Шона Лоулес

Дети Богов и Воинов

Shauna Lawless

The Children of Gods and Fighting Men

Copyright © Shauna Lawless, 2022

© Д. Перегудов, перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Действующие лица

Посвящается моей семье

Потомки Туатта Де Дананн

Томас – предводитель Потомков, верховный друид.

Фоула – целительница, мать Ифы.

Ифа – покойная дочь Томаса и Фоулы, рожденная без волшебного дара.

Роунат – ведьма, сестра Фоулы.

Броккан – сын Роунат и Эгиля из Дублина. Рожден без волшебного дара.

Колмон – верховный воитель, двоюродный брат Фоулы и Роунат.

Фиахра – верховный оружейник.

Гобнет – верховная ведьма.

Аффрика – верховная целительница.

Лег – верховная виночерпица.

Шэй – верховный арфист.

Гронне – покойная верховная пророчица, последняя в своем роде.

Кербал – воитель.

Ардал – воитель.

Эхна – друид.

Дублинское королевство

Амлаф Рыжий – покойный король Дублина; отец Рагналла, Харальда, Дугалла, Глуниарна, Гиты, Муире и Ситрика; муж Гормлат.

Гормлат – жена Амлафа, мать Ситрика, дочь Этлинн, единоутробная сестра Рауля, сестра Малморды – принца Ленстера; фоморка.

Рагналл – сын Амлафа, брат Харальда и Дугалла, единокровный брат Глуниарна, Гиты, Муире и Ситрика.

Эгиль – незаконнорожденный сын Рагналла.

Дугалл – сын Амлафа, брат Харальда и Рагналла, единокровный брат Глуниарна, Гиты, Муире и Ситрика.

Глуниарн – сын Амлафа, также известный как Железное колено, единокровный брат Рагналла, Харальда, Дугалла, Гиты, Муире и Ситрика; единоутробный брат верховного короля Шехналла.

Мор – жена Глуниарна, уладская принцесса, мать Гиллы.

Гилла – сын Глуниарна и Мор.

Харальд – сын Амлафа, брат Рагналла и Дугалла, единокровный брат Глуниарна, Гиты, Муире и Ситрика; муж Фригги; отец нескольких дочерей и сына по имени Лейф.

Фригга – жена Харальда, мать нескольких дочерей и сына по имени Лейф.

Лейф – сын Харальда и Фригги.

Гита – дочь Амлафа, единокровная сестра Рагналла, Харальда, Дугалла, Глуниарна, Муире и Ситрика.

Муире – дочь Амлафа, единокровная сестра Рагналла, Харальда, Дугалла, Глуниарна, Гиты и Ситрика.

Ситрик (Шелкобородый) – сын Амлафа, единственный сын Гормлат, единокровный брат Рагналла, Харальда, Дугалла, Глуниарна, Муире и Гиты.

Фальк – корабел и друг Глуниарна.

Арни – сын Фалька.

Фрейя – дочь Фалька.

Онгвен – рабыня родом из Корнуолла.

Эдизия – дочь Ситрика и Онгвен.

Асфрид – жительница Дублина, дочь Сванхильды.

Сванхильда – жительница Дублина, мать Асфрид.

Ульф – состоятельный дублинский купец.

Улли – мать Ульфа.

Вальдемар – провидец Дублина.

Ивар из Уотерфорда – король Уотерфорда, друг Амлафа.

Манстерское королевство

Король Бриан Бору – вождь клана Долкайш и король Манстера.

Мурха – сын короля Бриана.

Тарлах – сын Мурхи.

Тейг – сын короля Бриана.

Слойне – дочь короля Бриана.

Бейвин – дочь короля Бриана.

Кива – воспитательница Слойне и Бейвин.

Оха – племянник короля Бриана.

Отец Маркон – епископ; двоюродный брат короля Бриана.

Лонон – друг Мурхи, сын Муирин, муж Сайв, брат Сорхи и Кейлах.

Муирин – мать Лонона, Сорхи и Кейлах.

Сайв – жена Лонона.

Сорха – дочь Муирин, сестра Лонона и Кейлах.

Кейлах – дочь Муирин, сестра Лонона и Сорхи.

Лукреция – освобожденная рабыня, мать Марии и Фелиции, вдова Доухи.

Мария – дочь Лукреции и Доухи.

Фелиция – дочь Лукреции и Доухи.

Подрик – житель Киллало, дальний родственник короля Бриана.

Кринок – жена Подрика.

Кассер – воин Манстера.

Сестра Марта – монахиня.

Дирмид – сородич Лонона.

Король Муад – покойный король Манстера.

Имар из Лимерика – покойный король Лимерика, города викингов на территории Манстера.

Уладское королевство

Король Шехналл – король Мита и верховный король всея Ирландии; единоутробный брат Глуниарна.

Фланн – сын Шехналла.

Торна – дядя короля Улада.

Колум – покойный смертный.

Ленстерское королевство

Король Доннаха – король Ленстера и вождь клана О’Дунхада, сын Доуналла Клоина.

Малморда – вождь клана О’Фелан, сын Этлинн, единоутробный брат Рауля, брат Гормлат; фомор.

Этлинн – бывшая королева Ленстера, вдова Мурхи мак Финна, мать Гормлат, Малморды и Рауля; фоморка.

Король Туахал – вождь клана О’Муиредег.

Конхобар – двоюродный брат короля Туахала.

Остров оркни

Сигурд Толстый – ярл Оркни.

Гилли – родич Сигурда.

Олаф Трюггвасон – ярл Вендланда, друг Сигурда.

Леон – раб.

Нортумбрия

Вальтеоф – элдормен (эрл) Нортумбрии.

Утред Смелый – сын Вальтеофа.

Этельвольд – племянник Вальтеофа, двоюродный брат Утреда Смелого.

Эдвард – воин Нортумбрии.

Христианское духовенство

Аббат Франциск – настоятель Шеркирена.

Брат Адоннон – монах.

Брат Бекан – монах.

Брат Скуихин – монах.

Животные

Шенна – ворон Томаса.

Торнех – конь Тарлаха.

Энна – кобыла Фоулы.

Монастырь Айона, 981 год

Гормлат

Доспехи, меч и секира Амлафа сияли как новые. Его бороду вымыли, пропитали лавандовым маслом, изящно уложили на груди, и теперь она блестела в тусклом мерцании свечей.

Я наклонилась и провела пальцем по его губам и вниз по щеке, пока не коснулась мантии из волчьего меха, постеленной под телом Амлафа на каменной плите. Картину портила только непослушная прядь волос, упавшая ему на лоб. Монахини достойно обрядили покойного, но проследить, чтобы перед началом загробной жизни он выглядел как подобает королю, обязана была я, его вдова.

Убрав прядь со лба мужа и разгладив его волосы, я улыбнулась.

Амлаф всегда нравился мне больше, когда лежал смирно с закрытыми глазами, но видеть его сегодня было приятнее всего. Сон – лишь подобие неотвратимости, которую приносит смерть.

Смерть пошла Амлафу на пользу во многих отношениях. Его окоченевшая правая рука сжимала рукоять меча куда крепче, чем при жизни. Да, однажды он был истинным воином, но отец заставил меня выйти замуж за семидесятилетнего старика, оставившего битвы в далеком прошлом. Амлаф не отсиживался в Дублине, когда его войско отправлялось на очередное сражение с ирландцами, но я-то знала, что в разгар сражения он просто сидел на своей жирной лошади, пока остальные викинги обнажали клинки. Говорили, что Амлаф заслужил покой былыми подвигами: он успел сразить более тысячи врагов. Никто и не осмеливался называть его трусом – только стариком.

Я присела на стул рядом с телом мужа и стала ждать настоятеля. Монахи целую вечность копали могилу под проливным дождем и пронизывающим ветром. Закончили лишь прошлой ночью. Я пожалела бы несчастных святош, не будь моя жалость пустой тратой времени. Они сами выбрали жизнь, где тяготы считались добродетелью. Пожелай они приблизиться к Богу, замерзнув до смерти на злосчастной скале, неужели я посмела бы им помешать? Эту жалкую лачугу не украсили даже подаренные Амлафом золотые кресты на алтаре. Под лучами утреннего солнца, несмело падавшими из окон на каменные стены, капелла напоминала гробницу даже больше, чем при свечах.

Однако меня забавляла ирония происходящего: те же монахи, которые сейчас рылись в грязи, однажды ревностно молились о смерти моего мужа. Амлаф Рыжий, викинг и король Дублина, некогда снискал славу убийцы священников, грабителя церквей и грозы ирландских христиан. А теперь он покоился в церкви, приняв чужую веру. Ему простили все смертные грехи и позволили отправиться в рай, как любому другому христианину.

В здравом уме Амлаф, конечно, ни за что бы не стал просить священников о крещении. Кошмарная гибель Рагналла в битве при Таре сломила его дух и отвратила от древних богов родины. Я отчетливо помнила, как год назад Амлаф возвратился в Дублин во главе побежденного войска. Он нес на руках мертвого сына, и по лицу его лились слезы. Стоило ли оплакивать такого дурня, как Рагналл! Впрочем, первенцы часто наполняли отцовские сердца безрассудной любовью, не оставляя места для других потомков. Наш малыш Ситрик уже в десять лет соображал лучше единокровных братьев, но Амлаф не обращал на него внимания.

Перед моими глазами предстало лицо Ситрика. Мальчик мой, любовь моя, почему ты так далеко? Я смахнула непрошеные слезы, чуть не хлынувшие из глаз. Будь проклят Амлаф. Он зачах так быстро, что у меня не осталось иного выбора, кроме как исполнить волю покойного и отвезти его на Айону для христианского погребения. Ни один другой монастырь ему не удалось подкупить. Ситрика пришлось оставить в Дублине, но разве я могла поступить иначе? Я ни за что не могла позволить Амлафу умереть в городе. Глуниарн, старший из его оставшихся сыновей, запросто перерезал бы мне глотку и сжег тело на погребальном костре отца. «Надо же королю Амлафу кого-нибудь трахать в Вальхалле», – заявил бы он. Нет уж, достаточно и того, что Амлаф трахал меня последние десять лет, не хватало еще, чтобы это продлилось целую вечность.

Я услышала звонкий стук деревянных башмаков по каменному полу.

Быстрые шаги. Прекрасно. Значит, церемония вот-вот начнется. Я открыла глаза и улыбнулась кротко и печально – в самый раз, чтобы настоятель покраснел до ушей. На ненавистном острове оставалось только дразнить монахов, и я с удовольствием думала, сколько раз им пришлось прибегнуть к самоистязанию из-за меня.

– Могила готова? – спросила я, когда шаги приблизились и остановились.

– А мне откуда знать?

Я обернулась и вгляделась в волглый утренний полумрак, скрывающий знакомое лицо.

– Это ты, мама?

Еще один шаг, и я увидела знакомые золотые глаза Этлинн, бывшей королевы Ленстера. Тело ее пряталось под черной накидкой, а волосы и рот закрывала ткань. В кои-то веки она оделась как требовали приличия.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела я. – Снаружи стоят два воина Амлафа. Тебя могли узнать.

Мать отмахнулась:

– Мне нужно поговорить с тобой, а в Дублине попасться кому-то на глаза куда легче, чем здесь.

Я расправила плечи и усилием воли подавила рвущийся наружу крик. Мать навещала меня лишь с дурными вестями, и от ее появления на похоронах Амлафа мои внутренности слиплись в холодный ком. Я немедленно подумала о Ситрике. Неужели сводные братья навредили ему? Нет, ведь он еще ребенок. Глуниарн славился приступами ярости, но никогда не вымещал ее на детях… Впрочем, в Дублине лишь одного мальчика чужеродная женщина родила мертвому королю.

Как бы я ни пыталась казаться спокойной, голос предательски задрожал.

– Ситрик в порядке?

Мать поцокала языком:

– Честное слово, Гормлат, нельзя так переживать из-за смертных детей. Ты немало их похоронишь за жизнь. Скрепи сердце и выслушай мой совет.

Ее глаза засияли так странно, что мое любопытство пересилило желание ей нагрубить. Кроме того, споря с матерью, я всегда умудрялась ляпнуть что-нибудь, о чем потом жалела. Не пора ли попробовать иной подход? Я провела рукой над телом Амлафа.

– Пришла сказать, что ты оказалась права?

– Насчет чего? – прищурилась она.

– Как ты и обещала, Амлаф долго не протянул. Полагаю, я должна быть тебе благодарна.

– Еще бы. Это же я сделала тебя королевой Дублина.

Стиснув зубы, я покачала головой:

– Когда ты выдала меня за Амлафа, мне было тринадцать, он годился мне в прадеды.

– Неужели золотые ожерелья и фибулы совсем не скрасили несчастный брак? – Я отвела взгляд, она заметила это и насмешливо ухмыльнулась. – Да что ты знаешь о боли! Я родила тебя, уже став королевой, но всего за два года до этого была нормандской рабыней, захваченной викингами во время набега. Меня купил король Ленстера – великий Мурха мак Финн. Одного взгляда хватило, чтобы вдоволь налюбоваться его гнилыми зубами и лысым черепом. Но разве мне это помешало? Нет. Я думала лишь о том, как женить его на себе.

– И тебе это удалось. Очень рада за тебя, мама.

– Думаешь, браки между королями и жалкими попрошайками – обычное дело? Да никто и представить не мог, что женщина без рода и племени выйдет замуж за короля. Ты и не догадываешься, с каким трудом я его убедила… и что мне пришлось сделать. А если бы знала, то молчала бы про своего Амлафа. – Она постучала ногтем по серебряному медальону у себя на шее. В волглом воздухе церкви все звуки казались приглушенными. – Да и сколько лет он тебя сношал, пока старость не взяла свое? Четыре? Пять? Ерунда.

Амлаф перестал тереться о меня омерзительным телом и обдавать зловонным дыханием лишь полгода назад, но жаловаться матери бессмысленно. Мой отец был так же уродлив, как муж.

Как странно, что теперь я могу это понять. Я больше не ощущаю привычной ярости. Теперь я смотрю на мать без ненависти, а лишь с пониманием и жалостью, но этим чувствам нельзя позволить взять верх. Мать что-то затевает – интригу, в которой наверняка снова отводит мне роль безвольной пешки. Довольно. Я больше не наивный тринадцатилетний ребенок.

Пожав плечами, я разгладила меховую накидку Амлафа:

– Все это уже не важно. Амлаф мертв, отец мертв… Кстати, а разве ты не должна тоже быть мертва? Помню твои похороны. Ты бы оценила размах, с которым тебя провожали. Среди гостей был даже верховный король Шехналл.

Мать молча разглядывала узоры на клинке Амлафа. С трудом скрывая ухмылку, я продолжила:

– Так зачем ты здесь? Я думала, ты давно вышла за какого-нибудь пузатого франка голубых кровей.

– Рауль мертв.

Неприкрытая боль в голосе матери помешала мне упиваться колкостями. В ее любви к сыновьям сомневаться не приходилось. Моего полнородного брата Малморду баловали и нахваливали, словно маленькое божество. А уж Рауля – единоутробного брата, которого я никогда не видела, – она описывала так восторженно, что на ум приходил сам Ахиллес.

– Как он погиб?

– Его нашли потомки Туата Де Дананн.

У меня на мгновение перехватило дыхание, а сердце забилось быстрее обычного.

– Мне искренне жаль, мама. Я знаю, как ты любила Рауля, но не понимаю, зачем тебе понадобилось сообщать эту весть лично. Хватило бы и письма.

– Нет. Не в этот раз.

Когда мать убрала ткань с лица, я ожидала увидеть знакомую россыпь длинных черных кудрей – венец ее красоты, как говаривал отец. Вместо этого взгляду предстали тонкие, почти прозрачные седые пряди, едва прикрывающие скальп.

Я протянула руку во тьму, и ближайшая свеча вспыхнула ярким пламенем. Оно ринулось вверх по мокрым стенам и зашипело от влаги. В этом свете я как следует рассмотрела лицо матери. Некогда гладкие щеки испещрены морщинами, под глазами нависли мешки. Фоморы стареют совсем не так, как простые смертные. Столетиями мы наслаждаемся расцветом молодости, но в последний год жизни старость мгновенно портит нас, словно перезрелые фрукты.

– Прекрати, Гормлат, – рявкнула мать.

– Мы здесь одни. – Я все же опустила руку, и пламя угасло. – Значит, ты умираешь. И на сей раз – не понарошку.

Она кивнула:

– Мне довелось прожить три сотни лет. Полагаю, я уже увидела свою последнюю осень.

В горле стало тесно, словно я проглотила что-то необъятное. Мать глядела, высоко подняв голову, но ей не удавалось скрыть смятение.

– Тебе нужна помощь?

– Нет. Я ушла в местный монастырь и заплатила монашкам достаточно золота, чтобы они заботились обо мне до самой смерти. – Содрогнувшись, она убрала седины под плотную вуаль. – Тебе незачем на это смотреть.

Я сложила руки на груди и чуть заметно кивнула. Примерная дочь настояла бы на том, чтобы остаться с матерью, но у меня не возникло ни малейшего желания наблюдать, как она умирает. Даже смерть Амлафа оказалась достаточно болезненным зрелищем, а ведь я после первой же брачной ночи каждую неделю умоляла богов ниспослать ее.

– Тогда чего ты хочешь?

– Посоветовать тебе, как воспитывать детей… если ты однажды родишь истинного фомора.

Я запрокинула голову и залилась глубоким нервным смехом, который гулко разнесся по пустому залу и отозвался эхом в далекой мгле.

– Я не шучу. – Мать схватила меня за руку, и я впервые увидела в ее холодных глазах истинный страх. – Я родила шестьдесят детей. Пятьдесят оказались смертными, и лишь десять унаследовали наше волшебство. Мы – фоморы, потомки самого короля Балора, и в наших венах струится волшебный огонь. Ты и твой брат Малморда – наследники всего нашего рода. Когда я умру, вы останетесь последними фоморами на свете.

Я вырвала руку:

– И чья же в том вина?

– Теперь я понимаю, что моя. – Она закусила губу. – Да, смертельные удары наносили потомки Туата Де Дананн… но мне стоило научить детей владеть волшебством. Научить их быть настороже.

Я медленно выдохнула. Как же странно – если не страшно – услышать, как мать признает вину.

– В молодости я вела себя слишком заносчиво, – прошептала она. – Мои братья тогда еще не умерли, и я не сомневалась, что мы уничтожим потомков Туата Де Дананн. Мы собирались напасть на их крепость, но… Они настигли нас прежде, чем мы сумели ее отыскать. Ни моим детям, ни братьям не была уготована долгая жизнь.

– А вот тебе удалось скрыться.

– Вижу, ты строго меня за это судишь, – кивнула мать.

Мой взгляд упал на деревянный крест, висящий под крышей часовни. К нему был прибит деревянный человечек с терновым венцом. Сколько же родителей охотно жертвовали собственными детьми, чтобы добиться желанных целей и спасти себя.

– Ты всегда отказывалась говорить о других своих детях. Что изменилось?

Мать глубоко вздохнула.

– Имей в виду вот что: с тобой я не допустила той же ошибки. Я научила тебя пользоваться волшебным огнем и выдала замуж за короля. Да, ты не любила ни Амлафа, ни отца, но они защищали нас. Потомки Племен богини Дану держатся в стороне от королевских дворов, а в особенности – от викингов. Мне хватило времени, чтобы научить вас с Малмордой держать свои способности в тайне. – Мать высоко подняла голову и заглянула мне прямо в глаза. Гордости ей по-прежнему было не занимать. – Вот почему ты все еще жива.

– Но надолго ли? – Я не отвела взгляда, как в детские годы. – Или ты хочешь сказать, что Потомки выпытали у Раула, где мы скрываемся?

Руки матери вцепились в спинку кресла. Сначала я приняла это за признак усталости, но потом заметила, что ее юбка трясется. Раньше я никогда не видела, чтобы мать дрожала всем телом.

– Рауль не рассказал им ни про меня, ни про тебя, ни про Малморду.

