляже у костров ночевали, не обращая внимания на ползающих прямо по нам кокосовых крабов.

Маркусик сознавал, что теоретически о ракетах на жидком топливе известно всё, но это не отменяло практических трудностей с их проектированием и постройкой. А тут добавлялись еще и такие элементы, как мошкара, зной, соленый бриз, так и норовящий всё изъесть ржавчиной. Но трудности его прельщали.

Более того, он там увидел воочию, что люди не загорятся идеями полетов на Марс или создания каких-то новых технологий, нужных для исследования ранее недосягаемых глубин космоса, если не придать некий по-настоящему новый импульс ракетостроению и всей аэрокосмической отрасли. Предстояло сделать доставку всякой всячины в космос делом обыденным и общедоступным. Частным компаниям отводилась роль на переднем крае наступления на этом фронте. SpaceX и десятки ей подобных освоят и отточат базовые навыки космического ракетостроения и тем самым расчистят путь для погони за более изощренными и продвинутыми технологиями, по которому вот уже целое десятилетие упорно двигался сам Маркусик. «Я, по сути, обратился в аборигена этого острова джунглей», – сказал он.

По возвращении в США ему хватило пары недель на то, чтобы снискать благорасположение Маска и ключевых фигур SpaceX и получить приглашение на работу. К тому времени он был уже давно женат на своей школьной любви Кристе, которая как раз ждала четвертого ребенка. Платили в SpaceX в ту пору маловато; компания, дабы стимулировать сотрудников к работе на износ, скорее использовала щедрые посулы несметных богатств в будущем от причитающихся им акций. Молодым сотрудникам, составлявшим в трудовом коллективе большинство, было проще мириться с бесконечными переработками ради перспективы обогатиться в будущем, а вот Маркусику нужно было еще содержать семью и выплачивать ипотеку. Да и Криста вовсе не горела желанием променять их милый семейный дом из красного кирпича в Алабаме на тесное и при этом куда более дорогое жилье поблизости от лос-анджелесской штаб-квартиры SpaceX, да еще и дышать выхлопными газами в адских пробках. Маркусик без обиняков изложил эти соображения руководству SpaceX, и ему предложили вполне разумную альтернативу: нравятся прерии – отправим тебя в глушь Техаса строить испытательный полигон для ракетных двигателей компании. Большие дома там стоят даже дешевле, чем в Алабаме, даром что желающих обосновываться в тех краях находится немного. Вот Маркусик и подписался на эту работу, поставив тем самым на кон очень многое. В НАСА бюрократическая машина была устроена так, что он и ему подобные были практически защищены от риска увольнения. Там он мог позволить себе хоть до самой пенсии читать книги и что-нибудь мастерить в надежде, что НАСА образумится и вернется к чудо-разработкам наподобие плазменных двигателей, – и все эти десятилетия вести безбедное существование[213]. Вместо этого Маркусик предпочел вскочить на отходящий экспресс самой рискованной частной компании в мире. Ему ли было не знать, что первый запуск Falcon 1 в марте 2006 года увенчался падением ракеты обратно на стартовую площадку с разрушением большей части построек компании на острове. Никто толком не знал, сколько у Маска денег в запасе и хватит ли их на то, чтобы довести дело до конца. Едва ли имело смысл брать ипотеку на большой дом в Техасе, если вся эта авантюра закончится через считаные месяцы[214].

«Когда работаешь на правительство, часто сталкиваешься со сворачиванием программ по политическим или каким-то иным мотивам, – говорит Маркусик. – Это очень сильно деморализует, потому что ты работаешь изо всех сил, а тебе вдруг ставят подножку, затем ты снова работаешь изо всех сил, а тебя снова сбивают с ног. Так можно всю жизнь проработать в этом цикле запуска работ под фанфары и сворачивания их до завершения. И ты можешь твердить себе: „Да ладно, блин, зато мне до пенсии беспокоиться не о чем, да и сама пенсия будет ого-го какая, и всё такое, так что всё путем, и не хрен париться из-за этого“. Или ты можешь послать всё это подальше и присоединиться к каким-нибудь чокнутым парням, ставящим на кон собственные деньги ради дерзновенных планов и замыслов. И там ты, взойдя на борт с тем, что имеешь, можешь попробовать что-то по-настоящему довести до конца. Этот их „новый космос“ как раз и открывает возможность завершать начатое».

В июне 2006 года Маркусик прибыл в Макгрегор, штат Техас, на испытательный полигон, где тогда работала лишь горстка людей из SpaceX. Место имело богатую историю рукотворных взрывов. В годы Второй мировой военные проводили там приемочные испытания тринитротолуола и авиабомб, а в последующие десятилетия полигон попеременно использовался представителями химической, оружейной и аэрокосмической промышленности для испытания всевозможной техники. Последним перед SpaceX эксплуатантом полигона была Beal Aerospace, частная ракетостроительная компания техасского миллиардера Эндрю Била, пустившего за три года на аэрокосмический ветер многие миллионы долларов, прежде чем свернуть это дело в 2000 году.

Окрестности не вдохновляли: кукурузные поля, коровьи пастбища, черный домишко с лодкой у крыльца – и обжигающие ветра при жаре за сорок. Один из рабочих, Джо Аллен, проработал там десятилетия – и при военных, и при Beal, и теперь при SpaceX. Его обожали за несгибаемость и доскональное знание здешней земли в духе: «Здесь копать нельзя. Мы в семьдесят восьмом копнули, чудом живы остались». Наложили на Аллена отпечаток и суровые реалии личной жизни. Первая жена однажды его едва не убила выстрелом с близкого расстояния, а из трех детей, родившихся в Макгрегоре, отцом которых значился Аллен, своим он признавал лишь одного.

Сотрудники SpaceX регулярно прибывали из Лос-Анджелеса в Макгрегор на испытания нового железа и относились к этим командировкам как к вылазкам в стиле хардкор. Все понимали, что объект нужно достраивать и превращать в нечто более серьезное и пригодное для работы на постоянной основе, и это теперь было вменено в обязанность Маркусику наряду с совершенствованием ракетных двигателей SpaceX. Через несколько недель после начала этой гастроли у Тома с Кристой родился четвертый ребенок. Криста чувствовала, что воспитывать всю ораву в обозримом будущем предстоит по большей части ей одной. Том регулярно задерживался на объекте в Макгрегоре до двух или трех часов ночи. Вялотекущая синекура госслужбы сменилась адским темпом стартапа. «Мне не хотелось просто плыть к смерти по течению, – сказал он. – Мне хотелось какого-то приключения. Но жизнь – сложная штука, потому что приключение иногда на поверку оказывается глупейшей авантюрой с неоправданно высоким риском».

Маркусику повезло. По прибытии в SpaceX он оказался там 111-м по счету штатным сотрудником и за следующие пять лет перепробовал себя в самых разных проектах. Его первой заботой, конечно, стали двигатели Falcon 1 и проведение всех необходимых испытаний для того, чтобы ракета наконец достигла орбиты. В сентябре 2008 года, после долгих трудов, это наконец свершилось, хотя SpaceX на тернистом пути к успеху и потратила около 100 млн долларов. Криста по такому случаю написала у себя в блоге следующий пост с игривой аллюзией на христианские чувства пары, также оказавшиеся затронутыми всем этим процессом:

29 сентября 2008 г. – И было так…

И было так, что над Землею высоко «Сокол» воспарил.

И было великое ликование, веселье и облегчение повсюду. На западе от нас сам Великий муж[215] не устоял. И взрослые мужчины обнимались и даже плакали. Много было поцелуев и много радости. Волнами расходилась весть об успехе по миру, и из самых дальних уголков отправлялись в ответ приношения хвалы и поздравления.

И это было хорошо.

Многие сотрудники SpaceX испытывают к Маску смешанные чувства в диапазоне от любви до ненависти. Их восхищают неукротимая энергия Маска и масса возможностей, открывающихся перед окружающими благодаря прозорливости и неугомонности этого человека. И они же со временем начинают уставать от чрезмерной требовательности и раздражительности Маска вкупе с постоянными переработками. Маркусику, однако, работа на Маска пришлась по душе, а самого Илона он высоко ценил за его прямоту и веру в способность людей справиться со своей работой любой ценой. «Он говорил что-то вроде „Я хочу того-то и того-то к такому-то сроку, так что идите и сделайте это“, – сказал Маркусик. – Мне эта его требовательность была как бальзам на душу».

На последнем отрезке своей работы в SpaceX Маркусик регулярно мотался туда-обратно между Техасом и Лос-Анджелесом, где компания купила ему квартиру, занимался изучением рынка на порядок более тяжелых, чем раньше, ракет и стоял у истоков проекта двигателя Raptor, которым SpaceX в итоге будет оснащать свои ракеты-гиганты. Вот только бесконечные перелеты через всю страну совсем не оставляли ему времени на жену и четырех детей. К 2011 году штат SpaceX разросся до тысячи человек. Маркусик начал подумывать о том, что пора бы и честь знать. «Было ясно как божий день, что SpaceX ждет успех, – говорил он. – И так называемое „движение за новый космос“ вполне оформилось в реальность. Но чтобы двигаться дальше, нужно было иметь больше таких компаний, как SpaceX, и я вполне мог этому поспособствовать».

Стоило Маркусику намекнуть в паре электронных писем старым друзьям о том, что он подумывает о смене работы и новых возможностях, как в ответ тут же пришли будто заранее готовые предложения вакансий такого рода. Первым делом Том и Криста отправились на встречу с Джеффом Безосом в головной офис Blue Origin в Кенте, штат Вашингтон.

Обставлен офис Blue Origin был головокружительно. Безос собрал там всевозможные относящиеся к космосу экспонаты – от настоящих скафандров до декораций со съемок «Звездного пути» и пробитого насквозь метеоритом уличного почтового ящика. В самом центре этой внутриофисной выставки высилась гигантская штуковина в форме пули – макет космического корабля в стиле стимпанк, напоминающий фантазии Жюля Верна. Сам же Безос поразил Маркусика тем, что оказался умнее и добрее всех прочих миллиардеров от технологий, с кем ему прежде доводилось сталкиваться, и он согласился занять в Blue Origin должность старшего инженера по системам.

Дела там, однако, у него не заладились. В отличие от неистово-напористой SpaceX, в Blue Origin запрягали медленно. Логотип компании с парой черепах на задних лапах, тянущихся с Земли передними лапами к небу и звездам[216], навеивал ассоциации со старинной басней о черепахе и зайце. Безос, вероятно, использовал этот образ всего лишь затем, чтобы подчеркнуть: Blue Origin будет фокусироваться на прогрессе от достигнутого и двигаться к использованию космоса в промышленных масштабах поэтапно. Однако их культура пришлась Маркусику не по вкусу именно в силу ее заторможенности. Он, бывало, влетал в офис, обуреваемый идеями, а его там ожидали уведомления по внутренней почте о корпоративном велопробеге на выходных или и вовсе разосланные кем-нибудь рецепты классных овсяных печенек вместо желанных подсказок на предмет «быстрее, выше, сильнее».

«В любом другом месте за подобные писульки уволили бы в два счета, – сказал он. – А там делался упор на поддержание баланса между работой и личной жизнью, к чему я не приучен. Знаю, что это неправильно, но меня это реально оскорбляло. Я себя там ощущал чуть ли не экспонатом в музейной коллекции: „А теперь взгляните направо, там у нас Том Маркусик, ранее выставлявшийся в SpaceX“».

Короче, пары недель такой работы Маркусику хватило, чтобы осознать, что в Blue Origin ему не место.

Где-то на заднем плане всё это время маячил Ричард Брэнсон со своими притязаниями на космос, вылившимися в проект Virgin Galactic. Подобно Маску и Безосу, этот обладатель роскошной львиной гривы загорелся идеей коммерческого освоения космоса в начале 2000-х. Будучи шоуменом до мозга костей, Брэнсон сфокусировался на космическом туризме и затеял постройку космоплана для суборбитальных полетов, чтобы дать своим пассажирам возможность насладиться несколькими минутами невесомости и видом Земли из космоса за 250 тыс. долларов с носа. Компания Virgin Galactic была основана в 2004 году и кое-какого прогресса добиться успела, хотя к 2011 году до воплощения космоплана в реальность оставалось еще целое десятилетие. Тем не менее Virgin решила заняться параллельно и другими космическими проектами.

Брэнсон ранее связывался с Маркусиком, чтобы сообщить, что собирает у себя в Virgin кое-кого из старой гвардии строителей Falcon 1, и призывал присоединиться к их компании. В их планы входило построить малую ракету-носитель для дешевого запуска спутников, то есть занять ту же нишу, на которую нацеливалась Rocket Lab, а затем и «Астра». Принципиальным отличием проекта Virgin было то, что планировалось строить ракеты воздушного базирования и запускать их на орбиту с самолета-матки. Идея выглядела сомнительной, но Маркусик счел, что лучше заняться реализацией хоть чего-то, нежели и дальше просиживать штаны в Blue Origin в статусе живой музейной реликвии, – и они с Кристой и детьми перебрались в пустыню Мохаве, где находилась штаб-квартира Virgin Galactic.

Сердце Мохаве – местный аэропорт. При нем имеется необъятной площади наземный отстойник самолетов коммерческих авиаперевозчиков, где они сотнями дожидаются планового техобслуживания, ремонта или разборки на запчасти под открытым небом, без риска сгнить за практически полным отсутствием атмосферной влаги. Длиннющая ВПП делает аэропорт Мохаве еще и самым подходящим местом для испытания прототипов и экзотических летательных аппаратов, особенно на первых порах. Всегда лучше иметь запас места на случай ошибки. Ангары при ВПП населены заядлыми мастерами особой породы. Примечательнее всего, что там во множестве представлены космические стартапы из трех-четырех человек, которые работают в пустыне годами и кормятся за счет редких госзаказов или подрядов на проведение каких-нибудь испытаний, а тем временем очень медленно, но всё же строят где-нибудь на задворках ракеты своей мечты[217].

Лишь у считаных компаний в Мохаве имеются более или менее причесанные объекты. И безоговорочным лидером среди них давным-давно является Virgin. Брэнсон не поскупился на приобретение гигантского ангара подальше от халуп плебса вдоль ВПП. Полы завода Virgin[218] залиты эпоксидной смолой, а внутри всё вылизано до блеска и заполнено диковинными машинами. В коридорах стоят плоские фигуры Брэнсона в натуральную величину для желающих сфотографироваться с основателем компании. И тут же рядом отсеки с климат-контролем, где люди работают за мощнейшими компьютерами. А по соседству, в каких-то минутах езды от штаб-квартиры Virgin, находится и большой стенд для испытания ракетных двигателей, представляющий собой хитросплетение горизонтальных и вертикальных металлоконструкций, выкрашенных в красно-белые цвета. Как и в Техасе, Маркусику пришлось тут всё строить с нуля, начиная с бетонного основания и единственной башни вплоть до завершения объекта мирового класса с полным набором средств инструментального контроля и измерения всего и вся при огневых испытаниях двигателей, исторгающих ревущие струи пламени. Главной его миссией, однако, было составить представление о том, как будет выглядеть и каким образом работать ракета Virgin, загодя получившая имя LauncherOne. Компания ставила целью обеспечить доставку на орбиту не менее 200 кг полезной нагрузки не дороже 10 млн долларов за запуск.

В ту пору оба направления – разработка туристического космоплана и РН воздушного базирования – были организационно никак не разделены[219] и осуществлялись под общим руководством Джорджа Уайтсайдса (младшего), имевшего, как и Маркусик, за плечами Принстон, хотя специализировался он там на связях с общественностью и международных отношениях, что слабо вязалось с ракетостроительной инженерией. Из профильного же опыта Уайтсайдс формально мог похвастать лишь годичным стажем работы в НАСА перед приходом в Virgin в 2010 году, хотя и там он занимал сугубо административную должность начальника штаба тогдашнего директора управления Чарльза Болдена. А вот за рамками формального опыта нельзя не отметить его глубокую многолетнюю дружбу с Уиллом Маршаллом, Крисом Кемпом и Шинглерами. Внешне Уайтсайдс представлял собой рослого, сухощавого оптимиста с горящими энтузиазмом глазами, и до поры до времени взаимоотношения у Маркусика и с ним, и с остальной командой Virgin складывались как нельзя лучше.

К 2013 году, однако, взгляды Маркусика на будущее LauncherOne начали всё больше расходиться с мнением Уайтсайдса и компании. Острые разногласия стали возникать по поводу всего – типа двигателя, полезной нагрузки, отвлечения ресурсов Virgin на космический туризм. «Их желания перестали совпадать с моими, – сказал Маркусик. – Это я не к тому, что они были в чем-то неправы, просто мы с ними разошлись в ви́дении того, что мы делаем»[220].

Так Маркусик, обойдя по кругу всех миллиардеров от космоса, оказался перед лицом жесткого выбора: делай всё сам – или ничего сделано не будет. Тут-то Господь и ниспослал Маркусику по милости своей решение: продать поднявшиеся в цене за годы его скитаний по аэрокосмическим далям акции SpaceX. Так Том и поступил, а попутно, сколотив на продаже на частном рынке некий капиталец, обзавелся еще и парой приятелей-бизнесменов, согласившихся стать соинвесторами его проекта. Звали их П. Дж. Кинг и Майкл Блюм. Однажды вечером, расслабляясь в джакузи у Блюма и употребив несколько бутылок вина, они приняли решение из разряда тех, что принимают хорошо поддавшие люди: «Мы сдвинули головы, треснулись лбами и воскликнули: „Ну так сделаем это!“», – вспоминает Маркусик.

* * *

Компания Firefly Space Systems выпорхнула в свет в январе 2014 года[221]. Маркусикам вскоре снова пришлось всей семьей паковать вещи и перебираться обратно в Техас, честно играя роли подвижников во благо аэрокосмической отрасли. Только на этот раз они предпочли держаться подальше от пустошей Макгрегора и поближе к цивилизации – и разместили головной офис компании в Сидар-Парке, придорожном северном пригороде Остина, милях в двадцати от центра[222].

Маркусик знал о существовании Rocket Lab, но считал эту компанию скорее научно-исследовательской организацией, нежели полноценной ракетостроительной. В ту пору он был недалек от истины, поскольку Rocket Lab перед этим по заказу американских военных как раз занималась разработкой новых видов топлива и сверхмалых ракет для мгновенного запуска по первому требованию. О существовании их будущей рабочей лошадки – РН «Электрон» – никому ничего известно не было до ее официальной презентации в августе 2014 года. О планах же Virgin выйти на рынок малых ракет Маркусик, естественно, знал, но считал сам их подход априори ошибочным. О прочих же разрозненных усилиях Маркусик и вовсе говорил, что они тянут разве что на «уровень Мохобби» – с явным намеком на полную любительщину продукции кустарей из ангаров среди пустыни Мохаве. «Не так уж и трудно соорудить нечто изрыгающее направленную струю пламени, но от такой штуковины до орбитальной ракеты-носителя далеко как до Луны», – сказал он.

В целом Маркусик смотрел на рынок запусков малых спутников как на открытую для всех желающих гонку по относительно ровному полю, победу в которой одержат те, кто первыми начнут стабильно выводить на орбиту нечто реальное. А как только какая-нибудь компания сподобится всё правильно рассчитать и выйти на регулярные запуски, так вскоре небеса начнут ломиться от спутников, доставляемых в космос сотнями и тысячами в год. Маркусик выбрал название Firefly как раз по ассоциации с картиной, что открылась ему как-то ночью на заднем дворе: темная поляна была вся усыпана мерцающими светлячками. Почему бы не уподобить ей и космос? Мириады ракет украсят мерцающими всполохами двигателей ночное небо, прожигая себе путь сквозь черную пустоту.

Помимо штаб-квартиры в Сидар-Парке Firefly приобрела двести акров[223] земли рядом с Бриггсом, крошечным поселком среди пустошей Центрального Техаса, в получасе езды к северу от головного офиса. Там Маркусику предстояло построить очередной испытательный стенд и завод по производству двигателей и корпусов ракет. Его выбор пал на Техас именно потому, что там царит культура «вседозволенности», а земля очень дешева. Firefly могла там устраивать взрывы сколько душе угодно, а все основные производственные объекты размещать поблизости друг от друга. Тем самым отпадает всякая надобность в дорогостоящей транспортировке, когда ракетные двигатели строятся в Калифорнии, а на испытания отправляются в Техас, с чем он лично столкнулся в SpaceX. Инженеры и техники смогут на месте вносить коррективы в свои продукты, быстро их перебирать, снова испытывать, при необходимости возвращать в цех на более серьезную доработку, затем выкатывать обратно на стенд и т. д. и т. п. А лучше всего то, что от Сидар-Парка и Бриггса рукой подать до Остина, и это позволит привлечь талантливых инженеров несказанной по сравнению с Калифорнией дешевизной жилья при наличии прямо под боком красочного и цветущего большого города.

Временами, однако, посещали Маркусика и мрачные предчувствия, и потому он также строил планы на случай наихудшего развития событий, продолжая в душе надеяться на лучшее. «Мы знали, что, если это не сработает, сотрудники смогут найти себе тут другую работу, в отличие от Мохаве или Макгрегора, если бы вытащили их туда, – говорил он. – Мы знали: если Firefly прогорит, они смогут выгодно продать здесь свои дома, потому что Остин – один из самых быстрорастущих городов Америки».

На первых порах всё у Firefly шло лучше некуда. Маркусик подтянул кое-кого из своих бывших сотрудников и привлек множество молодых инженеров из Техасского университета и других местных вузов. Проверенные старые кадры с золотыми руками наподобие Леса Мартина, строившего испытательные площадки и для SpaceX, и для Virgin[224], прибыли в Бриггс и принялись заливать бетон и гнуть металл. Маркусик тем временем пытался утвердиться над ними в качестве большого начальника, обучаясь параллельно науке управления компанией и поддержания на должном уровне комплекса работ по всему фронту.

В интервью СМИ он уже тогда не скрывал, что первая их ракета будет называться Firefly Alpha и главным ее новшеством станет использование углепластика вместо алюминия в качестве основного материала корпуса[225]. Материал дорогостоящий, требующий знаний и опыта работы с ним плюс оборудования для формовки и печей для обжига, зато он делает ракету значительно легче и прочнее. Были у компании кое-какие козыри в рукаве и в плане топлива и конструкции двигателя.

Если бы всё и дальше шло хорошо, Alpha смогла бы начать доставлять на орбиту по полтонны спутников или иного груза по цене 8 млн долларов за запуск к концу 2017 года. После этого компания планировала приступить к проектированию и постройке более крупной ракеты Beta грузоподъемностью не меньше тонны. А затем планировалось построить – прикиньте! – многоразовый космоплан Gamma с двумя разгонными ракетными блоками первой ступени по бокам. После их отстрела корабль с помощью собственного двигателя выходил бы на заданную орбиту, расставлял там, где нужно, спутники и затем планировал обратно на Землю. Видно было, что Маркусик реально так чувствовал и на это рассчитывал в те ранние дни Firefly, ибо его интервью той поры – как и у всех глав ракетных стартапов до него – походили на длинный перечень громких и сверхоптимистичных обещаний. Цель осуществить первый запуск еще в 2017 году была из разряда горячечного бреда, а планы начала регулярных коммерческих запусков Firefly Alfa и получения компанией прибыли с 2018 года – и вовсе «масковщиной» чистой воды.

На постройку и вывод на орбиту Falcon 1 у Маска в итоге ушло шесть лет. Нет ни тени сомнения в том, что люди типа Маркусика извлекли уроки из того опыта SpaceX, и это в какой-то мере могло способствовать ускорению их прогресса. Однако пройти путь с нуля до космоса за три года всё равно было бы величайшим свершением в истории ракетостроения. Но, быть может, технологические стартапы по природе своей вынуждают тех, кто их затевает, всенепременно давать нереалистичные обещания. Это часть игры, помогающая расшевелить собственные войска, а инвесторам придать ощущение, будто они сделали ставку на нечто осязаемое. Вот только инициаторы ракетостроительных стартапов, похоже, склонны к самообману в особо тяжелой и потому зрелищной форме. Вероятно, дело тут в том, что игра в ракеты сама по себе выглядит бессмыслицей на фоне куда более практичных начинаний в других отраслях технологии и бизнеса; она и требует подобного блефа и игры на повышение ставок. Вместо консервативных оценок ради перестраховки там ничуть не боятся выставить себя на посмешище несбыточными сказками. Ну так ведь и инвесторы, которые почти наверняка потеряют все вложенные деньги, ведутся именно на сказочно лживые преувеличения и за счет этого подавляют в себе передаваемые остатками разума по нейронным сетям сигналы: поберегись![226]

В любом случае Маркусика понесло, и он принялся на всю катушку пиарить Firefly и купаться в лучах славы ее CEO после долгих лет прозябания в тени звездного миллиардера на роли «всего лишь» главного спеца по ракетным двигателям. И войско он в своей Firefly собрал реально внушительное и придающее весомости речам своего вдруг не на шутку разговорившегося предводителя. В сентябре 2015 года компания выпустила пресс-релиз по случаю завершения сооружения уникального испытательного стенда высотой 15 м и цеха с центром управления площадью под 1000 м^2 при нем. И что реально поражает воображение: не прошло и месяца, как Firefly провела на этом новехоньком стенде первое испытание своего двигателя, и оно – Бог свидетель! – с первого же раза прошло успешно. Штат компании вырос до шестидесяти человек, и Маркусик решительно обещал обеспечить рабочими местами еще двести человек к 2019 году, когда завод Firefly выйдет на запланированные темпы сборки, начнет выпускать по пятьдесят[227] Alpha-ракет в год и, вероятно, приносить чистую прибыль.

Маркусик быстро освоил риторику, необходимую для преображения из специалиста по футуристическим плазменным ракетным двигателям в ушлого промышленника. Теперь он описывал миссию Firefly не иначе как создание конвейера по производству аналога фордовской «модели T» – дешевой, надежной, массовой и общедоступной ракеты. Сама его компания вскоре превратится в службу доставки на низкие орбиты всего, что нужно для процветания околоземной экономики. «Мне нравится мыслить по аналогии: SpaceX и Blue Origin – это подобие Netscape – первая волна, – а мы уподобимся Google, – говорил он. – Я очень рад за Илона и Джеффа с их грандиозными планами: пусть себе тешатся турнирами первопроходцев на Марс. А я им типа: „Так держать! Счастливого пути и скатертью дорога! А тем временем тут задержусь и подзаработаю миллиард-другой“».

К началу 2016 года о Firefly вдруг заговорили как о ярком представителе новой аэрокосмической промышленности. К тому времени по всему миру появилось под три десятка компаний, анонсировавших планы постройки и запуска малых орбитальных ракет. Всё-таки велика оказалась сила убеждения Илона Маска, раз ему удалось внушить тысячам инженеров по всему свету идею, что можно завоевать космос, собрав компанию из кучки друзей и хорошо поработав. Подавляющее большинство этих прожектов деньгами на их претворение в жизнь не располагало, и у понимающих людей в аэрокосмической отрасли все они вызывали разве что злорадный смех: шутят ребята с огнем, не ведая, что творят. Разве что Rocket Lab могла реально претендовать на соответствие заявленным целям, поскольку располагала венчурным капиталом и строила реальные, а не воображаемые ракеты. Но, во-первых, эта компания и ее завод находились на краю света, в Окленде, а во-вторых, во главе ее стоял парень без высшего образования и не имевший вовсе никакого опыта работы в аэрокосмической отрасли – ни в частных компаниях типа SpaceX или Blue Origin, ни в каком-нибудь старорежимном чудище типа Boeing или Lockheed. Так что шансы Firefly с ее маститым основателем и инженерами – выходцами из НАСА выглядели наилучшими. Не менее важным был и фактор «своего поля»: все работы Firefly велись в США, что упрощало доступ как к частным инвестициям, так и к правительственным и военным контрактам.

Вот деньги и потекли в закрома Firefly. Для начала стартап собрал несколько миллионов долларов с небольшой группы инвесторов, которая включала соучредителей, их друзей, а также нескольких заинтересовавшихся проектом толстосумов. В середине 2016 года компания собрала еще 20 млн долларов, доведя декларируемую на бумаге стоимость компании со стартовых 2 млн до 110. К тому времени она успела заполучить контракт от НАСА на запуск спутников на 5,5 млн долларов и заключить еще несколько контрактов на общую сумму около 20 млн с другими правительственными и коммерческими структурами. Маркусик рассчитывал, что до запуска первой ракеты с грузом на орбиту им на всё про всё понадобится около 85 млн долларов, и пока что Firefly вроде как в эту смету вполне укладывалась и к поставленной цели двигалась уверенно.

На заднем плане, однако, всё шло не так гладко. В 2015 году Virgin Galactic подала на Маркусика и компанию в суд, обвинив его в хищении интеллектуальной собственности Virgin и незаконном использовании ее в разработках Firefly. Хотя компания и собрала недавно кучу денег, ей нужно было много больше, – а тут вдруг один из ключевых европейских инвесторов запаниковал по поводу внезапно подкравшегося брексита и отказался от дальнейших денежных вливаний в заокеанский ракетный стартап. Дальше – больше: в сентябре 2016 года последовал взрыв на старте Falcon 9, и почему-то именно этот случай вдруг открыл глаза на рискованный характер ракетостроительного бизнеса еще одному крупному инвестору – и тот также прекратил вкладывать средства в Firefly. Всё это по совокупности означало, что Маркусику нужно искать новых желающих поддержать деньгами ракетную компанию, проходящую ответчиком по иску о нарушении прав интеллектуальной собственности. «Для предыдущих инвесторов эта тяжба проблемой не была, а тут мы вдруг оказались в ситуации, из которой вообще не ясно, как выкарабкиваться, – рассказывал он. – Приходим на собрания в отчаянии, да еще и это долгое судебное разбирательство действует на новых инвесторов как пугало, – просто идеальный шторм по всем ощущениям».

По уши в дерьме Firefly увяз очень быстро. Стартап прожигал миллион долларов в неделю, и Маркусик метался как угорелый по венчурным инвесторам в надежде уговорить хоть кого-то вложиться в его мечту о космосе. Во время перелетов и поездок на прокатных машинах на встречи с инвесторами у Маркусика было достаточно времени на раздумья, и он пришел к выводу, что гендиректор из него вышел не самый дальновидный[228]. Нужно было лучше контролировать расходы, быть поприжимистее и, возможно, даже пойти на радикальное сокращение персонала, уволив всех, без кого можно обойтись. Вместо этого Firefly продолжала мчаться вперед на полной крейсерской скорости, пока не израсходовала до капли всё денежное топливо.

«Отчасти причиной столь быстрого прожигания денег было мое желание привлечь сюда людей – инвесторов в том числе – и дать им ощутить энергию, – говорил он. – Вроде как: „Смотрите, эти ребята летят!“ Я хотел дать им почувствовать, что им нужно поспешить, чтобы успеть вскочить на борт, поскольку эта штука движется вовсю. Чтобы этого добиться, нужно расходовать уйму денег, вот и выходит палка о двух концах. Мы разогнались, набрали мощный ход, а затем всё со скрежетом затормозило.