– И почему ты в этом уверена?

– Потому что я убила его прежде, чем до него успели добраться потомки Туата Де Дананн.

У меня перехватило дыхание.

– Не оставалось другого выхода, – тихо произнесла мать. – Да, он был одним из нас… Но этот пьяница не желал меня слушать… Я обязана была защитить вас с Малмордой. – Она перешла на шепот. – Когда явились враги, я спряталась. Они стояли и наблюдали, как Рауль задыхается от яда, который я подмешала в его вино.

– Ты видела их? Во плоти? – Волоски на моих руках встали дыбом. Встречу со смертоносными воинами Племен богини Дану до сих пор не пережил ни один фомор. Узнав, что мать стала первой, кому это удалось, я почти забыла о давней неприязни. – Как они выглядели? Что говорили?

– Почти ничего. Одного звали Томас – бледнолицый, светловолосый, зеленоглазый; весь в мехах и красных шелках. У второго была темная кожа, черные волосы, заплетенные в косы, и серые глаза. Он носил одеяния монаха и называл себя братом Кол- моном.

Мать вспомнила о встрече с Потомками, и в ее глазах блеснули слезы. Она отвела взгляд, устремив его вдаль. Я молча ждала, пока она соберется с мыслями.

– Они посчитали Рауля последним из нас, – произнесла она наконец. В голосе вновь послышалась былая сила. – Нельзя допустить, чтобы они узнали правду. Помни, как не попадаться им на глаза. Не забывай о правилах, которым я тебя научила.

Я крепко взяла мать за руку, не позволяя ей отстраниться.

– Мне жаль, что ты потеряла Рауля, но зато мы узнали кое-что полезное. Мы с Малмордой сможем найти и узнать их по твоим описаниям. В Ирландии не так много мест, где могут прятаться Потомки.

Мать нахмурилась, и я почувствовала, как напряглись ее пальцы, лежащие между моих ладоней. Ее взгляд вновь сосредоточился на моем лице.

– Мое время на исходе, Гормлат, а потомков Туата Де Дананн предстоит искать твоему брату – не тебе.

Я закусила нижнюю губу и разжала пальцы, освобождая ее руку.

– И как скоро мне придется изображать собственную смерть? Через десять лет? Двадцать?

В моем голосе сквозила исчезнувшая было ожесточенность. Вот и еще одна участь, на которую меня обрекла мать. Все женщины Ирландии еженощно молились о красоте и долголетии… Все, кроме меня. Для меня они равносильны проклятию.

Мать вгляделась в мое лицо.

– Через десять, если повезет. Через двадцать, если ты дура. Запомни: именно так Потомки вычисляют тех, кто скрывает волшебный огонь. Достаточно малейшего слуха о человеке, отказывающемся стареть, чтобы они отправили разведчика. Воина, способного учуять фоморское пламя, горящее в нашей крови.

– Значит, я должна не высовываться, вновь выйти замуж, а через двадцать лет разыграть свою смерть и бесследно скрыться. Повторять это снова и снова, пока наконец не состарюсь. Это и есть твой последний мудрый совет?

– И да… и нет.

Я не ожидала такого ответа и не смогла затушить разгорающийся огонек любопытства. Мать всю жизнь твердила: «Замужество, роды, побег». Отклонение от привычных наставлений удивило меня настолько, что было сложно сохранить бесстрастный вид.

Мать улыбнулась, и ее глаза вновь блеснули коварством.

– Если твой брат станет верховным королем, он обретет достаточно могущества, золота и воинов, чтобы навсегда стереть потомков Туата Де Дананн с лица земли. А если ты…

– Мама. – Я устало покачала головой. – Ничего не получится. Королям Ленстера никогда не подчинялся весь остров, а Малморда – даже не король Ленстера.

Она подступила ближе, глядя на меня широко распахнутыми глазами.

– Ирландия меняется, Гормлат. Портовые города северян приносят острову немало богатства. Если на стороне Малморды выступят викинги Дублина, отчего бы ему не замахнуться на титул верховного короля?

На мгновение мое сердце замерло.

– Ты хочешь, чтобы я помогла Малморде?

– Нет, не ты, – усмехнулась она. – Ты бесследно исчезнешь задолго до этих событий. Я говорю про Ситрика. Прежде чем скроешься, ты обязана сделать его королем Дублина. А уж он поможет Малморде исполнить задуманное.

– Нет. Мой сын не станет пешкой в твоих честолюбивых играх.

Мать вздохнула и нахмурила брови – разве что глаза не закатила.

– Рано или поздно ты поймешь, что я права. Сколь бы ты ни любила своих смертных детей, они не похожи на нас. Им отпущены считаные мгновения. Они – лишь бабочки, услада для глаз, и ничего кроме. Если они сумеют помочь – что же, тем лучше. Больше от них все равно никакого толку.

– Я души не чаю в Ситрике.

– Я сказала все, что хотела. – Мать отступила в тень. – Скоро Малморда захочет поговорить с тобой. Если ты хоть немного меня любишь, то поможешь брату. А если он сумеет уничтожить Потомков, тебе больше не придется скрываться. Подумай над этим.

Ее шаги снова раскатились эхом по всей церкви. Ни объятий, ни прощальных поцелуев – впрочем, мы всегда так расставались.

Сидя возле тела Амлафа, я тщательно обдумывала все, что услышала от матери. Проклятие, как же я устала быть ничтожеством – женщиной, зависящей от решений мужчин. Хватит. Довольно. Что бы ни говорила мать, в моей жизни нет никого важнее Ситрика. Я люблю сына. Пожалуй, он единственный, к кому я когда-либо испытывала это чувство. Я решила, что сделаю его королем, но не ради Малморды, как хотела мать. И я останусь с ним дольше, чем на десять лет. С моей помощью Ситрик станет могущественным правителем, сможет жениться по любви и сражаться лишь по собственной воле. Я дам ему то, в чем родители отказали мне. Свободу.

Я потеряла счет времени к моменту, когда снова услышала шаги. Один человек шаркал по каменному полу церкви, другой шагал рядом уверенной походкой. Подняв взгляд, я увидела в капелле настоятеля и Фалька – старшего корабела Амлафа.

– Все готово к похоронам, моя королева, – объявил настоятель с подобострастным поклоном.

– Хорошо. – Я потуже обернула накидку вокруг плеч. – Готовь корабль, Фальк. Я хочу как можно скорее отправиться назад в Дублин.

– Тогда нужно выходить в море немедленно, пока не начался прилив, – мрачно заметил Фальк.

– Прекрасно.

Настоятель распахнул рот, словно дохлая рыба.

– Но мы ведь еще не похоронили короля Амлафа. Вы ведь желаете посмотреть на отпущение его грехов и погребальные молитвы?

Я протянула руку Фальку и смерила настоятеля жестким взглядом.

– Нет. Не желаю.

Оставив его глотать воздух ртом, я вышла из церкви. Медлить нельзя. Дома ждет сын. Мне больше нет дела до мертвецов.

Горы Уиклоу, 992 год

Фоула

«Фоула, ты нужна мне».

Я распахнула глаза. Роунат? Что она здесь делает? Я скинула одеяло, сползла с кровати и потянулась за платком.

«Скорее, Фоула. Ты нужна мне».

Дверь затряслась с такой силой, что едва не разорвала веревку, служившую замком. Я стряхнула последние остатки сна. Случилось что-то страшное. Роунат не предупреждала, что явится в столь поздний час.

– Подожди! – Перепрыгнув через тлеющие угли очага в сердце жилища, я отвязала веревку, и дверь распахнулась. – Роунат! Что ты здесь?..

Я выскочила из дома, собираясь заключить сестру в объятия, но меня встретил лишь холодный полуночный воздух.

– Роунат?

Я вгляделась во тьму. Реку и влажную траву заливал призрачно-бледный свет полной луны, но сестры нигде не оказалось. Я подошла к берегу, забралась на валун и внимательно изучила болотистые земли, простиравшиеся между моим ро[1] и горным хребтом.

– Роунат, где ты? Что с тобой? – вскричала я.

Ночь полнилась звуками. В лесу рыскали волки, в конюшне фыркала Энна, ветер ворошил листву. Однако мне казалось, что вокруг воцарилась абсолютная тишина. Так не хватало смеха сестры и суматохи, которую она создавала одним своим присутствием.

– Роунат, ты меня слышишь? – Я замерла. – Это что, шутка? Ты меня пугаешь.

Ответа не последовало. Покачав головой, я плотнее завернулась в платок и пошла обратно к дому. Наверное, это был просто сон. Обычный дурацкий сон. И о чем я только думала? Ну как Роунат могла оказаться здесь? Совет только прошлой зимой отправил ее в Ласкский женский монастырь, где по воле Томаса ей предстояло провести еще по меньшей мере два года. Даже попади сестра в беду, она не помчалась бы за помощью в такую даль.

Я захлопнула дверь и снова привязала веревку к крюку на стене. Какая же я дура. В кои-то веки сумела уснуть без зелья Томаса, а теперь точно не сомкну глаз из-за холода. В любую другую ночь это не имело бы значения, но следующим утром меня ждет долгий путь. Дорога до крепости Потомков на острове Феннит несложная, но она пролегает через ирландские провинции, постоянно сражающиеся друг с другом. Мне нужна ясная голова, чтобы держаться подальше от смертных и их бесконечных стычек, а для этого не помешало бы как следует отдохнуть.

Я присела у огня и разворошила угли палкой. Затухающий костер еще можно было спасти, и я поспешно потянулась за охапкой хвороста. Когда горячие угли разожгли свежую растопку, комнату заполнил густой тянущийся ввысь дым.

– Фоула!

Дверь затряслась. Я вскочила на ноги.

– Роунат, что проис…

Веревку сорвало с крюка, и дверь распахнулась с такой силой, что задрожали стены. Вихрь с воем ворвался в ро и едва не сбил меня с ног: могучий, как гром, ледяной, как метель. Столы и стулья полетели кубарем, врезаясь в стены и крышу. Ухватившись за одну из угловых стоек, я всем телом прижалась к ней и уткнулась спиной в стену.

– Иди ко мне, – простонал родной голос.

– Роунат? – вскричала я. – Что стряслось?

– Приди ко мне, сестра, – провыл голос.

Я не смогла ответить. От ужасных порывов ветра у меня перехватило дыхание, а руки и ноги начали соскальзывать со стойки. Я больше не могла ни держаться… ни дышать…

Очнувшись, я обнаружила, что лежу лицом вниз посреди комнаты – там, где раньше стоял очаг. Камни, из которых он был сложен, разметало по всему дому. Некоторые даже оказались на улице.

Вокруг царили тишина и спокойствие. Я осторожно подняла голову, вытряхивая из волос стебли со- ломы.

Ветер донес до меня голос Роунат.

Когда я попыталась встать, у меня подкосились ноги, и до кровати я не то добрела, не то доползла. Уже долгие столетия ни одному потомку Племен богини Дану не удавалось зачаровать ветер. Я никогда не сомневалась, что Роунат – могущественная ведьма, но у ветра уже есть свой голос, и подчинить его чужой воле нелегко.

Я то садилась, то вставала с кровати, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и едва осмеливаясь дышать в надежде, что ветер поднимется вновь. Вместо того чтобы вознаградить мое терпение, он полностью затих. Это означало, что я услышала послание сестры. Роунат просила помощи.

Я схватила платье, плащ, сумку и помчалась к стойлу.

– Энна, нам пора.

Фыркнув, в мою руку ткнулась ноздрями крупная кобыла. Я угостила ее яблоком, обняла за шею и забралась в седло.

– Давай, Энна. Ищи Роунат.

Дважды повторять не требовалось. Лошадь выскочила из стойла, помчав меня в Ленстер.

Когда мы добрались до холма, близ которого располагался Ласкский монастырь, солнце уже сожгло остатки утренних облаков. Волшебная природа Энны позволяла без устали скакать всю ночь, но лошадь вдруг замедлила шаг.

– Ну же, – прошептала я. – Осталось совсем немножко.

Энна фыркнула, и я ощутила, как напряглись ее мускулы. Она отказывалась идти дальше.

Тогда-то я и почувствовала запах.

Выпрыгнув из седла, я резко наклонилась, чтобы меня не стошнило на собственное платье. Внутренности скручивала не только сама вонь, но и то, что она означала. Это было не первое мое знакомство с горелой человеческой плотью. За последние два столетия викинги совершили немало набегов на мужские и женские монастыри и нередко пытали настоятельниц и настоятелей, выведывая, где спрятаны сокровища. Тогда Совет еще позволял нашим целителям помогать смертным.

Я с трудом снова забралась на Энну.

– Роунат рядом, – прошептала я в ее ухо. – Нужно найти ее.

Энна перешла на легкий галоп. Мы забрались на холм, и глаза подтвердили то, о чем я догадалась по мерзкому запаху. Над травой стелился дым, а жадный огонь обгладывал останки деревянного каркаса церкви. Ни одна из построек монастыря не уцелела: их глиняные стены либо обуглились, либо рухнули. Землю устилали тела – такие же безжизненные, как и окружающие их камни. Я насчитала семь трупов и поняла, что куда больше мертвецов осталось внутри тлеющей церкви.

Я ринулась вниз по холму и остановилась, только добравшись до первого тела. Перевернув монахиню на спину, я осторожно развязала ее платок, надеясь обнаружить признаки жизни. Увы, сердце давно остановилось, а тело остыло. Я побежала к другим телам и одно за другим осмотрела все. На груди и животе каждой из убитых монахинь я обнаружила глубокие раны. Все они, бездыханные, лежали в засохших лужах собственной крови.

– Роунат! – вскричала я. – Ты меня слышишь?

Я жаждала услышать ответ, но его не последовало. Тогда я вскочила на ноги и забежала в церковь, проскользнув между пылающих бревен крыльца. Огонь подпалил кожу, но я не обратила на это внимания. С ожогами на лице и голове легко справится мой дар исцеления, а любая боль отходила на второй план, когда на кону стояла жизнь сестры.

Возле алтаря я нашла сразу несколько монахинь, лежащих друг на друге. Ближайшие к рухнувшей крыше трупы почернели от пламени. Кожа и плоть растаяли, словно свечной воск. Я вновь ощутила подступающий к горлу комок рвоты. А что, если одна из мертвых – Роунат?

Нет. Нельзя даже думать об этом. Сестра не стала бы ждать своей участи в обреченной церкви, словно агнец на заклание.

Она сумела бы спастись.

Оставив позади гору трупов, я забежала в дормиторий и проверила каждый задымленный уголок. Остановилась, лишь наткнувшись на кладовую в дальней части монастыря. Сырые глинобитные стены помешали огню поглотить эту комнату, и я воспользовалась неожиданной передышкой, чтобы отворить заднюю дверь. Внутрь ворвался поток свежего воздуха, и я жадно вдохнула его ртом.

Надышавшись, я обратила внимание на плотный слой плюща, покрывающий стены и крышу. Снаружи он обгорел, но густой сок и грунтовые воды не дали огню проникнуть дальше. Должно быть, Роунат наложила заклинание, помешавшее кладовой сгореть вместе с остальным монастырем. Я продолжила поиски, уцепившись за всполох надежды. Наконец я приметила что-то за бочками с зерном… Тело. Невысокая женщина с торчащими из-под платка темно-коричневыми волосами.

– Роунат!

Я опустилась на колени и перевернула сестру на спину. Дела были плохи. Ожоги не оставили на ней живого места, а вокруг ушей и носа засохла кровь. Прижав ухо к ее груди, я услышала едва заметное сердцебиение. Сразить потомков Туата Де Дананн в бою непросто, но мы и не бессмертны. «Огонь и клинки», – предупреждал отец, когда я впервые покинула родной ро, и, похоже, Роунат пострадала и от того и от другого.

Я подняла сестру и потащила наружу. Выбравшись из-под завесы дыма, я опустила ее на траву и стащила с нее верхний слой одежды. Волосы Роунат слиплись от крови из-за глубокой раны на голове, но шея и грудь не пострадали, а ожоги виднелись лишь на руках и на ногах. Она выжила. Она все еще дышала. Я могла ее спасти.

– Роунат? – Я осторожно потрясла ее. – Ты меня слышишь?

Она молчала.

– Не волнуйся, сестренка. Я с тобой.

Я прижала руку к порезу на ее голове и почувствовала исходящее от меня течение дара. Раны на коже закрылись, вены и артерии исцелились, а сломанные кости вмиг срослись. Дыхание Роунат выровнялось.

– Фоула, – прохрипела она, с трудом поднимая дрожащие ресницы. – Ты меня нашла.

– Конечно нашла.

Роунат с усилием втянула воздух и сжала мою руку.

Я хотела обнять ее, но меня остановили сочащиеся раны на ее обгоревших плечах. Ей наверняка было невыносимо больно. На почерневших пальцах темнели красные нарывы, с рук слезла кожа, обнажив плоть. Я прижала ладони к предплечью сестры и держала, пока кожа не приобрела здоровый сливочно-белый оттенок, а затем переместила руки выше.

– Что случилось, Роунат?

– На восходе на монастырь напали воины. Я умоляла подруг уйти из церкви… спрятаться… – Роунат зажмурилась, не в силах продолжать.

– Ты видела, что за воины?

– Дублинцы.

Этого я не ожидала. Да, викинги любили устраивать кровавую резню, но владыки Дублина уже два десятилетия не нападали на ирландские монастыри. Торговля с Англией и средиземноморскими странами приносила в разы больше прибыли, чем разграбление христианских святынь.

– Ты уверена? – спросила я. – Может, это были норвежские викинги или шотландские островитяне?

Роунат откашлялась:

– Нет. Дублинцы. Я узнала их предводителя. Его зовут Ситрик – Ситрик Шелкобородый.

Я тоже знала это имя. Нередко сопровождая Томаса на собраниях Совета, я хорошо запомнила имена всех, либо уже обладающих властью в Ирландии, либо однажды способных ее обрести. Впрочем, раньше этого Ситрика, младшего сводного брата Глуниарна, короля Дублина, никто не считал такой уж важной фигурой.

– Другим ирландским королям не понравится нападение на женский монастырь, – задумчиво произнесла я. – Несомненно, король Глуниарн станет все отрицать.

Роунат криво ухмыльнулась:

– О нет, король Глуниарн ни при чем. Ситрик напал самовольно. Но ему не скрыться от правосудия. Один из воинов Глуниарна, Эгиль, видел, что здесь случилось.

Я наклонилась, поднося ладони к лицу Роунат. Красные нарывы на ее щеках исчезли, и я снова увидела знакомые темные веснушки вокруг носа, однако глаза сестры по-прежнему переполняла боль.

– Ты точно ничего не путаешь? – спросила я, даже не пытаясь скрыть недоверие, и продолжила ощупывать ее череп в поисках трещин. Роунат всегда путала имена и плохо разбиралась в политике, но я обязана рассказать Томасу, что здесь случилось на самом деле. Одно дело, когда на женский монастырь нападает сам король Дублина, и совсем другое – когда пытается снискать славу его завистливый младший брат. Если же виноваты заморские викинги, для Томаса это известие стало бы пустым звуком.

– Я точно знаю, что видела. Я не раз встречалась с Эгилем. – Сестра некоторое время смотрела на меня широко раскрытыми глазами, а затем быстро отвела взгляд и обхватила руками живот. – Он часто меня навещал… пока я ему не запретила.

– Роунат, о чем ты?

Я прекрасно понимала, о чем она. Исцеляя сестру, я почувствовала внутри нее еще одну, незнакомую жизнь.

Мои ладони опустились на ее живот и забрались под плотную ткань плаща.

– Ты что, путалась с Эгилем? – Мне с трудом давались эти слова. – Со смертным мужчиной?

– Не такие уж мы и разные.

– Нет уж, мы разные. Возможно, их женщины и знают что-то о доброте, но мужчины – просто звери, одержимые алчностью и лукавством.

– Не повторяй за Томасом. – Роунат подняла голову. – Ты разве не помнишь, что в детстве мы играли со смертными, пока не запретил Совет? Неужели ты забыла, как весело нам было?