В конце 2016 года Firefly уволила бо́льшую часть сотрудников. Маркусик сказал им, что всё-таки надеется в ближайшее время найти новых инвесторов и позвать уволенных обратно. Некоторые даже продолжали наведываться в офис, полагая, что деньги вот-вот появятся. Не тут-то было. В апреле 2017 года Firefly, израсходовав без остатка 30 млн долларов, подала на банкротство.

«Обычно я и так подолгу не сплю, но тут дошло до трех часов в сутки, ведь когда на тебя обрушиваются разом все проблемы мира, заснуть невозможно, – вспоминает Маркусик. – Меня всё это невероятно выдоило в эмоциональном плане. Я на коленях молил, чтобы Господь дал мне силы это пережить. Если бы мы делали что-то неверно и провалились или если бы нам мозгов не хватило сделать всё по уму, – это одно. А мы просто попали в жопу».

Для сторонних наблюдателей банкротство Firefly выглядело необъяснимым. Инвесторы по всему миру как раз начали вбухивать деньги в «новый космос» рекордными темпами. Естественно, возникли вопросы, не Маркусик ли довел компанию до краха бездарным руководством. По тесно сплетенным ракетостроительным кругам поползли слухи, что работа Firefly была организована из рук вон плохо, ничего там в срок не делалось, отсюда и результат. Это Маркусику было видно, что по большей части всё у него в компании делалось правильно, а со стороны всё выглядело так, что появился очередной ракетный стартап, набрал денег под трескучие обещания – и вылетел в трубу.

В эти темные часы своей жизни Маркусик бродил в одиночестве по опустевшим офисам и предавался воспоминаниям. Тосковал. Плакал. Затем занялся составлением электронных таблиц активов Firefly и гаданиями, кто может их купить в ходе предстоящей процедуры банкротства. Более же всего он продолжал молиться о том, чтобы явился из ниоткуда некто, кто спасет компанию. В конце-то концов, Всевышний создал его для ракетостроения, Всевышнему и виднее, кого послать ему на выручку.

30

Во всеоружии

Артем Анисимов внимательно следил за крахом Firefly. И у него был план.

Родился Артем в 1986 году в белорусском райцентре Осипо́вичи, приходившем в упадок вместе со всем Советским Союзом. Когда он был совсем маленьким, его семья переехала в Монголию: отец был кадровым военным, воевал в Афганистане и надеялся заслужить лучшее будущее для своей семьи. После четырех лет службы в Монголии семья Анисимовых была по возвращении на родину вознаграждена двухкомнатной квартирой. Особых возможностей куда-то пробиться из Осиповичей у Артема не было. В городе на фоне рухнувшей экономики и захиревшего образования процветал разве что криминал. Анисимов, однако, рос пареньком смышленым и трудолюбивым – и еще тинейджером исхитрился побывать в США по программе студенческого обмена. Попал он тогда в штат Теннесси, в семью врача и учительницы, чьи дети были популярными среди местных спортсменами. Тот визит и привил Анисимову вкус к удобствам, которые предлагают Соединенные Штаты всем, кто там обитает. «Это трудно объяснить словами, – сказал он. – Ты просто познаёшь, что есть места, где людям живется иначе, и так жить, вероятно, лучше».

После школы Анисимов успел поучиться в университете сначала в Белоруссии, потом в Литве и, наконец, в Небраске, получив в итоге аж два диплома юриста. В Университете Небраски его наставником был сам Франс фон дер Дунк, ведущий международный эксперт в области космического права[229]. Именно он убедил Анисимова в том, что у юристов по космосу большое будущее, и Анисимов решил ступить на эту карьерную стезю[230].

После колледжа Анисимов отправился на поиски работы в аэрокосмической отрасли в Вашингтон, округ Колумбия. По наивности и незнанию грамотных подходов к такой задаче он часто являлся в офисы компаний без предупреждения и спрашивал, нельзя ли переговорить с кем-нибудь из отдела кадров. Как-то раз ему даже пришлось добираться до кампуса одной компании в Виргинии автостопом за неимением денег на такси (не говоря уже о собственной машине). Вслед за серией промашек мимо корпоративной работы подоспели и проблемы с продлением визы, и Артем был вынужден почти два года проработать парковщиком при супермаркете. За это время он успел параллельно сдать экзамен на адвокатскую лицензию и обзавестись знакомствами в космической отрасли.

Анисимов к тому времени успел прочно подсесть на космическую иглу, проникал на все конференции и тусовался там со всеми причастными к освоению космоса подряд. Диким образом эта стратегия сработала, и он успел поработать юристом в двух космических стартапах. В 2013 году он перебрался в Кремниевую долину и, помыкавшись там какое-то время, всплыл на поверхность в качестве правой руки Макса Полякова по всем космическим вопросам за рамками ракетостроения.

Анисимов был ходячей энциклопедией истории космических исследований, политики и законодательства, отраслевых регламентов и всех значимых игроков на этом поле. Обладая завидным упорством и умением завязывать необходимые знакомства, он подготовил для Полякова длиннющий список полезных контактов. А еще он хорошо чувствовал динамику отраслевых турбулентностей и всегда был готов подсказать, кто идет в гору, а кто проседает и как этим воспользоваться.

В ту пору, в 2016 году, у Полякова были невиданной дерзости амбиции с прицелом на космос, но отсутствовал опыт ведения дел в этой области. Деньги он сделал на интернет-сайтах и бизнес-софте, а космос был чем-то вроде хобби. Годом ранее он создал компанию EOS Data Analytics[231], планировавшую заняться спутниковой съемкой и анализом полученных данных в том же духе, что и Planet Labs, но группировкой спутников пока не располагавшую. Он также профинансировал несколько инженерных проектов на родине. Вот, собственно, и вся его космическая империя.

Когда известия о финансовых проблемах Firefly стали достоянием публики, Анисимов усмотрел в этом возможность для раскрутки Полякова. Он начал закидывать Маркусику удочки по email и, нащупав контакт, предложил ему познакомиться с Поляковым и обсудить кое-какие бизнес-перспективы. Анисимов учуял, что как раз в силу уязвимости своих текущих позиций Firefly вполне может катапультировать Полякова прямиком в ракетостроительный бизнес без нужды затевать с нуля собственный стартап. Осенью 2016 года Маркусик с радостью познакомился с Поляковым и до конца года общался с ним в чате, а в январе 2017-го вылетел в Украину для личного знакомства и уточнения перспектив сотрудничества.

Далее имеется две версии развития событий, повлекших переход Firefly в собственность Полякова.

Согласно одной из них, Поляков сыграл роль рыцаря на белом коне, который вступился за бедную компанию в тяжкие для нее времена, выложил кучу денег и спас ее от неминуемой гибели. До его же появления Маркусик, сколько ни пытался, не мог найти ни единого желающего поспешить на выручку. Партнерство с Поляковым помогло сохранить технологию Firefly и сделать так, чтобы все, кто вложился в компанию и ее работу, хоть что-то получили. Всё просто и ясно.

Другая версия развития событий куда циничнее и, можно сказать, с душком. Согласно этой легенде, Поляков подбил Маркусика отставить от дела соучредителей и инвесторов, а затем возобновить работу на его деньги на лучших условиях. И вместо того, чтобы держать Firefly на плаву, Маркусик во второй половине 2016 года довел компанию до банкротства, обесценив позиции прежних партнеров. Это-то и позволило Полякову, выпрыгнув чертиком из табакерки, приобрести активы Firefly за бесценок с аукциона, который к тому же был проведен непрозрачно и заточен под его заведомую победу. Firefly Space Systems была ликвидирована, доли прежних инвесторов обнулены, а вместо нее образовалась Firefly Aerospace с Поляковым и Маркусиком в качестве мажоритарных собственников.

Второй версии придерживаются отставленные совладельцы Firefly, через некоторое время подавшие в суд на Маркусика и Полякова по поводу того, что те якобы «отжали» у них законные доли в компании, строившейся при их участии. Поляков и Маркусик эти гнусные обвинения отмели с порога и утверждали, что просто спасали от краха бизнес Firefly, попавшей в отчаянные условия, и ничего противоправного не предпринимали[232].

В любом случае Поляков получил ракетостроительную компанию и сразу же вложил в дело около 75 млн долларов. Это позволило Firefly вернуть многих сотрудников, возобновить работу и даже расширить свое ракетное производство. При этом Маркусик еще и остался CEO компании. Редчайший случай, поскольку обычно новый владелец приводит в реанимируемую им компанию собственную команду топменеджеров, которые будут заведомо лояльнее и предположительно грамотнее тех, кто довел дело до банкротства. В данном случае, однако, Маркусик остался во главе Firefly и после того, как новый инвестор чудесным образом спас его угодное небесам дело освоения космоса.

Ничто не горячит кровь и не будоражит воображение сильнее приобретения ракетной компании, и Поляков при нашем знакомстве вскоре после сделки был преисполнен оптимизма. Компания по анализу спутниковых данных у него уже имелась. Но теперь было самое время приступать к серьезным делам и начинать производить настоящую ракетно-космическую технику. Поляков хотел строить и спутники, и ракеты для их запуска сам. Другие компании фокусировались каждая на своем узком сегменте: Planet Labs строила спутники, Rocket Lab – орбитальные ракеты. Firefly же, напротив, намеревалась производить «два в одном», что даст ей определенные экономические преимущества. Свои спутники можно выводить на орбиту по себестоимости запусков, не переплачивая ракетной компании. Опять же, собственные спутники получат приоритет в очереди на запуск, а коммерческим клиентам будут предлагаться излишки мест на ракетах-носителях. По мнению Полякова, все компании – первопроходцы коммерческого космоса допускали серьезные ошибки. Rocket Lab, Virgin и Astra перестарались с экономией на размерах ракет и получили смехотворно низкую грузоподъемность. Спутниковые компании в погоне за дешевизной строили низкокачественные аппараты, слишком быстро выходившие на орбите из строя и требовавшие замены, из-за чего вся экономия съедалась расходами на лишние запуски, которые к тому же далеко не всегда удавалось производить в срок из-за отсутствия собственных ракет и непредсказуемости расписаний и наличия мест на бортах ракетных компаний. Какие-то из этих компаний опережали Firefly, имея, по сути, готовые продукты, но преимущество по времени не могло компенсировать их стратегических и технологических просчетов. «Просто сидишь и ржешь над всем этим», – резюмировал Поляков.

Поляков рассчитал, что у него уйдет «двузначное число миллионов» на завершение постройки Firefly Alpha, и предсказывал ее первый запуск к середине 2019 года. «Мы потратим много меньше, чем Rocket Lab, на то, чтобы достигнуть этого результата», – сказал он. Снижать расходы Firefly планировала, в частности, за счет использования украинского аэрокосмического опыта. У Полякова имелся доступ к конструкторским разработкам сложнейших узлов и систем, которые накапливались и оттачивались десятилетиями, и он мог перенести всё это в Техас. «Мы будем использовать в США украинское наследие точно так же, как SpaceX использует всё, что ей нужно, из наследия НАСА[233], – заявил Поляков. – У нас отличные материалы, точнейшие системы баллистики и наведения. Это наследие и нужно использовать». Опять же, услуги украинских инженеров дешевы, что позволит Firefly сэкономить на оплате труда. «И дисциплина, и организация труда – всё это у нас есть», – добавил Поляков.

Ракета Firefly будет на порядок более грузоподъемной, чем малые ракеты конкурентов. «У Virgin – полный отстой, – заметил Поляков. – У Питера Бека с его 150 кило – немногим лучше. Мы на эту отрасль смотрим просто как на бизнес, причем циничный. А это всё хайп. Мы не хотим летать на Марс. Он нам на хрен не сдался. Мы тут просто кучу денег хотим заработать».

Главный источник космической самоуверенности Полякова, похоже, брал начало в его специфическом воспитании. С более чем скромных стартовых позиций он пробился сквозь хаос распада Советского Союза и попутно сам себе сделал целое состояние. Вот он и собирался своим умом и мудростью (обретенной по ходу провернутых им ранее дел) двигаться дальше, к вершинам космоса, попутно опуская недотеп типа Питера Бека и Криса Кемпа.

«Большинство людей в космическом бизнесе как дети малые, – утверждал он. – Они понятия не имеют, что значит доллар. Им же не доводилось, заработав свою первую сотню, плакать над ней. Это шоу. Это цирк. Обожаю космический рынок.

То, что прямо сейчас происходит, – это же пузырь, раздувшийся за счет больших денежных вливаний со стороны правительства. Будет много бизнесов, которые умрут, а поскольку мы контролируем и спутники, и данные, и ракеты, мы их все скупим и консолидируем рынок. А затем всё продолжится просто потому, что у человечества есть страсть к космосу. Ведь это последний рубеж!»

Максим Поляков родился и вырос в Запорожье, на юго-востоке Украины. Исторически экономика и повседневная жизнь там веками вращались вокруг сельского хозяйства. С образованием СССР, однако, город Запорожье быстро превратился в индустриально-промышленный центр. Сначала там появились железные дороги, затем ДнепроГЭС, а затем множество промышленных предприятий. Советская власть обожала создавать образцово-показательные города, символизирующие различные аспекты ее могущества, и Запорожью была уготована судьба символа индустриальной мощи Страны Советов. Со всех концов СССР собрали крепкую молодежь работать на новых предприятиях черной и цветной металлургии и тяжелого машиностроения. Зарплаты на заводах были заманчивые, а вот условия жизни оставляли желать лучшего. Рабочих селили в бараках без канализации и водопровода. Кое-что в память о бурных годах индустриализации сохранилось и поныне, хотя и в потускневшем виде. Полуразрушенные и ржавые заводы облюбовали художники-граффитисты. В сквере на проспекте Металлургов бетонный сталевар с голым мускулистым торсом хмуро взирает с постамента на неухоженный газон.

Родители Полякова, однако, относились к другому поколению и классу, нежели ударники первых пятилеток, поскольку прибыли работать в Запорожье десятилетиями позднее. Они были учеными, занятыми в советской аэрокосмической программе, которая к тому времени выдвинулась на видное место в этой части Украины. Валерий Поляков, отец Максима, программировал интерфейсы обмена данными между различными системами ракет и космических аппаратов, то есть, по сути, операционные системы всевозможных космических комплексов вплоть до самых амбициозных, включая орбитальную станцию «Мир» и сверхтяжелую ракету-носитель «Энергия» для многоразового корабля «Буран», хотя последний проект и канул в Лету вместе с Советским Союзом[234]. Мать Полякова, Людмила, работала в той же конторе над аппаратным обеспечением для возвращаемых ступеней советских ракет. Жили Поляковы в частном домике бабушки Макса. В разгар холодной войны и космической гонки родители Полякова радовались жизни и своей принадлежности к амбициозному сообществу свободомыслящих ученых на относительно безопасном удалении от московской и киевской бюрократии. При этом за реальные достижения ученым порой перепадали от властей воистину сказочные подарки. Так, после первого успешного запуска «Энергии» в 1987 году семья Поляковых получила трехкомнатную квартиру площадью 60 квадратных метров в лучшем районе города.

Крушение СССР потянуло за собой на дно и Запорожье с его ракетно-космическими центрами. И без того скудевшие денежные вливания из матушки России разом иссякли. Для сохранения ракетостроения Украине нужно было полагаться на собственные кадры и ресурсы и искать возможности двигаться дальше самостоятельно. Для Поляковых этот стремительный переход стал сокрушительным ударом. «После развала Союза отец оказался на зарплате в пять долларов в месяц, на которые ему нужно было кормить четверых, – сказал Поляков. – Вот он мне тогда и велел: „Не лезь в космос! Узнаю – побью!“».

Валерий Поляков продолжал цепляться за надежду на возрождение невесть чьими усилиями проекта «Энергия-Буран», но годы шли, а ни намека на подвижку не было. Людмиле удавалось поддерживать семью на плаву розничной продажей роз и тюльпанов, закупаемых мелким оптом в Голландии. «Она же родом из семьи, где всегда умели находить возможности», – заметил Поляков. У семьи также была дача, что тоже оказалось спасением. Выращивали и заготавливали на зиму в погребе картофель, огурцы, помидоры. «Без ста пудов картошки в закромах в ту пору ни одной семье было не выжить», – сказал Поляков. К 1994 году цветочный бизнес приносил Людмиле от силы две тысячи долларов в год чистыми. «Отца моего к тому времени тоже отставили от космоса: дескать, иди зарабатывай чем хочешь, – рассказывал Поляков. – Очень больно было. Он же всю свою жизнь в это вложил». В результате Валерий оказался вынужден устроиться за пятьдесят долларов в месяц инженером-наладчиком старых советских станков с цифровым программным управлением и мотаться за эти деньги по всей Средней Азии, где их еще не успели списать в утиль.

Пока родители бедствовали, сам Поляков в школе преуспевал. Выиграв национальные олимпиады по математике и физике, он превзошел сам себя и решил, что с такой головой уж как-нибудь да прорвется. В восемнадцать лет Макс поступил в медицинский и шесть лет учился на акушера-гинеколога. Под самый конец, однако, попринимав роды и узнав, сколько за эту работу платят в государственном здравоохранении, он предпочел в 2000 году с этой дорожки соскочить и бросил ординатуру.

Это было время бума доткомов, и Полякова удивляло, что никто из украинцев почему-то ловить момент не торопится. Крупные американские ИТ-компании вроде Intel и IBM прочесывали весь мир в поисках людей с математическими способностями на роль дешевых программистов и нанимали их тысячами, но в основном из Индии и России. Первую пробу сил в бизнесе Поляков предпринял еще в студенчестве, создав компанию по аутсорсингу местных программистов IT-Ukraine.

Отказавшись от врачебной карьеры, Поляков всю свою энергию переключил на более крупные коммерческие проекты в сфере информационных технологий. Он научился создавать компании, специализирующиеся не только на разработке программных продуктов, но и веб-сервисов. Его стартапы HitDynamics и Maxima Group предлагали корпоративным клиентам услуги по мониторингу результативности их маркетинговых и рекламных кампаний в интернете в онлайн-режиме. Поляков также участвовал в создании ряда сайтов знакомств, включая Cupid[235], и ресурсов с более скользкими названиями типа Flirt и Mur-ka. Созданный в 2005 году Cupid пользовался взрывным успехом. К 2010 году сайт собрал 54 млн участников, а Cupid PLC успешно провела IPO на Лондонской фондовой бирже. Параллельно с занятием интернет-бизнесом Поляков получил степень кандидата экономических наук от Днепропетровского национального университета[236].

Днепропетровск (в 2016 году переименованный просто в Днепр), город в часе езды на север от Запорожья, к тому времени успел стать излюбленным местом и главной базой Полякова. В местном университете он подбирал яркие таланты для множества своих бизнес-проектов, в центре же города обустроил свои офисы. В августе 2018 года я по приглашению Полякова прибыл в Днепр полюбоваться на город и развернутую им там деятельность.

* * *

Прибытие в Днепр уподобляет самолет машине времени, возвращающей тебя назад в СССР. Прямо в аэропорту попадаешь в мир полюбившихся советской власти, судя по рекламным каталогам той поры, прямоугольных параллелепипедов. Прямоугольный главный терминал сложен из прямоугольных бетонных блоков с прямоугольными окнами под прямоугольным козырьком. Преобладающие цвета – белый и все оттенки серого уныния и смирения с хмурой действительностью. Вскочив в такси и чуть отъехав в направлении города я, однако, быстро обнаружил, что сам Днепр много чем радует глаз, в отличие от аэропорта. Да, многие здания и там представляют собой брутальные бетонные памятники кубистического наследия советской эпохи, да еще и пришедшие в упадок за десятилетия без капремонта. Но доминируют не они, а парки, рынки, просторные площади и, конечно же, разрезающий этот город-миллионник надвое величественный Днепр, подаривший ему название.

Поляков предлагал оплатить мне билеты до Днепра и обратно, я вежливо отказался, но это не помешало ему пытаться контролировать мои перемещения в ходе поездки. Он приставил ко мне группу сопровождения под притянутым за уши предлогом, что Днепр якобы находится в опасной близости от театра военных действий и я нуждаюсь в защите. Моя свита состояла из двух красавиц – Тани и Ольги – и мордоворота-телохранителя по имени Дмитрий[237]. На протяжении всей поездки Таня и Ольга ежедневно щеголяли всё новыми модными платьями в обтяжку и туфлями на высоченных каблуках, а Дмитрий заступал на боевое дежурство в неизменном выцветшем камуфляже с поясной кобурой и прочими причиндалами. Залетный писатель, две супермодели и терминатор. Вполне ничего себе бригада для комедийного боевика о восточноевропейском криминале.

У Днепра долгая и славная история[238]. После Второй мировой войны советское руководство загорелось идеей использовать потенциал Днепропетровска для размещения там машиностроительных и военно-промышленных предприятий. Силами немецких военнопленных там понастроили новых заводов, и всё шло настолько хорошо, что Совмин СССР во главе со Сталиным решил сделать Днепропетровск еще и центром секретных ракетно-космических проектов. В результате где-то в районе 1950 года строящийся там автотракторный завод был перепрофилирован в ракетостроительный с прицелом на производство МБР, и Днепропетровск стал закрытым городом.

Поляков хотел просветить меня относительно этой истории, поэтому первым делом мои спутники эскортировали меня в местный аэрокосмический музей[239]. В таком месте ожидаешь увидеть эффектную мультимедийную экспозицию во славу советских и украинских ракетно-космических программ военного и мирного назначения. Не тут-то было. Двухэтажное здание музея сложено всё из тех же унылых бетонных блоков, а внутри него царит сумеречная эстетика пыльной пещеры. Редких подлинных артефактов среди экспонатов немного – и эти спутники, сопла и топливные камеры теряются и смотрятся сиротливо посреди пустующих по большей части залов, стены которых увешаны черно-белыми фотографиями суровых чиновников и инженеров советского космоса в военной форме или черных костюмах при галстуках. Ради чего стоило побывать в музее, так это ради моего экскурсовода, немного сонного, но много знающего седого дедушки под восемьдесят. Он объяснил, что по окончании Второй мировой войны американцы захватили и вывезли в Штаты всех немецких ракетных конструкторов, зато все необходимые инженерам-ракетостроителям чертежи и проектная документация достались Советскому Союзу, что и послужило отличным заделом для того, что было вскоре реализовано у них в Днепропетровске. Завод по производству МБР[240] открылся в городе в 1951 году, а к 1959 году способен был выпускать по сотне ракет в год. Со временем завод стал бесспорным мировым лидером не только по количеству, но и по ассортименту производимых там летающих «труб смерти», включая Р-36М или SS-18 «Сатана» по классификации американских военных. В общей сложности около 60 % советских ракет наземного базирования производились в Днепропетровске. Так что, если разобраться, сменивший Сталина на посту предсовмина СССР Никита Хрущев не так уж и сильно преувеличивал потенциал советского ракетостроения, когда бахвалился: «Мы печем ракеты как сосиски»[241]. В общей сложности сорок лет СССР и США состязались на ниве повышения дальности и смертоносности своих МБР. «В итоге Советы и Штаты доросли до гарантированной способности многократно стереть друг друга с лица Земли, – сказал мой гид. – Мы могли достичь любой части США за восемнадцать минут и обратить четырехмиллионный город в пустыню». Иными словами, полный успех.

Засим ветеран обратился к космическим аспектам истории города на Днепре. В 1962 году на орбиту был выведен первый днепропетровский спутник[242]. А всего через три года в стране производилось уже двадцать четыре типа спутников. Выдающимся по меркам той эпохи достижением был разведывательный спутник, позволявший получать снимки местности с линейным разрешением 5 м. Развивая оба направления, днепропетровские инженеры впоследствии всё-таки уделяли основное внимание ракетам и производили некоторые из рабочих лошадок советской космической программы. Самым известным их продуктом стала РН «Зенит», шестидесятиметровая красавица, появившаяся на свет в 1980-х годах. Сам Илон Маск в свое время назвал «Зенит» одной из лучших машин за всю историю ракетостроения, и местные этим гордятся и всякий раз упоминают сей факт чуть ли не с ликованием. Родители Полякова, кстати, также приложили руку к разработке технологий, упомянутых моим гидом.

Подивиться на всякие баллистические, космические и более мелкие ракеты, а также на двигатели и прочую начинку можно и не заходя в музей: их там полно прямо на парковке; правда, расставлены они там прямо на асфальте самым беспорядочным образом, будто бесхозные отбросы аэрокосмической отрасли. Но всё равно побродить среди них и прикоснуться к этим реликвиям было круто.

После музея мы с провожатыми сели в минивэн и продолжили экскурсию по местам космической славы. Выехав куда-то на окраину Днепра, где городская застройка переходит в лесополосу, мы съехали с шоссе на ухабистую боковую грунтовку и вскоре оказались у КПП с электроприводными воротами, перед территорией за колючей проволокой. Пара подоспевших ребят в униформе лишь мельком глянула в мой паспорт. Их пофигистский подход к безопасности навел меня на мысль, что либо им опостылела эта работа, либо нас тут ждали и загодя всё приготовили, потянув за тайные ниточки. И точно: мгновения спустя я очутился на территории некогда сверхсекретного ракетно-испытательного полигона советских времен, затаившегося посреди лесонасаждений площадью 160 га.

Звездой шоу был стенд, на котором еще в советские времена испытывались лучшие и мощнейшие из когда-либо построенных ракетных двигателей. Это сооружение высотой в несколько этажей и метров тридцать шириной и с таким наворотом металлоконструкций по периметру, что оно реально выглядело плодом фантазии сумасшедшего ученого-ракетостроителя, затеявшего эксперименты прямо посреди леса. Огромные вытяжные трубы вздымались в небо над ржавыми балками и фермами на бетонном фундаменте, уходящем в землю, – и всё это прямо среди леса. Во время испытаний техники там просто взгромождали ракетный двигатель на стенд повыше, а затем, слиняв подальше, жали на кнопку и ждали, что выйдет в результате извержения пламени в небо через похожие на слоновьи хоботы вытяжные трубы, оглашающие окрестный лес громоподобным ревом. Белочки, лисы и кролики обычно бросались врассыпную[243].

В годы своего расцвета комплекс, вероятно, выглядел впечатляюще. Тысяча с лишним людей трудились в этой цитадели ракетно-космической промышленности, где были в ту пору и собственные производства компонентов ракетного топлива, и пузатые емкости с запасами воды, и железнодорожная ветка до космодрома Байконур на юге Казахстана, откуда в советские времена осуществлялись главные запуски. Увы, сохранив впечатляющую масштабность, полигон предстал предо мною анахронизмом и пережитком времени. И сам этот ржавый стенд, и вся его начинка (трубы, проводка и прочее) выглядели так, как есть: никто за полвека тут и пальцем не шевельнул, чтобы хоть что-то модернизировать. Метрах в десяти от стенда там был бункер-укрытие для инженеров-разработчиков ракет при проведении огневых испытаний – так он и вовсе создавал впечатление лагерного барака времен Второй мировой, с шестью крошечными окошками на потрескавшихся и почерневших цементных стенах – этакая эстетика не то немецкого концлагеря, не то ГУЛАГа.

Там моим гидом оказался коренастый человек с тридцатилетним стажем практической работы в прикладном ракетостроении, обладавший обширными знаниями и временем, чтобы поделиться ими со мной. Штат сотрудников, рассказал он, скукожился с 1200 до 250 человек; при советской власти испытывали баллистические и космические ракеты по три раза в день, а теперь услуги их полигона востребованы лишь от случая к случаю, когда какая-нибудь страна или компания вдруг решит воспользоваться уникальным украинским опытом. «В старое доброе время было, конечно, повеселее, – сказал мой гид. – Полно было молодежи. Многие бывшие работники с тех пор подались в бизнес. Надеемся, что наш опыт снова найдет спрос, а может, и стартапы сюда придут. Мы открыты к сотрудничеству и готовы работать со всеми».

С распадом Советского Союза спрос на продукцию и разработки днепропетровских ракетостроителей обрушился. Россия предпочла полагаться на ракеты собственного производства, такие как «Союз», вместо разом сделавшегося импортным украинского «Зенита». В образовавшийся вакуум тут же устремились американские чиновники, дабы предотвратить утечку украинских мозгов вкупе с накопленными за десятилетия технологическими наработками в лапы врагов. Они раздавали ведущим специалистам аэрокосмической отрасли грин-карты и предлагали заманчивые должности в ведущих вузах вроде MIT или Калифорнийского технологического, а то и вовсе умыкали их в секретные лаборатории. В украинской аэрокосмической промышленности от былых пятидесяти тысяч штатных единиц ИТР сохранились лишь жалкие семь тысяч мест. Хотя Соединенные Штаты кое-кого из оставшихся без работы у себя и пригрели, подавляющему большинству пришлось искать другую работу на родине или продавать свои таланты в Индию, Китай и еще в пару стран, которые вслух не называют, но по намекам и подмигиваниям понятно, что речь идет об Иране и КНДР. Но даже и оставшихся в аэрокосмической промышленности инженеров часто подозревали в продаже секретных сведений на сторону, поскольку в Днепропетровске они получали жалкие крохи по сравнению с теми зарплатами, к которым привыкли во времена СССР[244].

Основные украинские аэрокосмические мощности принадлежат государственному ПО «Южный машиностроительный завод» («Южмаш»). Испытательный полигон в лесу также относится к владениям «Южмаша». Но главное его достояние – это, конечно, Днепровский машиностроительный завод, раскинувшийся на площади в 800 га на южной окраине города, тот самый, что десятилетиями выпускал баллистические и космические ракеты.

Если знаком с кем нужно – а Поляков с кем нужно знаком, – то и на сверхсекретный завод можно изредка провести иностранного журналиста. Тем же манером, что и при выезде на полигон, мы с супермоделями и качком в хаки сели в минивэн, подкатили к проходной обнесенного глухим забором с колючей проволокой ракетостроительного завода и сразу за воротами предъявили паспорта охране. Тут, правда, блюстители режима секретности оказались подотошнее коллег на полигоне, и процедура проверки документов затянулась. Похоже, прежде иностранных журналистов внутрь не допускали, и служба безопасности вполне могла пресечь и мой визит. Я реально вынужден был, выйдя из минивэна, четверть часа топтаться возле него, пока мои украинские спутницы и бодигард объяснялись с охраной, размахивая какими-то бумагами. Припаркованы мы были посреди обширной асфальтовой площадки между заводскими корпусами и обсаженной деревьями аллеей. Как уже упоминалось, площадь это предприятие занимает огроменную, но выглядела его территория чуть ли не заброшенной. Оглядевшись по сторонам, я обнаружил лишь грузовик службы доставки, ракету длиной метров двадцать, выложенную, видимо, в качестве экспоната, и пару ребят в униформе на небольшом тракторе – судя по виду, 1960-х годов выпуска. И всё.

Будучи воспитан на американской культуре конца холодной войны, я, видимо, слишком проникся антисоветской пропагандой, и увиденное меня одновременно ужаснуло и разочаровало. Череда событий одно другого нелепее привела меня на завод, где некогда злонамеренно производили главную угрозу моей жизни. Ну и мне, типа, хотелось бы всё-таки увидеть вокруг что-нибудь более зловещее и устрашающее. Но нет. Перед моими глазами предстал всего лишь очередной гигантский промышленный комплекс в состоянии запустения, обветшания и упадка; не грозный вестник апокалипсиса, а уныло-гнетущая богадельня, где он тихо доживает свои последние дни.