Я покачала головой. Она говорила событиях почти столетней давности, и сейчас не время их ворошить. Я прижала ладонь к животу Роунат, стремясь почувствовать ее чрево.

– Четыре месяца?

– Уже почти пять. – Она закусила губу.

– Проклятие, Роунат! Совет отправил тебя в монастырь, чтобы ты смотрела в оба и сообщала Томасу о визитах влиятельных людей.

Я утерла пот со лба, пытаясь немного успокоиться, но не сумела. Нельзя было изменить то, что она натворила.

Ее пальцы скользнули по моей кисти.

– Фоула…

Я отдернула руку:

– Говоришь, не такие уж и разные? Тогда почему те воины подожгли монастырь? Почему твой Эгиль стоял и смотрел, прекрасно зная, что внутри остались ты и ваш нерожденный ребенок? Ну и трус! Совет не зря предостерегал нас от этих злодеев.

Роунат покачала головой.

– Эгиль пытался спасти меня, но не сумел попасть в церковь. Он хороший человек, Фоула. Поверь мне. – Она опустила руки на живот и осторожно погладила его. – Когда я впервые встретила Эгиля, мне приснился мой малыш. – Она прикрыла глаза. – Я обязана подарить сыну жизнь. Чувствуешь, как он шевелится? Он ведь уже готов стать частью нашего мира.

У меня пересохло во рту. Я уселась на полы своего плаща. Искреннее счастье, звучащее в ее голосе, лишь туже затягивало узел в моем животе. Даже если забыть про мою неприязнь к смертным мужчинам, нам предстояло решить куда более серьезную проблему.

– Закон запрещает нам иметь смертных любовников, Роунат. Ты разве забыла? Совет тебя покарает.

– Я знаю. И готова понести наказание. Я с чем угодно справлюсь – только не сердись на меня.

Я выдохнула и накрыла подушечками пальцев последние ожоги, оставшиеся на ее шее. Мгновение спустя кожа затянулась, не оставив ни единого шрама.

– Я слишком рада, что ты жива, чтобы на тебя злиться. Я просто хотела бы …

– Чтобы я выбрала мужа из нашего племени?

Я кивнула.

– Сердцу не прикажешь, Фоула, – молвила Роунат, печально глядя на меня. – Иначе бы и ты давно вышла за Томаса.

– Не увиливай.

Роунат перевернулась на бок:

– Ладно. Не будем о Томасе: знаю, это больная тема. Но мне ведь нет дела до законов Совета. Мне суждено было зачать сына от смертного. Так нашептал мне ветер.

– А кто нашептал это ветру? – огрызнулась я. – Почему эти голоса обязательно должны желать тебе добра? Ты об этом подумала?

Роунат рассмеялась: после исцеления к ней сразу вернулись силы.

– Я слышу немало голосов: и хороших и плохих. Я уже хорошо с ними знакома и умею различать. Ветру ведь все равно, кто перед ним: Потомки или смертные. Раньше и нам с тобой было все равно.

– Да, давным-давно, когда я была несмышленым ребенком.

Я молча подсела ближе к Роунат и погладила ее волосы. Дар исцеления отнимает немало сил, если спасать стоящего на пороге смерти, и я слишком утомилась, чтобы продолжать этот разговор.

– Постарайся вспомнить, – мягко попросила сестра. – Вспомни того юношу, Колума, который жил в ро у подножия горы. Он каждое утро пел и все время кормил младших сестер своей едой. А еще помогал каждому нищему, который стучался в дверь. Я больше никогда не встречала такой доброй души: ни среди Потомков, ни среди смертных.

Да, я помнила Колума, его песни и кроткий нрав. Я восхищалась им не меньше, чем Роунат. Но мое последнее воспоминание о юноше было совсем другим. Он лежал под стеной родного ро с копьем в боку, навеки закрыв глаза. Об этом я никогда не рассказывала сестре. А возможно, стоило бы. Прозрела бы она, узнав, что Колума убили? Я сомневалась, что даже это переубедило бы ее. Она прожила на этом острове не меньше меня. Каждый уголок Ирландии осквернила война. В мире смертных царят насилие, смута и ненависть, а сестра наотрез отказывается это признать.

– Роунат, мы обе присутствовали на Совете, когда принималось Новое соглашение. – Поднявшись на ноги, я смахнула грязь с подола платья. – Ты прекрасно знаешь, почему понадобились эти законы.

– Совет ошибся, – нахмурилась Роунат.

– У Совета не оставалось иного выбора. Живя бок о бок со смертными, мы слишком полюбили их – настолько, что участвовали в их войнах и убивали собственных сородичей. Томас был прав. Если бы мы не покинули их, нашему роду давным-давно пришел бы конец.

Роунат погладила подбородок:

– Но ведь и в наших венах течет кровь смертных. Они – наши сородичи. Зачем же отказывать себе в их любви? Твоя дочь…

– Не впутывай сюда Ифу. – Мои слова прозвучали так резко, что улыбка Роунат пропала.

– Прости. – Она обняла меня. – Давай не будем ссориться.

Когда я прижалась к сестре, меня охватило невероятное желание разрыдаться, но я не хотела, чтобы она снова увидела меня в слезах.

– Пойдем, – сказала Роунат чуть погодя. – Нужно добраться до крепости. Тебе нельзя опаздывать на собрание, а Томас должен узнать, что здесь случилось.

– Может, тебе не стоит туда ехать?

Догадавшись, что я имела в виду на самом деле, сестра вывернулась из объятий и поцеловала меня в щеку.

– Я не могу просто сбежать и притвориться, что моего ребенка не существует.

– Но ведь рассказывать остальным не обязательно. Спрячься где-нибудь, а потом отдай ребенка в хорошую семью.

Роунат со вздохом взяла меня за руку. Я слишком хорошо знала сестру, чтобы пытаться ее переубедить. Мы молча направились к Энне, ждавшей неподалеку от церкви. Мы шли мимо убитых монахинь, и по щекам Роунат текли слезы. В воздухе стоял запах крови и горелой плоти, а на лицах несчастных навеки застыли страх и отчаяние. Сестра подошла к каждой, как могла прикрыла тела и прошептала слова прощания.

– Мне так жаль, Роунат, – произнесла я, помогая ей накинуть плащ на одну из женщин.

Она смахнула слезы рукой:

– Никто не заслуживает такой смерти.

Я кивнула и молча наблюдала, как она оказывает почести оставшимся. Почему сестра защищает смертных даже после такого? Как у нее поворачивался язык даже разговаривать с Эгилем, не говоря уже о том, чтобы с ним спать? Все признают, что смертные мужчины – настоящие животные. Из-за этих мыслей я вспомнила об Ифе, и слезы, с таким трудом сдерживаемые раньше, наконец полились ручьем.

К тому моменту, как Роунат закончила прощаться с монахинями, я сумела взять себя в руки. Я чувствовала, что у меня опухли веки, но сестра слишком погрузилась в свои мысли и ничего не заметила. Забравшись на Энну, мы молча пустились в путь.

Роунат все молчала. Я хотела заговорить первой, но тревога лежала на языке мертвым грузом. Хотелось верить, что Томас и Совет проявят милосердие. В конце концов, Роунат не вмешивалась в жизнь смертных, не призывала их к насилию и не помогала вести войны. А как же ребенок? Он родится смертным, как и его отец. Что ждет его?

Вопросы вихрем кружились в моей голове, а ответы так и не приходили на ум. Чем меньше оставалось до крепости, тем больнее сжималась грудь. Когда мы забрались на холм, вновь поднялся ветер: он со свистом и воем промчался по раскинувшемуся вокруг лесу. Трещали ветки, шуршала листва, беснующийся ураган напоминали мне о заблудившемся ребенке, который рыдал и звал на помощь.

Дублин, 992 год

Гормлат

Глуниарн восседал на троне в дублинских чертогах и попивал вино, откинувшись на спинку из тонких ровных деревянных опор.

Трон у него был так себе. Ему весьма далеко до парижского, принадлежащего Карлу Великому, украшенного шелками и золотом, который я знала по рассказам матери. Впрочем, Глуниарн – король Дублина, а королям не пристало сидеть на обычных стульях, пусть даже его подобие трона и вырезано из того же дерева, что и скамьи, на которых пируют остальные.

По крайней мере, вино он пил из серебряного кубка, а его роскошная мантия и вовсе не знала равных. Норвежские купцы рассказывали Глуниарну, будто она сшита из шкуры такого крупного медведя, что ее даже не пришлось кроить. Заплатить пришлось немало, но Глуниарн охотно расстался с золотом. Его грудь украшал мастерской работы крест из чистого золота, усыпанный драгоценные камнями. Через два года после ссоры Глуниарна с Амлафом из-за крещения короля в реке Лиффи, Глуниарн и сам последовал примеру отца. Разумеется, не из любви к Христу – не настолько он был тупым, – а из пристрастия к торговле. Английские, французские и испанские владыки не желали вести дела с ирландскими викингами, пока те не присягали на верность их Богу, которого сами чужеземцы называли Иисусом Христом. Чтобы доказать искреннюю приверженность новой религии, Глуниарн и нацепил роскошное украшение, которое мог себе позволить именно благодаря торговле с христианами.

Да, стоило признать: его драгоценности и великолепная одежда производили впечатление. Благодаря им Глуниарн походил на короля, пусть и сидел совсем не по-королевски. Подняв бокал, я одарила его мимолетной улыбкой. Он ответил тем же, и мы смотрели друг другу в глаза чуть дольше, чем дозволяли при- личия.

Ситрик плюхнулся на скамью рядом со мной. В одной руке он сжимал кружку с элем, а другой держал за талию молоденькую рабыню. Девица хихикнула, уселась ему на колени и наклонилась вперед, прижимаясь к нему полными грудями.

– Брат знает о твоем набеге, – шепнула я на ухо сыну.

Ситрик покачал головой:

– Нет, не знает. Ты слишком мнительна.

Откусив медового хлеба, я ущипнула рабыню за руку.

– Принеси мне еще вина.

Девица вспыхнула и вскочила, но вновь ухмыльнулась, заметив, что Ситрик провожает ее жадным взглядом. Я вздохнула.

– Серьезно, Ситрик?

Он пожал плечами:

– Я делаю то, что и пристало мужчинам моего возраста.

– Только не забывай, что вы все это делаете с одной и той же женщиной.

Ситрик закатил глаза, но тем не менее перевел взгляд со смазливой рабыни на золотой обруч, висящий на его запястье. Обруч Амлафа.

Я положила руку на плечо сына:

– Забудь о ней. Сегодня у нас есть дела поважнее.

Ситрик кивнул и посмотрел на королевский стол, за которым сидели Глуниарн, его жена Мор и их дети. Самому старшему мальчику, Гилле, уже исполнилось двенадцать. Ростом и силой он напоминал Ситрика в том же возрасте – правда, Глуниарн нещадно его разбаловал.

В отличие от меня Ситрик неотрывно смотрел только на короля, приходящегося ему сводным братом.

– Эгиль уже говорил с Глуниарном после возвращения? – прошептал он.

– Нет, но он мог отправить королю весточку.

Ситрик промолчал с недовольным видом, и я понимала причину его раздражения. Это я предложила сыну напасть на женский монастырь, а он отнюдь не сразу согласился.

Впрочем, я не собиралась извиняться. Ситрику было необходимо набраться опыта в роли предводителя и понять, кому из воинов можно доверять, а больше всего он нуждался в золоте. За последние месяцы он успел ограбить несколько торговых кораблей. Это было опасно, поскольку обычно их охраняют опытные воины, но, по крайней мере, в нападениях можно было легко обвинить независимые шайки викингов, рыскающие по побережью в поисках новых рабов.

Набег на монастырь был испытанием совсем иного рода. Многих воинов воротит от мысли о хладнокровном убийстве женщин, но Ситрик не мог позволить себе такой щепетильности. Он обязан был последовать по стопам отца, а уж Амлаф за свою долгую жизнь перебил немало женщин. Он не ведал жалости до конца своих дней и совсем не случайно оставался на дублинском троне, даже когда ему минул восьмой десяток.

Ситрик не знал, что я проследила за ним. Какому сыну захочется, чтобы мать наблюдала, как он обагряет руки кровью? И тем не менее я последовала за ним. Я видела, как Ситрик и его воины пронзали клинками беззащитных монахинь, а после разграбили монастырь и предали его огню.

Именно так мне стало известно, что за нападением наблюдал еще кое-кто – Эгиль, по неизвестной мне причине скрывавшийся в близлежащем лесу. Интересно, Глуниарн надоумил его проследить за Ситриком или это обычное совпадение? Так или иначе, сыну грозила серьезная беда. Эгиль – ублюдок Рагналла, погибшего сына Амлафа, он верно служит дяде. Он обязательно расскажет Глуниарну о произошедшем: вопрос в том, как скоро это произойдет. Жаль, что я не успела перемолвиться с Эгилем словечком до того, как его окружила шумная компания приятелей.

– Нет, – наконец произнес Ситрик. – Глуниарн еще ничего не знает.

– Отчего ты так в этом уверен? – полюбопытствовала я. Ситрик был смышленым малым, но и умные мужчины иногда становятся жертвой собственной самоуверенности.

Он провел большим пальцем по золотому обручу.

– Я лучше тебя знаю нрав брата. Знай он о нападении, он бы так не веселился.

Я поджала губы:

– Возможно, ему весело оттого, что он выдал Муире за верховного короля. Все провинциальные короли мечтали, чтобы Шехналл женился на их сестре или дочери. Дела Глуниарна идут в гору. У него хватает поводов радоваться жизни.

Ситрик пожал плечами:

– Глуниарн и верховный король – сводные братья. Мой брат выдал за Шехналла свою единокровную сестру – тоже мне, достижение.

– А разве это не так? – возразила я. – Мать Муире – дочь обычного торговца. Шехналл прекрасно знал, что она из простой семьи, и все равно на ней женился. Даже верховный король не может устоять перед богатством Дублина.

Внимательно посмотрев на брата, Ситрик покачал головой:

– Нет, я с тобой не согласен. Глуниарну по нраву сила и власть, но больше всего он любит ставить на место твоего сына. Прознай он о нападении на монастырь, он бы сейчас размышлял, как унизить меня посильнее.

Я отхлебнула вина. Еще несколько лет назад у меня не было бы поводов для беспокойства. Руки самого Глуниарна тоже запятнаны кровью монахинь. Но вместе с блестящим золотым крестом на шее король Дублина обзавелся и новыми обязательствами: христианский правитель не может допустить, чтобы рядом с его столицей безнаказанно нападали на монастыри. А раз подвернулся столь удобный повод, устоит ли Глуниарн перед искушением казнить законнорожденного младшего брата, который давно засматривался на его корону?

– Возможно, ты прав, Ситрик. Так или иначе Эгиль видел ваш набег. И если Глуниарн не знает об этом сейчас, то обязательно узнает совсем скоро.

Ситрик побледнел и стукнул кружкой о стол.

– Ну и глупец же я был, что внял твоему совету. Стоило выбрать цель поближе к берегу.

– Я дала здравый совет, поэтому ты ему и внял. Я не виновата, что ты не послал разведчиков осмотреть окрестные холмы.

Сын нахмурился и сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его рассудком завладел страх. Я обязана показать Ситрику, что нельзя добиться желанных целей, не отринув его. Поглаживая бокал с вином, я окинула зал взглядом и очень быстро нашла подходящего человека.

– Ситрик, смотри. Видишь Вульфа?

Ситрик послушно отыскал его в толпе.

– Что ты думаешь о том, как он прожил свою жизнь?

– Зачем мне думать о жизни Вульфа?

– Потому что я – твоя мать, и я задала тебе простой вопрос.

Заслышав строгие нотки в моем голосе, Ситрик нехотя повиновался:

– Он беден, но выглядит счастливым.

– Да, он счастлив, – кивнула я. – Он хорошо зарабатывает резьбой луков, кубков и блюд, чтобы на его столе всегда была еда. Жена его любит и уже родила ему пятерых сыновей. Кто-то даже скажет, что Вульфу благоволят боги.

Ситрик неискренне улыбнулся:

– Он достойный мужчина, и я за него рад.

– Я тоже рада. Но, знаешь, ведь и через год он будет сидеть в этом зале или продавать товары на рынке. Его жизнь так и не изменится до самой смерти. Да, Вульф – свободный человек, но он обязан во всем повиноваться Глуниарну. Для истинной свободы необходима власть, а чтобы ее обрести, нужно стать королем.

Ситрик не сводил с меня задумчивого взгляда.

– Чего же ты желаешь, сынок? Либо ты хочешь стать королем Дублина, либо нет. Знай: как только ты выступишь против Глуниарна, дороги назад уже не будет. Если тебе по нраву жизнь Вульфа – пожалуйста, но у тебя есть и другой путь. Пора выбирать.

– Ты знаешь, чего я хочу, мама, – тихо молвил Ситрик, снова глядя на обруч. – Мне не нужно это повторять.

Я наклонилась и провела пальцем по золотому украшению, которое обрамляло его запястье.

– Перед смертью твой отец настоял, чтобы я передала тебе этот обруч – первый из завоеванных им. Амлаф знал, что тебя ждет великая судьба.

Ситрик покраснел.

– Итак, – продолжила я, поднося кубок к губам, – теперь ты знаешь, что ответить брату, когда он спросит про монастырь.

Не переставая теребить обруч, Ситрик наклонился и положил локти на стол.

– Признать, что это был я?

– Да. Лгать бессмысленно. Лучше воспользоваться случаем и показать дублинским воинам, что ты не боишься брата.

– Если он узнает об этом сегодня, схватки не избежать, – молвил Ситрик, не сводя взгляда с Глуниарна. – Он пьян. Он вызовет меня на бой на главной площади.

– Сумеешь победить?

Ситрик опустил голову и напряг мускулы. Несмотря на юный возраст, он обладал силой быка и умело владел мечом и секирой. Глуниарн тоже был могучим воином, но воинской жизни он предпочитал королевскую, подтверждением чему служил его растущий живот. Я нисколько не сомневалась, кто возьмет верх.

Однако Ситрик выглядел не столь уверенным.

– Возможно.

– Ты быстрее его и лучше сражаешься. Так говорили твои наставники.

– Да, – кивнул Ситрик, – но на его стороне опыт. И удача.

Мое сердце отчаянно забилось. Быть может, исход схватки и впрямь не был предопределен? Даже Амлаф говорил, что любой воин может пасть, если развернется не в ту сторону или пропустит внезапный удар. И все же Ситрику нельзя и дальше сидеть сложа руки. Он пользовался популярностью у дублинских воинов, и Глуниарн уже это заметил. Лучше честно сразиться на площади, чем получить кинжал в спину.

Я погладила руку сына:

– Как знать: дело может и не дойти до драки. Сначала надо выяснить, что затевает Эгиль. Ступай. Поговори с воинами, пирующими снаружи у костров. Пусть они заметят тебя. Стань их другом.

Дождавшись, когда Ситрик выйдет наружу, я встала и тут же услышала, как воины, собравшиеся возле уличных очагов, приветствуют его громкими возгласами. Они тоже защищали честь Дублина, но оказались недостаточно состоятельными для приглашения на пир в королевских чертогах. Ситрику понадобится их поддержка, если Глуниарн вызовет его на поединок. По меньшей мере они проследят, чтобы бой прошел честно.

Я перевела взгляд на Эгиля, в одиночестве сидящего на скамье возле очага в противоположной части зала. Все его друзья уже ушли. Наверняка мне есть что предложить ему в обмен на молчание. Я пошла к нему, минуя королевский стол. В центре его сидел Глуниарн, по правую руку от него – его жена Мор. Завидев меня, они улыбнулись. Я промолчала, хотя по лицу Глуниарна заметила, что он хочет поговорить.

– Эгиль. Не правда ли, дивный вечер? – произнесла я, подойдя поближе к его скамье.

Эгиль, краснолицый и изрядно подвыпивший, сплюнул на пол.

– А я ждал, что ты придешь.