Цехов, где некогда производили МБР, мне так и не показали, а промчали мимо них (если это были они) на убийственной скорости последнего крутого спуска с русских горок на дальнюю оконечность территории. Вероятно, дело было в том, что на главном входе в аэрокосмическую часть комплекса меня заждался следующий, еще более престарелый экскурсовод. Он объяснил, что «Южмаш» производит – точнее сказать, готов в любой момент снова начать производить – широчайший ассортимент продукции: РН «Зенит»; первые ступени РН «Антарес» американской Orbital Sciences Corporation[245]; РН «Циклон-4», заказанную в свое время для запуска спутников бразильцами, позже пошедшими на попятную; плюс широкий спектр ракетных двигателей на любой вкус.

При хорошем раскладе «Южмаш» мог бы производить по двадцать ракет-носителей в год. «Но у нас теперь и близко такого количества заказов не бывает, – сказал мой гид. За последние годы «Южмаш» вынужден был пойти на радикальное сокращение штата ракетостроителей, а оставшиеся инженеры и техники то и дело переводились на двух-трехдневную рабочую неделю, а то и вовсе месяцами сидели без зарплаты. Чтобы как-то восполнить потерю доходных заказов на постройку ракет, «Южмаш» брался производить что угодно – от самолетных шасси и тракторов до слесарных инструментов и электробритв. Это мне, по крайней мере, объяснило, почему во время предложенной мне экскурсии в одном из цехов корпуса́ ракет были задвинуты к стенке и лежали без движения, зато шустро собирались троллейбусы.

Несмотря на переживаемые «Южмашем» тяжелые времена, мой гид лучился гордостью за свой завод. И ведь там реально было чем гордиться. Он показал мне уникальное оборудование для аргонодуговой сварки с рентгеновской дефектоскопией получаемых швов. Ему грело душу, что сам Илон Маск восхищался их «Зенитом». Попутно он не забыл поднять на смех опасения относительно утечки украинских ракетостроительных технологий прямиком в Северную Корею. Речь шла о давней публикации в New York Times и последовавших за ней журналистских расследованиях касательно того, что КНДР подозрительно быстро совершенствует свои баллистические ракеты малой и средней дальности, а их двигатели будто слизаны с РД-250, некогда производившихся на «Южмаше».

«Вот только не хватало, чтобы еще и вы написали про Северную Корею, – сказал он мне с нервным смешком. – В интернете всё врут. А нас тут проверками достали уже».

Мы переходили из одного обширного цеха в другой, и повсюду будто в ожидании – что-то с нами будет теперь? – лежали корпуса ракетных ступеней, кольца сочленения, обтекатели… Большинству бродившего там туда-сюда народа было за пятьдесят, а кому-то и явно за шестьдесят и за семьдесят лет. Вдоль стен каждого помещения сидели старушки в белых халатах за деревянными столами промеж железных шкафов для хранения документов и бдительно следили за всеми моими перемещениями. Всё было проникнуто печалью. Нет ни тени сомнения в исключительности украинского машиностроения[246]. Многие страны и корпорации, сколько ни бились, и близко не сподобились производить продукцию, сопоставимую с той, что некогда сыпалась из этого завода, как из рога изобилия. Но все знания и потенциал были парализованы политикой и коррупцией, а научно-технический прогресс тем временем уверенно прошествовал куда-то далеко вперед мимо глухих стен «Южмаша».

* * *

В Днепре я побывал после 2014 года. На востоке Украины не первый год хозяйничали добровольческие вооруженные формирования.

Напряженность перекидывалась и на Днепр, отстоявший от зоны вооруженного конфликта на какие-то полтораста километров. Горожане тревожились за свое будущее, поскольку Владимир Путин давно дал ясно понять, что хотел бы видеть Днепр и Днепропетровскую область в составе России. Многие местные жители и в целом украинцы ощущали себя жертвами предательства со стороны Запада, поскольку они вроде бы делали всё, что тот от них хотел, избавившись от ядерного арсенала и стремясь к демократии и евроинтеграции, а в трудную минуту западные страны, в частности США, бросили их в беде. Между тем медвежью услугу стране оказывали и коррумпированные политики, потворствовавшие обескровливанию украинской экономики посредством выкачивания из нее денег, столь нужных для ее оживления.

Сочетание военного присутствия России и дисфункции Украины создавало в Днепре в это предвоенное время атмосферу на грани какой-то пародии на Дикий Запад. Мы со свитой, к примеру, зашли в ресторан. На входе рамка металлоискателя. Соответственно, моему телохранителю вход внутрь был заказан, и он остался нас ждать в вестибюле в компании других телохранителей. Так они там и сидели со своими кобурами на коленях и стреляли глазами по сторонам и друг на друга, пока их подопечные, включая меня, обедали. Если, скажем, тебе хотелось выкурить косячок и на время забыть о том, что по твою душу на твою землю вот-вот придет Путин, ты переходил на темную сторону интернета и на некоем сайте выбирал себе травку, оплачивал ее биткоином и получал GPS-координаты закладки. Прибыв на указанное место и чуть копнув, ты получал искомую контрабанду с маркировкой «зарыто такого-то числа» и т. п.[247] Или, к примеру, захотелось тебе поохотиться на кабана с гранатометом. Без проблем, особенно если ты лично знаком со столь авторитетным человеком, как Поляков[248].

По воспитанию или по самой своей природе Поляков в этой среде процветал и, казалось, знал все входы и выходы. Его компания захватила два самых высоких здания в городе, а свой офис Поляков разместил на верхнем этаже одного из них. С этого насеста он имел возможность любоваться городом, рекой, лесами и корпусами университета, где некогда учился. Он часто работал и выпивал там на верхотуре допоздна – и оставался ночевать в офисе, где у него на такие случаи имелась спальня. А еще там всё было нашпиговано камерами видеонаблюдения и оборудовано звуконепроницаемыми дверьми, чтобы никто ничего не мог подсмотреть или подслушать.

Как раз будучи в гостях в его днепровском офисе, я побольше узнал о компаниях Полякова. У него настолько хорошо всё заладилось с сайтами знакомств и программным обеспечением для бизнеса, что он построил целых семь предприятий с доходностью не менее 100 млн долларов в год каждое. У него также были крупные дела в таких областях, как онлайн-игры, робототехника и искусственный интеллект. По части сайтов знакомств и игр у него в основном всё выглядело достаточно стандартно. Но бывают под такими вывесками и дела посомнительнее с этической точки зрения. «Игры» иногда оказываются азартными, а сайты – де-факто онлайн-казино. И «сайты знакомств» иногда на поверку оказываются заманухой с фейковыми аккаунтами красавиц, где у разинувших варежку мужиков выуживают номера кредитных карт и впаривают подписки, от которых потом практически невозможно отказаться. Структура собственности его компаний была сложной, и основные их деньги были надежно спрятаны на офшорных счетах. К моему приезду в Днепр компании Полякова обеспечивали работой почти пять тысяч человек и исправно приносили хорошие деньги.

Как-то вечером мы отправились в симпатичный днепровский ресторан в компании его главных помощников, включая Анисимова. Еще там был тучный и шумный отставной военный, который, насколько я понял, как раз и выправлял мне допуски на старые советские режимные объекты. Была пара женщин, заправлявших какими-то онлайновыми операциями. Вообще-то усвоить, кто из них чем именно занимался, мне было трудновато хотя бы по той причине, что официант без конца подливал нам всем виски Oban. Гости сообщили по данному поводу, что Поляков в свое время монополизировал поставки этого бренда в Украину, а потом чуть было не купил и сам завод Oban за 19 млн долларов, но вовремя одумался, решив, что так недолго и спиться. Вероятно, то были сочиненные экспромтом байки, но вечером в ресторане они выглядели правдоподобными, а поутру и подавно.

За трехчасовое застолье с морем виски мне стало ясно, что все эти люди невероятно преданы лично Максу Полякову. Большинство работало на него не первое десятилетие и помогало выращивать из неоперившихся компаний птиц большого полета. Он щедро вознаграждал тех, кто преуспевал на этой ниве, и во время застолья поднимал тост за тостом за своих лучших работников, не забывая иногда и упрекнуть тех, кто мог бы для него зарабатывать и побольше. Среди многих тостов Поляков раз за разом напоминал своим директорам, что прибыли от софта, игр и потаскунов теперь вкладываются в дело великое и славное – сделать так, чтобы ракеты их Firefly заработали и полетели.

«Иногда я совершенно убежден в том, что мы с вами созданы со встроенными идеями наподобие программных прошивок, – сказал Поляков. – А со временем ты вдруг раскрываешься и начинаешь их чувствовать. Тебе нужно испытать эту страсть, предаться ей. Нужно предаться страстному увлечению идеей. Потому-то я и отправился в Америку и даже не прикоснулся ни к чьим деньгам, кроме собственных. Это я всё к тому, что лишь на собственные деньги ты можешь исследовать свою страсть должным образом».

* * *

В детстве Поляков ежедневно ощущал вокруг себя мощь украинского машиностроения, а потому очень болезненно перенес последующее погружение страны в хаос. И он сам на себя возложил миссию спасения остатков украинских аэрокосмических знаний и побуждения нового поколения инженеров к былому масштабному мышлению. Ради осуществления этого замысла он открыл в Днепре филиал Firefly с производственным цехом и научно-исследовательской лабораторией. Он также подпитывал немалыми деньгами местную систему образования.

Однажды утром сопровождающие привезли меня на украинский завод Firefly. Инженеры-ветераны «Южмаша» соседствовали там с молодыми специалистами. Поляков потратил миллионы на закупку самого современного оборудования в диапазоне от высокоточных 3D-принтеров и лазерных резаков до токарных и фрезерных станков. Раньше там находилась фабрика окон, и ее железные стропила и щербатые кирпичные стены внешне вполне соответствовали общей обшарпанности Днепра. Но Поляков это место преобразил. Его завод стал ярким, чистым пространством, пышущим энергией молодости. В цеху трудилось свыше ста человек, и теоретически они могли производить детали для ракет Firefly не дороже, чем где бы то ни было еще, с учетом дешевизны рабочей силы и материалов. Но главным было не это, а возможность подключить десятилетия опыта местных ракетостроителей и создать недосягаемые для конкурентов технологии.

И были все основания верить в реалистичность стратегии Полякова. Российские ракетные двигатели, к примеру, еще с советских времен превосходят все прочие настолько, что хотя бы догнать русских по этой части американским инженерам всё никак не удается. Например, United Launch Alliance (ULA)[249] долгие годы анекдотичным образом выводила на орбиту сверхсекретные американские военные спутники с помощью российских РД-180[250]. Конек же украинских ракетостроителей – турбонасосные системы, обеспечивающие строго дозированную подачу компонентов топлива в камеру сгорания ракетного двигателя. На словах вроде бы ничего особенного, а в реальности проблемы с обеспечением правильных пропорций и расхода горючего и окислителя при помощи этих турбонасосов раз за разом служат источником головной боли и одним из главных тормозов многих ракетостроительных программ, в чем имели возможность убедиться даже в SpaceX при постройке Falcon 1. Инженеры украинского завода Firefly уже разработали турбонасосы для ракет компании и передали ноу-хау своим американским коллегам. Так что «старый космос» пришел на подмогу «новому». Или, говоря словами самого Полякова, «мы берем лучшее из обоих миров».

В расположенной по соседству лаборатории Поляков собрал команду разработчиков новых маневровых двигателей для спутников. Это была усовершенствованная версия «ионного» двигателя для коррекции орбиты спутников. Украинская команда заверяла, что всего за год и с нуля создала нечто беспрецедентное по соотношению «цена/качество». По их словам, постройка их продукта будет обходиться всего в 200 тыс. долларов за штуку против миллионов долларов в любой другой стране[251].

Далее в программе моего тура по Днепру значился местный университет. Опять же, снаружи его корпуса́ не впечатляли. Внутри, однако, всё искрилось и блестело. Поляков лично пожертвовал миллионы долларов на ремонт и обновление всего и вся, а также на запуск программ в области инженерии, кибербезопасности, искусственного интеллекта и робототехники, не говоря уже об аэрокосмических. Плюс к тому он оплатил ремонт местного планетария и ежегодно проводил конкурсы инженерных проектов. Да, и еще он не жалел денег на сохранение добротных профессорско-преподавательских кадров. «Зарплаты у профессоров по-прежнему говенные, – сказал он. – Вот мы им и доплачиваем, делаем тут инженерные школы и пытаемся улучшить экосистему».

В надежде создать на Днепре подобие Кремниевой долины Поляков пытался убедить ректорат санкционировать и даже поощрять использование преподавателями и студентами университетских разработок для создания ими собственных компаний. Он также делал попытки привлечь венчурный капитал и развить в людях предпринимательский дух. Если всё это даст плоды, первые успехи приведут к притоку денег и университет получит стимул развиваться, а студенты – мечтать о большем, после чего вполне можно будет обойтись и без помощи Полякова. «Мы пытаемся построить устойчивую модель, – сказал он. – Если ситуация стабильна, то сразу же и страсть в людях пробуждается, и новые идеи приходят. Страсть и действие идут рядом».

При всей своей внешней грубости и напыщенности Поляков, на самом-то деле, человек умный и интеллигентный. Начитанный. Вдумчивый. Смотрящий вглубь. Он, подобно многим людям из той части света, способен говорить о космосе и науке в поэтическом и чуть ли не религиозном смысле. Вся его филантропия на академической ниве проходила под присмотром им же созданной организации под названием Noosphere. То была дань уважения русско-украинскому ученому и мыслителю Владимиру Вернадскому, создавшему в 1930-х и 1940-х годах учение о ноосфере.

Став свидетелем бурных событий первых десятилетий XX века, Вернадский осознал, что через технологии человечество начало оказывать на Землю влияние, сопоставимое по масштабу с влиянием тектонических и прочих сил природы. Термин «ноосфера» он использовал как раз для описания этого феномена, поясняя, что речь идет о сфере материализации «энергии человеческой культуры»[252].

В 1943 году, за два года до смерти, Вернадский с восторженным энтузиазмом писал о том, что человечество вплотную приблизилось к полному раскрытию своего потенциала, и образно рассказывал, как именно это будет реализовано. Заглядывая в будущее поверх ужасов Второй мировой войны, он прозревал дивный мир, заполненный рукотворными машинами и самыми изощренными системами связи, в котором человечество разгадает тайны строения атомного ядра и поставит себе на службу его неисчерпаемую энергию. Ему, похоже, грезилось, что человечество стоит на пороге коллективного просветления и всемогущества. «Ноосфера есть новое геологическое явление на нашей планете, – писал он. – В ней впервые человек становится крупнейшей геологической силой. Он может и должен перестраивать своим трудом и мыслью область своей жизни, перестраивать коренным образом по сравнению с тем, что было раньше. И, может быть, поколение наших внуков уже приблизится к их расцвету». Позже он добавил к этому: «В будущем нам рисуются как возможные сказочные мечтания: человек стремится выйти из предела своей планеты в космическое пространство. И, вероятно, выйдет».

Жаль, что Вернадский мало известен за пределами России и Украины, где он, кстати, явился еще и основателем Украинской академии наук. Потому что помимо веры в научно-технический прогресс Вернадский проповедовал еще и гармонию человечества с окружающей средой и призывал использовать все наши новейшие достижения для обеспечения кристальной чистоты воды и воздуха. Его ви́дение будущего включало равноправие и процветание народов всех стран и континентов, объединенных идеей улучшения условий жизни на Земле с последующим «расширением границ биосферы и выходом в космос» с целью распространения по всей Вселенной.

Идеи Вернадского были одним из столпов советской космической программы. Отсюда понятно, откуда у Полякова тяга к подобным писаниям и потребность распространять «энергию человеческой культуры» за пределы планеты.

Но на самом деле более всего Полякова вдохновляли лежащие в основе всего этого идеи расширения границ человеческих возможностей. Он считает, что люди проявляют себя лучше всего в тех случаях, когда в одном и том же месте во имя общей цели собирается критическая масса ярких, страстных, благонамеренных людей. Эпоха Возрождения дает примеры чего-то подобного. Присутствовал такой дух и в первые годы существования Советского Союза, когда людей сплачивала вера в общее дело и светлое будущее. В Кремниевой долине, сказал Поляков, тоже поначалу демонстрировали эти качества, пока возобладавшая там алчность не породила распыление усилий и недальновидность. «Вообще-то все мы стали слишком жадными до денег, – заметил он. – Как начнешь их молотить, так и молотишь и молотишь, и вот это-то всё и губит».

Поляков хотел вложить свои деньги в Украину, чтобы попытаться ее реорганизовать и создать новый тип «пассионариев, которые хотят реальных изменений и свершений». Первым шагом на пути к этому, сказал он, как раз и стал поиск и сбор многоопытных знатоков аэрокосмической отрасли, с тем чтобы они передали свою мудрость молодому поколению, – то есть чтобы накопленные за десятилетия тяжких трудов знания и навыки не пропали втуне.

«Дедов мы уже потеряли, и часть отцов тоже, – говорит Поляков. – Вот мы и не хотим потерять третье поколение кряду! Речь идет о передаче знаний. О создании иного мироощущения. О культивировании питательной почвы. Если лишаешься такого места, как это, очень часть воссоздать его больше не удается».

Беря шире, он хотел послужить для всех молодых людей примером того, что можно свершить за счет страстности. Ракета Firefly станет памятником его борьбе и знаковым символом того, что простой пацан из Запорожья или любого другого места способен вершить великие дела.

«Вот просто просыпаешься утром и чувствуешь прилив энергии, позволяющий что-то сделать, верно? Но только делать это „что-то“ нужно во благо. К лучшему».

31

Ракеты обходятся дорого

Всё в том же 2018 году, через пару месяцев после нашей поездки в Днепр, Поляков пригласил меня на устроенную им у себя дома в Менло-Парке, в Калифорнии, вечеринку по случаю Октоберфеста. Многие его днепровские подручные по бизнесу были тут как тут. Присутствовали и кое-какие люди из ракетно-космической промышленности. Были среди гостей и соседи по этому пригороду «самых-самых» богачей Кремниевой долины (и всего мира, как следствие).

Поляков купил этот особняк несколькими годами ранее – можно сказать, из прихоти. Ему захотелось перевезти семью в Калифорнию, и он подрядил агента по недвижимости подобрать ему достойные варианты в Кремниевой долине. Подобрав несколько, агент пригласил Макса с женой в Калифорнию для ознакомления с ними на месте и принялся впаривать Поляковым выставленный на продажу дом на Роберт-Драйв к югу от шоссе, объясняя, что недвижимость тут, в долине, в дефиците и разлетается как пиво в жару. Максу дом понравился, и он сказал агенту, чтобы тот особо не раздумывал, а просто купил его по разумной рыночной цене, – сам же с женой укатил в аэропорт, и они вылетели обратно на родину. Через пару дней сделка была оформлена, и следующий номер еженедельника Palo Alto Weekly вышел с аршинным заголовком на первой полосе: «Дом в Менло-Парке продан за 7,6 млн долларов: есть рекорд!» Агент на радостях даже забыл сказать Полякову, что они совместными усилиями подняли планку цен на недвижимость в городе на новую космическую высоту.

Дом был похож на мини-замок. Там имелся обширный внутренний двор с бассейном[253] и гостевыми апартаментами. Однако Полякову хотелось еще и полнейшей приватности, и он сумел убедить престарелую хозяйку примыкающего домовладения уступить ему свой дом с участком по сходной цене. Старушка прожила там не одно десятилетие и поначалу наотрез отказывалась от всех его предложений. Тогда непоколебимый Макс каким-то образом разыскал ее взрослых детей и на пальцах объяснил им порядок суммы, которую готов выложить за недвижимость их матери. Дальнейшие уговоры дети взяли на себя, и вскоре Поляковы сделались владельцами обособленного жилого комплекса, настоящего «особняка», по-русски выражаясь. В результате площадь двора их замка удвоилась, чем Макс не преминул воспользоваться, соорудив там в дополнение к бассейну баню и открытое барное пространство.

На Октоберфест-вечеринке там с легкостью разместились сотни гостей, бродивших туда-сюда и потреблявших выпивку и закуску в неимоверных количествах. Катя Полякова являла собою пример образцовой хозяйки, а четверо детей Поляковых – игривости и воспитанности одновременно. Макс в кожаных штанах пел, веселился и обильно потчевал гостей осетриной (похоже, контрабандной). Всем всё было по кайфу.

На смену 2018 году пришел 2019-й, а Поляков всё так же горел пылкой любовью к ракетному бизнесу и радовался своей причастности к нему. Мы с ним то и дело зависали в его офисе в Менло-Парке и пили Oban за разговорами о том о сем, которые, впрочем, неизменно вращались вокруг последних событий и сплетен, имеющих прямое или косвенное отношение к аэрокосмической отрасли. От Полякова я ни разу ни единого доброго слова не услышал в адрес старорежимных компаний типа Boeing и Lockheed Martin, которые он считал коррумпированными стяжателями денег американских налогоплательщиков. О Роскосмосе и его структурах он, впрочем, отзывался еще хуже и преимущественно в непечатных выражениях. Беседы с Максом изрядно напрягали и грузили из-за бешеного темпа его многословных речей и безумной энергии, которую он вкладывал в свои слова вне зависимости от предмета обсуждения. При всем при том мне разговоры с ним доставляли огромное удовольствие. Редко встретишь человека, способного безостановочно говорить о своей страсти и о том, что предмет страсти требует от человека страстности, – и при этом лично олицетворять собою свой собственный идеал пассионария. Макс воистину необычный и интригующий человек.

Поляков оставался убежденным противником малых ракет, считая их бесполезными. По его мнению, никакого смысла суетиться и частить с запусками сотни-другой килограммов полезного груза не было. С появлением Полякова в ипостаси главного инвестора Firefly пошла по пути укрупнения своей ракеты Alpha с целью доведения ее грузоподъемности до тонны с лишним. А грузоподъемность их ракеты Beta, проект которой уже находился на стадии разработки, планировалось повысить до восьми тонн. Это позволит клиентам Firefly отправлять на орбиту десятки спутников за каждый коммерческий запуск вместо единичных аппаратов. Поскольку развитие аэрокосмического бизнеса имеет свойство отставать от прогнозов, Поляков полагал, что реальный всплеск спроса на орбитальные запуски начнется не раньше чем через пару лет. А к тому времени Alpha будет благополучно летать, Beta же будет на подходе – и своим появлением выметет с рынка производителей малых ракет. «Мы знаем, какова будет рыночная конъюнктура через три – пять лет, – сказал он. – Вот мы и окажемся в нужное время в нужном месте с продуктом, который поглотит весь этот рынок».

Поначалу Поляков рассчитывал обойтись вложением в Firefly от 50 млн до 75 млн долларов до запуска первой ракеты. Если бы запуск прошел успешно, инвестиции Макса тут же вздорожали бы до миллиардов. В прошлом он не раз обжигался на привлечении венчурного капитала и на инвестиционных партнерствах, а потому не имел ни малейшего желания с кем бы то ни было кооперироваться в плане финансирования этого ракетостроительного проекта[254]. Нежелание связываться с соинвесторами плюс затянувшиеся стендовые испытания и доработки Alpha уже вынудили его перешагнуть рубеж в 100 млн долларов личных инвестиций в Firefly ради продолжения работ. Поляков настаивал на том, что дополнительные денежные расходы его не тревожат, поскольку он изначально знал, на что идет, ввязываясь в это дело.

«Первый закон аэродинамики гласит: „Без денег ничто не летает“, – сказал он. – Нет ничего лучше, чем вложить все свои личные средства в компанию. Страсть – вот что при этом чувствуешь».

На его деньги было куплено впечатляюще много первоклассного оборудования. Теперь в Техасе у Firefly имелись ультрасовременные объекты на зависть любой ракетостроительной компании: два колоссальных стенда для испытаний ракетных двигателей в лежачем и стоячем положении; завод по производству углепластиковых корпусов ракет; центр управления испытаниями. Сотни людей сновали по комплексу, приветливо помахивая на ходу руками давно привыкшим ко всему местным коровам. Двигатели на стендах всё чаще работали исправно, исторгая пламя по нескольку минут подряд, и всё реже взрывались и отправлялись на расположенную прямо на территории свалку металлолома – надгробный памятник инженерным просчетам. Были там даже оптимисты, прочившие Firefly первый запуск Alpha с космодрома базы ВВС и КС США Ванденберг в Южной Калифорнии в 2019 году, хотя, по-моему, они сами в это не верили.

На родине дела у Полякова тоже шли хорошо. Близилась к завершению реконструкция Днепровского планетария – обошедшийся ему в миллионы долларов подарок детям с прицелом увлечь их космосом. Инженерные вузы всё более ориентировались на создание стартапов, а сам Поляков продолжал расширять свою ИТ-империю, в частности далеко продвинувшись в направлении финансовых технологий. «Пришло мое время, – говорил он. – Я это чую. Мне теперь достаточно продать любой из этих бизнесов, чтобы выручки хватило еще на пять лет финансирования Firefly».

Украинские ученые-ракетостроители передавали Firefly самые передовые технологии. К моему немалому удивлению, Поляков и Анисимов пробили в правительстве США разрешение на использование в Техасе украинской интеллектуальной собственности. Вышла, можно сказать, улица с односторонним движением. Инженеры Firefly из числа украинских специалистов вольны были обучать своих техасских коллег чему угодно, а все техасские технологии должны были оставаться строго в США. Но всё равно это было шагом в направлении поставленной Поляковым цели объединить усилия двух стран и оживить украинскую аэрокосмическую промышленность. Даже Rocket Lab из страны – союзника США добиться большего не удавалось, поскольку федеральное правительство проводило твердую линию на недопущение попадания американских аэрокосмических технологий в руки любых иностранцев.

На согласование этого особого режима у Firefly ушли месяцы, и сделать это оказалось неимоверно трудно, что весьма озадачило Полякова. На словах Украина считалась вроде бы как союзником США, что должно было способствовать углублению и расширению сотрудничества и формированию партнерств в высокотехнологичных областях. Опять-таки, в Соединенных Штатах беспрепятственно работало множество иммигрантов со всех концов света, они основывали ИТ-компании, занимавшиеся разработкой программного и аппаратного обеспечения, предоставлением интернет-услуг и т. д. и т. п. Их всячески превозносили и не препятствовали привлечению ими иностранного финансирования. Да что тут далеко ходить, если россиянин Юрий Мильнер стал одним из крупнейших инвесторов во всей Кремниевой долине и владел крупными долями в таких компаниях, как Facebook, Twitter и Airbnb[255]. При этом он был близок с друзьями Владимира Путина, и об истинном характере его нынешних связей с родиной никто ничего определенного сказать не мог. Однако никому и в голову не приходило поднимать шум по этому поводу, и Мильнер имел карт-бланш на инвестиции, по сути дела, во всё, что ему заблагорассудится[256].

По разумению Полякова, аэрокосмический бизнес слишком обременен пережитками прошлого. «Космос – одна из тех областей, где иностранцев не привечают, – заметил он. – Это, вероятно, та отрасль, участие в которой дается труднее всего. Надеюсь, я сумею рассказать историю о том, что есть на свете по-настоящему хороший украинец».

В техасской же штаб-квартире Firefly Том Маркусик, восприняв изначально явление Полякова с его спасительными инвестициями как «гребаное чудо», так ни на йоту от этого мнения и не отступался. В 2018 году, примерно через год после оформления первой инвестиционной сделки, два этих мужа выступили со следующей антрепризой в духе «ура-ура, за нами будущее» перед собранием, на котором я имел честь присутствовать.

МАРКУСИК: Окей, у нас теперь полный порядок, а начну я вот с чего. Так, просто чтобы закончить неделю на мажорной ноте. Нам очень повезло, что с нами здесь теперь Макс, что случается очень редко, поэтому мы должны уделить минутку…

ПОЛЯКОВ: Я всегда здесь.

МАРКУСИК: Мы всё ближе к тому, чтобы это сделать. Реально всё ближе и ближе. Надеюсь, вы и сами это чувствуете. Но при всем при том нам еще очень многое предстоит сделать в следующем году, чтобы добраться до запуска. Это будет очень трудно.

ПОЛЯКОВ: Мы вернулись в гонку, потому что скорее живы, чем мертвы. Вполне тянет на хорошую новость для ранее уволенных. Вы возвращаетесь в семью – и теперь так и останетесь в семье. А семейный стиль – это же всё страсть, энергия, вся полнота страсти и энергии.

МАРКУСИК: Мы ожидаем от вас многого. Макс возлагает на вас очень большие надежды, и, как я говорю вам каждую неделю, если мы не отстанем от графика и будем выполнять обещанное в срок, я думаю, нас ждет поддержка на всех уровнях.

ПОЛЯКОВ: Для меня это хобби. Люблю я это дело. Если у вас не выйдет, для меня это не смертельно, ясно? Но есть причины, по которым нам нужно преуспеть. Есть у нас ненавистники во внешнем мире. Типа Ричарда Брэнсона. Хотя это еще старой закалки чувак, и мне на него плевать по большому счету. А вот всякие лоббисты в России, Китае и Украине – это как раз и есть те самые люди, которые, типа, желают нашему «Светлячку» всяческого зла и хотели бы его загасить. Вот вам и нужно всё это прочувствовать и отразить вовне, поскольку негативная энергия, проникающая внутрь, нас ослабляет и действует против нас. А семья «Светлячка» вполне способна весь этот негатив обернуть в позитивный энергетический импульс.

Нам же хочется испытать то, что испытывает Rocket Lab. А у нас ракета вчетверо больше и мощнее, чем у них. Мы же тут все бьемся за деньги, успех и славу в какой-то мере, верно? За то, чтобы «сделать Америку снова великой», так? Вот и начните уже проникаться этим чувством.

Не бойтесь риска. Нужно рисковать – и пусть себе взрывается. Испытали – рвануло, испытали – рвануло. И что такого? Мы же в Америке! Тем более в Техасе, верно?! Это же не Калифорния какая-нибудь, я правильно говорю? Вот и будем себе их тут взрывать, ребята, покуда всё не наладится. График у нас очень плотный, и это единственный способ в него вписаться. И помните о том, что право на ошибку у вас есть.

Я вам скажу так: интернет, конечно, штука прекрасная. Там инвестируешь куда меньшие деньги – и можешь запускать продукт, готовый от силы на семьдесят процентов, который сразу начинает приносить бешеную денежную отдачу, даже будучи сырым. Но и наука вещь прекрасная. Ее выбираешь потому, что она трудна. Потому, что это твой путь. Дело всей твоей жизни. Но зато ты ощущаешь неимоверный прилив страсти. Мало кому из людей дано свершить то, что можете свершить вы. Цените и уважайте это. Не теряйте энергии страсти. Если вы вдруг почувствуете: что-то в компании идет не так и вы становитесь слишком рациональными, – пишите мне на email.

МАРКУСИК: Только не забывайте, пожалуйста, о том, что все электронные письма отслеживаются.