– Правда? – Я широко распахнула глаза, хихикнула и села рядом. – Надеюсь, хочешь поделиться со мной чем-нибудь интересным?

Он нахмурился, и я заметила, как дрожит его челюсть.

– Я… пытался спасти… – Он сбился на неразборчивое бормотание и с размаху опустил руки на скамью.

Злоба в его голосе застала меня врасплох. Переживать из-за убийства христиан совсем не в духе Эгиля. Я прекрасно помнила, как он с младых лет отправлялся в набеги с Амлафом. Как хохотал, когда король убивал епископа Глендалоха.

Наклонившись, я взяла его за руку:

– В чем же дело, Эгиль?

– Ситрик напал на женский монастырь в Ласке. Его воины перебили всех монахинь. Всех до единой. – Его кулак обрушился на стол, опрокидывая кружку. – Зачем?!

На шум обернулись несколько гостей, но я как ни в чем не бывало жестом подозвала одну из рабынь и приказала убрать пролитый эль, а сама принялась стирать пятна с туники Эгиля. Ну посмотрите, как набрался. Любопытные взгляды скоро сошли на нет.

– С чего это ты вдруг печешься об убитых монашках? – тихо спросила я. – Все же знают, что там живут одни лысые старухи со зловонными ртами.

В глазах Эгиля стояли слезы.

– Все, кроме одной.

Он завалился вперед и едва успел подпереть голову рукой, чтобы не удариться лицом о стол.

– Ты знал кого-то из монахинь? – Я порылась в памяти. Иногда в монастырь отправляли девушек, рожденных в смешанных браках. Ирландские родители отчего-то считали, что христианский Бог охотнее прислушается к молитвам, если одна из их дочерей навсегда останется девственницей. Впрочем, до сего дня я не знала, что Эгиль положил глаз на кого-то из них.

– Такая добрая… такая красивая… Не то что другие монашки. – Кое-как выпрямившись, Эгиль посмотрел мне в глаза. – Ситрик не имел на это права. Глуниарн запретил нападать на христианские святилища. Я думал, ей ничто не угрожает.

Нахмурившись, я подлила эля в его кружку.

– Ты уж прости, Эгиль, но эта твоя влюбленность какая-то странная. Что за жизнь такая? Внуку короля не пристало тайком соблазнять монашек, когда он может заполучить любую женщину.

– Она мне так и сказала. – Эгиль снова спрятал лицо в ладонях. – Три месяца назад велела больше не приходить. Найти другую женщину. А я не смог. Думал только о ней. Вчера я пришел в монастырь, чтобы предложить ей выйти за меня, и увидел, как воины Ситрика убивают…

Эгиль глотнул эля, его лицо вновь исказилось пьяным отчаянием. Я терпеливо выслушивала сдавленные рыдания, прерываемые икотой, пока он не успокоился.

– Я так сочувствую твоей утрате, Эгиль, – прошептала я ему на ухо. – Но прошу, не говори об этом Глуниарну. Ему хватит малейшего повода, чтобы убить моего сына. А ведь Ситрик просто хотел пойти по стопам отца. Амлаф никогда не брал его с собой в походы, в отличие от тебя.

Эгиль утер очередную слезу, но я все еще не понимала, сумела ли его убедить.

– Чего же ты хочешь, Эгиль? – Я проникновенно взглянула ему в глаза. – У меня сердце разрывается, когда тебе плохо. Знаешь, ты ведь всегда напоминал мне об Амлафе. Ты так на него похож.

Эгиль одним глотком осушил кружку и вытер подбородок рукавом.

– Жену. Семью. Уважение. Любовь. Я уж думал, что нашел все это…

Схватив его за руку, я прижалась к нему теснее.

– Все это легко найти снова, Эгиль. Не нужно тайком шастать по монастырям, чтобы найти себе женщину. Многие девушки Дублина мечтают оказаться в твоей постели. – Я указала на рыжеволосую рабыню Ситрика, собирающую со стола пустые тарелки, пусть я прекрасно понимала, что услышу в ответ.

– Рабыня? – презрительно фыркнул Эгиль, с силой опуская кулак на стол. – Я внук короля и заслуживаю большего! Но Глуниарн не желает подыскать мне достойную пару.

– Потому что он боится тебя.

Эгиль хлебнул еще эля, и его тяжелые веки чуть поднялись.

– Конечно боится, – продолжала я. – Ты ведь так похож на отца. Глуниарн не хочет, чтобы воины увидели в тебе настоящего лидера, но это ведь легко изменить, не правда ли?

Я налила в его кружку вина из кувшина, стоящего в центре стола: оно куда крепче эля, который он хлестал весь вечер. Потом подняла повыше собственный кубок.

– Да обретем мы то, чего достойны.

Подперев голову рукой, Эгиль залпом осушил кружку. Я села рядом и немного подождала: вскоре он обмяк и уткнулся лицом в стол.

Настала пора уходить. Утром я собиралась вернуться и разбудить Эгиля. Пригласить его отдохнуть в моем доме, который совсем неподалеку… А уж там убедить его будет совсем не сложно. Я удостоверилась, что мой уход с пира заметили все, даже помахала на прощанье дальним родственницам Амлафа, и отправилась восвояси.

В моей жалкой лачуге стоял холод. Закрыв дверь, я сразу же закуталась в меха (большую часть которых вскоре после смерти Амлафа прибрала к рукам жена Глуниарна) и провела рукой над очагом, в котором уже лежала растопка. Из пальцев вырвался волшебный огонь, и хворост вспыхнул. Я не нуждалась в его тепле, поскольку никогда не чувствовала холода. Мать говорила, что виной тому горячая фоморская кровь, текущая в наших венах. Дождь и ветер раздражали меня не меньше, чем смертных, но не заставляли дрожать осиновым листом с наступлением зимы. А вот пламя… О, я любила, когда оно почти целовало мою кожу. Улыбнувшись, я села на кровать и зажгла свечу.

Танец огня отогнал прочь усталость, я завороженно глядела, как всполохи пламени и дым порождают причудливые образы. Дав свече догореть до середины, я вновь поднялась и открыла дверь.

Веселье в чертогах затихло, на смену ему пришли возгласы воинов, толпящихся вокруг очагов. Я часто слышала голос Ситрика. Кто-то решил устроить борцовское состязание. Такие турниры всегда пользовались популярностью, и, судя по крикам, на исход поединков сегодня ставили немало золота.

Я вышла из дома на цыпочках, обернув вокруг головы платок, и заглянула в открытые нараспашку двери королевских чертогов. Мне показалось, что зал опустел: я смогла разглядеть лишь очертания Эгиля, по-прежнему спавшего лицом в стол. Я подкралась поближе, прячась от непрошеных взглядов за соседними домами. Когда у костров закончилась очередная схватка, воины вознаградили победителя громкими воплями, и я воспользовалась случаем, чтобы выскользнуть из теней и взбежать по ступеням.

Очаг в центре зала почти угас: в столь поздний час чертоги освещались лишь свечами на стенах. Как я и рассчитывала, внутри остался только Эгиль, громко храпящий за столом. Решив, что пригласить его к себе лучше без свидетелей, я затворила двери. Не хватало еще, чтобы ему предложил ночлег кто-то другой.

– А, Гормлат, – промурлыкал знакомый низкий голос. – Я все думал, заглянешь ли ты к нам.

В дальнем конце зала показался Глуниарн, который вышел из коридора, ведущего к покоям. Проклятие. И чего ему не спалось? Неужели он узнал?

Дразня меня широкой ухмылкой, Глуниарн неспешно двинулся к трону.

– Правда? – спросила я, подходя поближе. – Даже интересно почему.

Он прижал палец к моим губам:

– Я рад, что ты здесь, но ты ни за что не угадаешь почему.

– Как интригующе.

Усевшись рядом с ним, я налила себе кружку вина. Другую предложила Глуниарну, но он отказался. Я молча указала на баранью ногу, оставшуюся на столе, и Глуниарн кивнул в ответ. Взяв лежавший рядом острый нож, я отделила от кости кусок мяса.

– Тебе пора снова выйти замуж, – сказал он.

Отрезав лакомый кусок, я пронзила его острием ножа и положила в рот Глуниарна. Ручеек розового сока стек из уголков его губ прямо в бороду.

Я не ожидала, что он снова заговорит об этом. Много лет назад Глуниарн уже предлагал мне выйти за него, но тогда он напился и наутро напрочь забыл сказанное, а я не собиралась напоминать. Что же ответить сейчас? Возможно, не помешало бы держать его под каблуком, пока Ситрик не наберется опыта.

Глуниарн проглотил кусок мяса:

– Торна, дядя короля Улада, попросил твоей руки, и я согласился.

Выйти замуж за чужака? Я с трудом сдержала крик. Нельзя показать Глуниарну, насколько я задета – к тому же, может, он просто дразнит меня.

– Ну нет, я не могу выйти за Торну из Улада. Я стану слишком скучать по Ситрику.

– Ситрик уже взрослый мужчина. Ему нужна жена, а не мать.

Я ухмыльнулась и вскинула брови:

– Значит, ты уже и моему сыну пару подобрал? И кого же он осчастливит?

– Сигрид, дочь Видара.

– Видара… Торговца мехом?

Глуниарн кивнул:

– Достойная пара.

Это было настолько откровенной ложью, что я поразилась, как Глуниарн умудрился не рассмеяться. Видар – скверный купец, владеющий одним-единственным кораблем со стареющей командой. Значит, он все знал. Знал, что натворил Ситрик, и хотел сначала избавиться от меня, а потом убить моего сына.

Я отрезала еще кусок мяса. Вновь проткнув его острием ножа, на этот раз я отправила его себе в рот. Пока я жевала и глотала, с лица Глуниарна не сходила улыбка.

– А как же ты сам? – спросила я. – Поверить не могу, что ты так легко меня отпустишь.

Король расхохотался:

– Ты красивая женщина, Гормлат. С тобой хорошо, но сейчас мне нужны новые союзники, чтобы отвадить короля Манстера от набегов на наши земли. Торна должен прибыть в Дублин завтра, а на следующий день сыграем вашу свадьбу.

Резкий тон Глуниарна подтвердил серьезность его намерений. Ублюдок. Он желал разлучить меня с сыном. Без моей защиты Ситрик погибнет еще до конца года, и я не собиралась этого допустить.

– Скажи, а этот Торна богат? – приторно спросила я, а затем отрезала еще кусок мяса и с ножа скормила его Глуниарну. – Твой отец приучил меня к роскоши: вдруг он не сможет дать мне то, в чем я нуждаюсь? Бедность мне не к лицу.

Рассмеявшись, Глуниарн принялся жевать мясо.

– Как же ты меня забавляешь, Гормлат. Вот почему ты мне так нравишься – ты столь же алчная, что и я.

Положив нож на стол, я скользнула губами по его шее.

– О нет. До моей алчности тебе далеко.

Он положил правую руку на мою икру и медленно повел ее выше, к бедру. Когда его пальцы скользнули по волосам у меня между ног, снаружи послышались громкие возгласы. Воины жаждали поскорее увидеть следующую схватку. «Ситрик!» – кричали они, призывая на площадь моего сына.

Приласкав шею Глуниарна, я нашла губами его рот и страстно поцеловала. Он протянул свободную руку, чтобы снять платок с моей шеи и развязать сарафан. Я отпихнула ее и положила на другое бедро, а платок развязала сама.

Поняв, что я задумала, он кивнул и молча наблюдал, как я раздеваюсь. Я слезла со стула и уселась на короля верхом, обвивая его ногами. Когда наши губы встретились вновь, Глуниарн прикрыл глаза.

Я набрала в грудь воздуха и скомкала платок в левой руке, а правой незаметно обхватила нож, которым резала мясо.

В предвкушении наслаждения Глуниарн тяжело дышал, не поднимая век.

Одним резким движением я всадила клинок ему в шею. Затем проткнула глаз. Потом – горло. Заткнув ему рот платком, я колола ножом снова и снова. Прижавшись к Глуниарну всем телом, я заглушила его предсмертные вопли плотной шерстяной тканью, и вскоре в чертогах воцарилась абсолютная тишина.

– Что ты натворила?

Я развернулась. Ко мне ковылял Эгиль, при виде окровавленного трупа своего дяди выпучивший заспанные глаза.

– Ах ты, подлая сука.

Он захромал к дверям, путаясь в ногах. Я выбросила руку вперед. Угасший было очаг внезапно ярко полыхнул, ожившие угли выплюнули огненную стрелу, которая вонзилась Эгилю прямо в лицо. Он беспомощно рухнул на четвереньки.

Выхватив из ножен меч Глуниарна, я подбежала поближе и всадила его в бок Эгиля, направляя клинок вверх. Когда он рухнул на пол, кровь полилась не только из раны, но и изо рта. Эгиль лишился жизни прежде, чем успел что-либо осознать.

– Прости, Эгиль, – прошептала я и дрожащей рукой вложила окровавленный нож для мяса в его ладонь. – Но если чего-то хочешь, нужно брать это как можно скорее, пока тебя не опередил кто-то другой.

Его тело обмякло, словно парус во время штиля. К счастью, нож остался в его ладони. В Вальхалле его наверняка встретит отец, ведь Амлаф всегда любил ублюдков Рагналла, а Эгиля – больше прочих.

Шагнув назад, я прижала руку к груди. Что же я натворила? И король, и бастард его брата мертвы. Зато я спасла сына.

– Папа? – позвал сонный голос из покоев, расположенных возле большого зала.

Я окинула мертвецов быстрым взглядом. Да… Они поссорились после пира… Обозленный, завистливый Эгиль… Опрометчивый, вспыльчивый Глуниарн. Никто не видел, как обстояло дело на самом деле, а Ситрик уже несколько часов сражался на площади. Даже последний глупец не заподозрит его.

Я швырнула окровавленные платок и сарафан в камин, дождалась, когда до них доберутся языки пламени, а затем поплотнее закуталась в плащ и помчалась к дверям, ведущим наружу.

– Папа! – На сей раз детский голос прозвучал куда громче.

Выскользнув на улицу, я услышала очередной торжественный возглас. Воины повторяли имя Ситрика: значит, мой сын взял верх в поединке. Теперь его жизнь принадлежит только ему. Больше можно не ждать коварных ударов в спину.

Улыбнувшись, я спустилась по ступеням и тайком добралась до дома.

Остров Феннит, 992 год

Фоула

Я сидела на подоконнике в своих покоях, прислонившись спиной к каменному проему и глядя наружу из крепости Потомков. Вид настолько захватывал дух, что не беспокоил даже холод. Волны разбивались о скалы и внешние стены крепости, наполняя воздух белой пеной и брызгами. Я бы охотно провела так целый день. Есть что-то невероятно притягательное в том, как постепенно исчезает под водой во время прилива песчаная полоска суши, связывающая остров Феннит с Ирландией. Очень скоро поднимающаяся вода затопит ее, и единственный сухопутный путь с нашего острова исчезнет на три часа.

Когда отмель скрывалась под волнами, Томас казался счастливее всего. Он утверждал, что так он чувствует себя в безопасности: никаких людей, никакой угрозы вторжения. Той ночью я понимала его лучше, чем за все восемьдесят лет, проведенных с ним вместе. «Чего же ты боишься?» – гадала я раньше. Чтобы отвадить смертных, друиды зачаровали нашу крепость, и непосвященные видели на ее месте крохотный полуразрушенный монастырь. Даже в маловероятном случае нападения нашим друидам и ведьмам хватило бы сил одолеть захватчиков. И тем не менее из головы никак не шли образы мертвых монахинь у подножия алтаря.

Хватит, Фоула. Довольно мрачных дум.

Соскочив с подоконника, я прислушалась к звукам, доносящимся из коридора: приглушенные разговоры и добродушный смех. До принятия Нового соглашения все было совсем иначе: в каждом зале и коридоре гремели веселые крики и возгласы. В те годы Потомки обитали во всех уголках Ирландии и даже за ее пределами, поэтому ежегодное собрание превращалось в большой праздник – встречу старых друзей, вернувшихся домой, чтобы поделиться новыми историями. Ныне же мы покидали крепость лишь для того, чтобы следить за смертными из монастырей, и даже на эти задания Томас посылал очень немногих.

Я гадала, заметил ли кто-то из моих сородичей живот Роунат, когда мы утром прибыли в крепость. Ее беременности суждено стать первым испытанием Нового соглашения. Моя сестра первая нарушила новые законы. Возможно, остальные Потомки сейчас обсуждали Роунат и гадали, что она скажет на завтрашнем собрании. Всем известно, что в такие моменты важно иметь друзей, но сколько их у моей сестры? Этого я не знала наверняка. До принятия Нового соглашения Потомки нередко оказывались на разных сторонах в войнах смертных. Пусть это и казалось делом давно минувших дней, многие по-прежнему таили обиды.

Решив, что настало время показаться на глаза остальным, я выскользнула из спальни, стараясь не потревожить спящую сестру. Роунат так утомило трехдневное путешествие, не говоря уже про растущего внутри нее ребенка, что она закрыла глаза, едва ее голова коснулась подушки. А вот я никак не могла позволить усталости взять верх. Слишком много всего предстояло успеть перед завтрашним собранием Совета.

Как я и ожидала, в тронном зале яблоку было негде упасть. В углу стояли бочки с вином, помеченные гербом Ивара из Уотерфорда. Вероятно, алкоголь помогал Потомкам выслушивать давно знакомые истории по сотому кругу: в наших жизнях не происходило ничего нового.

– Добрый вечер, Фоула.

С улыбкой помахав рукой, ко мне подошла Гобнет, разодетая в зеленые шелка. Она протянула мне серебряный кубок, мгновенно наполнившийся красным вином.

– И тебе. – Улыбнувшись в ответ, я потрясла кубок. Красная жидкость в сосуде переливалась, словно кровь. – Лег снова зачаровала бокалы?

– Верно, – рассмеялась Гобнет. – С одной стороны, верховной виночерпице не пристало растрачивать свой дар попусту, а с другой – до чего же забавно, правда?

Я снова взглянула на вино. Когда Потомки еще участвовали в войнах смертных, Лег использовала дар, чтобы осушать реки на пути наступающего противника. Однажды я наткнулась на войско, пострадавшее от ее чар. Заблудившиеся в лесной чаще солдаты бессильно рыдали и дрожали в траве, умирая от жажды.

Гобнет сделала глоток и облизнулась.

– Кажется, Ивар говорил, что это миланское вино. Если оно покажется тебе слишком сладким, можешь попробовать эль.

– Нет, меня устраивает.

Пока я пробовала напиток, Гобнет подошла ближе. Этим вечером она выглядела неотразимо. Шелковое платье плотно облегало бедра и грудь, и на нее украдкой заглядывались остальные гости. Интересно, они догадывались, что груди Гобнет казались полнее благодаря иллюзии? Чары были столь искусными, что их, возможно, никто и не замечал. А возможно, никто и не хотел замечать.

Какой же странной стала наша жизнь с тех пор, как мы приняли Новое соглашение и отдалились от смертных. Когда-то Лег использовала дар, чтобы осушать и наполнять реки и озера, а теперь лишь забавлялась с винными кубками. Когда-то Гобнет применяла колдовские таланты, чтобы изменять внешность и обманывать врагов, а сейчас просто тешила свое самолюбие.

Отпив еще вина, я поняла, что молчание затянулось, и Гобнет ждет, когда я заговорю.

– Не случилось ли чего, пока меня не было?

– Отнюдь. – Она повернулась ко мне. – Пока вы с Роунат не прибыли в крепость сегодня утром, у нас не происходило ровным счетом ничего необычного. Похоже, ей… нездоровилось.

– Да, утром, – сказала я, пригубив вино. – Но сейчас ей куда лучше.

Гобнет наклонила голову, улыбка исчезла с ее губ.

– Знаешь, как верховная ведьма, я имею право знать правду о здоровье моей сестры по дару, но понимаю, что ты хочешь сначала обсудить это с Томасом. – Она указала на окно в дальней стене зала, через которое виднелся далекий мрачный силуэт высокой постройки. – Он все еще у себя в башне. Сделай одолжение: когда расскажешь про Роунат, убеди его спуститься и повеселиться с нами. Он торчит там уже несколько дней. Ему будет полезно развеяться.