Мажорное настроение Полякова и его солнечно-жизнерадостные взгляды на перспективы стать магнатом ракетостроения угасли к концу 2019 года, а в первой половине 2020-го и вовсе уступили место недоуменной растерянности по поводу всё откладывающегося первого запуска. Хотя Firefly всего лишь столкнулась с прекрасно знакомыми любой ракетостроительной компании проблемами: после того как двигатели отлажены, немало времени и терпения уходит на доработку их сочленения с корпусом и доведение до ума электронных и прочих систем ракеты.

Украинские инженеры-конструкторы присылали проекты ее сложнейших частей, таких как турбонасосы, а у их американских коллег почему-то возникали трудности с их постройкой и правильным использованием. Поляков же испытывал недоброе чувство в том духе, что он преподнес Маркусику сказочный подарок, а тот бездарно разбазаривает преимущество Firefly. Теперь даже виски не требовалось, чтобы Поляков выступил с гневным монологом в адрес некомпетентного тормоза Маркусика.

Причины отчаяния Полякова были понятны: он наступил на те же грабли, что и многие до него, переоценив способности ракетостроителей укладываться в сроки. При этом каждый месяц задержки вынуждал его дополнительно вкладывать в Firefly от 5 млн до 10 млн долларов. В результате исходная смета расходов порядка 50 млн на постройку первой ракеты была давно превышена, а сумма фактических затрат приближалась к 150 млн.

Никто, кроме самого Полякова, не знал истинного размера его состояния, но до Маска и Безоса с их миллиардами ему точно было далеко. Каждый чек он теперь выписывал не без финансовых мук. Наши беседы о Вернадском и явлении миру племени пассионариев по всему земному шару уступили место сетованиям Полякова на то, что лучше бы ему было на эти деньги купить себе частный самолет или остров, а лучше и то и другое. И жена его, сказал он, всё больше недоумевает и задается вопросом, не слишком ли он заигрался в ракеты.

Полякова особенно задевало то, что правительство США почему-то недолюбливало Firefly и обделяло его компанию контрактами с НАСА и военными. И дело тут было не только и не столько в счетах с Rocket Lab с ее малыми ракетами, которой госзаказы худо-бедно перепадали. Дело было в том, что каким-то доморощенным умельцам в Мохаве отстегивали десятки миллионов долларов на постройку всякой экзотики наподобие лунных посадочных модулей. Поляков же тратил свои кровные на большущую ракету, но никто, казалось, всерьез его усилий не воспринимал. Попутно он отметил, что, если бы он тратил такие деньги в какой-нибудь восточноевропейской стране, чиновники из кожи вон лезли бы, чтобы ему угодить и дать почувствовать себя королем.

Временами Полякову даже хотелось избавиться от Маркусика, но они были слишком крепко связаны между собой как деловые партнеры. Маркусик выступал гарантом профессионализма Firefly и одновременно придавал компании истинно американский облик. К тому же Поляков и так уже перерасходовал уйму денег и не хотел дальнейших задержек еще и на перетряхивание менеджмента. В глубине души он был уверен, что Маркусику плевать на всех, кроме себя любимого, – и его, Полякова, Маркусик продал бы не задумываясь при первой же возможности. Иногда Поляков высказывал подобные упреки и прямо в лицо Маркусику. Гендиректор оскорбительные нападки Полякова терпеливо сносил, поскольку нуждался в его деньгах. Доля Макса в Firefly составляла около 80 %, что делало его владельцем предначертанного Маркусику свыше пути.

Пандемия затормозила многих, но только не Полякова. Хотя в прошлом он летал исключительно регулярными рейсами, с неудобствами, порожденными COVID-19, пришлось бороться в том числе и с помощью аренды частных бизнес-джетов. И Максу это понравилось: во-первых, экономилось время, а во-вторых, можно было оперативно наведываться к Маркусику. Если раньше Поляков посещал штаб-квартиру Firefly от силы раз в квартал, то с начала 2020 года он в Техас зачастил и стал появляться там пару раз в месяц.

В августе я составил компанию Полякову и Анисимову в ходе одной из таких вылазок. За предшествовавшие несколько месяцев Firefly отправила десятки людей на базу ВВС Ванденберг в Южной Калифорнии переоборудовать одну из имеющихся пусковых площадок под первый запуск Alpha. Наш маршрут был составлен так, что сначала мы должны были посетить Ванденберг, а уже оттуда вылететь в Техас, где как раз достраивалась и готовилась к доставке тягачом в Калифорнию ракета.

Мы прибыли в аэропорт Окленда в шесть утра, взлетели, выпили по пиву. Перелет до Ванденберга короткий, и заряда злости Полякову хватило то, чтобы весь его занять гневными тирадами в адрес Маркусика. Тот, по мнению Полякова, вот уже полгода без толку околачивал груши около стартовой площадки. Как такое могло быть? Firefly же не нужно было ее строить с нуля – нужно было просто переоборудовать. «Ну и сука же этот Том», – сказал Поляков и продолжил материться в его адрес до приземления.

Не попади эта местность в лапы военных, на месте базы ВВС Ванденберг был бы курорт. Она занимает 400 квадратных километров восхитительной красоты прибрежных земель. Эвкалиптовые рощи среди жестких кустарников на фоне тихоокеанского прибоя. При въезде в эту страну чудес из тумана проступило приветствие: «Добро пожаловать в космическую страну». Намек на десятилетия запусков ракет с главного аэрокосмического хаба Калифорнии.

Поскольку база военная, нам пришлось пройти проверку в центре безопасности и получить бейджики – пропуски на территорию. Мне, как гражданину США, за минуту выдали пропуск на год вперед. Полякова, напротив, проверяли и пробивали по базам целый час и выдали лишь разовый пропуск на текущий день, хотя он, можно сказать, уже заплатил за саму возможность этого посещения свыше 100 млн долларов, а впоследствии обязывался платить базе Ванденберг по миллиону за запуск[257] в качестве коммерческого клиента их космодрома. Отношение к нему было как к какому-нибудь шабашнику по разовому контракту, да еще и иностранцу. Кто-то из наших пошутил: «В другой стране пивом с проститутками встречали бы». По завершении оформления пропусков мы сели в джип, и Анисимов довез нас до космодромного комплекса № 2 с двумя стартовыми площадками. По дороге Поляков опустил стекло, глубоко вздохнул и произнес: «Хорошо. Свежо. Тут где-то должно быть золото». На подъезде к комплексу он заметил эмблему Firefly. «Серьезное дерьмо, дружище! – сказал он. – Это всё мое! Технически».

Появился некий гид, поприветствовал Полякова. Он проработал в Ванденберге не одно десятилетие и завел повествование о славной истории места, куда мы прибыли. Он перечислял знаменитые ракеты и спутники, включая все до единого спутники-шпионы CORONA, запущенные с той самой площадки, которую скоро займет Firefly. В ту пору Соединенные Штаты способны были развернуть целую ракетную программу вместе со всей космодромной инфраструктурой всего за восемнадцать месяцев. «Нынче на одну только писанину о воздействии планируемого запуска на окружающую среду больше времени уходит», – сказал гид[258].

Полякову экскурс в прошлое быстро наскучил, он послал незваного гида куда подальше, и мы вернулись к реалиям стартового комплекса. Офисы Firefly расположились в паре приземистых бежевых зданий, смотревшихся винтажным наследием холодной войны. Обе стартовые площадки находились в нескольких минутах езды оттуда среди поросших кустарником холмов. Поляков стал рыскать по офисам в поисках жертв для вымещения своего гнева. Первым подвернулся бывший инженер SpaceX, и Поляков поинтересовался у него, когда уже наконец будут закончены механические работы на площадке. Инженер сообщил ему об ориентировочных сроках со слов сварщиков. «Сварщики вечно трындят, – сказал Поляков. – Показывай площадки».

На одной площадке высилась огромная сине-зеленая мачта под запуск каких-то старых ракет НАСА, которые больше не строятся, и там лишь начинался демонтаж этой конструкции, чтобы освободить место для новых клиентов (естественно, не за счет Полякова). Вторая же площадка была уже расчищена и передана Firefly, которая теперь и занималась возведением собственной инфраструктуры поверх бетонного стола. На полпути между площадками находилось здание центра обработки данных – еще один реликт холодной войны. «Дерьмом тут воняет, потому что канализация засорилась», – услужливо объяснил Полякову сопровождающий. Центр управления полетами в одиннадцати милях от площадок нам посетить не довелось, поскольку туда требовался особый допуск, запрашивать который Полякову с Анисимовым нужно было загодя.

К тому моменту Маркусик уже присоединился к Полякову на обходе объекта.

«Почему Rocket Lab уже построила новую площадку, а мы нет, Том?» – спросил Макс. «У них малюсенькая ракета, – ответил Маркусик. – С письку размером. Плюс за ними вся страна – Новая Зеландия».

Один из сотрудников Firefly решил похвастаться Полякову, что они расходуют его средства рачительно. Он показал ему складской сарай, который был куплен с огромной скидкой, потому что в него на полной скорости врезался мотоцикл. «Байкер, наверно, убился, точно не знаю, – сказал он. – А мы вот этот угол отрихтовали, заварили, и всё путем».

В соседнем сарае было вовсе пусто – за исключением стоявшего у стенки красного стального шкафа двухметровой высоты с надписью «ОСТОРОЖНО. ВЗРЫВЧАТКА. Беречь от огня!» Там в коробке размером с обувную хранились два заряда для подрыва ракеты Firefly в полете, если что-то пойдет не так. Один заряд предстояло загрузить в бак с горючим, другой – в бак с жидким кислородом.

Поляков попросил меня запечатлеть его на фото в образе страшного и ужасного Макса при этом шкафе. Во всем остальном, по-моему, увиденное ему не понравилось. Он без конца шпынял Маркусика до такой степени, что даже мне сделалось за него неловко. Всякий раз, когда мы садились в машину для переезда с места на место, Поляков тут же доставал бутылку Oban и догонялся из горла, после чего язык у него развязывался еще больше. Маркусик попытался разрядить обстановку, сказав, что назавтра в Техасе Макса ждет жареный поросенок на вертеле. «Может не выйти у меня, – ответил Поляков. – Жене может не понравиться. Она говорит, люди из Firefly совсем меня избаловали тем, что обхаживают как царя».

Перед нашим отъездом в аэропорт Маркусик собрал всех сотрудников в ангаре, чтобы выступить с речью и попытаться хоть как-то ублажить Макса. Начал он прямо с того, что сообщил о запланированном на ближайшие пару дней в Техасе большом испытании. Если ракета его пройдет, ее тут же отгрузят в Калифорнию. Так что ванденбергской команде нужно ускориться, дабы неготовность стартовой площадки не стала главной помехой первому запуску. Ведь в таком случае именно здесь присутствующие будут ответственны за то, что у Полякова закончились и деньги, и терпение.

МАРКУСИК: Я просто хотел бы донести до всех и каждого лично всё это в целом. Как вы знаете, пять лет назад я основал эту компанию и нахлебался с ней дерьма по уши. Сегодня здесь Макс Поляков. Он же, блин, лично вложил полтораста с лихуем миллионов гребаных долларов!

Аплодисменты.

Мы же здесь буквально кормимся все у него с руки на его деньги. Даже не ради чего-то еще, а просто чтобы отработать свой долг перед этим парнем, нам нужно завершить начатое дело и принести ему щедрую отдачу от всего того, во что он тут вложился, и по достоинству оценить риск, на который он пошел ради нас.

И это свершится. Мы сделаем это осенью. Самое позднее зимой. Мы запустим эту ракету и завладеем всем рынком запусков малых спутников. Есть еще умники, которые об этом помышляют, но им за нами не угнаться. Сами же знаете, насколько это трудно. У нас есть дивный шанс уйти в отрыв со старта. А чтобы застолбить за нашей компанией это место по праву, нам нужно запустить «Альфу».

Многим ли из нас доводилось участвовать в запуске первой в истории компании ракеты? Правильно, никому! И что с того, кто угадает? А то, что перед нами открыта охренительная возможность! Это вам не просто работа. Это нечто такое, чего вам до конца жизни не осмыслить. Вот я и хочу, чтобы вы это усвоили и использовали для ежедневной мотивации. Вы – часть чего-то невероятно особенного, и к свершению этого дела вы призваны Богом, или Вселенной, или чем-то еще, называйте кому как нравится, – но вы избранные.

Сейчас август, а запуск мы осуществим в ноябре или декабре. Так что время есть.

Перелет из Ванденберга до международного аэропорта Остин-Бергстром занял три часа и был полон откровений. К нам и полной морозилке пива присоединился Маркусик. По кругу сразу после взлета пошла очередная бутылка виски Oban. Поляков снова начал с выражения глубокого разочарования отсутствием прогресса в Ванденберге. «Моя жена устала от того, что столько денег проходит через Firefly, Том», – сказал он.

Оказалось, что Маркусик и Поляков теперь предпринимали попытки собрать деньги, которые позволят финансировать Firefly еще несколько лет. Вот-вот предстояла сделка, которая, по словам Маркусика, принесет Firefly сотни миллионов долларов.

Казалось бы, Поляков должен был радоваться такой перспективе, но он не радовался. С одной стороны, выписывать ежемесячно чеки Маркусику ему теперь было в тягость. С другой – сделка должна была состояться до первого запуска, а это означало, что Firefly была по-прежнему обременена колоссальным риском, инвесторы относились к компании с настороженностью и предлагали не лучшие условия. Если бы Маркусик справлялся со своей работой пошустрее, Firefly уже произвела бы запуск и Поляков сидел бы на миллиардах. Вместо этого ему скоро предстоит расстаться со значительной долей в компании по бросовой цене. Хуже того, он лишится еще и статуса единоличного хозяина Firefly. Новые инвесторы вполне могут его невзлюбить. Или Маркусик изыщет способ обработать Макса до степени готовности уйти из компании.

Маркусик, конечно, желал компании исключительно добра и гордился тем, что нашел инвесторов, чтобы снизить финансовую нагрузку на Полякова. И его малость закачало на волнах противоречивых месседжей от Макса.

Благодаря доброму виски и высоте к середине перелета все оказались изрядно пьяны. Поляков с Маркусиком продолжили пикироваться, а мы с Анисимовым – выпивать, чтобы проще было не обращать на них внимания. При всей горячности состоявшегося между ними выяснения отношений оно возымело терапевтическое действие. Оба наконец высказали друг другу в лицо свои претензии. Поляков сетовал, что потерял уйму денег. Маркусик в ответ сообщал, что Поляков его достал, как заноза в жопе. Поляков обвинял Маркусика в том, что он его всю дорогу водил за нос лживыми обещаниями. «Ну так на то я и многообещающий человек», – огрызнулся Маркусик, потеряв под воздействием виски остатки осмотрительности.

По приземлении в Техасе гулянка продолжилась в ресторане при отеле, где Поляков, как водится, снял лучший люкс. Все продолжили напиваться, а Поляков с Маркусиком еще и ругаться. Подоспевшая Криста, жена Маркусика, похоже, осталась не слишком довольна общим состоянием нашей компании. Однако ее присутствие резко изменило ход трапезы. Напряжение развеялось. Все стали шутить и смеяться, снова почувствовали себя одной командой и принялись нахваливать ракету и блестящие перспективы Firefly. А я пил свой скотч и лишь дивился тому, как, оказывается, делаются ракеты.

32

Всему есть предел

Новый день. Новые перспективы. Всё по плану. Утром я с раскалывающейся головой присоединился к Полякову и Анисимову, чтобы выехать на пикник на их ферму по разведению «Светлячков». Нам уже доложили, что решающее испытание ракетного двигателя, о котором Маркусик упоминал на базе Ванденберг, прошло успешно. Народ это дело хотел отметить, а физическое присутствие в Остине Полякова служило поводом разгуляться на полную катушку. Firefly наняла целую бригаду поваров и поручила им в порядке подготовки к вечернему барбекю зажарить на вертеле во дворе при испытательном стенде целую свинью. К нашему прибытию на комплекс свинья с обмотанными фольгой ушами уже была насажена на какой-то прут и водружена на жаровню. Все местные работники только и говорили, что об этой свинье, и глаз с нее не сводили. Свинья – вещь!

Поляков всеобщих восторгов по поводу свиньи не разделял. Мне доводилось и раньше заставать его в дурном расположении духа, когда он цеплялся к людям по поводу и без, подозревая их во всех мыслимых и немыслимых грехах, – но эти приступы злости на весь мир у него обычно быстро сходили на нет. А тут, как выяснилось, раздраженный и взбалмошный Макс образца Ванденберга был лишь прелюдией к люто взбеленившемуся и раздосадованному Максу техасского образца. Очутившись на территории хозяйства Firefly, он не выказал ни малейшей радости при виде прежде обожаемых коровок, а сразу подрулил к цехам и принялся наезжать на рабочих. У первого попавшегося сварщика Поляков стал допытываться, почему это они тут раз за разом срывают все сроки. «Слышь, мужик, не надо из меня тут крайнего делать», – ответил сварщик.

Работники Firefly всего этого никак не ожидали. В последнее время они неделями пахали без отдыха ради скорейшего завершения испытаний двигателя – и добились своего. Теперь все причастные к этому делу испытывали законную гордость. В отделе маркетинга мне как-то показали отрывок из старого документального сюжета о Firefly. Снят он был годами ранее, и Маркусик там плакался, что компания разорена и придется ее закрыть. Теперь же они стояли на пороге колоссального успеха.

У Полякова перед глазами, однако, теперь маячила совсем иная картина: его деньги растрачены, осязаемого результата нет, а единоличному контролю над компанией вот-вот будет положен конец. Последней же каплей стало заявление Тома, что задержки вызваны проблемами с украинским турбонасосом. Поляков ответил, что передал проверенную технологию и проблема не в ней, а в типично американском неумении вникать в нюансы, прежде чем что-то строить.

Тут же в ходе совещания кто-то из замов Маркусика по административной части попросил Полякова подписать согласие на аудиторскую проверку его финансовых дел. То была стандартная процедура в рамках сделки по привлечению новых инвесторов, Макс об этом знал и бумагу подписал. Но, кроме того, ему предложили заодно подмахнуть и второй документ, обязывавший его продолжать финансирование Firefly в следующем году в прежнем объеме, даже если новых инвесторов и денег от них не будет. Только тут до понимания Полякова дошло, что его, похоже, просто используют: с одной стороны, Firefly нуждается в его деньгах как в гарантии выживания; а с другой – копает под него, чтобы при первом же удобном случае оставить не при делах. К тому же ему принялись всё чаще и назойливее намекать, что сам его статус гражданина Украины всё крайне осложняет, поскольку ни правительство США, ни инвесторы не горят желанием связываться с ракетостроительной компанией, контролируемой иностранцем.

Я покинул их совещательную комнату, как только Поляков и Маркусик подошли к этой самой сути вопроса. Хотя мог бы и остаться, поскольку они были настолько увлечены разборками, что моего присутствия, похоже, не замечали. Но мне показалось неправильным присутствовать при этом разговоре, который больше походил на бурный разрыв между оскорбленными в лучших чувствах любовниками.

Наконец они вышли из комнаты. «Да на хрена мне всё это сдалось, – сказал Поляков. – Летим домой». Так он лишил нас свинины с вертела, а себя – заслуженных похвал и славословий.

«А ведь это мог быть хороший день, – сказал Маркусик. – Даже великий».

На обратном пути Поляков и Анисимов крепко спали в салоне бизнес-джета, а я без спроса раздобыл в холодильнике пиво, решив, что самолет частный и я вполне имею на это право.

Я давно подметил слабое место Макса: он мог казаться слегка чокнутым, да, собственно, и являлся таковым. Но он часто поражал меня тем, что из всех воротил космоса, с кем мне довелось встречаться, был самым отъявленным реалистом. За хайпом, сопровождавшим всё происходящее на этом рынке, Макс усматривал практические возможности. Он мог пустить свои деньги на что-то еще, но предпочел вложить их в ракетостроение, видя в нем свое высшее призвание. И всё это во имя своей семьи, родины и науки. Он пошел на колоссальный риск и убедил людей наподобие Анисимова посвятить этому делу свою жизнь и ступить с ним на столь тернистую стезю. Его окружение состояло не просто из высокооплачиваемых сотрудников, а исключительно из единомышленников, свято веривших в возможности и силу характера этого человека. К сожалению, команде Firefly так и не представилось шанса всё это по-настоящему прочувствовать. Для постижения сути личности Полякова требовались время, желание и ментальная сноровка на грани эквилибристики, без которой истинное значение его речей на ломаном английском ускользало от понимания. Лишь имевшие время и возможность для этого понимали, что перед ними нешаблонно мыслящий человек с оригинальным складом ума и философскими взглядами на жизнь.

Поэтому я глубоко сочувствовал Полякову. Инженеры Firefly делали всё, что в их силах, для максимально быстрой и качественной постройки ракеты, но мне был понятен и взгляд Полякова на сложившуюся ситуацию. Он поставил на кон всё. Они не рисковали ничем. Они просто работали в его компании за его деньги и воспринимали это как данность. Поляков же вполне мог сберечь колоссальные по меркам его родины полтораста миллионов долларов и пустить их на то, чтобы обеспечить своей семье безбедное существование до седьмого колена. Вместо этого он связался с Маркусиком. Маркусик же, по большому счету, всегда был человеком себе на уме и преследовал сугубо личные интересы. Поляков прекрасно знал об этом, но не отступился. Вот всё и вышло так, как вышло. Ведь одно дело – понимать нечто умом, и совсем другое – прочувствовать на себе. Было ясно, что Поляков устал играть во всякие игры. Он просто хотел построить ракету, а не разбираться с кучей всевозможных проблем.

Мы приземлились в Окленде и проследовали в зал для пассажиров частных бортов. Так совпало, что прямо там мы столкнулись с Крисом Кемпом. Он только что отлетал часы, требуемые для продления действия лицензии частного пилота. Я этих двоих друг другу представил, и оказалось, что Кемп понятия не имеет, кто такой Поляков. Будто мало было Максу за этот день других оскорблений чувства собственного достоинства. У Полякова оказался при себе в спортивной сумке турбонасос украинского производства; он решил им похвастаться и предложил Кемпу взглянуть. Кемп заглянул внутрь сумки и отозвался об изделии со сдержанной похвалой. Засим мужчины без особой искренности пожелали друг другу всего хорошего, и мы выехали в направлении Кремниевой долины. «Наглый придурок!» – подытожил Поляков результаты обмена опытом.

* * *

В ноябре 2020 года Firefly отправила-таки свою большущую ракету из Техаса в сторону базы Ванденберг. Никаких шансов на запуск до конца года не было. В лучшем случае его можно было ожидать к февралю или марту. При нормальных обстоятельствах сам эпохальный факт отгрузки ракеты к месту старта и обозримая перспектива успешной развязки приободрили бы Полякова, но шоу успело зайти слишком далеко по дороге, ведущей прочь от всякой нормальности.

В феврале 2021 года веб-сайт Snopes опубликовал длинную историю, выставляющую Полякова конченым мерзавцем. Журналист нарыл кучу сайтов знакомств, созданных, похоже, на деньги Полякова, копнул их поглубже и определил, что «сайтами знакомств» их можно назвать разве что в самом отвлеченном смысле. Речь идет о таких ресурсах, как plentyofhoes.com, iwantumilf.com и shagaholic.com. По версии Snopes, Поляков и его бизнес-партнеры финансировали эти и другие сайты-лохотроны через кучу подставных компаний и с их помощью разводили доверчивых веб-серферов на деньги. В обмен на платную подписку, говорилось в статье, жертвы мошенников чаще всего получали лишь кучу спама от фейковых женщин. А попытки отписаться от рассылок игнорировались либо вели к перенаправлению по ссылкам невесть куда еще[259].

Ничего нового в этом «разоблачении» не было. Отставленные от дел первооснователи Firefly Space Systems нарыли на Полякова примерно такой же компромат, приложив его к попавшему в итоге под сукно иску против Маркусика и Полякова. В промежутке между двумя этими событиями, однако, Firefly Aerospace успела заполучить кое-какие крупные контракты с НАСА и федеральным правительством, включая контракт на создание посадочного лунного модуля Blue Ghost[260]. Всё это сильно осложнило ситуацию. Snopes настаивал, что не дело отдавать правительственные контракты воротиле подпольного интернет-бизнеса. Поляков ответил официальным заявлением для прессы, в котором говорилось: «Все направления моего бизнеса и инвестиции работают в рамках закона и, если требуется, с раскрытием условий использования. Для меня же лично в фокусе внимания находится космос».

В придачу к публикации Snopes еще и я написал для Bloomberg Businessweek обширный материал с рассказом о нашей с Поляковым поездке в Украину и его надеждах соединить в Firefly лучшие советские и американское технологии. Опять же, ничего нового ни для кого в аэрокосмической отрасли там не содержалось. Всем было прекрасно известно, что американское правительство считает международное сотрудничество в этой области допустимым и даже желанным лишь в тех случаях, когда оно организовано по принципу улицы с односторонним движением: в США иностранные технологии поступают, а за рубеж не утекают. Только на таких условиях и дается добро на совместные проекты. И всё равно находились желающие подозревать в Полякове вражеского шпиона. Например, на том же собрании в Техасе, где я присутствовал, один сотрудник самой Firefly прямо в лоб при всем честном народе задал Полякову вопрос: «С какой стати мы должны вам верить, что вы не переправляете наши прорывные техасские технологии к себе на Украину?»

По мнению Полякова, именно эти две публикации сделали из него пугало и мешали Firefly привлекать внешнее финансирование. Затяжные переговоры с потенциальными инвесторами раз за разом завершались тем, что в последний момент они шли на попятную, наткнувшись на публикации Snopes, или начинали подозревать, что Поляков чуть ли не двойной агент, действующий в интересах разом и Украины, и России.

Я честно не мог понять, из-за чего вообще поднялась такая шумиха вокруг его имени. Мне показалось весьма странным, что ушлые инвесторы с Уолл-стрит вдруг прониклись таким сочувствием к сексуально озабоченным посетителям сайтов сомнительного толка. Ведь если ты регистрируешься на сайте типа nastymams.com, то должен полностью отдавать себе отчет в том, что рискуешь попасть на развод. С таким же успехом можно было призвать Джеффа Безоса к ответу за неэтичное обращение с работниками Amazon, а на Илоне Маске при таком подходе и вовсе клейма было бы негде ставить – столько за ним числилось чисто по-ма́сковски сомнительных дел. Это я всё к тому, что моральная планка у магнатов космоса традиционно находится далеко не на космической высоте.

Сверх всего того, проделанная Поляковым на родине работа реально шла на пользу США и в дальнейшем могла бы привести к еще более крупным победам. Никто не сомневался, что секретные ракетостроительные технологии почти беспрепятственно утекали из Украины к некоторым врагам США вместе с мозгами их носителей. Никто в Украине, похоже, даже не собирался положить этому конец посредством привлечения инвестиций в национальную аэрокосмическую промышленность. И тут вдруг объявляется прямо в Кремниевой долине украинец со всей семьей, обосновывается там, вкладывает 200 млн долларов кровных в техасскую ракетостроительную компанию, да еще и предлагает исправить ситуацию, задействовав украинские мозги. По мне, так это выглядело чертовски более привлекательной альтернативой.

Провал переговоров окончательно взбесил Полякова. В любой другой стране его бы чествовали как героя и гения экономики и технологий. А в Штатах он с какой-то стати снискал себе славу подозрительного типа, а затем и вовсе сделался персоной нон-грата. Видно было, что Макса вот-вот прорвет, – и таки да, он высказал мне всё, что думает, начистоту.

ПОЛЯКОВ: Вся эта хрень утекает в Китай и другие нехорошие страны, и ни одна другая компания ничего против этого не имеет и не делает. Я последняя надежда на то, чтобы перенести всю совокупность советской интеллектуальной собственности в Штаты, где она послужит добру. Илон Маск – сопляк на моем фоне. Такая вот выходит патриотическая лабуда!

Дело же теперь не в противостоянии СССР и США, это всё в прошлом. Всё дело в людях, положивших жизнь ради этих знаний. Всё дело в ноосфере! В сумме знаний! Должны же они уважать знание как таковое!

Я всё больше теряю веру в людей. Меня тут считают шпионом или вовсе невесть кем. Это очень больно. Восемь лет назад я приехал в США вместе с семьей, чтобы жить образцово по-американски, чтобы показать моим близким, как смотреть на вещи и вести дела по-американски. Я плачу все налоги до цента американской налоговой.

Америка расплывается и теряет очертания. Мы же здесь все иммигранты. Я вот недавно бухну́л с отцом, и он мне сказал: «А ты чего ожидал? Ты же на два-три поколения впереди среднего американца. Ты увлечен ракетами. Они тебя не понимают, а потому и ненавидят до смерти».

Ну да, я ненормальный, увы. Но ведь дойдет скоро до того, что я скажу: «Да пошло оно всё!..» Всему есть предел, включая мою страсть.

33

Погасшее пламя

Четвертого декабря 2020 года Поляков мне позвонил и вылил на меня целый ушат новостей одна ужаснее другой. Американское правительство, сказал он, отказывает Firefly в лицензии на ракетные запуски, пока он, Поляков, не отступится от компании и не продаст свою долю в ней более приемлемым инвесторам. Правительство уже потребовало, чтобы он вышел из состава совета директоров Firefly, и натравило на него сразу несколько агентств, которые оказывают на него давление и намекают, что готовы начать расследование его бизнес-деятельности, ну или как минимум сильно подпортить ему жизнь.

Начались все эти наезды по возвращении Полякова с базы Ванденберг. Ощущение было такое, что вид ракеты Firefly на стартовом столе сработал подобно команде «фас!» – и на него спустили всех собак. До этого мало кто верил, что компания зайдет так далеко. Оплачивать эксперименты украинцу было позволительно, но теперь, когда на стартовой площадке нарисовалась реальная ракета, на вид готовая к скорому запуску, где-то там решили, что пора вмешаться и взять дело под свой контроль. То ли кто-то в правительственных верхах на этом настоял. То ли кто-то из Boeing, Lockheed Martin или Northrop Grumman попросил избавить их от еще одного незваного стартапа-конкурента, созданного по образу и подобию SpaceX. В любом случае Полякова вздрючили так, что ему придется отказаться от контроля над компанией и продать свою долю до запуска.

И на базе Ванденберг Полякова опустили до статуса «Только с сопровождением» на значке. Это означало, что теперь к нему там был приставлен конвоир, без которого он ни на ракету, построенную на его деньги, взглянуть не мог, ни поговорить с работающими над ней техниками. «Мне там даже в туалет без соглядатая заходить запрещено», – сказал он.

Толчком ко всем этим унижениям, по словам Полякова, стал град писем в его адрес из Минфина, ВВС и НАСА (среди прочих) с безапелляционным требованием отказаться от контроля над компанией. Данные письма уведомляли его о том, что отныне ему, Полякову, запрещено принимать стратегические или управленческие решения в Firefly. Маркусик какое-то время будет единолично возглавлять компанию, пока в помощь ему не найдут еще пару солидных американцев с безупречной репутацией. Ему также было предписано закрыть украинские производства Firefly. Поляков был в бешенстве и снова начал рвать и метать.

ПОЛЯКОВ: Всё сводилось к одному: «Гнать Макса отсюда к той самой матери!» Мне не оставляли выбора: отдай всё, пожертвуй собой, по сути, – и убирайся из компании. А душа, украинская страсть или советская страсть – это всё по-зверски крушится. Америка не позволит Максу делать большие деньги у себя.

Для США это норма. Если у тебя есть стратегические активы такого уровня и ты достигаешь с ними определенного успеха, они пытаются их у тебя отжать. Тут же тебя начинают месить и правительство, и компании-конкуренты, говорящие о тебе всякие гадости, и разведка. Всем нужно знать, что за украинец такой пробрался в США и вложил двести миллионов долларов в это дело. У них в мозгу не укладывается: украинец из интернет-коммерции – и вдруг здесь и в ракетостроении. И вообще, что это за хрен такой, если его русская разведка до сих пор не ликвидировала по-тихому? Видать, и сам он из какой-нибудь нехорошей структуры или конторы. Да точно, так оно и есть! Смотрите, у него белорус в подельниках! А где Белоруссия, там и Россия, между ними же совет да любовь.

Деньги, которые предлагают за мою долю, не позволят даже отбить инвестиции. Подожду еще две-три недели, а затем, вероятно, всё же продам, хотя выручу по восемьдесят центов с доллара. Может быть, я так и сделаю, а то еще хуже будет.

То́му наплевать. Он ведь подобное уже проделывал.

Да нет, меня точно вынудят продать это дело по одной простой причине: никто больше не вложит в него денег, если я буду с этого что-то иметь. Мне тут уже объяснили, что скоро мне позволят оставить за собой лишь 20 процентов Firefly, да и то если повезет. А сейчас у меня, между прочим, всё еще целых 85 процентов.

Хотите, чтобы со мною было как в «Волке с Уолл-стрит», да? Ему там правительство сделку предложило, а он им прямым текстом: «Хрен вам!» Ты же помнишь, чем он кончил, верно?[261] Хотите и со мной так? Только тут будет зверство по полной.

Так что двадцатого декабря мы с семьей вылетаем в Эдинбург. С концами. С меня хватит. Решено. Борт заказан. Двадцать первого декабря елочку там, в Эдинбурге, нарядим. Дети, жена, мой кот и я. Обратного пути нам не будет: ту-ту через весь глобус! И без посадки, на всякий случай. Так что я большой джет заказал.

К такой развязке всё и шло изначально. Это была наша ошибка – допустить саму мысль о том, что нам тут позволят всё это сделать просто потому, что мы такие все из себя гребаные патриоты. А нельзя! Почему нельзя? Нельзя, и всё тут! Когда ты ее вот-вот запустишь, тогда и получишь пять писем за десять дней. Та-та-та-там!

А знаешь что? Отдам-ка я 90 процентов своей доли Техасскому университету. Ё-моё. А остальные 10 процентов – Днепровскому. Техасцы уж как-нибудь за себя постоят. Никто их универ дербанить не будет. Себе дороже. Это же оплот республиканцев. Тед Круз и всё такое. Лучше уж так, чем позволить завладеть ею какому-нибудь хедж-фонду или венчурному капиталисту. Бесплатно отдам.

Инвестируешь двести миллионов долларов, тратишь четыре года жизни, тащишь сюда эту технологию, рискуя, что русские тебя грохнут. Никакой помощи от правительства США. Ни одного контракта от них. Мне тут сказали, что и не будет нам контрактов, пока я здесь. Меня, по сути, вышвырнули из США. Вали на хрен, Макс! Живи себе дальше своей жизнью.

Наша ракета готова к полету. Она взорвет этот рынок к хренам. А кончится тем, что ее присвоит какая-нибудь корпорация типа Northrop Grumman или пул частных инвесторов. Они так и будут блокировать получение нами лицензий, пока я здесь. Вот они и заставляют тебя просто там сидеть, ждать и тратить кровные понапрасну. После того как ты добьешься успеха, с тобою будет очень сложно спорить. Илон не даст соврать. Если ракета успешно ушла со старта, всё прочее наносное дерьмо просто исчезает. До запуска все думают, что всё это фейк и разводка для отмывания денег или еще чего. Но если она оказывается на стартовой площадке и реально взлетает, все рты сразу затыкаются. Вот они и пытаются меня завалить до запуска. Очень агрессивный наезд.

Но ты за меня не волнуйся. Деньги у меня еще есть. Поеду в Шотландию, будем там делать всякие интернет-фишки – финансовые технологии, рекламные технологии, игры опять же, азартные, я имею в виду… Я же, черт побери, законный гражданин Великобритании!

Сказано – сделано, и Поляковы действительно переехали всей семьей в Шотландию, где Макс обзавелся роскошным поместьем. Точнее, даже двумя. Жертвовать свою долю в Firefly Техасскому университету он, однако, не стал. Это он так, сгоряча сказал, слишком распалившись от гнева. Не стал он спешить и с ее продажей. Не планировал он и доводить ситуацию до уровня «Волка с Уолл-стрит»: дух его уже был сломлен и сил бороться не оставалось. Но ему реально хотелось выручить за свою долю подобающую сумму, особенно в свете того, что технологические компании как раз пошли в бурный рост и собирали теперь умопомрачительные деньги.

В мае 2021 года Firefly объявила, что получила 75 млн долларов от группы инвесторов, в которую входил Джед Маккалеб, миллиардер, сделавший состояние на криптовалютах. Компания включила Маккалеба в состав совета директоров[262]. А затем там появились Дебора Ли Джеймс и Роберт Кардилло, занимавшие посты, соответственно, министра ВВС и директора Национального управления геопространственной разведки США во время второго президентского срока Барака Обамы. Так на место украинца заступили представители высших эшелонов военного и разведывательного сообществ. «Это чисто деловое решение, – сообщил Маркусик журналистам. – Поскольку Firefly продолжает всё теснее сотрудничать с правительством США, Макс и я решили, что лучше нам иметь команду лидеров, состоящую из граждан США. Сам Макс не гражданин США, зато он очень проницательный бизнесмен».

Полякова вынудили расстаться с половиной его доли в Firefly, которую он продал за 100 млн долларов неким инвесторам, чьи имена огласке преданы не были. Максу больше не разрешали ни с кем общаться в компании, которую он некогда спас, а затем помог ей по-настоящему состояться. В результате Firefly теперь оценивалась в миллиард долларов с лишним[263]. На бумаге Полякова, можно сказать, обобрали на сотни миллионов долларов, но так он хотя бы был спокоен, что Firefly будет двигаться дальше, поскольку есть люди, готовые оплачивать ее счета.

В благодарность НАСА заключило с Firefly контракт на 93 млн долларов на постройку лунного посадочного модуля для запланированной на 2023 год научной экспедиции. Единственная причина, по которой эта сделка вообще могла состояться, заключалась в том, что Поляков ранее приобрел права интеллектуальной собственности на лунный посадочный модуль «Берешит» израильской разработки, разбившийся в 2019 году при посадке. При Полякове НАСА в израильской технологии ценности не усматривало, зато теперь с радостью воспользовалось плодами его предусмотрительности и смекалки. Маркусик в интервью обернул ситуацию таким образом, что якобы Firefly будет строить с нуля собственный уникальный аппарат, а «Берешит» использует лишь в качестве наглядного пособия для обучения на чужих ошибках. «У нас будет стопроцентно американская технология», – сказал он.

Примерно в то же время в похожую ситуацию попал еще один космический стартап. Он был основан одним россиянином, которого также вынудили отказаться от контроля над своей компанией и заменили настоящими американцами. Я написал историю о том, что американское правительство, судя по всему, зачищает аэрокосмическую отрасль от иностранцев, приведя в пример два этих случая. Одно лишь то, что я упомянул Полякова в общем контексте с тем русским, де-факто положило конец моим отношениям с Поляковым и Анисимовым, с которым мы даже успели подружиться. Поляков считал того русского мерзавцем, и его взбесило, что я провел параллели между обеими ситуациями. С тех пор он на мои письма и звонки не отвечал.

Поляков ненадолго вернулся в США в начале июня 2021 года. Ракета Firefly с прошлого года так и покоилась на базе Ванденберг в ожидании всё откладывавшегося запуска. Маркусик сетовал на ковид и сорванные из-за вызванного им бардака поставки важных деталей. Полякова это больше не волновало. Он вернулся в Кремниевую долину не ради ракеты, которую выжег из своей души, а ради того, чтобы посетить выпускной дочери, оканчивавшей школу, и продать дом в Менло-Парке. Со времени моей злополучной публикации минули месяцы, и Макс нехотя всё же согласился со мной встретиться по старой памяти.

Во вторник около двух часов дня я заехал к нему в офис. Поляков пригласил меня присесть – и принялся перечислять накопившиеся за долгие месяцы обиды. Прежде всего, из моих публикаций можно было заключить, что он слишком много пьет. Американская публика, заметил он, не доверяет людям, замеченным в злоупотреблении спиртным. Внес я свою лепту и в то, что его теперь считают иностранцем с мутным прошлым и чуть ли не обычным интернет-мошенником. Всё это Поляков высказывал мне, щедро подливая нам обоим скотч в металлические кубки в форме перевернутой головы оленя.

Хотя перечисление моих грехов и отняло у нас уйму времени, затем он всё же честно поведал мне, что зол скорее на весь мир, нежели на меня лично. Семью он на этот раз отправил в Калифорнию заранее бизнес-джетом – так им устроили форменный допрос на границе. И не отставали, пока его четырнадцатилетний сын чуть ли не поклялся, что он ради своей грин-карты готов на всё, только бы его не лишили перспективы со временем стать студентом MIT. Лишь этот всплеск патриотизма вкупе с самим фактом прибытия его семьи частным джетом убедил таможню дать добро на их въезд, развеяв опасения, что Поляковы возвращаются в США, чтобы жить тут нахлебниками. Самому Максу через пару дней повезло меньше, и его продержали на таможне несколько часов, допытываясь с пристрастием, зачем он вообще сюда вернулся.

Поляков сказал мне, что в какой-то мере смирился с тем, как всё обернулось с Firefly. Правительство США вынудило его продать большой кусок компании, но он остается владельцем почти половины и рассчитывает, что эта его доля взлетит в цене до миллиарда долларов или даже выше после первого успешного запуска. Вот тогда он наконец с ней и расстанется, продав со значительным наваром, хотя дела у него теперь и так идут лучше некуда. Бизнес на онлайн-играх на фоне пандемии пошел в гору настолько, что он рассчитывает продать одну-две компании из этого пула, выручив миллиард-другой долларов, и вложится в обустройство своих поместий в Шотландии, где у него теперь немереные акры земли со всякой живностью и целых три озера. А еще он наконец сможет выкупить завод, где производят его любимый виски. На то он и Макс, и это хорошо.

На этом мирная часть его выступления закончилась. Поляков резко сменил тему и принялся распутывать клубок теневых инвестиций, привлекаемых его конкурентами. Другие американские производители ракет и спутников, по его словам, получали и получают деньги от китайских и российских инвесторов. И зачастую они прячут концы в воду настолько искусно, что со стороны кажется, будто деньги пришли из более приемлемых источников. Полякову представлялось глубоко несправедливым, что всем этим компаниям дают карт-бланш, а его доброе имя запятнали. Тут он был прав на все сто. В космическом бизнесе не гнушаются практически ничем, лишь бы он шел дальше. Каких только денег в него не поступало в период бума 2020–2021 годов, и правительство США исправно закрывало глаза на их происхождение, если полагало, что это идет на пользу его интересам.

Разгорячившись до предела, Поляков сообщил, что сегодня, как раз перед нашей встречей, послал по телефону куда подальше кого-то из попечителей Техасского университета и бросил трубку. Они там решили, что он и дальше будет жертвовать миллионы долларов на их программу подготовки инженеров-ракетостроителей. А с него хватит! Пусть просят у кого-нибудь еще. Да, а Маркусик пусть идет ко всем хренам. Этот придурок в лицо обозвал Макса русским шпионом и веб-сутенером. По мнению Полякова, Маркусик – просто дерьмо неблагодарное: выдоил деньги сначала из первой группы инвесторов, затем из него, Макса, и за столько лет так и не сподобился запустить ракету. Маркусику плевать на всех, кроме Маркусика, подытожил Поляков.

Ближе к концу разговора Поляков попросил меня больше его в ложном свете не выставлять. Ведь у него в команде, вроде как в шутку сказал он, есть такие спецы по дипфейкам, что хрен я потом докажу, что это не я делаю всякие пакости на видео, которые пойдут гулять по интернету. То был типичный для Полякова прием. С одной стороны, я был почти уверен, что Макс на такую подлость не пойдет, а с другой… По правде говоря, я обожал слушать разглагольствования Полякова. Отчасти грела меня и мысль, что мне, скорее всего, открыта лишь малая часть того, кто он такой в реальной жизни. Макс Поляков был воистину человеком-загадкой.

На четвертой порции виски моему взору ненадолго открылся аутентичный образ Макса, если мне, конечно, не примерещилось. Он вернулся к теме неблагодарных Штатов, давших ему пинка под зад. Наконец-то, после стольких лет, эта страна сумела сделать невероятное – убить в нем страсть к космосу. «Очень печально, – сказал Макс. – Не должно было всё это вот так кончаться». Глаза его наполнились слезами. Затем, мотнув головой, он решил поднять нам настроение тостом за дядю Сэма.

Поскольку Макс готовился окончательно покинуть офис, он стал настаивать, чтобы я взял себе какой-нибудь сувенир на память о нашей последней встрече в этой неблагодарной стране. Выбравшись из-за стола, он принялся бродить по комнатам среди хранившихся там во множестве экспонатов – от научно-фантастических инсталляций и артефактов ракетно-космической техники до предметов религиозного культа. Через пару минут он вернулся ко мне в переднюю со статуэткой викинга.

– Ты же финских кровей, верно? – спросил он.

– Нет, – сказал я.

– Финских или скандинавских, – уточнил он.

– Не совсем так, если честно, – ответил я. Тут Поляков посмотрел на меня с таким непередаваемым огорчением в глазах, что я поспешил его утешить: – Хотя да, конечно.

Викинг держал в руке длинный полый рог, который он воздел острым концом к небу, подставив под отверстый нижний конец открытую ладонь другой руки. Это призвано было символизировать, что он показывает своим товарищам: я честно испил сей сосуд до дна. Макс объяснил мне, что вот и он как этот викинг: воин, но не обманщик, – и ему можно и нужно доверять.

Первый запуск Firefly Alpha в итоге состоялся лишь в сентябре 2021-го – через год с лишним после отгрузки ракеты из Техаса под свинью на вертеле. Прошел он для первого раза более чем удачно. И стартовала ракета почти в назначенное время, и в полете вела себя нормально целых две с половиной минуты, прежде чем один из четырех двигателей отказал и ее подорвали. Не беда. В стране ракет такой результат почитается за успех.

Поляков прибыл в Калифорнию и присутствовал при этом запуске с базы Ванденберг. Там его снова унизили, отправив в смотровую зону для плебса. В то время как все прочие радовались относительному успеху Firefly, Поляков предпринял дерзкую атаку. Он пригрозил изъять у компании переданную ей ранее технологию лунного посадочного модуля, нанеся попутно удар по амбициозным планам США вернуться на Луну. Всякая страсть прошла без следа. Космос превратился в место банального заработка с помощью всевозможных схем, к участию в которых теперь допущены все, кроме него. Вот он и собирался вставить пистон Тому и опустить Соединенные Штаты, отобрав у них и передав кому угодно все еще принадлежащие ему технологии вплоть до турбонасоса. «Если бы они на этот запуск сподобились двумя или тремя годами раньше, мы бы уничтожили конкурентов, – сказал он. – Собираюсь теперь просто потратить все свои оставшиеся деньги на жизнь и умереть счастливо к пятидесяти годам».

Эпилог

Летом 2022 года я посетил в Кремниевой долине компанию под названием LeoLabs[264]. Они собрали свыше 100 млн долларов на постройку глобальной сети РЛС, с радаров которой не должен ускользнуть ни единый объект на низких околоземных орбитах, включая не только спутники и отработанные ракетные ступени, но и мелкий мусор, остающийся после всяких столкновений и взрывов. Именно высоким разрешением, позволяющим отслеживать предметы с линейными размерами до двух сантиметров, системы LeoLabs и интересны.

Исторически за происходящим на низких орбитах следили правительства и военные. Их интересовало, что затевают в ближнем космосе противники и союзники, ну и, конечно, выбор таких траекторий запуска и орбит, при которых их собственные ракеты и спутники не будут сталкиваться с уже имеющимися. Соединенные Штаты до недавнего времени разрабатывали собственные РЛС такого типа и даже выкладывали бо́льшую часть полученных с их помощью данных в открытый доступ. Но к 2022 году их системы перестали справляться с постоянно растущими объемами всего и вся, что нынче запускают в космос все кому не лень.

Основанная в 2015 году LeoLabs поставила на то, что без систематического управления тем, что там происходит, на низкой околоземной орбите воцарится хаос и последует неизбежная катастрофа. Первые четыре РЛС компания построила в Техасе, Коста-Рике, Новой Зеландии и на Аляске[265]. Но даже этих четырех компании хватило, чтобы обнаружить и поставить под контроль сотни тысяч объектов на околоземных орбитах. Это позволяет LeoLabs мониторить траектории движения спутников и сигнализировать о приближении потенциально «аварийных» ситуаций, когда те могут столкнуться между собой или с космическим мусором, с целью отправки операторам спутников сигналов о необходимости провести коррекцию орбиты. В будущем компания планирует постепенно расширить сеть РЛС до полного охвата всего происходящего на НОО в глобальном масштабе в режиме реального времени.

Картинки, выдаваемые программным обеспечением LeoLabs после обработки данных ее систем слежения, воистину ошеломляют. Тут тебе и тысячи спутников Starlink от SpaceX, опутавших Землю геометрически правильной сетью, и сотни понатыканных между ними спутников OneWeb и Planet Labs… и повсюду шлейфы мусора, над всей планетой.

Во избежание потерь спутников компании – операторы орбитальных группировок, такие как SpaceX и Planet Labs, подписываются на платные услуги LeoLabs, и та берет их аппараты под контроль и уведомляет клиентов о рисках столкновений и рекомендуемых параметрах корректировки орбит. Понятно, что как спутников, так и мусора на НОО нынче столько, что делается это не вручную. В 2022 году компьютерная система LeoLabs высылала в среднем 400 млн предупреждений в месяц компьютерным системам SpaceX, Planet и других компаний-клиентов, которые, в свою очередь, также автоматически отсылали на орбиту своим спутникам команды на включение двигателей коррекции орбиты… А здесь, на Земле, мы пребывали в блаженном неведении, даже не представляя, какие усилия предпринимаются ради того, чтобы нам на головы что-нибудь не обрушилось.

«Низкая околоземная орбита сегодня, по сути, неуправляема, – сказал глава LeoLabs Дэн Сеперли[266]. – Ты согласовываешь план запуска спутника, включая каналы связи с Землей, из которого следует, что сделано всё для того, чтобы избежать столкновений, и получаешь разрешение на запуск. А дальше – как повезет. Ты запускаешь свой спутник, он выходит на невесть какую орбиту – и связь с ним теряется. Это же просто безумие какое-то, что бесхозные спутники болтаются там десятилетиями, гуляя по всё более низким орбитам. Просто всё это не организовано. А если хоть немного организовать, то мы, думаю, сможем еще много спутников отправить на орбиту».

История LeoLabs – это история «нового космоса» в кратком изложении. Мы наконец дозрели до того, что полсотни человек создали систему управления воздушным движением на околоземной орбите. С одной стороны, утешительно, что подобная компания существует; с другой стороны, тревожно, что столь важная для обеспечения нашей безопасности работа отдана на откуп частной компании. Подозреваю, что в столь же неустойчивом состоянии некоторое время останется и вся индустрия коммерческих запусков, когда всплески энтузиазма будут сменяться мучительными сомнениями.

Ведь ясно, что безоговорочное лидерство вездесущей SpaceX дамокловым мечом висит над любым начинанием в сфере коммерческого освоения космоса. У них и парк ракет-носителей самый впечатляющий, и спутников они строят и запускают больше любой другой компании или страны. На словах Илон Маск, может, и сфокусирован всецело на освоении Марса, однако отказываться от экономической отдачи от своего господства на НОО он явно не собирается. С тех пор как запуск Falcon 1 вывел SpaceX в лидеры этой гонки, так компания лидером и остается – и продолжает развиваться, даже и не думая почивать на лаврах.

Что до прочих наших героев, то их будущее зависит не только от их собственного умения сохранить конкурентоспособность, но и от того, какая конъюнктура будет складываться на космическом рынке на следующем витке его эволюции. Несметные миллиарды долларов закачаны в сотни ракетных и спутниковых стартапов. У Planet Labs сегодня с десяток сильных конкурентов, а у Rocket Lab, Astra и Firefly и того больше. Оргия SPAC-пузырей разогрела интерес инвесторов к коммерческому космосу. Но к началу 2022 года, как только постковидный рост национальных экономик по всему миру замедлился, на финансовые рынки вернулась постылая реальность: с деньгами туго. Котировки по определению спекулятивных активов ракетных и спутниковых компаний резко пошли вниз в силу того, что инвесторы теперь всё менее склонны рисковать.

Писать такую книгу, как эта, вообще опасная затея. Я представил вам взгляд из самой глубины на то, каково это – вспахивать целину под поле новой для капитализма игры. И писал я свою хронику фактически в режиме реального времени. Может статься, что не все компании, о которых я рассказал на этих страницах, доживут до того дня, когда мой труд попадет к вам в руки (или в уши).

Мне, однако, очевидно, что в той или иной форме эта новая экономика ближнего космоса будет построена и станет играть всевозрастающую роль в нашей повседневной жизни. Спутниковый интернет и съемка, научные исследования, связь, разведка всех сортов и слежение за всем и вся, вычислительная инфраструктура, – всё это в той или иной мере и форме на низких околоземных орбитах присутствует и так. Однако, как я уже упоминал, есть все шансы, что далее последует нечто и вовсе непредсказуемое.

Множество людей ставят под сомнение сами исходные предпосылки, на которых зиждется гипотеза оправданности подобных игр. Они практически уверены, что пузырь коммерческого космоса – при всей его кажущейся восхитительности – рано или поздно лопнет, мало что после себя оставив. Но хотя болезненные моменты на этом пути неизбежны, я уверен, что следующая глава нашей технологической эволюции будет написана и нас ждут глубинные изменения самого функционирования нашего мира. Такова природа технологии и человеческого духа, когда им предлагают новую игровую площадку. Как сказано в эпиграфе, «взгляните ввысь – там образы всего, что снилось человеку в страшных снах, о чем мечталось и чего хотелось».

А теперь вернемся к нашим героям.

Как вы уже, должно быть, догадались, у Макса Полякова дела разладились совсем. После первого запуска Firefly правительство США продолжило бомбардировать его письмами чуть ли не с обвинениями в том, что он российский засланец, а если и нет, то русские всё равно вот-вот возьмут его в оборот. В общем, федералы считали Полякова способным к сливу американских аэрокосмических технологий России и, как следствие, серьезной угрозой национальной безопасности США. «В той мере, в какой общие требования национальной безопасности распространяются и на незасекреченный уровень, влияние Полякова на Firefly Aerospace вызывает опасения в свете возможной несанкционированной передачи им России частной интеллектуальной собственности и конфиденциальной технической информации о клиентах правительства Соединенных Штатов», – витиевато сформулировало правительство смысл своих претензий в документах, копии которых мне удалось заполучить.

Иными словами, конкретики в претензиях правительства США не было никакой. Не было у них никаких фактических улик против Полякова. Ему ни сайты знакомств не припомнили, ни неблаговидных связей не инкриминировали. Правительство просто изложило на нескольких страницах, что Россия является противником США в космосе, а Поляков родом из Украины, которую связывает с Россией общность аэрокосмической промышленности в анамнезе. Засим, так и не представив никаких доказательств, зачем украинскому патриоту Полякову помогать России, правительство США потребовало, чтобы Поляков в кратчайшие сроки продал все остающиеся у него акции Firefly.

В подтверждение серьезности своих требований правительство закрыло Firefly доступ к базе Ванденберг, только что переданной в ведение Космических сил США, и отказало в продлении необходимых для запуска следующей ракеты лицензий. Для верности оно перекрыло кислород и кое-каким другим бизнесам Полякова, внеся их в федеральные черные списки.

Однажды вечером в приступе ярости Поляков сообщил в соцсети, что продаст свою долю в Firefly Тому Маркусику за один доллар. В этом же посте он обвинил в продажности и предательстве две дюжины федеральных агентств. «Надеюсь, теперь вы счастливы, – написал он. – История всех вас осудит, пацаны».

Обещание осчастливить Маркусика за доллар он, само собой, не исполнил, но от акций Firefly избавился. Двадцать четвертого февраля 2022 года Поляков сообщил журналистам, что акции у него выкупила частная инвестиционная фирма. Сумму сделки он не назвал, но посетовал, что правительство своими действиями в предшествовавшие продаже недели поставило его в немыслимые условия. Продавать свою долю Полякову пришлось срочно, а цену сбило ее обременение всем грузом нависшего над ней авторитета правительства США. Мало кому хотелось в это дело впутываться. Скорее всего, вложенные деньги Поляков всё-таки отбил, но едва ли много заработал сверх того. И уж совершенно точно его доля в Firefly ушла по цене значительно ниже рыночной.

Был ли Поляков русским агентом? Лично я был бы в шоке, если бы это подтвердилось, но правительство, похоже, особо и не заморачивалось с предъявлением доказательств или хотя бы мало-мальски правдоподобных улик.

По моей догадке, как только стало ясно, что ракета Firefly еще как конкурентоспособна, соперники и недруги компании решили, мол, хватит с этой компанией миндальничать. Призвали на помощь лоббистов. Где надо кому надо что надо посулили. А дальнейшее было делом техники, поскольку Поляков – мишень весьма уязвимая и скинуть его не составляло труда[267].

Известие о продаже Поляковым своей доли попало в СМИ в один день с новостью о начале Владимиром Путиным специальной военной операции. На крышах прямо над офисами Полякова заступили на боевое дежурство украинские снайперы. Инженеры, ранее работавшие на Firefly, были призваны в армию либо бежали из страны. Надежды на возрождение украинской аэрокосмической отрасли рушились.

Единственным утешением Полякову в ту пору служило то, что те самые люди, которые купили у него за бесценок акции Firefly, вскоре поперли Тома Маркусика с должности гендиректора[268]. Профессиональные американские инвесторы оказались менее терпимы к склонности Маркусика регулярно срывать сроки и превышать смету расходов, нежели украинский фанатик космоса. Так будущее Firefly и перестало зависеть от причуд этой странной пары.

В октябре 2022 года Firefly предприняла вторую попытку запуска своей ракеты, и на этот раз успех был налицо: несколько спутников удалось доставить на орбиту. Компания тут же взлетела в цене до миллиардов долларов, а Полякову оставалось лишь следить за веб-трансляцией запуска из-за океана. Firefly добралась до орбиты сказочно быстро на плечах Полякова с его рискованностью, инвестициями и харизматичным лидерством, а лавры теперь пожинал новый гендиректор – ставленник инвесторов.

Planet Labs стала публичной в декабре 2021 года, в самый разгар SPAC-лихорадки. Собрав сотни миллионов долларов, компания довела свою рыночную стоимость почти до трех миллиардов долларов. Тогда же компания раскрыла, что имеет 800 клиентов и годовой доход около 130 миллионов. Уилл Маршалл и Робби и Джесси Кейт Шинглеры, став мультимиллионерами, так и продолжают жить коммуной. Практически все ключевые фигуры ранних дней Planet, упомянутые в этой книге, по-прежнему остаются в компании.

Лишь Крис Бошхаузен покинул Planet Labs в 2015 году, рассорившись с Маршаллом и Робби.

«Я часто чувствовал, что играю роль правдоруба при этих идеалистах, – говорит он. – Я искал прагматичный подход к тому, что они хотели сделать. Все мы от этого устали, и Уилл с Робби решили, что лучше им обходиться без меня. Мы поболтали, и я им сказал, что поддерживаю их решение. Могу сказать, что им нелегко далась даже сама эта просьба. Напоследок мы с ними крепко обнялись. Всё дело было, вероятно, в том, что я жил отдельно, а не под общей с ними крышей. Я с этим теперь уже вполне смирился. Я по-прежнему считаю основание Planet едва ли не лучшим из всего, что сделал в своей жизни, и горжусь ею. Но я теперь всех повсюду предупреждаю: не открывайте одну компанию на троих – замучаетесь потом ее делить!»

Покинув Planet, Бошхаузен решил заняться венчурными инвестициями. Одним из первых вложений его капитала стала покупка доли в одном новозеландском стартапе под названием… ну да, Rocket Lab. А в конце 2021 года Крис побывал в космосе – туристом на борту ракетоплана Blue Origin.

Помимо Planet Labs Маршалл, Робби и Джесси Кейт в последние годы много времени уделяли еще одной затее – основанию колонии на Луне. Кто хочет, присоединяйтесь. Организация, созданная при их участии, называется «Открытый лунный фонд», а ее задача – собрать частные средства на постройку первого в истории лунного поселения. Группа, к которой причастны также Крис Кемп, Пит Уорден, Креон Левит, Бен Ховард и Стив Юрветсон, сочла, что ракеты подешевели настолько, что пора переходить к освоению Луны на личные средства энтузиастов, не полагаясь на государство. На Луне они надеялись создать открытую для выходцев из всех стран цивилизацию нового типа с новыми правилами самоуправления и полностью свободную от земных традиций и условностей.

Я также пару лет посещал собрания этого «Открытого лунного». Первоначально идея была такова: отправить на окололунную орбиту несколько спутников Dove, чтобы выбрать место для поселения; затем доставить туда посадочные модули с роботизированными машинами для подготовки площадки; а затем приступить к возведению собственно колонии. Финансировать эту затею поначалу вроде бы собирались Сергей Брин и Юрий Мильнер, и собрания прожектеров часто происходили в Кремниевой долине в особняке Мильнера, который, как говорили, обошелся ему в 100 млн долларов.

Со временем, однако, «Открытый лунный фонд» умерил масштабы своих притязаний и выродился, по сути, в общественно-политический проект. Лишь Джесси Кейт из всей той компании до сих пор остается в составе его руководства и пытается влиять на политику и стратегию всяких лунных поселений, которые теперь строятся сугубо виртуально.

Старые космические друзья по-прежнему устраивают на каждый Новый год собрания своего клуба 4D – Dream, Drive, Develop и Deliver[269]. Уилл Маршалл, Джесси Кейт с Робби, Крис Кемп и остальные встречаются, чтобы поговорить о своих надеждах и мечтах, да и просто обсудить, что происходит в жизни каждого. Ну и, конечно же, это событие служит ежегодным напоминанием об особом характере дружеских уз, связывающих эту удивительную команду. Редко встретишь людей, чья дружба с годами не только не ослабевает, но и постоянно подпитывается и укрепляется благодаря тому, что их регулярные встречи стали ритуалом.