Я согласилась и направилась к выходу, останавливаясь, лишь чтобы поприветствовать знакомых. Многие Потомки, как и сама Гобнет, явно догадывались, куда я пошла. О неожиданном возвращении Роунат наверняка уже знала вся крепость.

Холодный вечерний воздух щипал меня за пальцы, но после душного зала его прикосновения оказались приятны. Я побежала по тропинке к высокой круглой башне в дальней части крепости.

Томас работал в маленькой библиотеке на самом верху башни в сто футов высотой. Добраться до нее можно было лишь по длинной навесной лестнице на последнем этаже. Путь наверх крайне утомлял, но в такой предосторожности был толк – по крайней мере, несколько сотен лет назад, когда фоморы еще не умерли и желали навсегда уничтожить нас и присвоить наши знания. Теперь, когда последний враг исчез с лица земли, мы могли бы перенести книги и свитки обратно в крепость, но Томас отказался. На самом деле ему просто нравилось жить на самом верху башни, вдали от остальных Потомков. Библиотека стала его убежищем.

Я преодолела последнюю ступеньку и выбралась на каменный пол, под тени деревянных полок. В комнате невыносимо пахло пылью. Ворон Томаса, Шенна, нахохлившись, сидел на одной из полок. К счастью, он дремал, прикрыв желтые глаза-бусины.

– Почему ты опоздала?

Я поднялась на ноги и расправила платье, стараясь не обращать внимания на то, как сжались мои внутренности. Томас, сидевший за письменным столом неподалеку от люка, окинул меня усталым взглядом.

– Я ждал тебя еще два дня назад. А когда ты наконец явилась, то привезла с собой Роунат, которая не получала разрешения покинуть монастырь.

– Я успела на собрание, – ответила я, стараясь сохранять спокойствие. – Разве этого недостаточно?

Томас резко захлопнул книгу:

– Сейчас не время для остроумия. Ты ма… была матерью моего единственного ребенка. И сама прекрасно знаешь, что небезразлична мне. Когда ты опоздала, я волновался.

Он ни разу не говорил со мной об Ифе с тех пор, как она умерла в прошлом году, и я поморщилась, внезапно услышав ее имя. Мне вдруг стало стыдно за столь дерзкие слова, и я ответила Томасу уже не так резко:

– Я знаю, что небезразлична тебе. Ты мне тоже. Прости. Дальняя дорога меня утомила.

Устало глядя в ответ, Томас слабо улыбнулся и прижал указательный палец к переносице.

– Ты слишком долго читал при свечах. – Подойдя к письменному столу, я зажгла еще две свечи, чтобы разогнать тьму. – Пора отдохнуть. Гобнет говорит, что ты слишком много работаешь.

– Это так.

Томас нежно коснулся моей руки, словно говоря: «Я все прощаю». Я присела на свободный стул, стоящий поблизости.

– Я опоздала, потому что искала Роунат.

Улыбка мгновенно исчезла с его лица.

– И как она? Твоя сестра редко мне писала.

Он справлялся о здоровье Роунат, а в голосе сквозило презрение, и причина неприязни заключалась не в количестве полученных писем.

– На монастырь напали. Когда я добралась до Ласка, воины уже перебили всех монахинь. Я чудом успела спасти сестру.

– Что? – побледнел Томас. – Где она?

– Спит в моих покоях.

Он кивнул и почесал густую щетину на шее. В его темно-зеленых глазах отражались свечи, и черты лица казались резче. Томас был столь же красив, что и раньше: словно ангелы, которых монахи изображали в священных книгах. Я отвела взгляд и уставилась на свои руки, но смотреть на них оказалось не легче. Ногти потрескались, на коже чернели сажа и грязь. Я поспешно натянула рукава платья до самых кончиков пальцев.

– Знает ли Роунат, кто именно напал на монастырь? – спросил Томас.

– Сестра утверждает, что дублинские викинги. Набег возглавлял Ситрик Шелкобородый, сводный брат короля Глуниарна.

Томас подобрал со стола обрывок пергамента:

– Сегодня утром Шенна принес мне вести от Эхны.

– В каком он сейчас монастыре? В Доунах Мор?

Томас кивнул:

– Эхна проведал, что Глуниарн – уже не король Дублина. Якобы две ночи назад он погиб в пьяной потасовке. В убийстве обвиняют его племянника-бастарда Эгиля.

Я взглянула на свиток. Эгиль? Это же отец ребенка Роунат. Ну и дела. Читать послание Эхны было непросто: он подробно описывал перерезанные глотки, обгоревшие лица, клинки и кишки, разбросанные по полу королевских чертогов. Удивительно, но я до сих пор не привыкла к такому.

– Значит, Роунат права, и нападение на монастырь – часть заговора по свержению короля.

– А Роунат теперь куда лучше строит умозаключения, – проворчал Томас, забирая пергамент. – Вот и славно. Я-то боялся, что из нее никудышный соглядатай. – Он постучал пальцами по обложке книги. – Она утверждает, что это сделал Ситрик Шелкобородый?

– Да.

– Но почему она так в этом уверена? Не припомню, чтобы он раньше посещал Ласк – хотя я уже упоминал, что Роунат писала мне слишком редко.

Я задержала дыхание и вновь опустила взгляд. Существовал лишь один способ объяснить, откуда Роунат знала дублинских викингов, – рассказать правду. К тому же мы с сестрой договорились, что Томасу о ее положении сообщу я.

– Она беременна от смертного дублинца. Вот почему она узнала Ситрика.

Повисшее молчание причиняло мне боль, но я позволила Томасу обдумать услышанное, прежде чем снова подняла взгляд. Оказалось, он уже уселся поудобнее и читал книгу, словно ничего не произошло. Я глазам своим не поверила. Я-то готовилась к негодующим воплям.

– Ты не злишься?

– Мне не на что злиться. Завтра Роунат предстанет на собрании Совета, и мы решим, как с ней поступить.

– Пожалуйста, не будь с ней слишком строг.

Томас вскинул бровь:

– Я стану судить ее не мягче и не строже, чем любого другого Потомка. Теперь Совет обязан действовать только так. Никакого кумовства, никаких поблажек для приятелей. Утверждая Новое соглашение, мы договорились соблюдать эти принципы.

– Я знаю. – Я подсела поближе. – Но Роунат не желала обрести могущество и не занимала ничью сторону. Она просто нашла смертного любовника. Разве это так плохо?

Томас пристально глядел на меня, и в прищуренных изумрудных глазах читалось не то недоумение, не то разочарование. Он протянул было пальцы, чтобы погладить мою шею, – прямо как раньше. Когда-то давно я страстно любила его, теряя разум. Мы не разлучались, и он дал мне все, что я могла пожелать, в том числе и величайшее из сокровищ – нашу дочь. Но Томас всегда недолюбливал Роунат, особенно после одного происшествия с ней и Ифой. Воспоминание о дочери омрачило мои мысли, пронзив их острым кинжалом.

– Наши предки, Туата Де Дананн, любили смертных, – произнес Томас. – Когда их корабли пристали к ирландским берегам, они встретили смертных и стали делить с ними ложе. Мы обязаны этим союзам жизнью, ведь мы – их плоды. Но наши предки быстро осознали, что смертные уступают нам во всех отношениях. Мы тоже обязаны это понять.

– Я знаю историю не хуже тебя, Томас. И еще я знаю, что браки между Туата Де Дананн и смертными продолжались долгие тысячелетия.

– Теперь они в прошлом. – Томас нахмурился и отстранился. Мое возражение явно его задело. – Шестьдесят лет назад мы единогласно приняли новые законы и договорились, что их нарушителей будут ждать серьезные последствия.

Я почувствовала во рту омерзительный привкус. Да, мы договорились о том, что последствия будут, но никто так и не решил, какое же наказание ждет нарушителей. Вдруг они посмеют изгнать Роунат? Я не смогу с этим смириться. Надо убедить Томаса, что законы запрещают оказывать влияние на смертных и сражаться в их войнах, а моя сестра не совершила ни того, ни другого.

– Томас, послушай же. Ифа не унаследовала наших даров. Уж не знаю почему, но по ее венам не текла волшебная кровь, а это значит, что… она родилась смертной. Полностью отгородившись от них, мы словно скажем себе: «Наша дочь была недостаточно хороша». Но ведь это не так.

Едва заметно кивнув, Томас погладил большим пальцем закругленный край стола.

– Некоторые считают, что мужчины чувствуют меньше, чем женщины, но они ошибаются. Я любил Ифу. Отчаяние поглощало меня с каждой новой морщиной на ее лице, с каждым седым волосом. Дети не должны стареть и увядать быстрее родителей.

В его глазах стояли слезы – и в моих тоже. Я обмотала рукав платья вокруг пальцев и теребила ткань, пока не заболела кожа.

– Ифа могла умереть, даже если бы она унаследовала дар. Она могла бы погибнуть в междоусобице или пасть от клинка смертного. И даже защити мы ее от всех бед, нам даровано долголетие, а не бессмертие.

Томас презрительно фыркнул, а его щеки побагровели.

– Живи она здесь, со мной, она была бы в безопасности.

– Нельзя вечно держать все, что любишь, за закрытой дверью.

Томас промолчал – только горько и шумно вздохнул. Затем он встал, схватил с полки другую книгу и раскрыл ее на столе, да с такой силой, что разбудил Шенну. Черный ворон распахнул глаза и тотчас прищурился, завидев меня.

– Взгляни, – тихо попросил Томас.

Я посмотрела на белый лист пергамента, который наши предки украсили цветными чернилами. Томас поочередно указал на каждую иллюстрацию:

– Ведьма Бирог, пророчица Морриган, друид Мананнан, целитель Дианкехт, воитель Огма, арфист Аван, виночерпица Дану… и Луг. – Назвав последнее имя, он немного помолчал. – Величайший из наших предков. Единственный из рода Туата Де Дананн, кому посчастливилось владеть всеми дарами сразу.

Я терпеливо слушала Томаса, но понимала: если его не остановить, это продлится вечно.

– Я прекрасно знаю наших предков, Томас.

– Но что еще здесь изображено?

Я вгляделась в рисунок и заметила четыре предмета, спрятанные художником среди изящных завитков на полях. Серый камень, железный котел, меч и копье.

– Четыре сокровища Туата Де Дананн.

Томас кивнул.

– Пятьсот лет назад их разделили. Нам противостояли потомки фоморов, и мой дед решил, что артефакты не стоит хранить в одном месте. Мы не могли допустить, чтобы ими завладели враги. Дед боялся даже представить, какую силу они обретут, заполучив бьющее без промаха копье или камень, дарующий бессмертие.

– Думаю, он не ошибался.

– Да, но теперь фоморам пришел конец. Я собственными глазами наблюдал, как Рауль Нормандский испустил дух. Этот трус предпочел проглотить яд, лишь бы не сражаться со мной. – Томас погладил пальцами пергамент. – Возможно, сейчас пришла пора воссоединить наши реликвии.

– Зачем?

– Разве ты не понимаешь? – Внезапно его глаза загорелись, а на щеках проступил румянец. – С тех пор как мы разделили сокровища, наши дары становятся все слабее. Уже долгие столетия в союзах между Потомками и смертными рождаются только смертные дети. У двух Потомков прежде рождались только Потомки, но теперь все изменилось. Если мы соберем артефакты в одном месте, этому придет конец. – Томас глубоко вздохнул. – Если бы Ифа унаследовала дар, она все еще оставалась бы с нами.

Я отвернулась, не в силах и дальше смотреть ему в глаза: они слишком напоминали глаза нашей дочери. Можно сколько угодно мечтать, чтобы все сложилось иначе, но прошлое по-прежнему лежало на наших сердцах тяжелым грузом. Стиснув зубы, я откинулась на спинку стула.

– Я любила Ифу такой, какой она родилась.

Томас закрыл книгу и подсел ближе.

– Помоги мне воссоединить дары. Хватит прятаться. Мы еще молоды. Если захотим, у нас родятся другие дети – дети, которые продолжат наш род.

Его длинные пальцы обвили мои, и я почувствовала их силу и жар. Когда он дотрагивался до моей кожи, я понимала, что его любовь ко мне не исчезла. Но куда же делась моя? Она накатывала волнами, словно морской прилив. Иногда захватывала меня с головой, а иногда от нее хотелось бежать. Горе – убийца чувства. В этот момент мне было нечего дать Томасу.

– Мне нравится жить среди гор, – еле слышно прошептала я. – Я еще не готова вернуться в крепость.

Томас обхватил мою ладонь еще крепче:

– Нельзя вечно оставаться отшельницей. К тому же это опасно.

– Волки защищают меня от смертных.

– Твой дом здесь, Фоула. – Он сжал мою ладонь с такой силой, что мне пришлось посмотреть в его глаза. – Отец привел тебя к нам, когда тебе исполнилось двадцать, а теперь тебе сто пять лет. Я не единственный, кто тебя ценит. Однажды ты можешь даже стать верховной целительницей. Ты должна постараться оставить горе в прошлом.

Мне было нечего ему предложить, кроме молчания. Оно тянулось, пока Томас не отпустил мою руку и не похлопал меня по плечу.

– Я устал. Думаю, тебе пора.

Меня придавило невыносимой тяжестью – незримой, неподъемной. Со мной нередко случалось такое, но, как правило, в моменты одиночества. Ощущение зародилось в груди и распространилось по всему телу: не резкий разрыв или порез, а неспешное отслоение легких от ребер, которое становилось все более болезненным с каждым новым вдохом. Тело невероятно потяжелело, даже язык. Мне нужно уйти отсюда.

– Доброй ночи, Томас. – Я устремилась к лестнице.

– Я сделаю для Роунат все, что смогу.

– Спасибо.

Я свесила ноги в люк и начала спускаться, больше не глядя на Томаса. Я не хотела, чтобы он заметил слезы, струящиеся по моим щекам.

Когда я вернулась в крепость, из окон доносились громкие голоса. Собрание было в самом разгаре, но с меня было довольно разговоров на сегодня. Я скользнула внутрь через боковую дверь и сумела добраться до своих покоев, не попавшись никому на глаза.

Раздевшись и надев ночную рубашку, я легла в постель рядом с Роунат. Сестра развернулась и обвила меня руками, прижимаясь ко мне тяжелым животом.

– Не грусти, Фоула, – прошептала она.

– Если бы я могла, – прошептала я в ответ. – Скорбь пожирает меня изнутри. Я не знаю, как ее побороть.

– Это нормально. Ты тоскуешь по Ифе, как и мы все.

– И ты тоже? – всхлипнула я. – Тогда зачем ты так с собой поступила? Как могла взять в любовники смертного и зачать от него ребенка, который однажды разобьет твое сердце? Тебе придется смотреть, как он умирает: так же, как я смотрела на Ифу. Под конец она даже не узнавала меня.

Роунат стиснула меня сильнее, и я прижалась щекой к ее плечу. Мы обе молчали. Не существовало ни слов, способных передать глубину моего отчаяния, ни слов, способных принести утешение. Я лишь надеялась, что меня скоро сморит сон.

Вскоре дыхание Роунат выровнялось, став спокойным и медленным. Я почувствовала, как живот сестры упирается в мою ногу, и осторожно погладила пупок. Новая жизнь шевелилась у нее под кожей: сначала локоток, потом коленочка. Я закрыла глаза и применила дар. Ребенок самозабвенно и счастливо перекатывался в утробе. Точь-в-точь как Ифа, когда я ее вынашивала. Я так часто прикасалась к дочери с помощью дара, что Томасу приходилось напоминать мне о еде.

Вздохнув, я убрала руку с живота сестры.

Я поняла, что не засну с таким беспорядком в голове. На цыпочках прокравшись к сумке, я вынула снотворное, которое Томас сварил для меня в прошлом году, и одним глотком осушила сосуд с синей жидкостью. Комната поплыла перед глазами, а рой мыслей в голове утих. Я воспринимала уже не чувства, а лишь звуки.

Дыхание двух женщин, биение трех сердец и ветер.

Дублин, 992 год

Гормлат

Ситрик стоял за главным столом королевских чертогов.

Это я сказала сыну, что люди должны чаще видеть его на почетном месте, понадеявшись, что у него хватит ума не улыбаться приятелям. Время открытых притязаний на королевский трон Дублина еще не настало. Сначала Ситрику нужно завоевать поддержку народа.

Ситрик приковал немало взглядов, но внимание принадлежало не ему одному. За королевским столом также стояли Харальд и Дугалл, два старших сына Амлафа, а еще Ивар из Уотерфорда, приехавший на похороны Глуниарна. Прибывшие с ним воины – целая сотня – терпеливо замерли в дальнем конце зала и ожидали начала собрания вместе со всеми. Ивар не имел прав на дублинский трон, но правители не приводили в чужой город такую дружину, только чтобы пролить слезу над погребальным костром. Впрочем, пока он тоже выжидал. Трон пустовал. Никто не осмеливался его занять – по крайней мере, до похоронной церемонии, посвященной усопшему королю.

Оставаясь в задних рядах толпы, я улавливала все слухи и перешептывания, доносившиеся с передних. Впрочем, с тех пор как после пира обнаружили тела Глуниарна и Эгиля, ничего не изменилось. Великий правитель, умерщвленный завистливым племянником-ублюдком. Да прольются слезы богов.

Наконец двери зала закрылись, и разговоры стихли.

Жена Глуниарна, Мор, поднялась на ноги. Ее руки дрожали, а бледные щеки за три дня рыданий опухли и покрылись ярко-розовыми пятнами. Она возложила одну руку на тело покойного мужа, а вторую опустила на плечо Гиллы, своего двенадцатилетнего сына. Медленно подняв голову, она устремила взгляд на собравшихся.

– Глуниарна должно похоронить по-христиански.

Все ирландцы согласно закивали, а скандинавы заулюлюкали и зашипели. Полукровки молча выжидали, какая из сторон приведет наиболее убедительные доводы.

– Муж сам попросил священников крестить его в реке Лиффи, – упрямо продолжала Мор, не обращая внимания на поднявшийся гам. – Он принял Иисуса всей душой. Я верю, что он предпочел бы христианское погребение, дабы его душа нашла упокоение на небесах.

– Нет! – воскликнул Фальк, стоящий у стены рядом с самыми верными воинами Глуниарна. – Может, на словах Глуниарн и сменил веру, но его близкие друзья точно знают, что король никогда бы не предал древних богов. – Фальк указал на железное кольцо, висящее на деревянном столбе позади трона. – Он целовал кольцо Тора перед каждой битвой и перед каждым набегом. Он обращал молитвы к Тору и Одину, а вовсе не к Иисусу.

Дружина Глуниарна и все викинги встретили это одобрительными возгласами, к которым присоединились и многие полукровки. Народ затопал ногами по полу: Тор еще не посылал к дублинским берегам раскаты грома, способные заглушить этот гомон.

– Может, на словах он и хранил им верность, – воскликнула Мор, пытаясь перекричать шум. В ее зеленых глазах коренной ирландки стояли слезы. – Но я говорю вам: он молился Иисусу каждое утро.

Толпа заревела еще громче. Язычники оскорбляли ирландских христиан. В ответ те набожно охали и цокали языками, а некоторые из них и вовсе указывали на золотые кресты на шеях скандинавских воинов и насмехались над язычниками, украсившими себя символами столь презренной веры. В тронный зал не дозволялось входить с оружием, но в этот момент казалось, что кровопролития не избежать.

Ситрик решительно шагнул вперед и встал возле Мор, а затем поднял руку, усмиряя толпу.

– Быть может, прежде чем похоронить Глуниарна, стоит поразмыслить, какая загробная жизнь подойдет ему больше?

Насмешки стихли. Собравшиеся нахмурили лбы. Я пристально смотрела на сына, не больше остальных понимая, к чему он задал этот вопрос. Мы ни о чем подобном не договаривались, к тому же все, кроме Мор, прекрасно знали, что христианин из Глуниарна примерно такой же, как из Одина. Только храбрецы и глупцы идут наперекор жаждущей крови толпе. Безнадежные глупцы. Я осторожно подошла ближе.