«На мой взгляд, духовный лидер группы – Джесси, – сказал один из частых гостей Радужного особняка, посещавший и собрания 4D-клуба. – Она мало говорит, но много делает, и, по-моему, именно она подталкивает там всё в нужных направлениях. Но видно, что все они там заодно, ведь всю жизнь вместе».

Пит Уорден покинул Центр Эймса в 2015 году, и с тех пор это место не узнать. На самом деле НАСА, избавившись от Уордена, реорганизовало себя таким образом, чтобы никто из директоров его центров более не получал столь широких полномочий и автономии. Все руководители на местах теперь подчиняются напрямую НАСА, а не директорам своих центров. Эта стратегия была выработана НАСА во избежание повторения истории со строптивцем Уорденом. Как нетрудно догадаться, в Центре Эймса нынче царят тоска и скука.

Уорден и Кевин Паркин из его команды и Радужного особняка в последнее время работали на Юрия Мильнера в его проектах исследования дальнего космоса. «Экспансия за пределы Солнечной системы. Вот до чего я дошел, – сказал Уорден. – Со временем нам так или иначе придется заселять планеты ближайших звездных систем».

Алан Уэстон по-прежнему работает на территории Центра Эймса, но не в НАСА. Он перебрался в Google и занимается в арендуемом там Сергеем Брином ангаре постройкой уникальных воздушных судов для их корпоративного флота.

Если бы я писал шпионский роман или некую беллетризованную версию этой документальной истории, я бы вывел Пита Уордена в образе закулисного кукловода всего сюжета. Кто как не Уорден десятилетиями грезил о массовых серийных спутниках и ракетах для их доставки на орбиту по первому требованию военных с целью получения разведданных из нужных точек и обеспечения связи между подразделениями всех родов войск? Без Уордена, скорее всего, не было бы ни Planet Labs, ни «Астры». Можете ухмыляться, но, по моему разумению, без него даже SpaceX или Rocket Lab могло бы не быть. Ведь, по большому счету, именно Уорден уговорил правительство поддержать Маска с его проектом Falcon 1, а его эмиссар в Новой Зеландии Ал Уэстон убедил инвесторов в перспективности того, что затеял Питер Бек. Вот и выходит, что многие реалии «нового космоса» в той или иной мере являются материальным воплощением замыслов Пита Уордена. «Теневой генерал заводит дружбу с талантливыми детками и склоняет их к исполнению его воли, а те даже не сознают, что стали жертвами манипуляции». Знатный бы вышел триллер.

Питер Бек остается Питером Беком и буквально во всем на шаг-другой опережает своих конкурентов.

Rocket Lab сделалась публичной в августе 2021 года, собрав через IPO по SPAC-схеме под 800 млн долларов, и вскоре оценивалась почти в пять миллиардов. Это сделало Бека знаменитейшим предпринимателем и одним из богатейших граждан Новой Зеландии. Желанных прибылей это Беку и компании приносить так и не начало даже по итогам 2022 года, что еще раз подчеркивает жесткость рынка орбитальных запусков, зато принесло Rocket Lab USA, Inc. репутацию второй после SpaceX по всем статьям.

Бо́льшую часть привлеченных средств компания планирует использовать на постройку достаточно большой и грузоподъемной многоразовой ракеты «Нейтрон», призванной составить прямую конкуренцию Falcon 9 от SpaceX[270]. Параллельно Rocket Lab работала над доводкой системы возвращения «Электрона» с целью последующего повторного использования и повышения рентабельности и частоты запусков. В придачу ко всему компания построила себе по второй стартовой площадке в Новой Зеландии и в США. Сегодня на счету компании уже десятки успешных запусков и сотни выведенных на орбиту спутников.

Но Rocket Lab уже одними ракетами не довольствуется, а производит еще и спутниковую платформу «Фотон». Клиенты просто размещают свое оборудование в готовом аппарате производства Rocket Lab, а та выводит его на орбиту. Это позволяет получать дополнительные прибыли за счет аппетитного куска пирога на рынке спутников и предложения услуг по принципу «всё включено».

Rocket Lab по-прежнему далеко до некогда заявленной Беком цели запускать ракеты раз в три дня. Ковид сильно затормозил развитие компании, особенно с учетом того, что в Новой Зеландии локдаун был устроен жесточайший, хотя, если честно, и без пандемии постройку и запуск по сотне с лишним ракет в год реалистичной целью назвать было бы трудно. Тем не менее Rocket Lab стала единственной компанией, приблизившейся по темпам, частоте и общему числу успешных запусков к SpaceX.

В июле 2022 года Rocket Lab доставила на окололунную орбиту экспериментальный спутник НАСА[271]. Это была самая амбициозная миссия в истории малого ракетостроения, и техника компании сработала как часы. Так что Бек был прав, когда заявлял, что Новой Зеландии срочно требуются поправки к законодательству с учетом его предстоящих полетов к Луне. После этого успеха Rocket Lab получила еще ряд контрактов на запуски к Луне. И вроде бы даже к Марсу и Венере тоже.

И вот тут, в свете всего, что я успел узнать, особую радость мне доставило то, что власти Новой Зеландии попутно с разрешением межпланетных запусков провели через свое законодательное собрание требование отслеживать до последнего дня их существования все без исключения спутники, запускаемые с территории их островов. То есть страна, по сути, потребовала следить за каждым орбитальным космическим аппаратом до его надлежащей утилизации. Уникальная страна. Нигде в мире, насколько я знаю, нет столь жестких правил, призванных обеспечивать чистоту звездного неба над головой[272].

«Астра» продолжила езду на американских горках. В марте 2022 года компания с блеском отправила на орбиту первую партию спутников коммерческих клиентов. В отличие от предыдущих попыток всё у них на Кадьяке на этот раз прошло без заминок, взрывов и прочих драматических событий – и компания присоединилась к SpaceX и Rocket Lab в элитном клубе успешных частных ракетостроительных проектов.

Отметить это инвесторов и прочих гостей, включая меня, пригласили прямо на их заводе в мае 2022 года. Меня поразило, что на этот раз гостей там встречала лично мэр Аламеды – и пела в адрес компании дифирамбы в духе: «Я думаю, что Крис Кемп и „Астра“ станут для Аламеды тем же, чем стал Илон Маск для Фримонта, – сказала она, имея в виду некогда воскресивший к жизни соседний город их округа завод Tesla. – Главное, чтобы мы больше не ссорились, правда, Крис?»

Года не прошло с тех пор, как городские власти Аламеды вставляли «Астре» палки в колеса и пытались вышвырнуть вон их завод. А теперь вот признали их незаменимыми. Завод между тем еще расширился, и там лежали несколько готовых к запуску в космос ракет. «Астра» также подала документы на создание собственной группировки из 13 600 спутников. Строить их собирались в новом цехе по соседству.

Взяв слово, Крис Кемп перечислил все частные космические компании, которые стали публичными. Затем он предсказал рост экономики космоса до триллиона долларов в год к 2040 году – и завершил свою речь предсказуемой шпилькой в адрес Rocket Lab, которая до сих пор всё никак не выйдет на заявленную Питером Беком частоту запусков.

Прежде чем объявить мероприятие закрытым, он превознес до небес своих сотрудников. Команда «Астры» – самая малочисленная из всех, которым когда-либо удавалось доставлять спутники на орбиту, сказал Кемп, причем сделали они это «на четыре года быстрее любой другой компании в истории». Хотя исходный тезис «Астры» о том, что ракеты должны быть маленькими и дешевыми, оказался не вполне оправданным, в ее способности довести начатое до конца, невзирая ни на что, нет ни тени сомнения.

Через считаные недели планы «Астры» претерпели серьезные изменения. В июне 2022 года завершился неудачей следующий запуск и были потеряны метеоспутники НАСА. В «Астре» все к тому времени надеялись, что уж теперь-то коммерческие запуски у них пойдут один за другим, но не тут-то было.

Поначалу Кемп попытался по привычке преподнести случившееся в позитивном ключе, заявив, что компания возьмет небольшую паузу на доработку своей ракеты. Но в начале августа было решено отказаться от текущей версии малой ракеты и построить новую, повысив грузоподъемность до 600 кг. Приступить к летным испытаниям новой ракеты Кемп пообещал «где-нибудь в 2023 году».

В публичных заявлениях Кемп ни разу не назвал главную причину, которая позволит «Астре» столь быстро перейти к постройке более крупной ракеты. Вместо собственных двигателей компания будет использовать двигатели конструкции Firefly с украинскими турбонасосами[273].

О новых планах «Астры» Кемп объявил вместе с финансовыми результатами первого полугодия. За второй квартал компания понесла убытки на сумму 82 млн долларов, но по-прежнему располагала 200 млн оборотного капитала, которых, по его словам, хватит и на разработку, и на начало серийного производства большой ракеты на их заводе в Аламеде. «Мы научились всему, чему нужно, на Rocket 3, – написал он мне. – А Rocket 4 – это то, ради чего мы сделали компанию публичной».

Крис Кемп по-прежнему одевается во всё черное.

Выражение благодарности и признательности

Пять лет работы над книгой требуют многого – долготерпения и доброжелательности тех, о ком пишешь, поддержки друзей и понимания семьи.

Моя жена Мелинда и сыновья Боуи и Такер видели всё лучшее и худшее, что было в этом проекте. Дети в голос ржали над передачей в моем пересказе восторгов Макса по поводу коров с многочленами, поражались откровениям относительно происходящего в аэрокосмической отрасли и любовались редкими, увы, фото ракет. Но по большей части я месяцами сидел взаперти в своей писательской келье – и у меня оставалось слишком мало времени на общение с ними. Этого уже не вернуть. Тем не менее их улыбки и одобрение придавали мне сил двигаться дальше. Я везучий отец.

В хорошие дни Мелинда видела, как я радостно влетаю в дом в восторге от увиденного или услышанного; в плохие была свидетелем моего удрученного состояния на грани нервного срыва. Всё это время она подбадривала меня и обеспечивала функционирование нашей семьи. Может показаться, что я подлизываюсь, но я на сто процентов уверен, что ничего толкового без Мелинды не написал бы. Она спасала меня от моих худших наклонностей, давая всё, что мне нужно, сама. Она мне и муза, и ангел-хранитель в одном лице. Я люблю ее.

Были люди на этом пути, которых я раз за разом доставал своими расспросами, но все они терпеливо продолжали общаться со мной: Крис Кемп. Макс Поляков. Уилл Маршалл. Робби и Джесси Кейт Шинглеры. Адам Лондон. Артем Анисимов. Пит Уорден. Питер Бек. Морган Бейли. Тревор Хаммонд. Я глубоко ценю потраченное ими на меня драгоценное время и остаюсь перед ними в неоплатном долгу. То же самое относится ко множеству сотрудников различных компаний, но в особенности к команде «Астры», которая позволяла мне неделями ошиваться у них на заводе и лезть там во все щели, мешая им работать.

Своего литературного агента Дэвида Паттерсона я за годы работы не раз ставил в крайне неловкое положение. Но каждый раз он выпутывался как истинный профи своего дела. Он не только ас навигации по издательскому миру, но и отменный психолог. Спасибо тебе, Дэвид, за то, что ни разу не бросил меня в беде и не дал захлебнуться и пойти ко дну.

Если кого забыл, не поминайте лихом. Шучу. Я и вас, и вообще всех на свете обожаю.

Примечания

1

Здесь и далее технические характеристики даются в пересчете на единицы системы СИ. – Примеч. пер.

2

За пуском следило онлайн около пяти тысяч зрителей. – Здесь и далее примеч. автора, если не указано иное.

3

Американское военное командование на Кваджалейне также переполошилось из-за взрыва и вызвало к себе Тима Буццу, вице-президента SpaceX по пусковым испытаниям. «Позвонил мне их главный на острове, сказал, чтобы я немедленно явился к нему прямо домой, – вспоминал Буцца. – Я думаю: „О боже, ну я и влип“. Это был какой-то армейский полковник, только что из Ирака. Приезжаю к нему на велосипеде, вижу: сидит на крыльце с двумя банками пива. Присаживаюсь, а он мне: „М-да, не задался день у вас, но вы как-нибудь это дело переживете. Мне бы хотелось больше поговорить о том, что я увидел на видео“». И вместо того, чтобы устраивать Буцце выволочку, стал интересоваться «силой взрыва» от падения их ракеты: «Нельзя ли нам это как-то применить в военных целях?»

4

Тут я, если честно, посоветовал бы читателям взять паузу и проделать дыхательные упражнения, чтобы в полной мере осознать головокружительность подобной перспективы.

5

В реальности население Ченнаи (до 1996 г. известного как Мадрас), столицы штата Тамилнад, к тому времени составляло около 9 млн человек. – Примеч. пер.

6

Сокр. от англ. Polar Satellite Launch Vehicle («Носитель для вывода спутников на полярную орбиту»), хотя в реальности модификация PSLV–XL этой четырехступенчатой ракеты выводила спутники на любые орбиты и отправляла индийские зонды к Луне и Марсу, прежде чем поставить описываемый далее рекорд, и поныне остающийся непревзойденным. – Примеч. пер.

7

«Голубь» (англ.). – Примеч. пер.

8

Аббревиатуру ISRO (сокр. от англ. Indian Space Research Organization) транслитерировать кириллицей, в отличие от НАСА, не принято, – вероятно, во избежание путаницы с отечественным ИСРО РАО (полн. назв. ФГБНУ «Институт стратегии развития образования РАО»). – Примеч. пер.

9

По крайней мере, мне так сказали.

10

То есть под нижней границей так называемого радиационного пояса Ван Аллена и всё еще под полной защитой от жесткого космического излучения за счет магнитосферы Земли, что также делает низкие орбиты столь же привлекательными, сколь и густонаселенными. – Примеч. пер.

11

Того самого, который в итоге проломил крышу ангара на Омелеке.

12

Shockley Semiconductor Laboratory по адресу: 391 San Antonio Road в Маунтин-Вью. Будете в тех местах, спросите у аборигенов, где китайский ресторан шеф-повара Чжоу, – пальчики оближете.

13

Национальный консультативный комитет по воздухоплаванию (англ. National Advisory Committee for Aeronautics, сокр. NACA/НАКА) – название будущего НАСА в 1915–1958 гг. Джозеф С. Эймс (англ. Joseph Sweetman Ames, 1864–1943) – сооснователь и председатель NACA в 1919–1939 гг. – Примеч. пер.

14

Джон У. «Джек» Бойд (англ. John W. «Jack» Boyd, 1925–2022) вошел в Книгу Гиннесса как рекордсмен всех времен по «длительности карьеры в авиационной инженерии» – 73 года (1947–2020). – Примеч. пер.

15

Лаборатория реактивного движения (англ. Jet Propulsion Laboratory, сокр. JPL) была основана в 1938 г. при Калифорнийском технологическом институте в Пасадене на севере большого Лос-Анджелеса, что как раз и избавило ее от кадровых проблем, поскольку Калтех поставляет своих выпускников в находящуюся под его оперативным управлением ЛРД поточным методом. – Примеч. пер.

16

В интернете авторство данного термина приписывают лично Уордену, хотя сам он утверждает, что почерпнул его от отца, который рассказывал, будто это выражение было в ходу в их корпусе ВВС в годы Второй мировой войны.

17

Защищенная Уорреном в 1975 г. диссертация на тему «Солнечная супергрануляция» была посвящена не имеющей (вроде бы) военно-прикладного значения модели конвекции газа и динамики магнитных полей в фотосфере звезд (см.: https://repository. arizona.edu/handle/10150/288377). – Примеч. пер.

18

Часть генералов пыталась убедить Рейгана прекратить «Звездные войны» в качестве жеста доброй воли и приглашения Советского Союза к замирению, полагая, что это будет способствовать прогрессу переговоров о сокращении и нераспространении ядерного оружия. Уорден и другие сторонники СОИ, однако, считали, что программа как раз служит крайне нужным рычагом влияния на Москву. В связи с этим Уорден написал статью с технико-экономическим обоснованием «Звездных войн» и разместил ее в National Review, зная, что это издание Рейган всегда прочитывает от корки до корки. Уорден уверен, что именно эта его статья убедила Рейгана твердо стоять на продолжении СОИ в ходе встречи на высшем уровне с советским лидером Михаилом Горбачевым в Рейкьявике в 1986 г. «Так я внес важный вклад в окончание холодной войны», – сказал Уорден.

19

Саммит в Рейкьявике состоялся 11–12 октября 1986 г.; 19 ноября 1986 г. ВС СССР принял Закон № 6050-X1 «Об индивидуальной трудовой деятельности граждан СССР» (вступил в силу с 01.05.1987), а 27 января 1987 г. пленум ЦК КПСС объявил о смене курса развития страны с «ускорения» на «перестройку», обернувшуюся в итоге сломом системы и распадом Союза. Понятно, что одной лишь военно-космической гонкой перечень политико-экономических предпосылок краха СССР не ограничивался. – Примеч. пер.

20

Консультативный совет космического поколения (англ. Space Generation Advisory Council, сокр. SGAC) – учрежденная в 1999 г. глобальная НПО со статусом постоянного наблюдателя в Комитете ООН по использованию космического пространства в мирных целях (КОПУОС). – Примеч. пер.

21

В частности, именно Шелби был одним из главных инсинуаторов против SpaceX в Конгрессе.

22

Даже табличку с загадочным названием «Зона 51» на входе повесили.

23

Дело было за несколько месяцев до первого успешного вывода Falcon 1 на орбиту в 2008 г., но в Эймсе не сомневались в скором успехе проекта SpaceX.

24

Сокр. от англ. Lunar Atmosphere and Dust Environment Explorer («Исследователь лунной атмосферы и пылевого окружения»). – Примеч. пер.

25

Вторым по хронологии LCROSS (сокр. от англ. Lunar CRater Observation and Sensing Satellite – «Спутник телеметрического наблюдения за лунными кратерами») можно считать лишь условно, поскольку этот аппарат был отправлен к Луне за четыре года до LADEE (18.06.2009) с мыса Канаверал тяжелой ракетой-носителем «Атлас V» в довесок к «долгоиграющей» АМС Lunar Reconnaissance Orbiter (LRO), функционирующей и поныне, в отличие от LCROSS, почившего 09.10.2009 на поверхности Луны после успешного завершения описываемого разового эксперимента. – Примеч. пер.

26

LAX и SFO – коды IATA международных аэропортов Лос-Анджелеса и Сан-Франциско. – Примеч. пер.

27

Зарплатные категории госслужащих. – Примеч. пер.

28

См.: https://www.google.com/moon/ и https://www.google.com/mars/

29

Сокр. от англ. International Trafifc in Arms Regulations. – Примеч. пер.

30

Радужный проезд (англ.). – Примеч. пер.

31

Один друг описывал Кемпа в период его постоя в Радужном особняке словами «мистер государственный ботаник». Сохранив все внешние атрибуты принадлежности к миру информационных технологий (очки в проволочной оправе, одутловатость, стрижку под ноль), он вполне мог сойти за программиста Microsoft. Но при этом Кемп еще и безостановочно строил схемы и планы покорения мира, что, впрочем, не мешало ему снискать себе в их группе прочную репутацию человека, способного решать любые проблемы и находить выходы из кажущихся безвыходными ситуаций. Однажды, к примеру, он, застряв в лифте, выкорчевал из потолка панель освещения, выбрался в шахту, вскрыл внешние двери следующего этажа, а затем по одному помог выбраться из кабины на волю своим попутчикам.

32

См.: Marikar S. No Tie-Dye Required // The New York Times, Dec. 11, 2013 (https:// www.nytimes.com/2013/12/12/fashion/Bay-Area-millenials-intentional-communi-ties-communes.html).

33

Текущий личный состав публикуется (см.: https://rainbowmansion.com/residents/). – Примеч. пер.

34

«Толстый» намек на знаменитую фотографию директора центра Эймса Пита Уордена в образе пастуха козьего стада на лугу за ВПП (https://upload.wikimedia.org/ wikipedia/en/8/8b/Pete_Worden_Herdsman.jpg), сделанную 05.03.2008 и вопросов у властей США в ту пору еще не вызвавшую. – Примеч. пер.

35

«Горящий человек» (англ. Burning Man) – ежегодный восьмидневный хэппенинг, завершающийся в День труда, с ритуальным сожжением деревянного муляжа человека в ночь с субботы на воскресенье, который зародился в 1986 г. в Сан-Франциско, а с начала 1990-х был вынужденно перенесен по экологическим соображениям в пустыню Блэк-Рок в Неваде (см.: https://burningman.org/). – Примеч. пер.

36

Даже через много лет, когда первоначальная команда Эймса давно съехала, дверь продолжали держать незапертой, и бывшие постояльцы беспрепятственно заглядывали в гости к новым, чтобы познакомиться и полюбопытствовать, как идут дела, в любое время суток.

37

Как и большинство ключевых членов первой команды Радужного особняка, Паркин прибыл в Эймс по личному приглашению Уордена. Выучившись на физика в Лестере, Паркин затем защитил докторскую по аэронавтике в Калифорнийском технологическом институте и стал видным специалистом по ракетным двигателям необычных систем. По прибытии в Эймс он решил создать усовершенствованную версию КБ, предполагающую компьютерное моделирование на всех стадиях инженерного проектирования новых космических аппаратов, включая оценку стоимости их постройки и запуска. Получив под создание в Эймсе такого компьютеризованного КБ помещение старой библиотеки, Паркин благополучно реализовал свою задумку и спроектировал ракету нового типа на основе своих университетских исследований.

38

Тогда же Маршалл заявил родным, что решил неофициально сменить второе имя и зовут его теперь не Уильям Спенсер Маршалл, а Уильям Спейс Маршалл (т. е. «космический маршал». – Примеч. пер.).

39

Телескоп Маршалла до сих пор выставлен в школьном музее на самом видном месте.

40

Так Маршалл и оказался у истоков Консультативного совета космического поколения, познакомившись заодно с частью будущих товарищей по Радужному особняку.

41

Следует отметить, что Центр (англ. George C. Marshall Space Flight Center [MSFC]), открывшийся в 1960 г., носит имя «всего лишь» однофамильца героя этой главы, лауреата Нобелевской премии мира (1953), генерала армии Джорджа К. Маршалла (1880–1959), в бытность в 1950 г. министром обороны США санкционировавшего передачу под строительство ракетодрома части территории военных складов Redstone Arsenal времен Второй мировой войны в болотистой пойме реки Теннесси и перебазировавшего туда ракетостроителей во главе с «трофейным» Вернером фон Брауном (1912–1977). – Примеч. пер.

42

III конференция ООН по исследованию и использованию космического пространства в мирных целях (англ. Third United Nations Conference on the Exploration and Peaceful Uses of Outer Space) прошла 19–30 июля 1999 г. Итоговый доклад, включая «Резолюцию 1. Венская декларация о космической деятельности и развитии человеческого общества» (см.: https://www.unoosa.org/pdf/reports/unispace/ACONF184_6R.pdf), как это часто бывает, несколько озадачивает смысловыми разночтениями между англо- и русскоязычной версиями, поскольку по-английски «в мирных целях» предполагается только «использование» («Peaceful Uses»), зато предшествующее ему понятие «Exploration» семантически включает «разведку» и «освоение», что звучит не вполне миролюбиво, при том что «военно-космическая» и «шпионско-разведывательная» темы в докладе игнорируются полностью. – Примеч. пер.

43

Не вдаваясь в детали, ими было доказано, что гравитационные сингулярности пространства-времени («черные дыры») – неизбежное следствие общей теории относительности Эйнштейна. – Примеч. пер.

44

Международный космический университет (англ. International Space University [ISU]) – учрежденный в 1987 г. в Бостоне некоммерческий междисциплинарный университет, в 1994 г. перебазировавшийся в окрестности французского Страсбурга (см.: https://www.isunet.edu/). – Примеч. пер.

45

Make: Technology on Your Time, Vol. 24, Nov. 2010 (см.: https://i.ebayimg.com/imag-es/g/WUQAAOSw-f9i-5Ck/s-l500.jpg).

46

См.: https://i0.wp.com/cdn.makezine.com/uploads/2010/10/m24_diy-sat-1658-45697-e1396660216379.jpg

47

«Запугиватель-5» (англ.). – Примеч. пер.

48

Первыми – Калифорнийский политехнический университет в Сан-Луис-Обиспо и Стэнфордский университет, начавшие строить спутники на шасси CubeSat в 1999 г.

49

Динамику изменения температур в зависимости от высоты и детали вертикального строения земной атмосферы с пояснениями см.: https://meteoinfo.ru/glossary/4806-atm-vert-structure. – Примеч. пер.

50

С метеозондами впоследствии случались всяческие истории. «Однажды, – рассказывал Маршалл, – пробный шар с нашей коробочкой плавно спустился с небес и сел среди лугов Калифорнийской долины. За ним тут же прибежал бдительный полисмен, которому затем пришлось уносить ноги от пасшихся на лугу быков. Всё это попало на камеру видеонаблюдения, оттуда в сети, но апофеозом, конечно, стало объяснение самого полицейского, что он сначала принял было эту штуковину за НЛО и лишь потом, по здравом размышлении, пришел к умозаключению: „Вероятно, это всё-таки прилетело к нам от кого-то из этих, типа, ученых“».

51

Вскоре инженеры Google втянулись в сотрудничество еще глубже и стали помогать команде PhoneSat и с проведением стратосферных испытаний, и со специализированными программными средствами.

52

Джеймс Мейсон, один из первых наемных сотрудников Planet, перед этим получил задание составить ТЭО и бизнес-план со всеми подробностями проекта для показа инвесторам. «В итоге вышло так, что я трудился понапрасну, – вспоминает он. – Достаточно оказалось знакомства Уилла с Юрветсоном по „Горящему человеку“». Еще по полмиллиона вложили Capricorn Investment Group и O’Reilly AlphaTech Ventures.

53

Крис Кемп после самороспуска ядра коммуны на Радужном предпочел вместе с ними не переезжать и зажил отдельной жизнью.

54

«Юрветсон говорит, что ему нравится финансировать людей, для которых поднять тонны денег не самоцель, – сказал мне Маршалл. – Если твоя главная амбиция – деньги, ты склонен мыслить на близкую перспективу. Если же у тебя есть более долгосрочная цель типа заселения Марса, как у Илона, или спасения Земли, как у нас, ты способен на много бо́льшие скачкообразные изменения порядка вещей к лучшему. Ларри и Сергей затеяли Google без всякого бизнес-плана. Они просто хотели сделать интернет полезным. Сначала создаешь нечто сверхценное, а потом цепляешь к нему ярлык бизнес-модели».

55

С 2013 по 2021 г. главный показатель производительности Dove – объем данных, собираемых и передаваемых на Землю в пересчете на один спутник, – повысился в 10 000 раз.

56

Terra Bella (ранее Skybox Imaging) в 2014 г. была куплена Google за 500 млн долларов, но продолжала там функционировать в качестве независимого подразделения. Однако затем Уилл Маршалл уговорил своего друга Сергея Брина продать эту компанию Planet.

57

В апреле 2022 г. Planet объявила, что в 2023 г. в дополнение к 21 SkySat на орбиту будут выведены 32 новых целевых спутника собственной постройки с точечным разрешением 30 см, о габаритах которых в сравнении с «голубями» Dove можно судить по их названию – Pelican. – Примеч. пер.

58

Рид-колледж (англ. Reed College) – основанный в 1908 г. частный университет в г. Портленд, входящий в Лигу плюща и традиционно славящийся вольнодумством, левачеством и свободой нравов. – Примеч. пер.

59

В 1995 г. по инициативе ЦРУ этот действовавший в 1960–1972 гг. план был частично рассекречен, хотя и без права доступа иностранных граждан к его деталям, в силу чего исчерпывающие данные о нем на сайте Национального управления военно-космической разведки США (NRO) им (нам) до сих пор удается получить лишь через американские прокси-серверы. Из них следует, что название CORONA не аббревиатура, а кодовое название, и инициирован план (точнее, совместная программа военно-космической разведки ВВС и DARPA под общим руководством ЦРУ) был Д. Эйзенхауэром после отказа Н. С. Хрущева поддержать его инициативу договориться о режиме обоюдно открытого неба (см.: https://www.nro.gov/Portals/65/documents/history/ csnr/corona/The%20CORONA%20Story.pdf). В итоге небо с большими натяжками пробыло открытым с 1 января 2002 г. до выхода США и РФ (в 2020 и 2021 гг. соответственно) из Договора по открытому небу. – Примеч. пер.

60

Здесь отдельное спасибо Джеку О’Коннору, по чьей блестящей книге я в основном и пересказываю эту историю (см.: Jack O’Connor. NPIC: Seeing the Secrets and Growing the Leaders: A Cultural History of the National Photographic Interpretation Center. Acumensa Solutions, 2015).

61

Зачастую в подобной работе преуспевают люди с расстройствами аутистического спектра, поскольку они лучше других улавливают паттерны и изменения в них. «Я лично аутист, а мы очень хорошо решаем визуальные задачи», – заявил по поводу своего открытия студент Ивлет. Тут самое время упомянуть между строк еще и о том, что Армия обороны Израиля целенаправленно определяет срочников с диагностированным аутизмом в подразделение геокосмической разведки.

62

Кроме того, в Вашингтоне ходит устойчивый кулуарный слух, что испытаниями баллистических ракет Северная Корея в реальности стремится прежде всего ослабить экономику Южной Кореи через падение биржевых котировок акций южнокорейских компаний, отпугивая от них инвесторов.

63

Практику принудительной культурно-языковой ассимиляции национальных меньшинств принято считать формой геноцида. – Примеч. пер.

64

На итогах апрельских выборов 2019 г. эта история не сказалась. Правонационалистическая Индийская народная партия («Бхаратия джаната парти», хинди भारतीय जनता पार्टी) во главе с Н. Моди победила, и он сохранил за собой пост премьер-министра. – Примеч. пер.

65

На данном этапе первая фаза проекта Starlink, предусматривающая формирование «оболочки» на 72 орбитах высотой около 550 км, завершена и ведутся работы по развертыванию наземной инфраструктуры раздачи в тех странах, где она пока что отсутствует или ограничена. В девяти странах (включая РФ, Беларусь и Китай) подключение к Starlink в обозримой перспективе так или иначе останется недоступным (см.: https://www.starlink.com/map). Вторая оболочка планируется на высотах около 340 км, что позволит снизить время задержки сигнала, служащее главным «тормозом» спутникового интернета. – Примеч. пер.

66

В марте 2020 года американская OneWeb Global Limited успешно обанкротилась, а в июле того же года учредилась заново в Великобритании под вывеской Network Access Associates Ltd с новым руководством при сохранении всех наработок, орбитальной группировки и логотипа OneWeb, после чего в сделавшийся британской альтернативой SpaceX проект и потекли описываемые далее инвестиции. – Примеч. пер.

67

После первого запуска FCC удостоверилась, что спутники Swarm их радарами всё-таки отлавливаются, и дала добро на последующие запуски. [Учитывая, что проект изначально финансировался ЦРУ через аффилированную частную венчурную компанию In-Q-Tel, Inc., недоразумения с согласованиями служат лишь очередным свидетельством рассогласованности работы федеральных структур США. – Примеч. пер.]

68

Экспериментальная проверка динамики развития синдрома Кесслера была невольно инициирована 15 ноября 2021 г. МО РФ посредством измельчения на полторы тысячи отслеживаемых с Земли и сотни тысяч неприметных обломков старого советского спутника «Космос-1408» массой 1750 кг, опустившегося к тому времени на орбиту чуть выше МКС, в ходе успешных испытаний не запрещенной международными конвенциями противоспутниковой ракеты А-235 «Нудоль». Пока что обошлось повреждением радиатора системы охлаждения корабля Союз МС-22 «К. Э. Циолковский», пристыкованного к МКС, что, по странному совпадению, случилось ровно через 13 месяцев после начала эксперимента (15.12.2022), и пробоиной в борту и разгерметизацией грузового «Прогресса МС-21» (12.02.2023) перед отстыковкой. – Примеч. пер.

69

Уилл Маршалл по иронии судьбы некоторое время работал в центре Эймса НАСА именно над этим.

70

Уважаемые новозеландские пограничники и таможенники: это не некий мифический друг для отмазки, а самый что ни на есть реальный! Сам я ничего незаконного в вашу прекрасную страну не провозил, а потому настоятельно прошу воздержаться от включения меня в черный список.

71

Здесь и далее технические характеристики РН Electron и ЖРД Rutherford и некоторые другие детали приводятся с уточнениями по подробному освещению проекта и первого пуска в отечественном журнале «Новости космонавтики» № 5 (с. 45) и № 7 (с. 47–51), т. 27, 2017. – Примеч. пер.

72

«Помимо всего прочего, Резерфорд прославился еще и знаменитым высказыванием: „Деньги кончились, пора включать мозги и думать о будущем“, – что вполне нам созвучно, – сказал Бек. – Это всё к тому, что по мере решения насущных проблем нужно переосмысливать и глобальные».

73

Алекс Макдональд, главный экономист НАСА и один из «деток Пита», приводит убедительную аргументацию в пользу того, что такая возможность оставалась открытой и вполне реалистичной вплоть до начала холодной войны, в своей весьма глубокой книге по истории экономики космических исследований (Alexander MacDonald. The Long Space Age: The Economic Origins of Space Exploration from Colonial America to the Cold War. Yale, 2017), на которую я здесь и опираюсь.

74

Рекламный щит ни словом не упоминает ни о стойком и всепроницающем амбре скотного двора, ни об изобилии объявлений с предложениями бесплатной диагностики заболеваний желудочно-кишечного тракта по всему Инверкаргиллу, – ну да и снова ладно, на то она и реклама, чтобы кое о чем умалчивать.

75

Так обстояло дело в 2019 году, так что, вполне вероятно, с тех пор Питер Бек стал поизвестнее у себя на малой родине.

76

По крайней мере, согласно «Википедии».

77

Сам Бек описывал одно из своих ранних воспоминаний о совместных с отцом экскурсах в космос так: «Отец мне рассказывал истории, но как-то раз, когда я еще был совсем маленьким, вывел меня на улицу и указал на падающую, но не гаснущую звезду в небе и объяснил, что это спутник, и спутник этот построен людьми для какого-нибудь важного дела. Я его спросил: „А все эти остальные звезды – это тоже спутники? Их тоже люди сделали?“ Он мне сказал, что это далекие солнца, у которых могут быть собственные спутники-планеты, а на некоторых планетах и люди. То был, вероятно, первый момент, когда я ощутил свою сопричастность космосу и влюбился в спутники. Позже были всё книги да книги, а вот то первое познание спутников – это было очень круто. Понимание, что они способны влиять на жизнь множества людей».

78

Из некролога явствует, что по первой профессии Расселл Бек (англ. Russell Joseph Beck, 1941–2018) был механиком в автомастерской своего отца, где и построил в 1959 г. телескоп, вместе с которым перешел в 1965 г. на работу в расположенный через дорогу Музей Саутленда, который возглавлял в 1976–1999 гг., после чего подал в отставку с поста директора, заявив: «Устал из года в год ходить с шапкой по кругу, выпрашивая финансирование» (см.: https://www.stuff.co.nz/southland-times/news/ 101495566/russell-beck-obituary-saying-goodbye-to-a-treasure). Менее чем через два месяца после его смерти городской совет Инверкаргилла принял решение о закрытии Музея и художественной галереи Саутленда, включая обсерваторию, по причине их несоответствия нормам сейсмостойкости (см.: https://icc.govt.nz/southland-museumart-gallery-close/), а решение о дальнейшей судьбе музейной коллекции любимого детища Р. Бека было отложено в долгий ящик с началом пандемии ковида и остается туманным и поныне. – Примеч. пер.

79

Из интервью с Р. Беком в рамках проекта «Устная история Саутленда» (Southland Oral History Project).

80

Британская микро-/малолитражка (с двигателями объемом от 800 см^3 до 1500 см^3), выпускавшаяся в различных модификациях в 1948–1971 гг., в том числе со сборкой в Окленде. – Примеч. пер.

81

Тут напрашивается вопрос: неужто кому-то из матерей когда-либо доводилось произносить подобное?

82

При этом он наверняка фиксировал эти пакеты на запястьях «проволокой № 8».

83

Поскольку автор вслед за Р. Беком ни словом не обмолвился о втором, горючем, компоненте топлива, не исключено, что первый проект представлял собой «холодный» ЖРД на высококонцентрированном пероксиде водорода (ВПВ) в качестве однокомпонентного топлива, развивающий тягу за счет бурной экзотермической реакции разложения ВПВ при катализации, к примеру, перманганатом калия (см., напр.: Афанасьев И. «Чистая» перекись // Новости космонавтики, 2004, т. 14, № 12 (263), с. 52–55; Гусейнов Ш. Л. и др. Катализаторы разложения пероксида водорода, используемые в ракетных двигателях (обзор) // Журнал прикладной химии, 2020, т. 93, № 4, с. 459–482). – Примеч. пер.

84

Бек пояснил: «Проблема с пероксидом еще и в том, что он в высшей степени восприимчив к органическим загрязнениям, то есть достаточно чихнуть поблизости от открытой банки с 92-процентной перекисью водорода – и весь день, считай, насмарку. К тому же перекись подвержена самопроизвольному разогреву. Поскольку же дистилляция в том и заключается, чтобы выпарить воду, оставив в жидком виде чистую перекись, то всё это было малость на грани „рванет – не рванет“. Получив пригодный для использования в ракетах дистиллят этой дряни, я решил проделать еще кое-какие опыты. Расставил чашки Петри с перекисью на камне и впрыснул в них поочередно из шприцев разные другие жидкости. Вся листва и трава вокруг того камня тут же пожухли, и там, по-моему, до сих пор ничего не растет».

85

Данная книга (George P. Sutton, Oscar Biblarz. Rocket Propulsion Elements) уникальна тем, что при каждом переиздании этого исчерпывающего учебно-методического «талмуда» все ранее известные расчетные формулы и весьма подробные чертежи элементов ракетных двигателей обновляются и дополняются (в том числе и фотографиями), а потому первое издание (1949) выглядит весьма куце на фоне девятого (2017), где представлены новейшие решения без оглядки на их происхождение – будь то Raptor от SpaceX или «универсальные ракетные модули» (УРМ) РН «Ангара» от ГКНПЦ им. Хруничева. Перспективы десятого издания туманны в силу преклонного возраста авторов, и не только. – Примеч. пер.

86

В 2013 г. IRL была преобразована в Новозеландское инновационное агентство Callaghan Innovation (см.: https://www.callaghaninnovation.govt.nz/). – Примеч. пер.

87

Выходивший на канале NBC в 1977–1983 гг. остросюжетный сериал и полнометражный фильм-сиквел (1988) про наряд Калифорнийской дорожной полиции (California Highway Patrol [CHP]), сокращенное название которой обыграно как «Чипсы». – Примеч. пер.

88

Как раз в 2006 г. основавший эту «барахолку» в начале 1960-х годов на пике космического бума Нортон Дж. Хольстрем продал свой бизнес молодому компаньону Карлосу Гусману, который, включив смекалку, к 2019 г. полностью перепрофилировал находящийся в Северном Голливуде магазин в склад-запасник и пункт проката реквизита для съемки научно-фантастических и посвященных аэрокосмической отрасли фильмов (см.: https://nortonsalesinc.com/). Кто из них следил Беком, не ясно. – Примеч. пер.

89

Запущенный в 2004 г. в Мохаве и перебазировавшийся в 2020 г. в космопорт Америка в Нью-Мексико проект сэра Ричарда Брэнсона (см.: https://www.virgingalactic.com/) пока что увенчался лишь одним рейсом третьего по очередности постройки VSS Unity с четырьмя пассажирами (включая самого Брэнсона) на борту (11.07.2021). Остальные 82 из 86 забронировавших места «звездных пассажиров» терпеливо ждут своей очереди (см.: https://agent4stars.com/virgin-galactic-passenger-list/). Дождаться ее, увы, суждено не всем, но «продавцы безвоздушного пространства» не вычеркивают из списка ни астрофизика Стивена Хокинга (1942–2018), ни автогонщика Ники Лауду (1949–2018). – Примеч. пер.

90

По воспоминаниям Бека, он узнал о Марке Рокете вовсе не от Картера, а из радиоинтервью Рокета по случаю покупки им билета на будущий рейс Virgin Galactic.

91

Со временем Rocket Lab всё-таки построит и оборудует образцово-показательный полигон для полевых испытаний ракетных двигателей, а стендовые перенесет из подвала в ангар при аэропорте, арендуемый у авиакомпании Air New Zealand.

92

Контролировать зернистость получаемого порошка помог случай. Однажды кто-то из IRL нес на свалку старый сломанный микроскоп. «Там была какая-то серьезная поломка, так что никто за его ремонт не брался», – сказал Картер. Бек, увидев, что микроскоп собираются швырнуть в мусорный бак, остановил коллегу, выкупил у него поломанный прибор за один доллар, в тот же день его починил и стал использовать для изучения кристаллов твердого ракетного топлива.

93

Отметим, что и в данном случае «коэффициентом приведения» изначальных оптимистичных ожиданий (80 кг) к реалистичным (25 кг) служит всё то же иррациональное число π = 3,14… – Примеч. пер.

94

«Если вдруг захочется приколоться, мы с этим всегда поможем», – заверил Бек читателей журнала…

95

Справедливости ради, идея отправки праха усопших в космос зародилась задолго до Rocket Lab, первое массовое космическое захоронение датируется 1977 г., и рынок ритуальных аэрокосмических услуг вполне насыщен (см.: https://lpgenerator.ru/ blog/2016/01/28/pohoronnyj-biznes-v-kosmose/). – Примеч. пер.

96

Очевидный результат еще двух итераций с делением на π (25 кг/π^2 ≈ 2,5 кг). – Примеч. пер.

97

В результате Ātea-1 получила от местного племени нгати-мару имя Manu Karere, что переводится как «Птица-вестник» (см.: http://www.satnews.com/story. php?number=2117300451). – Примеч. пер.

98

«Народ у нас лабораторные халаты ненавидел, да и мне они были не особо по душе, – сказал Бек. – Но тут был особый умысел. Если строишь ракеты и вообще пытаешься делать столь трудные вещи, тебе нельзя выглядеть так, будто ты не ведаешь, что творишь. Если честно, мы же там были на ферме, а не на суперском космодроме, где всё продумано до мелочей и доведено до совершенства. Вот нам и нужно было попытаться придать себе хотя бы внешней солидности для большего к нам доверия, особенно в Новой Зеландии, где все почитали космос не более чем за кусок прикола».

99

Обертки из фольги, в принципе, было достаточно для того, чтобы не допустить превращения колбасы в опасный для здоровья источник наведенной радиоактивности в результате кратковременного воздействия жестких космических лучей, а вот полная вакуумная сублимация влаги из фарша едва ли способствовала сохранению гастрономических качеств продукта после суборбитального полета. – Примеч. пер.

100

Из-за того что в отделяемом головном отсеке помимо колбасы находился еще и бортовой компьютер, «не в полном объеме» передававший на землю телеметрию, Rocket Lab предпринимала отчаянные усилия по прочесыванию акватории в его поисках вплоть до 3 декабря, когда пропавший сигнал GPS положил конец надеждам создателей объективно подтвердить достижение ракетой заявленной высоты в 120 км. «Главное тут, что мы были целиком сосредоточены на том, чтобы ракета достигла заданной высоты, а на систему возвращения у нас времени оставалось много меньше, чем хотелось бы, но мы ее точно доработаем к следующей версии Ātea-1», – сообщил журналистам вызвавшийся пиариться и отдуваться за всех Марк Рокет. Он же дал ориентировку всем рыболовным судам на головную часть: «Там ракета длиной 1,8 м бултыхается в океане, но из-под воды торчит на 30–40 мм только серебристый кончик носа, так что с близкого расстояния ее ни с чем не спутаешь», – и призвал безбоязненно вылавливать ее, поскольку «трогать ее не особо опасно» в отличие от «специально выкрашенной в черное» разгонной ступени. «Хотя это всё-таки ракета, а потому лучше не швырять ее с размаху куда-нибудь на корму», – пояснил он (см.: http://www. satnews.com/story.php?number=2117300451). – Примеч. пер.

101

«Родина» на всех диалектах языков маори, но в обобщенном и плохо поддающемся логической разгадке смысле (семантически «длинное белое облако», «каноэ в тумане» и т. п.). – Примеч. пер.

102

«Беглый взгляд» (англ.). – Примеч. пер.

103

VLM (сокр. от англ. viscous liquid monopropellant) – здесь и далее аббревиатуры подобного рода сохранены «как есть» за неимением устоявшихся русскоязычных аналогов. – Примеч. пер.

104

Сокр. от англ. liquid oxygen. – Примеч. пер.

105

В какой-то момент Керрин сказала Питеру: «Можешь делать свою „Ракетную лабораторию“, а жить мы будем хоть в картонной коробке, но только при условии, что в один прекрасный день ты мне предъявишь миллион долларов на банковском счете».

106

Справка-спойлер из будущего: Rocket Lab в настоящее время стоит миллиарды долларов. Питер Бек, как и обещал, вернул Марку Рокету заемные средства через пять лет акциями изрядно разбогатевшей к тому времени Rocket Lab. В результате Рокет, изначально являвшийся совладельцем компании с долей 50 %, в настоящее время является владельцем менее 1 % ее акций. «Задним умом понимаю, что, вероятно, нужно мне было бы тогда всё сделать как-то по-другому», – признался он мне.

107

Rocket Lab продемонстрировала свою технологию во Флориде, и ее американский партнер надеялся продавать Instant Eyes тысячами штук. Свой бизнес этот партнер, однако, раскрутить так и не успел, а нишу оперативной аэрофотосъемки заполонили появившиеся вскоре дроны.

108

Рагху вскоре сумел перебраться в США и основал в Кремниевой долине робототехническую компанию Alterra Robotics. «Всегда есть место доле сожаления, – сказал он. – То самое щемящее чувство типа: „Эх, лучше мне было бы остаться…“».

109

При этом Lockheed Martin к тому времени входила в число компаний – покупателей запатентованного Rocket Lab материала для теплозащитных экранов.

110

Это простое правило распространяется на всех без исключения новозеландцев, кроме регбистов.

111

Khosla Ventures, Inc. была создана в 2004 г. сооснователем легендарной калифорнийской ИТ-компании Sun Microsystems выходцем из Индии Винодом Хослой (англ. Vinod Khosla, р. 1955), с 2010 г., после продажи Sun конкурентам из Oracle, всецело посвятившим себя венчурным инвестициям. – Примеч. пер.

112

Причем речь шла не столько о прямом запрете на работу за рубежом, сколько о запрете на передачу информации. То есть американский инженер имел право устроиться в Rocket Lab и выполнять там свои прямые обязанности, работая по специальности. Но при этом ему было категорически запрещено, работая в Окленде, к примеру, участвовать в инженерных совещаниях и разглашать что бы то ни было из того, что ему известно об устройстве и работе двигателей или электронных систем, если эти сведения хоть каким-то боком относились к защищенной информации. И напротив, правительство Новой Зеландии никак не ограничивало свободу инженера-киви вылететь в Соединенные Штаты и выболтать там своим американским коллегам по Rocket Lab в мельчайших подробностях всё, что ему известно о новейших разработках у себя на родине.

113

Тот самый, где я познакомился с Беком в 2016 году.

114

На собеседовании на стандартный вопрос Бека касательно практических навыков: «Что именно ты построил своими руками в последний раз? Опиши, пожалуйста» – юный Д’Мелло честно и без обиняков ответил: «Да вот вчера как раз сделал у себя дома обувную полку».

115

Поначалу Rocket Lab рассматривала также вариант размещения стартовой площадки в окрестностях Крайстчерча, но быстро отказалась от этой идеи из-за протестов местного населения.

116

Маори издревле почитали Махию за ниспосланное небом безопасное убежище от всяческих невзгод, включая межплеменные войны.

117

Вместо наделов земли люди владели акциями корпорации, управляющей всей землей их племени в целом. Такое положение вещей шло вразрез с культурными и духовными традициями маори, привыкших к сродству с малыми, но собственными клочками земли. Однако система совместного землепользования была у них насаждена еще в 1930-х годах – исходя из посыла, что крупные земельные хозяйства экономически эффективнее россыпи мелких индивидуальных. [Идеи кооперации и коллективизации в те годы в целом пользовались популярностью и широко продвигались в сельском хозяйстве многих стран. – Примеч. пер.]

118

Предания о Мауи распространены по всей Полинезии и вплоть до Гавайев на севере, но лишь у маори он почитается за демиурга-строителя «каноэ Мауи» Южного острова (Te Waka a Māui), выудившего из морских пучин «рыбу Мауи» Северного острова (Te Ika-a-Māui) Новой Зеландии. – Примеч. пер.

119

Решение было принято открытым голосованием акционеров путем поднятия рук.

120

Маккей раскрыл кое-какие цифры: изначально было договорено выплачивать животноводам по 30 тыс. долларов за запуск. Сумма была внушительной, учитывая, что хозяйство в последние годы просто бедствовало. Достаточно сказать, что перед появлением на их земле Rocket Lab акционеры всерьез рассматривали перспективы постройки на своих землях тюрьмы или перепахивания пастбищных лугов под посадку картофеля. «По-моему, мы теперь вызываем зависть у других маори с земельными наделами», – сказал Маккей. Rocket Lab договорилась об аренде земли под космодром на двадцать один год, но лишь на условиях продления договора раз в три года собранием акционеров. «Мы опасаемся, как бы инвесторы из Кремниевой долины не вздумали продать Rocket Lab русским, – добавил Маккей. – Нам только русских на ферме не хватало. Если вдруг объявятся новые владельцы, то им лучше пройти по новому кругу весь процесс налаживания с нами отношений взаимного доверия и уважения к культурам друг друга».

121

Плоский и высокий остроконечный мыс Ахурири с трех сторон окружен водой, и его выбор под размещение стартового комплекса LC-1 свидетельствует о грамотном подходе Rocket Lab к управлению рисками. – Примеч. пер.

122

Интервьюировал я в ту пору всё еще министра экономического развития Новой Зеландии за столиком в кафе посреди магазина товаров для дома и ремонта.

123

Глядя реальности в глаза, Новая Зеландия тем самым сохранила за собой место в числе стран, так и не подписавших инициированное ООН «Соглашение о деятельности государств на Луне и других небесных телах» от 18.12.1979, в числе которых пять из семи «полноценных» космических держав, включая РФ и США. При этом подписавшие «Лунное соглашение» Индия и Франция его так и не ратифицировали, а из 13 стран, ратифицировавших его, осязаемым аэрокосмическим потенциалом обладают лишь Пакистан (спутники и суборбитальные ракеты) и Казахстан (космодром Байконур). – Примеч. пер.

124

«Это тестирование» (англ.). – Примеч. пер.

125

«Всё еще тестируем» (англ.). – Примеч. пер.

126

Всё та же The Guardian создала Беку неплохое паблисити, опубликовав с 26 января по 11 февраля 2018 г. две большие статьи и развернутое интервью, причем лишь в первой из трех публикаций было дано слово астрономам, высказавшим возмущение учиненным Беком «световым загрязнением». – Примеч. пер.

127

Единорогами называют частные компании, которые не более чем за десять лет достигли рыночной оценки в 1 млрд долларов. – Примеч. ред.

128

«Разгонная ступень» (англ. kick stage) – чаще всего встречающийся в контексте «Электрона» от Rocket Lab перевод; встречается также вариант «апогейный двигатель»; по функционалу – классический «разгонный блок» или легкий «межорбитальный буксир» (англ. space tug). – Примеч. пер.

129

Сокр. от англ. International Trafifc in Arms Regulations. – Примеч. пер.

130

«У него наметанный глаз дизайнера-проектировщика – только проектирует он всё под себя», – сказал Дэниэл Гиллис, перешедший в Rocket Lab в 2017 г., также из SpaceX.

131

Процедура первичного размещения акций (IPO) Rocket Lab USA, Inc. на бирже NASDAQ состоялась лишь в августе 2021 г. – Примеч. пер.

132

К описываемому времени штат Rocket Lab расширился до 350 сотрудников (300 в Новой Зеландии + 50 в США).

133

«Пора делать бизнес» (англ.). – Примеч. пер.

134

См.: https://www.youtube.com/watch?v=WGOohBytKTU

135

Лично мне Бек так ничего и не рассказал о том, как прошла их встреча с Маском, ограничившись тем, что это «был взрыв».

136

Мои бы в лучшем случае отличили нашу собственную машину от других.

137

В знак своей журналистской независимости я отказывался обнимать его сзади за торс, а цеплялся вместо этого за хлипкие ручки по бокам гидроцикла. В результате меня так и швыряло назад при каждом рывке Бека на полном газу после очередного виража, и мне приходилось призывать на помощь всю свою отцовскую силу, чтобы удержаться в седле. Уверен, что Бек хотел мне передать этим какой-то месседж.

138

СоМа (англ. сокр. от South of Market) – «к югу от Маркет». – Примеч. пер.

139

Вполне узнаваемая схема, укладывающаяся в рамки концепции «военно-космических сил быстрого реагирования», которую до этого годами вынашивали Пит Уорден и его братья по DARPA.

140

Вероятно, автору следовало не ждать подробностей от Кемпа, а заглянуть на сайт журнала «Новости космоса», где они были опубликованы еще в июне 2014 г.: DARPA в рамках программы космических запусков с воздуха Airborne Launch Assist Space Access (ALASA) заказало у частного ОКБ Ventions Inc. проект сверхмалой двухступенчатой РН на двухкомпонентном жидком топливе RP-1/LOX (керосин + ЖК) под названием SALVO (сокр. от англ. Small Air Launch Vehicle to Orbit [малая РН класса «воздух – орбита»]) для поштучной доставки 3U-спутников (10 × 10 × 30 см) в космос с истребителей F-15 Eagle. Готовый проект SALVO по завершении испытаний (в 2015 г.) подлежал передаче генподрядчику DARPA по ALASA, Boeing Defense, Space & Security для серийного производства на заводе в Хантингтон-Бич (см.: https://spacenews.com/40769darpa-developing-operational-pathfinder-for-alasa-air-launch-system/). – Примеч. пер.

141

Среди них были три миллиардера из числа первых инвесторов в Google – Энди Бехтольсхайм, Дэвид Черитон и Рам Шрирам – с репутацией людей, у которых волшебным образом превращается в золото всё, во что они вкладывают свои средства.

142

Кемп не раз устраивал там «Лунный лагерь дозаправки топливом», где раздавали воду жаждущим «сжигателям человека». «Это же самое главное, что нужно каждому, но люди почему-то забывают ею запастись», – сказал он. Для собственной палатки он разработал кондиционер с питанием от солнечных батарей. «Часам к одиннадцати утра там обычно становится жарковато, а если ты привык спать до трех часов дня, то автоматическое его включение по таймеру в 11:00 – самое то».

143

«Космическая компания-невидимка» (англ.). – Примеч. пер.

144

Эта формула, по выкладкам Лондона, верна даже в отношении РН многоразового использования. Для окупаемости затрат на возвращение ракет и их восстановление эксплуатационный ресурс каждого экземпляра РН должен составлять не менее двадцати запусков. Ни одной компании этого достичь не удалось, и едва ли это технически возможно. Зато Лондона весьма вдохновила опубликованная еще в 1993 г. статья «Ракета в день снимает проблему высоких затрат», в которой и был впервые предложен рецепт перехода к массовому серийному производству РН (см.: John Walker. A Rocket a Day Keeps the High Costs Away; https://www.fourmilab.ch/documents/rocketaday.html).

145

Джонни Кэш (англ. Johnny Cash, 1932–2003) – американский автор-исполнитель песен в стилях кантри и госпел. – Примеч. пер.

146

Джоэл Остин (англ. Joel Scott Osteen, р. 1963) – американский протестантский телепроповедник так называемого Евангелия процветания. – Примеч. пер.

147

По итогам пандемии COVID-19 в конце 2022 г. питейное заведение закрылось, а завод съехал в никуда (см.: https://www.sfchronicle.com/food/wine/article/hangar-1-vodka-alameda-closing-17601657.php), и градус ангара № 1 понизился до пивоваренного завода и пивного ресторана Faction Brewing. – Примеч. пер.

148

Аламеда относится к числу так называемых городов хартии (англ. charter city), что подразумевает полную автономию городского самоуправления от властей штата. – Примеч. пер.

149

См.: http://www.spacecamp.com/

150

Instacart – созданный в 2012 г. американский онлайн-сервис заказа продовольственных товаров с доставкой. – Примеч. пер.

151

На самом деле (и до технического воплощения этого по-прежнему фантастически далеко) магнитными полями в термоядерном ракетном двигателе (ТЯРД) удерживается сгусток плазмы, а в сопло направляются раскаленные продукты управляемого термоядерного синтеза гелия из дейтерия и трития или дейтерия и гелия-3. Так что сказочность описания («антиматерия» и т. п.) впечатляет. – Примеч. пер.

152

Запущенная в 1995 г. американская соцсеть Classmates.com на 11 лет опередила свой российский клон «Одноклассники. ру». – Примеч. пер.

153

Продержавшийся на плаву с 2000 по 2007 г. сайт-агрегатор анонимных жалоб на недобросовестные, несостоятельные (и просто «говенные», как следует из названия) компании-работодатели. – Примеч. пер.

154

В главе 3 сам же Крис Кемп помещал сцену этого исторического знакомства в контекстное обрамление вечернего бара по месту проведения ежегодной космической конференции в Лос-Анджелесе. Очевидно, обстоятельства места и времени в рассказах Кемпа являются произвольными параметрами по выбору рассказчика. – Примеч. пер.

155

≈ 30 × 12 м. – Примеч. пер.

156

Ведущий клуб Западного дивизиона Национальной футбольной конференции и НФЛ. – Примеч. пер.

157

Кроме разве что нейрохирургии.

158

В какой-то момент и в Planet Labs задумывались о том, не заняться ли им ракетостроением, и обсуждали эту идею с Лондоном. Тот заверил Уилла Маршалла, что готов предложить проект с ежедневными запусками. Но затем в Planet решили не распыляться и всецело сфокусироваться на спутниках.

159

OSHA (сокр. от англ. Occupational Safety and Health Administration) – федеральное Управление по обеспечению безопасности и гигиены труда. – Примеч. пер.

160

По поводу прихода в Ventions Криса Кемпа Джадсон сказал следующее: «Мне понравилась энергичность Криса. Новой Stealth Space нужен был CEO именно такого рода. Выпендреж, асоциальное поведение, да как это ни назови, в определенной мере обязательны для главы такой компании. Главное же, Крис сразу проявил себя настоящим визионером. Он во многом прямая противоположность Адаму, и мы сразу увидели, что он-то как раз денег собрать способен. Вот мы и решили, что если соберет, то мы всецело за него, пусть рулит».

161

Этому следует верить, поскольку на всех экзаменах по математике Брокерт до отчисления получал исключительно отличные оценки.

162

Вне контекста стелс-технологии антирадарного покрытия название с легкостью могло истолковываться в широком диапазоне – от «подпольного притона» до «хранилища краденого». – Примеч. пер.

163

Теги «никаких фото» и «никаких соцсетей» (англ.). – Примеч. пер.

164

С тех пор у Astra Space, Inc. благополучно появились все указанные атрибуты «звездной» компании – от стильного, полнофункционального и регулярно обновляемого корпоративного веб-сайта (astra.com) до собственного видеоканала на Youtube и тредов с блогами в соцсетях. – Примеч. пер.

165

Компания надеялась заполучить в SpaceX еще и Тима Буццу из первой когорты создателей Falcon 1, однако с ним, в отличие от Томпсона, договориться так и не удалось.

166

Открытый в 1998 г. под названием «Пусковой комплекс Кадьяк» (Кадьяк Launch Complex, сокр. KLC) космодром, предназначенный для экспериментальных орбитальных и суборбитальных запусков НАСА и ВКС США, в августе 2014 г. был разрушен в результате аварии РН Polaris STARS IV с экспериментальным гиперзвуковым оружием на борту, после чего был переименован в Pacific Spaceport Complex – Alaska (PSCA) в процессе восстановления инфраструктуры. – Примеч. пер.

167

Двадцать пятого августа 2014 г. злополучная Polaris STARS IV «послушно упала обратно» на космодром KLC грудой пылающих обломков (по рефлекторном нажатии оператором на четвертой секунде после отрыва кнопки остановки запуска) и привела в негодность инфраструктуру обеих стартовых площадок. – Примеч. пер.

168

Поставили или нет в известность саму семью о степени риска, я так и не понял.

169

Обращает на себя внимание тот факт, что до наших дней этот хозблок не сохранился, оставив в память по себе сровненный с землей пустырь, хотя сам музей живет и здравствует в паре километров к востоку (см.: https://www.pacificpinball.org/). – Примеч. пер.

170

«В какой-то момент соседям же захочется выяснить, что тут творится, – сказал Кемп. – А мы тут ваяем, по сути, межконтинентальную баллистическую ракету в сотне ярдов от их домов».

171

Свыше 23 000 м^2. – Примеч. пер.

172

Палубные штурмовики Douglas A-4 Skyhawk состояли на вооружении ВМС США в 1955–2003 гг. – Примеч. пер.

173

Бьярке Ингельс так и не построил офис в духе «Горящего человека». В Astra просто выгородили под открытый офис со стандартной мебелью часть производственной площади в крыле здания.

174

Я стоял рядом с Кемпом, и меня разбирало любопытство относительно того, как он поведет себя в столь внезапно материализовавшейся ситуации непрошеного паблисити.

175

Опубликованный на сайте ABC7News 17.02.2018 видеосюжет живо напоминает рекламный ролик, снятый по совместному заказу Astra и береговых ресторанов, причем платформа с пусковой установкой и ракетой на нем буксируется с аэродрома на Орион-стрит и заводится задним ходом во двор белоснежным тягачом под прицелом видеокамер всё с того же вертолета SKY7, а лично Крис Кемп «засвечивается» там лишь мельком и со спины на летном поле в привычном образе «человека в черном», но не перед камерой (https://abc7news.com/alameda-rocket-testing-bay-area-naval-air-station/3097474/). – Примеч. пер.