Ситрик взял Мор за руку.

– Мор, ты точно знаешь, что Глуниарн веровал в единого Бога и его сына Иисуса?

– Да.

– И уверена, что Бог позволит его душе попасть в этот ваш… рай?

Мор взглянула на стоящего рядом священника, и тот торжественно перекрестился.

– Я верю, что это так, – сказал он. – Король Глуниарн лишь на прошлой неделе получил прощение всех грехов. Он пожертвовал церкви немало золота и дозволил мне проповедовать горожанам истинную веру. Душу короля Глуниарна непременно ждет отрада вечной жизни.

Ситрик устремил взгляд в зал и нашел в толпе королевского провидца.

– А что же Вальхалла, Вальдемар? Валькирии уже отнесли моего брата на славный пир Одина?

Послышались приглушенные перешептывания. Я могла догадаться, что они обсуждали, даже не вслушиваясь. Глуниарн умер не так, как пристало воину. Что, если валькирии унесли его в царство мертвых?

– Глуниарн был отважным воином, – встрял Фальк, прежде чем Вальдемар успел ответить. – Может ли Всеотец пожелать лучшего воина на Рагнарек? Да, король пал без меча в руке, но лишь потому, что из последних сил всадил его в брюхо Эгиля! – Фальк оглушительно ударил себя кулаком по кожаному нагруднику. – Глуниарн встретил смерть достойно!

Воины из дружины Глуниарна одобрительно закричали, но тише, чем раньше. Воодушевившись их поддержкой, Ситрик улыбнулся и прижал ладонь к сердцу.

– Я превыше всего в жизни желаю, чтобы мой брат вволю попировал с отцом в загробной жизни. Что скажешь, Вальдемар? Мои надежды не напрасны?

Вальдемар доковылял до королевского стола, с каждым шагом стуча деревянной тростью об пол. Он был провидцем Дублина еще до того, как я вышла за Амлафа, и уже тогда мне казалось, что он стоит на пороге смерти. Невероятно длинный подбородок и потерянный из-за обморожения нос придавали ему на редкость уродливый вид, а пах он козьим дерьмом и мочой. Его учения о древних богах казались мне столь же несуразными, что и проповеди христианских священников, но, похоже, это мнение никто не разделял. Чистокровные викинги внимали каждому его слову с благоговейным почтением. Вот и на сей раз зал затих в ожидании вердикта провидца.

Вальдемар остановился возле Мор, намеренно загородив священника.

– Гибель Глуниарна напоминает мне о смерти Бальдра. Ведь Эгиль рожден племянником Глуниарна, а Бальдр – племянником Локи.

Взгляды всех гостей теперь были прикованы только к провидцу. На мгновение он опустил голову, опираясь на посох всем телом.

– Бальдра сразило копье из омелы, зачарованное Локи – его названым дядюшкой. И пусть Бальдр был достойным и отважным воином, он отправился к Хель в царство мертвых, а не в Вальхаллу. – Вальдемар устремил взгляд в пол. – Похоже, что Глуниарна, как и Бальдра, обманул его близкий сородич. Все вы видели, с каким напускным почтением Эгиль относился к Глуниарну, и король, точь-в-точь как Бальдр, узнал о предательстве слишком поздно.

Ситрик ударил себя кулаком в грудь.

– Покажи мне дорогу в царство мертвых, Вальдемар, и я бесстрашно отправлюсь на поиски брата, чтобы вызволить его.

– Тебе не занимать храбрости, Ситрик Шелкобородый, – усмехнулся провидец, – но лишь богам дозволено войти в царство мертвых и вновь покинуть его. У Глуниарна нет выбора, кроме как остаться в чертогах Хель.

В зале вновь послышался шум: кто-то шептался, кто-то рыдал. Слова Вальдемара не пришлись по душе никому – даже христианам.

Священник отпихнул провидца в сторону.

– Не предавайтесь отчаянию! Короля спасет истинный единый Бог. Пусть я сам и не верую в это царство мертвых, но если бы оно существовало, наш всемогущий Господь вызволил бы Глуниарна из заточения столь же легко, как… как мы достаем занозу из кожи!

– Тогда решено, – молвила Мор, и ее глаза заблестели. – Мы должны похоронить Глуниарна по-христиански. Прошу вас. Молю.

Никто из собравшихся не ответил. Прерывисто дыша, королева переводила взгляд с одного гостя на другого в поисках тех, кто мог ей возразить.

– Ситрик, прошу тебя. – Мор потянула моего сына за рукав. – Ты его брат. Как нам поступить?

Ситрик взял ее за руку.

– Мы с Глуниарном не были близки и часто враждовали. Мне не пристало решать его судьбу. Харальд, брат мой, что думаешь ты?

Харальд – сильный как бык и такой же недалекий – нахмурился, обдумывая вопрос.

Мор крепко сжала ладонь Ситрика.

– Пожалуйста, ответь мне. Да, вы с Глуниарном не ладили, но, по крайней мере, ты говорил все ему в лицо. Он всегда признавал, что уважает тебя за это.

Ситрик призадумался, поглаживая бороду. Все собравшиеся в чертогах молча ждали его ответа.

– Я считаю, что лучше жить вечно в христианском раю, чем томиться в царстве мертвых до самого Рагнарека.

Я взглянула на Фалька. Теперь все зависело от того, как ближайший товарищ Глуниарна воспримет слова Ситрика. К тому моменту Фальк нахмурился еще сильнее: теперь он не сводил пристального взора с тела своего лучшего друга и бывшего короля.

– Что скажешь, Фальк? – тихо спросил мой сын.

Тот глубоко вздохнул:

– Глуниарн не заслужил изгнания в царство мертвых, но боги бывают жестокими, а Хель – алчная владычица. – Он закусил губу, оторвал взгляд от Глуниарна и наконец повернулся к Мор. – Что же, похорони его, но зарой с ним и его меч, чтобы ваш единый Бог понял, каким он был доблестным воином.

Мор кивнула и с тревогой взглянула на лица собравшихся.

Все молчали. Никто не осмелился спорить с Фальком. Судьба Глуниарна была решена.

Вскоре гости снова принялись шушукаться, и Мор удалилась, вовсю обсуждая со священником христианские похороны.

Я выскользнула из дверей чертогов раньше всех остальных и направилась к очагам на площади для поединков. Рынок вот-вот откроется, а мне надо купить рыбу для похлебки. Снаружи задувал холодный ветер, по рукам били крошечные твердые капли дождя, пророча зимнюю бурю. Я подождала, согреваясь у одного из костров, но рынок по-прежнему пустовал. Наверняка все отправились в лонгфорт[2] посмотреть, как понесут тело Глуниарна.

Днем мне нечасто доводилось видеть дублинский рынок таким безлюдным. Амлаф всегда считал его достоянием города, а во время правления Глуниарна он разросся еще сильнее. В Дублин теперь прибывало так много купцов, что большинству из них приходилось ставить прилавки за пределами города. Убежище внутри стен могли позволить себе лишь богатейшие торговцы и те, кому покровительствовал сам Глуниарн, но даже им приходилось жаться так близко к друг другу, что непросто было понять, где кончается один прилавок и начинается другой.

Стены давно нуждались в расширении. Дублин был небольшим городом: лонгфорт от западной стены отделяло всего две тысячи футов. Амлаф настоял на том, чтобы сохранить первоначальные укрепления, чтобы город удобнее было оборонять. Когда на нас нападали ирландские короли, они сжигали простиравшиеся за стенами поля и грабили амбары. «Урожай вырастет снова, а еду можно купить за морем, – говорил Амлаф. – Воинов заменить куда сложнее». Глуниарн так и не пошел против воли отца, хотя купцы постоянно жаловались, что приходится торговать за пределами городских стен.

Вдруг послышался пронзительный визг, разбивший тишину вдребезги:

– Гормлат!

Я обернулась и изумленно уставилась на пухленькую девушку, приходящуюся мне приемной дочерью.

– Гита? Что ты здесь делаешь?

– Ты же прекрасно знаешь, что я приехала навестить семью.

– А я тебя и не заметила в тронном зале! – Я заключила Гиту в объятия, а затем отстранилась и посмотрела ей в глаза. – Мне так жаль, что ты прибыла в столь недобрый час. Когда я писала тебе последнее письмо, я и не догадывалась, что нашу семью постигнет такая трагедия.

Губы Гиты задрожали.

– Мой корабль добрался до гавани лишь сегодня утром. Я поверить не могла, когда сошла на берег и услышала о смерти брата, но слава Богу, что я хотя бы успела на похороны. Ведь на все воля Его.

Я отметила искреннее рвение в ее голосе и серебряный крест, висящий на шее, но ничуть не удивилась, что Гита сменила веру. Англичане одержимы своим Богом, и ее покойный муж наверняка настоял на обращении в христианство.

Утерев пухлые щеки, Гита обратила тоскливый взгляд на королевские чертоги. Несколько воинов несли тело Глуниарна к лодке, которая доставит его в старый монастырь на острове Око Эрин к северу от Дублина. Стараниями Амлафа там больше не живут ни монахи, ни жрецы, но земля по-прежнему остается священной, и христиане Дублина хоронят в ней мертвецов.

Проследив за моим взглядом, Гита пробормотала молитву и высморкалась в платок. Она уже в детстве была крайне меланхоличным созданием. Когда я вышла за Амлафа, она денно и ночно рыдала у моих ног, оплакивая погибшую мать. Поначалу я подсыпала снотворное в ее молоко, но потом смирилась с характером Гиты, потому что она рассказывала, о чем шептались ее сестры за моей спиной. Когда Амлаф подбирал для них мужей, я припомнила им каждое слово.

– Мне так жаль Глуниарна, – сказала я. – Ты всегда была его любимой сестрой.

Гита едва слышно всхлипнула, и по ее щекам потекли новые потоки слез.

– Поживи со мной, пока ты здесь. – Я прижала ее руку к своей талии. – Воины Ивара из Уотерфорда не славятся добропорядочностью. Лучше держаться от них подальше. Они наверняка сочтут дочь Амлафа Рыжего желанной добычей.

Гита опустила взгляд и незаметно подошла ближе, словно напуганная мышка.

– Глуниарна с нами больше нет, – прошептала я, – и заботиться о тебе – теперь моя обязанность. Многим достойным мужчинам Дублина нужна жена. Если хочешь, я подберу тебе подходящую пару.

Она улыбнулась, но покачала головой:

– Мой пасынок говорит, что сам найдет мне супруга.

– Но ты ведь не хочешь возвращаться в Нортумбрию?

– Нет, не хочу. Бамбурги из Нортумбрии – омерзительное семейство. Все до единого лицемеры и богохульники. Но если я не вернусь, они не заплатят мне вдовью долю.

– Понимаю. Видимо, они хотят, чтобы деньги остались в семье. Несомненно, уже объявился какой-то родич, желающий завоевать твои руку и сердце.

– Да, племянник покойного мужа, Этельвольд, в последнее время принялся осыпать меня комплиментами… Ужасный тип. – Гита взглянула на меня с широко раскрытыми глазами. – Ты такая умная, Гормлат. Ты во всем этом разбираешься, а вот я – нет.

– Твои сестры скорее назвали бы меня «коварной».

– Это не так, – ответила Гита. – Они тогда просто завидовали твоей красоте. Уверена, сейчас бы они пожалели о своих словах, ведь ты овдовела так давно, но по-прежнему хранишь верность моему отцу.

Я вздохнула:

– Я уже столько раз пожалела, что позволила ему уплыть на Айону. Амлафа следовало сжечь в Дублине, как и пристало язычнику. Я сочла бы за честь подняться на погребальный костер мужа и разделить с ним вечность в Вальхалле.

Гита улыбнулась со слезами на глазах и заключила меня в крепкие объятия. Мы простояли так, пока Мор и ее придворные дамы не вышли из большого зала и не направились к лонгфорту, месту грядущих погребальных молитв. Ладонь Гиты выскользнула из моей, она стала прощаться.

– Давай встретимся позже? – предложила я прежде, чем она успела что-то произнести. – Расскажешь о своих Бамбургах из Нортумбрии. Быть может, я сумею тебе помочь.

Она кивнула:

– Я найду тебя после церемонии.

Гита вышла на тропу, ведущую к лонгфорту, и я глядела ей вслед, пока она не исчезла из виду. Покрепче заворачиваясь в плащ, я внезапно почувствовала, как что-то словно обожгло мне ноги. Я медленно огляделась. Рынок по-прежнему пустовал – за исключением мужчины в длинном коричневом плаще, стоящего возле кузницы и разглядывающего мечи. А он что здесь делает?

Я неторопливо пошла к нему, время от времени останавливаясь и рассматривая ткани, оставленные торговцами, ушедшими наблюдать за похоронами. Прилавок рядом с кузницей был завален одеялами и мехами. Наклонившись, я пощупала один из плащей.

– Что это за девушка? – прошептал мужчина, не сводя взгляда с клинков, висящих на стене кузницы.

– Моя приемная дочь Гита.

– Ах да. Она, кажется, была замужем за покойным графом Нортумбрии?

– Да.

– У нее грустный вид.

– Еще бы. У нее нет детей, и ее будущее в Англии под вопросом. Особенно после смерти Глуниарна. – Я огляделась. Несколько мужчин и женщин возвращались на рынок из лонгфорта. Наверняка погребальный обряд уже начался, и убежденные язычники не желали слушать христианские молитвы. – Но хватит о ней, Малморда. Что ты здесь делаешь?

– Навещаю любимую сестру.

– Я твоя единственная сестра, – фыркнула я.

– И тем не менее все еще любимая. – Малморда ненадолго умолк. – Хорошо выглядишь.

– Знаю.

Малморда тоже хорошо выглядел, но упоминать об этом не имело смысла. Наверняка он частенько слышал такое от трех жен и бесчисленных любовниц. Я ткнула пальцем в бурый шерстяной капюшон, скрывающий его лицо.

– Зачем тебе этот маскарад?

– У меня есть важные сведения, но никто не должен знать, что ты получила их от меня.

Я вскинула бровь.

– Мы можем поговорить наедине?

– Если настаиваешь. – Я взглянула в сторону дома. Он располагался прямо за королевскими чертогами, и окрестные улицы еще пустовали. – Видишь слева дверь с длинной тонкой трещиной?

Малморда отступил, словно желая изучить соседний прилавок с ювелирными изделиями, а затем кивнул.

– Проследи, чтобы тебя никто не увидел.

Некоторое время брат оглядывался по сторонам, словно убеждая невидимых наблюдателей, что ему надоело впустую ждать кузнеца. Через несколько минут он решительно двинулся в сторону лонгфорта.

Дождавшись продавца, я приобрела меховое одеяло, а затем прошлась до рыбных рядов и купила две скумбрии. Да-да, погода меняется, того и гляди жди бури, бедный король Глуниарн, ох уж эти христианские похороны. Все купцы заводили один и тот же разговор, но я неизменно находила для каждого улыбку. Я хорошо умею улыбаться.

Когда я добралась до дома, Малморда уже ждал внутри. Он снял капюшон, и я отметила, что он еще больше похорошел с нашей последней встречи на похоронах дяди. Густые черные кудри – точь-в-точь как у нас с матерью. Узкий волевой подбородок, высокие точеные скулы. Его глаза – карие с позолотой, напоминающие цветом мед, – блестели из-под темных ресниц.

– Я хочу поговорить о Ситрике, – сказал он, как только я закрыла дверь. – И о том, что перед смертью тебе рассказала мать.

– Ну конечно, давай с порога сразу к делу. – Я бросила плащ и новое одеяло на кровать, а рыбу положила на стол. – Помоги разжечь огонь.

Малморда осмотрел мои полки.

– А где у тебя кремень?

– Нам с тобой кремень не нужен. – Я провела рукой над камином и взглянула на брата. – Ты что, не хочешь?

Брат нахмурился и принялся теребить растопку между большим и указательным пальцами.

– Тебе не стоит пользоваться волшебным огнем. Если потомки Туата Де Дананн появятся в городе, они сразу его учуют.

Я закатила глаза:

– Потомки сюда не суются. Мать всегда говорила, что они ненавидят викингов даже больше, чем смертных ирландцев.

– Это скоро изменится. Викинги все чаще принимают христианство. – Он взял яблоко из миски, стоящей в центре стола. – Будь осторожна, Гормлат. Я хочу, чтобы ты дожила до дня, когда я стану верховным королем Ирландии.

Я протянула руку и выпустила огненную стрелу. Растопка в очаге затрещала, и толстый столб дыма вознесся к пробитой в крыше дыре. Сколь ни противно это признавать, Малморда прав. Уже двух королей Дублина похоронили по-христиански. Вскоре Потомки и сюда пришлют своих соглядатаев.

– Завтра я куплю кремень, если это тебя так волнует.

Малморда откинулся на спинку кресла.

– Знаешь, Гормлат, ты достойна похвалы. Я был в чертогах и слышал, как обсуждали похороны Глуниарна. Ситрик хорошо себя проявил – даже жаль, что он смертный. Впрочем, из него получится славный правитель Дублина. Став верховным королем, я его вознагражу.

– Правда? – фыркнула я. – Ты еще даже не король Ленстера. Какое ты имеешь право давать подобные обещания?

Малморда откусил от яблока сочный кусок.

– Ты права – корона Ленстера еще не моя. Мой путь к трону преграждает Доннаха мак Доуналл Клоин. Чтобы расправиться с ним, понадобится войско Дублина.

– Значит, тебе нужна помощь Ситрика? – Чтобы направить охватившую меня ярость на что-нибудь неодушевленное, я принялась нарезать овощи на мелкие кусочки. – С чего бы это ему тебя поддерживать?

– Мать сказала, что ты согласилась помочь, а Ситрик – часть ее плана.

Я постучала ножом по деревянной доске.

– Ты забыл спросить, чего хотела я. Я не собираюсь отправлять сына на убой, словно откормленного теленка на ярмарку. Я люблю его и не намерена его терять.

Малморда поглядел на меня точь-в-точь как мать: сплошь разочарование и раздражение. Я всегда ненавидела этот взгляд, о чем прекрасно знал брат, но он все равно не удержался.

– Так и знал, что ты это скажешь, – с горечью молвил он. – Знал, что не захочешь помочь. Ты всегда мне завидовала, потому что мать любила меня больше.

Я развернулась и указала ножом на его лицо.

– Мать здесь совершенно ни при чем. Ситрик – мой сын. Мой.

– Он смертный, Гормлат. У тебя появятся и другие сыновья. Ты бы давно их родила, если бы согласилась выйти замуж за тех, кого я предлагал. Один из твоих детей мог бы даже родиться фомором – одним из нас.

– А у тебя сейчас сколько детей? Девять? Десять? – Я вернулась к столу и продолжила кромсать капусту. – И много среди них маленьких фоморов?

Вместо ответа Малморда вздохнул, но я заметила, как он стиснул зубы. Значит, мы оставались последними представителями нашего рода.

– Вот и не учи меня.

Нисколько не смутившись, Малморда наклонился ко мне и продолжил:

– Гормлат, он уже взрослый мужчина. Рано или поздно тебе придется его отпустить.

Эти слова он произнес вкрадчивым, бархатным голосом. Иногда он до того напоминал нашу мать, что хотелось закричать. Я сжала нож еще крепче.

– Нет.

Раздался стук в дверь. Ухмыляясь, Малморда приоткрыл ее, и внутрь ввалился Ситрик. Он уставился на моего брата и после мгновенного замешательства протянул ему руку.

– Давно не виделись, дядя. Я не сразу поверил, получив твое послание.

Малморда крепко сжал предплечье Ситрика.

– Очень давно. Увы, сегодня я тоже не задержусь надолго, но у меня есть вести, которые я должен передать тебе сам.

Ситрик посмотрел на меня:

– Какие вести?

– Не знаю, – ответила я, пристально глядя на Малморду. – Он даже мне еще не сказал.