176

Для понимания масштабов: остров Кадьяк по площади (9311 км^2) превосходит Кипр (9251 км^2) с его населением в 1,25 млн человек и пятисотлетней историей лютой вражды между потомками эллинов-колонистов и османов-завоевателей. – Примеч. пер.

177

Гелий, как самый легкий из инертных газов, часто используется для наддува в полете топливных баков с целью создания стабильного напора горючего и окислителя на входе насосов. – Примеч. пер.

178

Jameson и Bulleit Bourbon (для особо интересующихся составом двухкомпонентного ракетного топлива).

179

На более ранней стадии истории Astra Кемп, напротив, мечтал о том, как привезет потенциальных инвесторов на Аляску, рассадит их по креслам и диванам в белоснежной комнате отдыха с видом на стартовую площадку и сразу по завершении отсчета секунд перед запуском ракеты начнет проведение аукционных торгов на предмет, кто больше даст, возбудившись от зрелища взмывающей в небо ракеты. С учетом всех задержек и неурядиц Astra, можно сказать, повезло, что ее дебют на Аляске состоялся без зрителей из числа инвесторов.

180

«Прервать» (англ.). – Примеч. пер.

181

«Далее» (англ.). – Примеч. пер.

182

Первые запуски в любом случае планировались как суборбитальные, поскольку вместо второй ступени с полезной нагрузкой на Rocket 1 и Rocket 2 стояли муляжи соответствующей массы. – Примеч. пер.

183

Отметим, что до ноября 2018 г. был в итоге отложен тот самый запуск «Электрона», на который поспешно отбыл в июле персонал с Кадьяка, спровоцировав «Астру» на спешку. – Примеч. пер.

184

C-140 – принятое в ВВС США обозначение старого бизнес-джета Lockheed JetStar L-329, в самих ВВС США снятого с эксплуатации в конце 1990-х годов, но еще остающегося в строю ВВС Ирана и ВВС Мексики («Астра», надо полагать, задействовала второй вариант). – Примеч. пер.

185

0,355 л. – Примеч. пер.

186

В реальности – сотни миллиардов бутылок в год (всех напитков), включая миллиарды стеклянных бутылок непосредственно кока-колы. – Примеч. пер.

187

Налицо прямой перенос Крисом Кемпом итерационного метода отладки программного обеспечения на ракетостроение. – Примеч. пер.

188

Будто специально в опровержение этого тезиса и в развитие подхода Кемпа Илон Маск 20.04.2023 откликнулся на подрыв через четыре минуты после старта с частного космодрома SpaceX в Бока-Чика сошедшей с траектории величайшей в истории (H = 119 м, D = 9 м) связки «многоразовых» Super Heavy (I ступень) и Starship (II ступень с грузопассажирским отсеком) с присущим ему оптимизмом: «Поздравляю SpaceX с классным испытательным запуском Starship! Масса уроков к следующему запуску через пару месяцев» (https://twitter.com/elonmusk/ status/1649050306943266819), хотя помимо обеих ступеней его компания лишилась еще и стартового стола, разрушенного при запуске из-за слишком долгого термического воздействия струй 29 из 33 двигателей Super Heavy (четыре не зажглись сразу, что и стало причиной зависания и разрушений, еще три погасли ближе к концу). – Примеч. пер.

189

Аккаунт «Астры» в Twitter (https://twitter.com/Astra) зарегистрирован в феврале 2020 г., и блог исправно ведется и после перехода двумя годами позже этой соцсети в собственность Илона Маска и блокировки доступа к ней Роскомнадзором РФ «за распространение незаконной информации». – Примеч. пер.

190

≈ 100 кг. – Примеч. пер.

191

Майк Джазайери в итоге проработал в компании 18 месяцев – до января 2020 г.

192

«Вызов запуска» (англ.). – Примеч. пер.

193

Состав финалистов был объявлен в апреле 2019 г., и поначалу DARPA даже пыталось сохранить инкогнито «Астры», поименовав ее «компанией в скрытом режиме», но журналисты тут же выудили у председателя оргкомитета Тодда Мартина признание, что это Astra Space с двумя не самыми удачными испытательными запусками с Кадьяка в анамнезе (https://spacenews.com/three-companies-selected-for-darpa-launchchallenge/). – Примеч. пер.

194

Сеть мелкооптовой торговли, ориентированная на корпоративных клиентов. – Примеч. пер.

195

Lockheed C-130 Hercules – самый распространенный военно-транспортный самолет, выпускаемый в различных модификациях с 1954 г. по настоящее время. – Примеч. пер.

196

Дошло до того, что «Астра» застолбила за собой слоган «Improve Life on Earth from Space» («Улучшай жизнь на Земле из космоса») в качестве зарегистрированной торговой марки.

197

Сокр. от англ. special purpose acquisition company. – Примеч. пер.

198

Характерно, что в аэрокосмической отрасли начало этому процессу было положено 28 октября 2019 г. покупкой 49 % акций вышедшей на Нью-Йоркскую фондовую биржу Virgin Galactic Р. Брэнсона SPAC Social Capital Hedosophia Holdings индийского венчурного инвестора Чамата Палихапития. – Примеч. пер.

199

См.: Kemp C. Hello, NASDAQ: astra is going public // Astra, February 2, 2021 (https:// astra.com/news/hello-nasdaq-astra-is-going-public/).

200

Как говорится, лучше один раз увидеть: https://youtu.be/kfjO7VCyjPM. Приятного просмотра.

201

Двадцатого ноября 2021 г. «Астра», отказавшись от обозначения своих ракет в формате версий (Rocket 3.3 стала последней) в пользу порядковых номеров, произвела свой первый безоговорочно успешный запуск, отправив на орбиту LV0007 (сокр. от англ. Launch Vehicle, т. е. «ракета-носитель») с новым муляжом полезной нагрузки с датчиками от Космических сил США. – Примеч. пер.

202

«Пивной амбар у пяти дорог» (англ.). – Примеч. пер.

203

Питейное заведение не пережило пандемию, оставив в память о себе не снятый билборд и пару невостребованных тюков сена во дворе. – Примеч. пер.

204

См.: https://maxpolyakov.com/ru/biography/

205

Тот мой визит состоялся за год до начала военных действий на Украине. Конфликт серьезно ударит по Максу Полякову и другим людям и местам, о которых пойдет рассказ ниже.

206

Миссия-крепость середины XVIII в. в Сан-Антонио, веком позже послужившая форпостом армии США при аннексии Техаса у Мексики. – Примеч. пер.

207

Вместо денег на карманные расходы родители давали Маркусику добро на убийство любой живности, стоящей выделки шкур с целью продажи, чем он вынужденно и пользовался.

208

Руб Голдберг (англ. Rube Goldberg, 1883–1970) – американский карикатурист с опытом инженерных разработок в анамнезе, высмеявший в серии популярных карикатур переусложненные устройства для выполнения простейших функций. – Примеч. пер.

209

Маркусик продолжает поддерживать контакты с владельцами конезавода и общаться с ними, когда они наведываются в Остин в гости к одному из своих постоянных покупателей – Майклу Деллу [основателю и главе Dell, крупнейшего американского производителя компьютерной техники. – Примеч. пер.].

210

Речь, надо полагать, как и при первом упоминании «антиматерии», идет о термоядерных («плазменных») ракетных двигателях (ТЯРД), о которых чуть выше говорил Том Маркусик, но если в монологе Криса Кемпа (глава 27) это выглядело не то шуткой, не то кашей в голове айтишника и организатора, которому недосуг вдаваться в физику ракетостроения, то повторное упоминание наводит на мысль, что оба собеседника автора действовали строго в рамках программы дезинформации общественности о реально происходящем в НАСА и Космических силах США через журналистов, инициированной еще Питом Уорденом. Хотя и ТЯРД, напомним, остается пусть и научной, но сугубо фантастикой. – Примеч. пер.

211

Этот артефакт часто называют ионолетом (см.: https://youtu.be/9PjcBv8GHyM). – Примеч. пер.

212

Для тех, кто не в курсе: в данном контексте речь идет о практике глумления над особо пьяными и потому уснувшими товарищами по общежитию или казарме посредством опускания им на лицо своего мужского достоинства, к вящей радости и веселью окружающих. Протоколами НАСА ничего подобного не предусматривалось, однако у SpaceX в ту пору вовсе никаких протоколов не было.

213

По принятой в НАСА классификации Маркусик был «золотым значком», то есть госслужащим на полной ставке в противовес контрактникам.

214

«Нужно было быть молодым и сумасшедшим, чтобы это сделать», – сказала Криста. «В том-то и была проблема, – сказал Том, – что я был уже очень немолодым сумасшедшим».

215

Слова «Великий муж» в контексте этого поста Кристы могут быть истолкованы двояко: то ли другие почитают Маска таковым, то ли он сам себя так оценивает. Кристе никогда особо не нравилось видеть своего мужа в подчинении у какого-либо другого мужчины. Во время одного из наших интервью она сообщила, что как раз недавно читала написанную мной биографию Маска, но до конца дочитать не успела, поскольку их кот вдруг решил эту книгу обоссать. Она сочла данный казус потешным и назидательным одновременно. «Котики, они же маниакально озабочены вопросом о том, кто в доме альфа-самец, – сказала она. – Выглядело всё так, будто Илон лично проник в наш дом и завладел моим вниманием. Это же у них всё на уровне дележа территории на тестостероне. Вот котика и потянуло на книгу об Илоне так, будто от нее разит тестостероном, как от большого альфа-самца, и он прямо на нее и пристроился. Это было просто безумие какое-то. Я подумала: „Ну нет, я ее всё равно дочитаю“. Пыталась привести ее в читабельный вид феном, но вышло как-то не очень. Дожидаюсь теперь, пока выветрится».

216

Этот логотип (https://cdn.geekwire.com/wp-content/uploads/2016/10/161024-blue-origin-2-630x471.jpg) еще в 2004 г. уступил место перу синей птицы, под которым Blue Origin вполне преуспевает в статусе непубличной компании с ограниченной ответственностью, получившей от НАСА подряд на создание к 2027 г. ТЯРД (https:// www.reuters.com/lifestyle/science/us-test-nuclear-powered-spacecraft-by-2027-2023-01-24/). Прочие плоды ловкости рук этого аэрокосмического отростка Amazon, продвигающегося в космос под слоганом «Во благо Земли», выставлены на продажу здесь: https://www.blueorigin.com/ – Примеч. пер.

217

Классический пример – Masten Space Systems. [В сентябре 2022 г. эта компания – разработчик аппаратов вертикального взлета/посадки поглощена Astrobotic Technology; см.: https://masten.aero/ – Примеч. пер.].

218

Здание носит имя Faith [ «Вера»], что расшифровывается как Final Assembly, Integration and Test Hangar [Ангар окончательной сборки, интеграции и тестирования].

219

Лишь в 2017 г. руководство Virgin Group решило выделить ракетостроительный проект в самостоятельную компанию Virgin Orbit с новым руководством во главе и штаб-квартирой в Лонг-Бич, Калифорния, а в Virgin Orbit под началом Уайтсайдса оставить, как это и было изначально, только космический туризм.

220

В итоге первый успешный демонстрационный вывод на орбиту десяти спутников НАСА формата CubeSat с помощью LauncherOne, запущенной из-под крыла модифицированного Boeing 747–400 Cosmic Girl, состоялся 17 января 2021 г., а с 30.06.2021 начались коммерческие запуски, третий из которых (09.01.2023) был в рекламных целях произведен с публичным вылетом Cosmic Girl из космопорта Корнуолл на родине Брэнсона, но, увы, закончился неудачей (см.: https://www. airportspotting.com/cosmic-girls-new-role-the-virgin-orbit-747/), а уже 4 апреля 2023 г. Virgin Orbit, Inc. подала на добровольное банкротство, не вписавшись в финансовые повороты даже после честно проделанного за год с небольшим до этого стандартного трюка с акционированием через SPAC. Дальнейшая судьба компании туманна, но о ликвидации самого дела как такового речи пока не идет (см.: https:// virginorbit.com/). – Примеч. пер.

221

В первые месяцы своего существования Firefly базировался в Хоторне, Калифорния, по соседству со штаб-квартирой SpaceX, но не в пику Маску, а по той простой причине, что у П. Дж. Кинга, одного из трио соучредителей стартапа, там имелся офис.

222

Криста и дети были счастливы. Их новый дом располагался на участке площадью целых три акра [1,2 га] на границе с природным заказником, и прямо во дворе у них часто паслись и даже ночевали целыми стадами олени. Правда, и дикие кабаны к ним тоже наведывались.

223

≈ 80 га. – Примеч. пер.

224

И для «Астры», как мы помним.

225

В Rocket Lab к тому времени благополучно именно углепластик и использовали, но тогда это не считалось нормальным, и вообще об этом мало кто знал.

226

Оборотной стороной базирования в Техасе для Маркусика и Firefly стала невозможность тешить инвесторов демонстрациями своих достижений с такой же регулярностью, как если бы они развернули свою деятельность в Калифорнии. «Богачи же любят вывозить друзей на объекты и хвастаться перед ними ракетами, которые разрабатываются на их деньги, – сказал Маркусик. – Их инвестиции являются как бы неотъемлемой частью той личности, которой им хочется гордо выставлять себя напоказ перед окружающими». По собственному опыту скажу: как это ни смешно, здесь Маркусик прав на все 100 %.

227

Действительно, чего мелочиться-то?

228

Маркусик некогда выступил передо мной с вдохновенной речью о планировании на перспективу и его месте в современной Америке: «По-моему, в культурном плане мы в Америке теперь стали планировать всё слишком далеко вперед. Когда мои родители были молодыми, идея была такова: „Делай то, к чему тебя влечет, доверься внутренним импульсам. Будет тебе и работа, и много секса, и дети, и всё со временем сложится само собой“. Сегодня же мои дети и вообще поколение двухтысячных, – у них же будто список пожеланий на всю жизнь вперед расписан, и на всё готовы планы типа „Пойду учиться в такой-то колледж, по его окончании у меня будет такая-то работа, а после того, как мой доход достигнет такого-то уровня, я вступлю в брак и начну обзаводиться детьми“. А когда им уже за тридцать, они вдруг спохватываются: „Боже мой, биологические часы-то тикают“. Я, например, не считаю, что следует всё пускать на самотек и принимать как данность, но не считаю нужным и возможным планировать всё слишком далеко вперед. По-моему, это самообман. И ты рискуешь упустить реальные возможности сегодня, пытаясь расписывать всю свою жизнь как по нотам. И, кстати, я думаю, что на организации это правило тоже распространяется. Чему я реально научился в SpaceX, так это тому, что Илон нас там всегда держал предельно сфокусированными на следующей конкретной вещи. Типа: „Помните, наш менталитет таков, что если мы правильно сделаем эту вещь, то у нас появится возможность перейти к следующей вещи“. Всё правильно, ведь, если заглядывать на десять шагов вперед, упускаешь из виду ближайшую вещь. Так что я всё-таки всех призываю начинать обзаводиться детьми с восемнадцати лет».

229

Желающие могут сами убедиться в том, что одно только перечисление титулов и заслуг этого авторитета родом из Нидерландов не вписывается в один экран (см.: https://law.unl.edu/frans-von-der-dunk/), а его «ведущая консалтинговая компания по космическому праву» Black Holes («Черные дыры») со штаб-квартирой в Лейдене мало-помалу втягивает в свой оборот всё земное с поползновениями на выход в космос – вплоть до ВКС США и самого Маска (см.: https://www.black-holes. eu/). – Примеч. пер.

230

В Небраску Анисимов прибыл, имея в кармане 160 долларов наличными. Однако принимавшая его в Теннесси по обмену семья расщедрилась на 75 000 долларов взаймы на обучение, общежитие и пропитание. Через несколько лет он этот долг честно вернул.

231

Слоган компании EOSDA (сокр. от англ. Earth Observing Systems) новизной также не отличается: «Проблемы на Земле – решения в космосе» (см.: https://eos.com/ ru/). – Примеч. пер.

232

На время написания этой главы судебная тяжба продолжалась. [Ко времени перевода рассмотрение иска приостановлено в свете фактического перехода Firefly под контроль американского ВПК. – Примеч. пер.]

233

Воистину так. На протяжении всей ее истории SpaceX имела беспрепятственный партнерский доступ к технологиям, наработанным НАСА за десятилетия его существования.

234

Перечисленные проекты НПО «Энергия» формального отношения к Запорожью не имели (город не самый «космический»); из автобиографии М. Полякова (https:// maxpolyakov.com/ru/biography/) явствует, что он сын четы инженеров ОАО «Хартрон», то есть бывшего харьковского НПО «Электроприбор» (оно же в разные годы и под разными грифами – ОКБ-692, п/я 67 и т. п.), с 1959 г. занимавшегося разработками АСУ МБР и РН и располагавшего в Запорожье производственным филиалом. – Примеч. пер.

235

Купидон (англ.). – Примеч. пер.

236

Кандидатскую диссертацию на тему «Формы реализации парадигмальной модели информационного развития мировой экономики» Максим Поляков защитил в 2013 г., а в 2019 г., уже выкупив Firefly, дорос и до ученой степени доктора экономических наук, защитив в Киевском национальном экономическом университете им. Вадима Гетьмана диссертацию на тему «Глобальные детерминанты становления и развития экономики знаний» (см.: https://maxpolyakov.com/ru/biography/). – Примеч. пер.

237

Имя последнего я на всякий случай заменил на вымышленное.

238

«Долгая» по американским меркам (основан город в 1776 г.), но воистину «славная», поскольку князь Г. А. Потемкин замышлял Екатеринослав как третью столицу Российской империи во славу государыни Екатерины II Великой и главный город Новороссии (и при Павле I город даже назывался Новороссийском, но это недоразумение было ликвидировано благодарным внуком Александром I), и лишь в 1926 г. был переименован в Днепропетровск в честь Г. И. Петровского (1878–1958) – и даже после снятия в 1939 г. того со всех постов (за попустительство «врагам народа») сохранял это имя вплоть до 2016 г. – Примеч. пер.

239

Имеется в виду Национальный центр аэрокосмического просвещения молодежи им. А. М. Макарова (см.: https://unaec.dp.ua и https://goo.gl/maps/ EgyT2ZCnCuqwyJK18). – Примеч. пер.

240

Завод № 856, впоследствии головное предприятие ПО «Южный машиностроительный завод» («Южмаш»), при котором в 1954 г. было образовано ОКБ-856 (впоследствии КБ «Южное») во главе с М. К. Янгелем (1911–1971). – Примеч. пер.

241

Заявлено это, как и «мы вас закопаем», было в ходе воистину исторической поездки Н. С. Хрущева в США на сессию ГА ООН, где он также стучал по трибуне кулаком и угрожал Западу кузькиной матерью. Что характерно, его самое гневное выступление там состоялось 12 октября 1960 г., ровно за 18 месяцев до полета в космос Юрия Гагарина (см.: https://www.vesti.ru/article/2127536). – Примеч. пер.

242

«Первым» его можно назвать лишь условно. В 1961 г. были проведены два неудачных запуска первой модели Днепропетровского спутника ДС-1 массой 165 кг, после чего (16.03.1962) удалось вывести на орбиту избавленный от всякой аппаратуры, кроме радиостанции с батареей, аппарат ДС-2 весом 47 кг, получивший после этого имя «Космос-1» и положивший начало нескончаемой серии ИСЗ советского и российского производства всех типов и назначений со сквозной нумерацией. – Примеч. пер.

243

Ущерб окружающей среде компенсируется, как и положено, высадкой сотен деревьев в год по внешнему периметру полигона, который за счет этого еще и понемногу расширяется изнутри.

244

Самая драматичная попытка оживить украинскую аэрокосмическую промышленность была затеяна в 1995 г., когда был образован международный консорциум «Морской старт» (англ. Sea Launch) с участием компаний из США, России, Украины и Норвегии. Целью ставилось наладить орбитальные запуски с плавучего космодрома из двух платформ в океане. При всей кажущейся бредовости этой затеи дело поначалу пошло. Консорциум собрал полмиллиарда долларов и обзавелся двухсотметровой длины плавучим командным центром Sea Launch Commander с ЦУПом, складом оборудования, экипажем в 240 человек и пусковой площадкой Odyssey длиной 133 м и шириной 67 м, оборудовав ее на бывшей плавучей буровой платформе. Этот комплекс из двух плавсредств отправлялся в океан к экватору, и оттуда осуществлялся запуск гибридной ракеты, составленной из первых двух ступеней «Зенита» с российским разгонным блоком Д в качестве третьей ступени и грузового отсека от Boeing. Идея Sea Launch была блестящей сразу по двум причинам. Во-первых, проект обеспечивал деньгами и работой российскую и украинскую ракетно-космические отрасли, что позволяло занять инженеров за хорошие зарплаты и не дать им разбежаться. Главным инвестором с благословения правительства США выступила корпорация Boeing, вложившая в консорциум 40 % его стартового капитала. Во-вторых, сама концепция плавучего космодрома подразумевала, что комплекс Sea Launch будет отправлять грузы на орбиту из идеальных точек и без всякой угрозы для населения. Первый коммерческий запуск состоялся в октябре 1999 г., и РН «Зенит» вывела на геостационарную орбиту американский спутник связи DirectTV. В общей сложности за пятнадцать лет было произведено 36 запусков (из них 32 успешных) и выведено на орбиту множество спутников коммерческих клиентов, включая EchoStar и XM Satellite. В 2014 г., после присоединения Крыма к России, сотрудничество в области космических запусков между двумя странами прекратилось.

245

К тому времени Orbital Sciences Corporation была уже три года как поглощена Northrop Grumman.

246

Помимо ракетостроения есть еще и самолетостроение, представленное киевским ГП «Антонов», построившим в свое время крупнейший в мире транспортный самолет с размахом крыльев под 90 м.

247

Я не утверждаю, но и не отрицаю, что теоретически мог и сам пользоваться этой услугой.

248

См. предыдущую сноску.

249

Образованное в 2006 г. совместное предприятие Boeing и Lockheed Martin, специализирующееся на производстве РН и запусках спутников по госконтрактам. – Примеч. пер.

250

Подвижки, направленные на устранение этой нелепой зависимости, начались лишь после событий 2014 г., и теперь ULA находится в процессе перехода с РД-180 на вроде бы не уступающие им BE-4 от Blue Origin. [Переход обещает быть долгим, поскольку осуществляется в рамках замены РН Atlas 5 c РД-180 на новую РН Vulcan Centaur с метан-кислородными BE-4, первый запуск которой после очередного переноса запланирован на июль 2023 г., а РД-180 в загашнике ULA на пару лет хватит. – Примеч. пер.]

251

Речь идет, опять же, о выводе на новый, коммерческий виток советской разработки 1970-х годов – электростатического ракетного двигателя на эффекте Холла, – честно запатентованной в 2021 г. в США компанией из «космической вертикали Noosphere» (см.: https://tech.liga.net/technology/novosti/kompaniya-iz-dnepra-poluchila-patentssha-na-unikalnuyu-tehnologiyu-kosmicheskih-dvigateley). – Примеч. пер.

252

Сам термин «ноосфера» (от др. – греч. νοῦς «разум» + σφαῖρα «сфера», дословно «сфера разума») был введен в 1927 г. французским философом и математиком Эдуаром Ле Руа (1870–1954), но наиболее полное развитие в его естественно-научном преломлении получил в трудах В. И. Вернадского (1863–1945) (см.: https://iphlib. ru/library/collection/newphilenc/document/HASH0186d374c46fab35e34e2d86). – Примеч. пер.

253

После новоселья Катя, жена Макса, пригласила к ним в гости местного православного священника, с тем чтобы их семья поскорее начала обрастать связями среди местных единоверцев. К приходу батюшки Макс успел изрядно принять на грудь и решил произвести на гостя впечатление демонстрацией чуда техники у себя во дворе. Нажатием на кнопку он активировал механизм выдвижения крышки поверх бассейна, а как только она выдвинулась, прошелся по ней туда-сюда со словами: «Вуаля! Хожу по воде, как Христос!» Я лично не сомневаюсь, что последовавшее пожертвование сгладило неловкость от этого перформанса.

254

По правде говоря, Поляков считал венчурных капиталистов кончеными подонками.

255

И в Planet Labs, на минуточку, тоже.

256

В августе 2022 г. Юрий Борисович Мильнер (р. 1961) официально вышел из гражданства РФ, сохранив за собой лишь полученный в 1999 г. статус гражданина Израиля. – Примеч. пер.

257

Кстати, даже за каждый отмененный запуск с него причиталось 500 тыс. долларов.

258

Если повезет, сказал он нам, мы можем повстречать диких оленей, пум или черных медведей за время нашего пребывания на базе. Если не повезет, мы рискуем стать жертвами «проклятия Хитрой шестерки», которое, если я правильно понял, есть некая порча, насланная на Ванденберг шаманами индейского племени чумашей за то, что база построена поверх их кладбища.

259

Сайт Snopes в итоге за полтора года опубликовал серию журналистских «расследований в пяти частях», уличавших бизнес-проекты Полякова (см.: https://www.snopes. com/the-grift-empire-investigation/), автором которых, по «странному» совпадению, выступил Алекс Каспрак, бывший пресс-секретарь… Лаборатории реактивного движения НАСА (см.: https://www.snopes.com/author/alex/). – Примеч. пер.

260

«Синий призрак» (англ.) – вид жука-светляка (лат. Phausis reticulata), распространенного в Аппалачах, однако субподрядчиком Firefly по указанному контракту выбрана Rocket Lab Питера Бека, которой предстоит оперять Blue Ghost солнечными батареями и начинять его бортовой электроникой, а ракетой-носителем для его доставки к Луне – Falcon 9 от Илона Маска. – Примеч. пер.

261

Тремя годами тюрьмы. – Примеч. пер.

262

В том же году Джед Маккалеб (англ. Jed McCaleb) предпочел покинуть совет директоров Firefly и сосредоточиться на собственном аэрокосмическом стартапе Vast Space, занимающемся в Лонг-Бич, Калифорния, проектированием орбитальной станции с искусственной гравитацией. – Примеч. пер.

263

Маркусик также сообщил репортерам, что до конца года Firefly планирует привлечь дополнительно еще сотни миллионов долларов инвестиций.

264

Название LeoLabs, Inc. производится не от английского написания имени «Лев», а от аббревиатуры LEO (Low Earth Orbit), т. е. «низкая околоземная орбита» (НОО). – Примеч. пер.

265

В 2023 г. к ним добавилась пятая РЛС с фазированной антенной решеткой на западе Австралии; шестая строится на Азорских островах; строительство седьмой согласовано на юге Аргентины. Правда, заявленная компанией разрешающая способность составляет «всего» 10 см, а не 2 см, как сказано чуть выше у автора (см.: https://leolabs. space/radars/). – Примеч. пер.

266

Его девиз «Космос – новейшая экономика» (см.: https://leolabs.space/team/danielceperley/). – Примеч. пер.

267

Будучи человеком американской культуры, автор в упор не увидел в случившемся того, что лежит на поверхности. Firefly Aerospace была отжата у Полякова в результате классического рейдерского захвата в исполнении действовавшей в интересах американского ВПК SPAC First Light Acquisition Group, Inc. во главе с ветераном ВДВ США, участником «Бури в пустыне» Биллом Вебером, с 1 сентября 2022 г. лично возглавившим Firefly (см.: https://fireflyspace.com/company/#team), после чего компания в начале 2023 г. благополучно получила контракт от ВКС США (https://spacenews. com/fireflys-first-u-s-space-force-launch-targeted-for-may/). – Примеч. пер.

268

Место в совете директоров Маркусик сохранил, но лишь в статусе главного технического советника.

269

«Мечтай, продвигай, развивай и доставляй» в дословном переводе с английского; желающим же реплицировать их экзистенциально-эзотерическую программу в локализованной русскоязычной версии можно предложить вариант названия четырех измерений: «думай, дави, двигай, давай». – Примеч. пер.

270

По сравнению с характеристиками, приведенными на иллюстрации, двухступенчатая ракета-носитель Neutron («Нейтрон») выросла до проектной высоты под 43 м, прибавила в грузоподъемности до 13 т (в конфигурации с многоразовой первой ступенью) или 15 т (с одноразовой) полезного груза при запусках на НОО с заявкой на возможность использования «Нейтрона» (в перспективе) для запуска пилотируемых кораблей и отправки до 1,5 т полезного груза к Венере и Марсу (не говоря уже о Луне). Первый испытательный запуск из Среднеатлантического регионального космопорта (MARS) запланирован на 2024 г. – Примеч. пер.

271

Двадцать восьмого июня «Электрон» вывел «Фотон» с начинкой CAPSTONE на околоземную орбиту, а тот аккурат к 4 июля доставил точно на заданную близкую к правильной гало-орбиту (англ. Near Rectilinear Halo Orbit, сокр. NRHO) вокруг Луны эту пробную станцию позиционирования и навигации в рамках подготовки к возобновлению пилотируемых полетов туда (см.: https://www.rocketlabusa.com/updates/rocketlab-moon-mission-for-nasa-a-success/). – Примеч. пер.

272

По итогам I квартала 2023 г. Rocket Lab продемонстрировала сногсшибательные показатели (четыре стопроцентно успешных запуска «Электронов» из четырех – по два из Новой Зеландии и США) и доставила на НОО четыре центнера будущего мусора (см.: https://spaceexplored.com/2023/05/08/how-many-rockets-has-rocket-lab-launched-so-far-in-2023/). – Примеч. пер.

273

Дальше – больше: вслед за «Астрой» еще и военный подрядчик Northrop Grumman объявил всё в том же 2022 г., что продолжит производство ракет старой доброй линейки Antares, заменив двигатели российского производства двигателями Firefly. Если Поляков действительно был заслан в Америку для того, чтобы помогать русским, то он провалил задание с треском, профинансировав импортозамещение российских ракетных двигателей американскими.

Content

Эшли Вэнс
Небеса с молотка. В погоне за ближним космосом

От автора

Пролог Коллективная галлюцинация

Часть I Всевышний компьютер

1 Голубиная стая

2 Космические силы

3 Лорд Вейдер собственной персоной

4 Радужный особняк

5 Звонок с неба

6 Рождение «Планеты»

7 Всевышний компьютер

Часть II Проект Питера Бека

8 Блажен, кто верует

9 Гаражное детство

10 Верхом на ракете

11 Я ждал от тебя большего, Америка

12 «Офигенная красавица!»

13 Военные военным рознь

14 «Электрон», на выход!

15 Стяжатель внимания

Часть III Ad Astra

16 Ракет много не бывает!

17 Крис Кемп о Крисе Кемпе (весна 2017 Г.)

18 Притирка

19 Всегда есть повод для праздника

20 Туманный монстр под Рождество

21 Тайное становится явным

22 Суровый север

23 Rocket 2

24 Такая вот работа

25 Перезагрузка

26 Деньги как горючее

27 Есть же смысл, правда?

Часть IV Безумнейший Макс

28 Со всею страстностью

29 По воле Всевышнего

30 Во всеоружии

31 Ракеты обходятся дорого

32 Всему есть предел

33 Погасшее пламя

Эпилог

Выражение благодарности и признательности

Примечания