Проклятие, ну почему они с матерью так со мной поступают? Они всегда обводили меня вокруг пальца. Я шла домой в уверенности, что Малморда приехал в Дублин встретиться именно со мной. Но нет: Ситрику исполнилось девятнадцать, и брат решил, что теперь можно со мной не считаться, а я это проглядела. Какие бы вести ни принес брат, он не захотел делиться ими со мной, а решил сообщить Ситрику лично. Малморда знал, что мой сын, потерявший отца, охотно заглотит наживку дядиного внимания.

Лицо брата оставалось непроницаемым, но я догадывалась, что он сдерживает ухмылку.

– Верховный король Шехналл направляется к вам. Полагаю, он будет в Дублине завтра, еще до восхода.

Ситрик нахмурил брови:

– К нам едет Шехналл? – Он подошел к столу и с чувством пнул стул. – Они с Глуниарном были сводными братьями, и Шехналла наверняка огорчила его гибель. Надеюсь, ему придется по нраву, что мы похоронили Глуниарна по христианским обычаям.

– Так вот почему ты помог Мор добиться своего, – улыбнулась я.

– Да, я сразу понял, что с Шехналлом могут быть проблемы, – ухмыльнулся Ситрик в ответ.

– Задумка хорошая, но этого недостаточно, – встрял Малморда. – Глуниарн платил Шехналлу немало золота, а теперь верховному королю не видать этих сокровищ. Поэтому он ведет сюда войско и хочет наложить на Дублин эрек[3].

– Войско? Вот дерьмо. – Ситрик взъерошил волосы. – Но почему? И что еще за эрек?

– Шехналл утверждает, что Глуниарн погиб не в пьяной потасовке, – пояснил Малморда. – Он считает, что его брата убили, и собирается потребовать дань в пользу Мор и Гиллы.

Я цокнула языком:

– И, конечно же, получит свою треть как посредник?

Малморда кивнул. Ситрик уставился на меня, а затем перевел взгляд на дядю.

– О чем это вы?

Я вздохнула и жестом попросила его сесть.

– Ирландский закон обязывает клан убийцы заплатить семье жертвы за отнятую жизнь – это и есть эрек. А если его оспаривают и отказываются платить, то посредник, который заставит родственников убийцы раскошелиться, получит треть от общей суммы. В нашем случае таким посредником станет Шехналл. – Я взглянула брату в глаза. – И много он назначит?

– По унции золота с каждой семьи, живущей в Дублине. Каждый год.

– Ни одной семье в городе это не по карману, – возмутился Ситрик.

Малморда помолчал, словно обдумывая его слова, но я слишком хорошо знала уловки брата, чтобы купиться. Несомненно, он давно приготовил ответ, но я все еще не понимала, что он задумал. Что могло заставить его снять все золотые и серебряные украшения и прискакать сюда, на целую неделю отказавшись от ласк жен и любовниц?

– Дублин – процветающий город, – наконец произнес брат. – Разве ты как король не сможешь освободить жителей от дани и заплатить эрек вместо них? Сделав это, ты в два счета заполучишь корону.

Так вот оно что. Малморда хотел, чтобы мой сын, рискнув жизнью, занял трон Дублина, а после помог избавиться от соперника.

Ситрик покачал головой – хоть это меня порадовало.

– Не в этом году, дядя. Уже началась зима, и торговые пути закрылись.

– А если принять обязательство сейчас, а заплатить в следующем году?

– Может, получится, а может, и нет. Я не знаю, хватит ли городских налогов. Это серьезный риск.

– А я-то думал, ты хочешь стать королем, – насмешливо ухмыльнулся Малморда. – Остальные претенденты на трон не захотят связываться с эреком. У тебя будет возможность завладеть Дублином без кровопролития.

Ситрик уставился на очаг в сердце комнаты, его взгляд выдавал нерешительность. Он желал сесть на трон с самой смерти Амлафа. Даже куда менее честолюбивый человек вряд ли отказался бы от такой возможности. Я должна была направить сына на верный путь, и теперь, когда Малморда рассказал о своих намерениях, я знала, где он пролегает.

– А теперь замолчите оба и послушайте меня.

Они уставились на меня с одинаковым выражением лиц: «Ступай прочь, женщина, и дай мужчинам поговорить». Я не собиралась идти у них на поводу. К счастью или нет, но я умнее их обоих, вместе взятых.

– Ситрик, ты слишком нетерпелив. А ты, Малморда, разбираешься в ирландских законах, но не понимаешь викингов. Ваш план не сработает.

– Почему? – спросили они хором.

– Потому что дублинцы захотят сразиться с Шехналлом вне зависимости от того, примет Ситрик эрек или нет. Они не станут горбатиться целый год, чтобы отдать золото в казну ирландского короля. Унция золота – это слишком много.

Малморда подошел к очагу и схватил одну из скумбрий, коптящихся на огне. Он содрал чешую ножом и разрезал рыбу на куски.

– В Дублине слишком мало воинов, чтобы совладать с войском Шехналла. Мои разведчики говорят, что он ведет сюда две с лишним тысячи.

– Без сомнения, Дублин падет, – кивнула я. – В городе едва хватит воды на месяц осады. Как бы яростно мы ни сражались, через несколько недель придется открыть ворота и начать переговоры. Новому королю всю жизнь придется слушать напоминания об этом поражении и принять вину за наложенный эрек.

– Тогда как мне поступить? – Ситрик сложил руки на груди.

– Поддержи одного из сводных братьев. Наверняка Дугалл станет претендовать на трон. Сражайся на его стороне – и сражайся отважно. Когда Дублин сдастся, воины с гордостью вспомнят о твоих подвигах, а в поражении обвинят другого.

– Мне что, позволить Дугаллу прибрать корону к рукам?

– Долго она у него не задержится. О нет, когда Шехналл захватит город, он назначит королем Ивара из Уотерфорда, а вам с братьями придется покинуть Дублин.

– Мама, я не понимаю.

Я на мгновение задумалась: как же объяснить, чтобы до него дошло? Прежде чем Малморда снова успел вмешаться, меня озарило.

– Шехналл считает, что его брата убили, так?

Ситрик кивнул.

– Значит, он не станет доверять ни одному мужчине, который был в Дублине в ночь смерти Глуниарна. А у Ивара в распоряжении все богатство Уотерфорда, и он сможет заплатить эрек. Он уже богат и у него есть армия – он охотно согласится с такой ценой за дублинскую корону.

– Но этого же нельзя допустить. – Щеки Ситрика побагровели. – Я не позволю Ивару стать королем.

Он сердито сузил глаза при мысли, что может потерять Дублин. Еще совсем недавно подобное выражение появлялось на лице сына, когда я прятала от него игрушки. Передо мной стоял мужчина, который во многих отношениях по-прежнему оставался мальчишкой. Довольно. Настала пора распрощаться с детством.

– Большие звери пожирают маленьких, Ситрик: так уж устроен мир. У Ивара больше воинов, чем у тебя, а у верховного короля – больше, чем у Ивара. Значит, мы должны собрать еще более сильное войско.

Малморда нахмурился:

– Во всей Ирландии только у Бриана Бору есть войско, способное тягаться с армией Шехналла, но связываться с королем Манстера себе дороже. Он хитер, как волк.

– Только коренного ирландца нам не хватало, – резко ответила я. – Они нас терпеть не могут. Нам нужна помощь викинга, у которого найдутся и деньги, и внушительный флот.

Сложив руки на груди, Малморда шагнул назад.

– Если позвать в Ирландию кого-то из этой своры, он сам захочет стать королем. Охотно наобещает с три короба, а потом отнимет все.

– А если мы кое-что предложим взамен?

Ситрик непонимающе воззрился на меня, а Малморда ухмыльнулся.

– Брачный союз, да?

Я улыбнулась в ответ.

– И кто же у тебя на уме? Надеюсь, это завидная невеста.

– Еще какая. – Я положила нож на стол и вытерла руки о фартук. – Мне нужно уплыть этой же ночью. Если я дождусь появления Шехналла и его войска, все подумают, что я испугалась. – Я повернулась к сыну. – Ситрик, послушай меня. Сейчас не время ввязываться в борьбу за престол. Пусть корону наденет Дугалл. Сражайся на его стороне, но не глупи. Я вернусь с войском, как только смогу. Вместе мы уничтожим всех, кто встанет у нас на пути.

Наконец он кивнул:

– Хорошо, мама. Я тебе доверяю.

Я нежно поцеловала его в щеку:

– А теперь разыщи Фалька. Расскажи ему, в чем дело, и объясни, что он должен отвезти нас с Гитой в Нортумбрию.

– С Гитой? – фыркнул Ситрик. – Это она-то – твоя завидная невеста?

– Однажды ты поймешь, что похоть не играет в брачных союзах никакой роли.

Потерев пах, он бросил взгляд на дядю.

– Надеюсь, что не пойму.

￼

Малморда похлопал племянника по спине и понимающе ухмыльнулся:

– Запомни, Ситрик: в жены бери, кого скажут, а в постель тащи тех, кого захочешь сам. Жены нужны, чтобы рожать детей. Поверь, так куда проще.

Я подтолкнула сына к двери, раздраженно шипя:

– Скорее, найди Фалька.

– До встречи, мама, – рассмеялся он, целуя мою руку. – Скоро увидимся.

Как только за ним закрылась дверь, Малморда смерил меня тяжелым взглядом.

– Смотри, чтобы из-за любви к смертному сыну не забыть, кто ты на самом деле. – Он повернул ладонь к потолку, и на ней расцвел огонек пламени. – Мы – последние потомки фоморов, и я верну все, что потеряли наши предки, но мне не обойтись без твоей помощи. – Я подумала, что брат еще никогда в жизни не выглядел таким серьезным. – Ты со мной или нет, сестра?

Вытянув руку, я заставила внутреннее тепло устремиться к ладони и зажгла еще одно фоморское пламя.

– Ситрик станет королем Дублина и усидит на троне, только если вы сделаете, как я скажу. Поверь мне.

Малморда с такой силой обхватил пальцами мое запястье, что мне стало больно.

– Тогда уплывай. Но не забывай, что Дублин – ключ к моему успеху. Не смей его потерять.

– Не бойся, брат, – прошептала я, вырывая руку из его хватки. – Рано или поздно я всегда добиваюсь того, чего хочу.

Остров Феннит, 992 год

Фоула

– Собрание не начнется, пока все не усядутся! – воскликнула Лег, высоко поднятыми руками отгоняя прочь тех Потомков, что толпились возле нее и других хранителей даров. От ее жестов белые шелковые рукава платья нормандской выкройки напоминали крылья лебедя.

Разговоры затихли, и Потомки расселись по деревянным скамьям, окружающим главный стол Совета. Некоторые поторопились занять последние свободные сиденья в первом ряду – среди них и те, кто прошлой ночью осушил слишком много самовосполняющихся кубков Лег. Наблюдать такое рвение оказалось весьма непривычно. Ежегодные собрания обычно проходили скучно и предсказуемо. На них редко сообщали новости, которые Потомки уже не обсудили бы во всех деталях предыдущим вечером на пиру. Даже голосованию за Новое соглашение шестьдесят лет назад предшествовали долгие месяцы обсуждений. Сегодня все обстояло иначе. В воздухе витало напряжение.

Известие о беременности Роунат быстро разошлось по всей крепости, и теперь мне в затылок смотрели двести пар глаз. Я напомнила себе, что это не имеет значения: право судить Потомков за нарушение законов есть только у хранителей даров, входящих в Совет. Считается, что так на вынесение вердикта не повлияют ни дружеские, ни родственные отношения. Вместо того чтобы волноваться о тех, кто буравил взглядом мою спину, я сосредоточилась на тех, кто сидел впереди.

За ольховым столом стояло девять кресел, но заняты были лишь семь из них. Свое место имел каждый из оставшихся хранителей: друид, ведьма, виночерпица, воитель, арфист, целительница и оружейник.

Центральное кресло, как обычно, пустовало. Оно символизировало Луга, владевшего всеми дарами сразу. Никто более не обладал подобным могуществом: ни Потомки, ни наши предки, ни даже Кухулин, знаменитый сын Луга. Я гадала, почему это кресло попросту не уберут, но, как и во многих других наших церемониях, верность традициям побеждала здравый смысл.

Впрочем, в этом году пустовало не только центральное место. Я мельком взглянула на кресло, стоящее с правого края. С тех пор как прошлым летом умерла Гронне, среди нас не осталось пророков и пророчиц.

Томас, как и полагалось верховному друиду, сидел в кресле слева от центра. Он выглядел хмуро, борозды морщин на его лбу казались глубже обычного. Взгляд устремился в пустоту. Вокруг него по-прежнему суетились несколько Потомков, каждый из которых желал оставить за собой последнее слово – прямо как я в прошлом. Томас слушал их всех с серьезным видом, иногда отвечая на реплики кивком или вздохом. Сам он молчал, и я знала, что ему есть над чем подумать: прошлой ночью он рассказал мне далеко не все.

Внезапно мое сердце застучало быстрее. Кровь билась в ушах с такой силой, что я не слышала ничего другого. Томас же не предал меня, правда? Он сказал, что поможет Роунат. Так почему же я сомневаюсь в нем? Я вспомнила, как в прошлом он называл меня «самовлюбленной» и «мнительной», а я спорила и рыдала.

«Почему сестра тебе всегда важнее меня?»

Глубоко вздохнув, я провела рукой по волосам. Неважно, что Томас думает о Роунат. Он всегда называл себя тем, кто следует своему слову и ни за что бы не отказался от обещания, данного прошлой ночью. Это я, как обычно, сразу думаю о плохом. Неудивительно, что за минувшие годы мне так часто приходилось просить у него прощения.

Гобнет уселась рядом с Томасом и взглянула на собравшихся. Ее красное шелковое платье отражало струящийся из окон свет, тускло сияя подобно мерцающему пламени. Время от времени она поглядывала на Томаса, но в остальном не интересовалась обращенными к нему речами назойливых Потомков. Рядом с ней, сгорбившись, сидел верховный воитель Колмон. Поймав мой взгляд, он едва заметно подмигнул, и я улыбнулась. Колмон всегда любил пошутить – по крайней мере, в мирные времена. Если бы на него не смотрело столько Потомков, он бы наверняка попытался развеселить меня преувеличенно широким зевком. Моего старшего сородича ничуть не изменила возложенная на него ответственность, и я поскорее отвернулась, пока он не совершил чего-нибудь неподобающего.

Верховный оружейник Фиахра ткнул Колмона локтем, заставляя воителя отвести от меня взгляд. Фиахра что-то шепнул ему на ухо и с хмурым видом помассировал пальцами виски. Скорее всего, жаловался на по- хмелье.

«Может, дела не так уж и плохи?» – подумала я. Гобнет и Фиахра дружили с Роунат, а Колмон и вовсе наш родственник. Я не сомневалась, что эти трое заступятся за мою сестру, а что до Томаса… На него я тоже могу положиться. А это означало, что четверо из семи хранителей готовы отдать голос в защиту Роунат.

Я посмотрела на противоположную часть стола – справа от Томаса и пустующего центрального кресла. Там сидели верховная целительница Аффрика, верховный арфист Шэй и верховная виночерпица Лег. Усаживаясь в кресла, они перешептывались. Убедить их – задача посложнее. Во время последней войны смертных, в которой участвовали Потомки, Роунат сражалась против Лег и Шэя, а у Аффрики, хранительницы моего дара, характер вечно раздраженной кобылицы. Как обычно, она наверняка готовится проголосовать за самое суровое наказание.

Наконец Томас поднял руку, и все остальные Потомки умолкли.

– Благодарю вас, что пришли на собрание Совета. – Он помолчал. – Сегодня мы должны обсудить два вопроса. Первый: как мы поступим с четырьмя сокровищами Туата Де Дананн?

В зале послышались изумленные вздохи. Я сомневалась, что после вчерашних самовосполняющихся кубков и бочонков с элем кто-то ожидал разговора о великих сокровищах нашего рода.

Томас дождался, пока утихнет шум:

– Пятьсот лет назад мы сражались с потомками фоморов. Мой дед, верховный друид, решил доверить сокровища разным хранителям даров, чтобы они не попали в руки врагов. – Он указал на гобелен за своей спиной, на котором Луг сражал копьем короля фоморов Балора, а волшебное око вражеского предводителя извергало пламя на его же войско.

Томас внимательно посмотрел на собравшихся:

– Мы сражались с фоморами еще со времен битвы при Маг Туиред. Одиннадцать лет назад мы с Колмоном убили Рауля Нормандского. Теперь с ними покончено навсегда.

Члены Совета похлопали, но их лица по-прежнему оставались серьезными. Остальные Потомки выражали эмоции не столь сдержанно: в зале послышались громкие возгласы.

– Мы спасли смертных от невероятных страданий, – продолжил Томас, повышая голос. – Волшебный огонь фоморов больше не уничтожит ни один город, их алчность не поработит ни одного смертного, а их войско никогда не осадит нашу крепость.

Зал взорвался столь оглушительными криками, что две вороны, свившие себе гнездо под крышей, испугались и взлетели в воздух. Первой слова Томаса встретила аплодисментами Гобнет, а через считаные мгновения их подхватили все собравшиеся. Прошло несколько минут прежде чем присутствующие успокоились.

Я стояла и хлопала вместе со всеми. Искоренение фоморской угрозы стало великим событием, которое вновь объединило Потомков после волнений из-за Нового соглашения. От клинков и огненных чар фоморов пало немало наших сородичей, в том числе женщин и детей. Наши воины охотились за ними целые столетия и наконец-то сумели полностью уничтожить древних врагов. Я вспомнила, какой восторг переполнял меня одиннадцать лет назад, когда Томас и Колмон вернулись в крепость с известием о том, что Рауль Нормандский пал. Ифа тогда была еще жива.

Когда все расселись по местам, Томас широко улыбнулся собравшимся.

– Мой дед принял верное решение, спрятав сокровища, но я считаю, что настало время воссоединить их и привезти сюда.

Молчание.

Меня не удивило, что сородичи растерялись. Мы редко меняли привычный уклад жизни, а Томас огорошил нас, даже не предупредив о своих замыслах заранее.

Первой подняла руку верховная целительница Аффрика.

– Я не согласна. Сокровища нужно оставить в покое. В те годы Совет принял решение спрятать их не только из-за страха перед фоморами.

Гобнет наклонилась вперед:

– О чем ты говоришь, Аффрика? Какие еще могли быть причины?

Аффрика медленно поднялась на ноги.

– Я – старейшая из живущих Потомков и единственная хранительница дара, которая участвовала в собрании, на котором обсуждалась судьба сокровищ. Да, тогда мы хотели защитить их от посягательств фоморов – но мы не желали искушать и самих себя.

– Высокого же ты мнения о Потомках, – рассмеялся Томас. – Сокровища принадлежали нашим предкам, они доверили их нам. Так почему мы не можем хранить реликвии у себя в крепости?

Пристально глядя на него, Аффрика неспешно расправила плечи:

– Даже когда наши предки свободно ходили по всей Ирландии, они хранили реликвии порознь. Если одному из Потомков достанутся все сокровища, ему или ей откроются секреты вечной жизни и власти над смертными. В наших венах течет не только кровь Туата Де Дананн, но и кровь смертных. Над нами тоже властны алчность и похоть.

Многие встретили ее слова аплодисментами – то были Потомки постарше, которые помнили дни давних сражений; помнили, как нас затягивало в жизни и войны смертных. Младшие сородичи только качали головами.

– Наш род заслуживает большего, чем твое недоверие, – возразил Томас, сцепив пальцы. – Дары защищают нас от худших проявлений смертных пороков. К тому же есть и другая причина вновь воссоединить сокровища.

Все заинтересованно подались вперед.

– Ирландия – наш дом, страна мифов и магии. Но волшебство угасает. У нас все чаще рождаются чистокровные дети, лишенные дара. Таким ребенком была и моя любимая дочь Ифа. Я уверен, что этого бы не случилось, если бы предки не разделили и не спрятали бы великие сокровища.

Меня до глубины души потрясло, что он упомянул Ифу. Ее имя, прозвучавшее из уст Томаса вот так, при всех, причинило резкую боль, мешающую дышать.

Выражение лица Аффрики ожесточилось.

– У Потомков всегда рождались смертные дети.

– Но не так часто, как сейчас, – возразил Томас.

– И ты можешь это доказать? Ты тщательно изучил летописи предков? У меня родилось три смертных ребенка и три одаренных. У моей матери – шесть и шесть. Не похоже, чтобы что-то так уж сильно изменилось.

Томас покачал головой:

– Другим семьям повезло меньше, но есть и иные признаки того, что сила Туата Де Дананн увядает. Взгляни хотя бы на пустое кресло справа от тебя.

Аффрика убрала с лица непослушную прядь черных волос: казалось, она не нашла нужных слов. Немногие Потомки рождались с даром пророчества, но в каждом поколении им владел хотя бы один. В зале воцарилось неловкое молчание. Мы не привыкли видеть перепалки хранителей даров. Да, Аффрика слыла сварливой женщиной, но она никогда не демонстрировала характер по мелочам. Спор с Томасом на глазах у множества Потомков – неслыханное явление.

– Нас становится все меньше и меньше. Ни одного пророка. Лишь четыре воителя. Ну а сколько нынче ведьм, которым известны все заклинания… – Томас пожал плечами. Лишь сами ведьмы знали ответ, но ни для кого не было секретом, что менять внешность умеет далеко не каждая из них.

Гобнет откашлялась:

– Мне безразлично, появятся ли с возвращением сокровищ одаренные дети. Подумайте лучше, сколько добра можно сотворить с помощью котла. Так почему бы не воспользоваться его могуществом?

– Я согласна, – кивнула Лег. – Котел – это бесконечный источник воды и пищи. Будь он у нас, мы бы избавили смертных от многих страданий.

Аффрика фыркнула, презрительно глядя на них сквозь тяжелые веки.

– Лег и Гобнет, – произнесла она сквозь каркающий смех. – Слишком часто вы слушали христианских жрецов. Думаете, можно положить в котел две рыбы и пять хлебов, да накормить пять тысяч страждущих? Нет, все устроено иначе.

– Так как же все устроено? – нахмурилась Гобнет. – Просвети нас, пожалуйста.

– Тайны котла были доверены целителям: точно так же, как копье – воителям, меч – оружейникам, а камень судьбы – друидам. Просвещение тебе точно не помешает, ведьма, но пусть им займется кто-то другой.

Гобнет опешила.

– Достаточно, – цыкнул Томас, выпрямляясь в кресле. – Аффрика, пора оставить давние склоки в прошлом. Да, однажды вы с Гобнет сражались друг против друга, но эти времена позади. Теперь мы все на одной стороне.

– Глупец, – сердито буркнула Аффрика. – Мною движет не затаенная обида. Ты сам затеял этот разговор. Сокровища разделили и спрятали не просто так, и нельзя собирать их вместе лишь из-за беспочвенных предположений.

Томас побагровел. Мой двоюродный брат Колмон нахмурился и дотронулся до рукояти меча.

– Я не намерен прямо сейчас раскрывать, где спрятано копье, Томас. Слишком многое предстоит обдумать.

Голос Колмона, низкий, как раскаты грома, остановил Томаса от дальнейших споров. Вместо этого он прижал пальцы к губам.

– Да, Колмон, я понимаю. От привычки хранить секреты не так просто избавиться. – Он вновь взглянул на собравшихся. – И тем не менее я решил, что будущее наших детей куда важнее.

– Не называй свои суждения истиной. – Аффрика смерила его взглядом. – Смерть дочери затмила твой рассудок. Я понимаю эту боль, Томас, но пойми и ты: Потомки живут столетия, но не вечность. Нам не пристало бояться смерти.

Откинувшись на спинку кресла, Томас медленно постучал большими пальцами друг о друга.

– Я всего лишь начал обсуждение. Давайте продолжим разговор позже, когда я внимательнее изучу летописи. Может, остановимся хотя бы на этом?

– Потомки, поднимите руку, если согласны, – объявила Гобнет, вставая.

Я оглянулась и увидела, что согласие выразили больше половины собравшихся. Снова повернувшись к главному столу, я поймала пристальный взгляд Томаса и поспешно подняла руку. Томас улыбнулся и вновь откинулся на спинку, изображая спокойствие и благодушие, но его щеки побледнели, выдавая недовольство разрушенными планами.

– А теперь, – молвил он без тени разочарования в голосе, – мы начнем суд. – Он махнул Кербалу и Ардалу – воинам, стоящим на страже у дверей зала. – Приведите в зал Роунат.

Мое сердце вновь заколотилось как бешеное, а к горлу подступила тошнота.

Двери в крепость распахнулись, и стражники подвели мою ненаглядную Роунат к столу хранителей даров. Сестра улыбалась. Ее длинные каштановые кудри больше не скрывались под монашеским платком, а свободно свисали до пояса. Ее щеки украшал очаровательный румянец. При виде Роунат обычно многие изумленно вздыхали и приглушенно перешептывались, обсуждая ее красоту, но только не сегодня. Этим утром собравшиеся не сводили глаз с небольшого округлого живота, чуть натягивающего ткань ее платья.

Гобнет подняла руку, и лозы вьющегося по стенам крепости плюща проникли в зал через окна. Извиваясь, как змеи, они проползли по полу и накрепко опутали запястья и лодыжки Роунат.

– Роунат, – хладнокровно молвил Томас. – Ты сошлась со смертным.

– Да.

– Признаешь ли ты, что тем самым осознанно преступила законы, изложенные в Новом соглашении?

Роунат кивнула.

– В таком случае, ты виновна.

– Это так.

Томас взглянул на нее, нахмурив лоб.

– И что же ты скажешь в свою защиту?

– Новые законы – это ошибка, Томас, – улыбнулась она.

Он прикоснулся к висящему на шее медальону.

– Да, я помню, что ты в числе многих других выступала против Нового соглашения. И тем не менее, когда Потомки подняли руки, большинство проголосовало за принятие новых законов. Мы решили, что любого нарушителя следует наказать.

Улыбка Роунат потухла.

– Кто дал вам право выносить подобные суждения? Наши предки сражались за смертных, любили их, освободили их от фоморского ига.

– Да, Туата Де Дананн любили смертных, – кивнул Томас, – и тем не менее они решили жить с ними порознь и скрылись в иномирье, сотворенное для них Мананнаном. Приняв новые законы, мы всего лишь следуем примеру предков.

– Они покинули этот мир только потому, что хотели доверить его своим детям от смертных жен и мужей. Наши предки поручили нам заботу о смертных товарищах. Как же исполнить их волю, если мы теперь не общаемся со смертными, а только следим за ними из монастырей? И зачем нам это? Зачем знать об их интригах, если мы не помогаем поддерживать мир?

– Поддерживать мир? – повторил Томас. Подавшись было вперед, он замер под взглядами остальных Потомков. – Смертные не ведают, что это такое. Вражда заложена в их природе. И тем не менее это не означает, что нам безразлична их судьба. Совет посылает Потомков в монастыри, чтобы мы первыми узнавали о любых войнах, которые затевают смертные. Иногда мы позволяем целителям помогать пострадавшим женщинам и детям – и я считаю, что этого вполне достаточно. – Томас сокрушенно покачал головой. – Твои слова не имеют никакого отношения к твоему преступлению. Ты согласилась соблюдать законы Нового соглашения и не сдержала слово.

Роунат с мечтательным видом посмотрела на окна, через которые струился солнечный свет.

– Лицо сына явилось мне во сне, а ветер нашептал, как отыскать его отца. Я так и поступила.

Томас закатил глаза:

– Ты и раньше утверждала, будто слышишь шепот ветра, но отказывалась делиться с Гобнет подробностями. Ты просто бредишь.

– Нет. Это ты бредишь. – Роунат задрожала, и ее путы из плюща тоже затряслись.

Я больше не могла молча смотреть, как Томас подначивает и дразнит мою сестру.

– Оставь ее в покое! – Вскочив на ноги, я подбежала к столу хранителей и обняла Роунат обеими руками. – Она легла со смертным по любви, а не ради власти. Это разные вещи!

– Мы все согласились соблюдать новые законы, Фоула, – резко напомнила Лег.

Я заслонила сестру:

– Значит, вы собираетесь следить за всеми нами? Каждую ночь подглядывать, с кем мы ложимся в постель? Пока мы не вмешиваемся в войны смертных, мы имеем право любить кого захотим!

– Фоула, ты снова рассуждаешь как наивное дитя, – презрительно молвил Томас. – История уже доказала, что мы не умеем беспристрастно относиться к тем, с кем делим ложе. Именно поэтому мы раньше так часто сражались в войнах смертных. От них нужно держаться в стороне. Так решили мы все.

Гобнет кивнула:

– Роунат признала вину и рассказала, какие чувства ею двигали. Шестьдесят лет назад мы согласились, что нарушение законов будет караться со всей строгостью, но не обсудили, как именно. Нам предстоит сделать это сегодня.

Тишина в зале сменилась низким гулом перешептывающихся голосов.

Томас поднялся:

– Верховный друид предлагает следующее: все нарушители Нового соглашения прощаются либо с даром, либо с жизнью.

– Нет! – вскричала я. – Да как у тебя язык повернулся?

Он поднял длинный клинок, лежащий в центре стола.

– Наши предки привезли этот кинжал в Ирландию из туманных краев. Любой желающий Потомок может стать смертным, если пронзит свое сердце его острием. – Он повернулся к моей сестре. – Ты этого желаешь, Роунат? Смертные настолько тебе милы, что ты готова отказаться от дара и стать одной из них?

Она покачала головой, и Томас нахмурился:

– Значит, ты предпочтешь умереть?

Он поставил на стол стеклянный флакончик с бурлящей красной жидкостью – напиток смерти, рецепт которого известен лишь друидам.

Колмон поднял руку:

– Я согласен с Фоулой. Роунат взяла смертного любовника не для того, чтобы обрести могущество. Смерть или утрата дара – слишком суровое нака- зание.

– Я тоже считаю, что смерть – это слишком жестоко, – молвила Лег, – но Роунат нарушила закон. Наказание не может быть и чересчур мягким. Я предлагаю изгнание.

– Нет! – вскричала я. – Вы не можете…

– Не волнуйся, сестра, – произнесла Роунат, прижавшись лицом к моей щеке. – Пусть Совет вынесет наказание, которое сочтет необходимым.

Слезы хлынули из моих глаз. Я не понимала собственную сестру. Как может она смиренно бездействовать, когда на кону стоят ее жизнь и свобода?

– Голосуем, – объявила Гобнат. – Хранители, выступающие за смерть, поднимите руки.

Опустив голову, я закрыла лицо ладонями. Я не могла на это смотреть – просто не могла. Но с каждым мгновением меня охватывало острое желание узнать исход голосования, и я взглянула на хранителей сквозь пальцы. Первым поднял руку Шэй, затем – Гобнет и Томас. Мое сердце яростно забилось в груди. Да как они могли? Я перевела взгляд на остальных. Рука Аффрики на мгновение вздрогнула, но затем она вновь опустила ладонь на стол.

Мгновение спустя все три руки опустились, и Гобнет откашлялась.

– Кто считает изгнание подходящим наказанием?

Вверх взметнулись четыре руки остальных хранителей.

Томас поднялся:

– Приговор вынесен. Роунат, вечером я приду в твои покои и расскажу, куда тебе предстоит отправиться.

Я принялась рвать путы из плюща ногтями, желая поскорее освободить сестру. Гобнет в любой момент могла призвать новые лозы, и какая-то часть меня ожидала, что Томас действительно прикажет ей это сделать, но он молчал. Совсем скоро я заключила Роунат в объятия. Она ничего не говорила, но я слышала, как колотится ее сердце.

– Пойдем, родная. Тебе нужно отдохнуть.

– Подождите, – произнес Томас. – Мы еще не решили судьбу ее ребенка.

Я устремила на него гневный взгляд.

– Ты и ребенка предложишь убить?

– Нет, – ответил он язвительным тоном. – Но у Потомка и смертного человека всегда рождается смертный младенец. Роунат больше не сможет жить в крепости, а значит, это не дозволено и ее ребенку. Однако заставлять Роунат воспитывать его одной в изгнании – бессердечный поступок.

– Я согласна, – сказала Аффрика. – Его нужно отдать в семью смертных сразу после рождения.

– Я не доверю воспитание своего ребенка кому попало, – возразила Роунат. – Чтобы из сына вырос хороший мужчина, его должен воспитывать порядочный и добрый человек.

Томас тяжело и раздраженно вздохнул:

– Видимо, у тебя уже есть на примете такой человек? Вероятно, его отец?

Роунат взяла меня за руку, и внезапно я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Я так и не рассказала ей, что Эгиль погиб. Я надеялась, что она не назовет его имени, ведь тогда Томас узнает, что отец ее ребенка – внучатый племянник усопшего короля. Что, если он решит, что она легла с Эгилем в попытках обрести власть, и убедит Совет изменить приговор?

Роунат покачала головой:

– Я не считаю, что воспитывать ребенка должен именно его отец. Я хочу поручить это Фоуле, пока она не подберет для сына подходящую смертную семью.

К моим глазам подступили слезы, и я обняла Роунат еще крепче.

– Ты же знаешь, что я не могу. Ты же помнишь Ифу, – прошептала я ей на ухо.

Роунат обнимала меня, и я слышала, что ее сердце колотится в груди еще быстрее моего. Я глубоко вдохнула, усилием воли отгораживаясь от чужих голосов и взглядов. И вдруг почувствовала ручку младенца, которая изнутри прижималась к животу матери, а через него – и к моему.

Сестра обняла меня еще крепче, в ее взгляде читалась мольба.

– Помоги моему ребенку. Прошу тебя. Ты нужна мне.

Перед глазами вдруг мелькнуло яркое воспоминание: Роунат с Ифой, несущиеся в лес. Они мчались к деревьям, а длинные каштановые кудри сестры и рыжие локоны дочери развевались на ветру. Они бежали с острова Феннит, прочь от Томаса. Однажды сестра без сомнений и колебаний сделала для меня то, что я слишком боялась сделать сама. Она прекрасно знала, как поступит Томас, если поймает их. И он их поймал.

Я сжала ладони сестры. Слова не понадобились. Она и так знала ответ.

Ирландское море, 992 год

Гормлат

Фальк вырезал что-то ножом из куска дерева: я понимала лишь, что это наземное животное. Он уже прочертил четыре борозды, обозначающие ноги, но до головы еще не добрался. Это могло стать чем угодно: лошадь, волк, корова, козел, кабан, не говоря уже о мифических чудовищах, которых сказители так часто вплетали в свои истории.

Арни, пятилетний сын Фалька, устроился рядом с отцом, прислонившись к его бедру, а дочь Фрейя завернулась в отцовский плащ: наружу торчала лишь ладонь, которой она держала за руку младшего брата. Мне доводилось видеть, как дети Фалька играли в дублинском лонгфорте: Фрейя гонялась за Арни, притворяясь кракеном, а он удирал от сестры, хохоча во весь голос.

– Лошадь или корова? – спросила я.

Фальк даже не поднял взгляда, только сильнее прижал нож к дереву.

– Разве это важно?

– Ничто не важно. Важно все.

На мгновение Фальк отвлекся от резьбы и взглянул на освещенное звездами море. Стоял штиль, но зимой погода могла измениться за считаные мгновения, и я уже чувствовала, как ветер становится все холоднее. Приближалась буря, которую я предвидела еще на дублинском рынке.

Воины и рабы Фалька яростно гребли в попытках ее обогнать, и он приказал подвести корабль вплотную к ирландским берегам – на случай, если шторм разразится раньше, чем мы ожидали. Морщины в уголках его глаз казались глубже обычного.

В небе над нами сиял Плуг, и я указала на созвездие пальцем, очерчивая его контуры в воздухе.

– Корабел, Оркнейские острова находятся близ шотландского побережья, а не ирландского.

– Я знаю, как обращаться со своим кораблем, Гормлат, – прорычал Фальк в ответ.

– Конечно знаешь. Поэтому я тебе и доверилась.

Положив кусок дерева на скамью, Фальк почесал щеку рукоятью ножа.

– Но не настолько, чтобы объяснить, почему мы плывем на Острова, а не в Нортумбрию, как просил Ситрик. Сегодня похоронили моего лучшего друга. Я должен поднимать кубок в память о Глуниарне, а не морозить яйца посреди Ирландского моря.

– Верховный король Шехналл уже наверняка подошел к Дублину. Если бы ты остался в городе, твои рабы и все сбережения до последней монетки ушли бы в уплату эрека. Отвезти меня на Оркни – невысокая плата за то, что я спасла тебя и твоих воинов от нищеты.

Забормотав во сне, Фрейя крепче прижалась к отцу. Фальк положил нож, укрыл дочь одеялом и нежно убрал за ее ухо упавший на лицо локон густых рыжих волос.

– Теперь у твоей прекрасной дочери есть столь же прекрасное приданое, – улыбнулась я.

– А на вопрос мой ты так и не ответила, – хмуро заметил Фальк. – При чем здесь Оркни? Что за козни ты строишь?

– Козни? – Бросив на него взгляд, полный невинного удивления, я вновь отвернулась к морю. – Фальк, ты ко мне слишком жесток.

– Недостаточно жесток, если уж на то пошло. Ты позволила ублюдкам монахам похоронить Амлафа на Айоне. Бросила его там одного.

Меня застала врасплох злоба, переполняющая его голос. Фальк всегда хранил беззаветную преданность сначала моему мужу, а потом – Глуниарну. Ко мне же он относился с почтением. Ну а теперь я стала всего лишь вдовой давно умершего короля – по сути, полным ничтожеством. Я рассчитывала, что управлять Фальком будет попроще. Он вывел в море корабль лишь из страха потерять накопленное. Чтобы добиться от него чего-то еще, сначала мне нужно будет превратить его в верного союзника.

Опустив голову, я укрыла Гиту еще одним одеялом и прикоснулась к кольцу, которое Амлаф надел на мой палец в день свадьбы.

– Как думаешь, почему я так торопилась уплыть с Айоны?

– Ты жаждала власти, Гормлат, – моргнул Фальк. – Хотела и дальше оставаться королевой Дублина. Это знали все, включая и Глуниарна, вот почему он так на тебе и не женился.

Он устремил на меня многозначительный взгляд, и я поняла: Фальк знает, что я спала с его другом. «Шлюха» – вот как он меня сейчас называл. Охочая до власти шлюха, которая не хотела утратить свое положение.

Я расхохоталась так, что смех разнесся по всему кораблю. Некоторые из гребцов даже сбились с ритма, оглянувшись посмотреть, в чем дело. Не обращая на них внимания, я наклонилась к Фальку.

– Я живу одна в лачуге за королевскими чертогами. Если бы я желала власти и золота, то давным-давно вышла бы за любого другого короля: хочешь, назову десяток имен. Трахаться с Глуниарном – куда менее выгодное занятие, чем замужество.

Фальк приоткрыл рот: единственный признак, что моя грубая речь его потрясла. Перед ним ведь стояла ирландская принцесса, а не скандинавская воительница. Я предпочла рискнуть: сейчас не время для учтивости и такта. Когда Фальк взглянул на меня в следующий раз, в его глазах не осталось прежней суровости.

– Значит, ты любила Глуниарна?

– Нет, не любила. Уважала, но не любила.

– Это все потому, что он на тебе не женился.

– Думаешь, я отвергнутая женщина? – Мужчины очень любят рассуждать, что отвергнутые женщины – источник всех зол и гроза порядочных мужчин. А мне-то хотелось верить, что Фальк достаточно взрослый мальчик и оставил эти фантазии в прошлом. – А если я скажу тебе, что Глуниарн предлагал мне за него выйти, а я отказалась?

Фальк пристально взглянул мне в глаза. Такой опытный воин, как он, умел отличать правду от лжи, и я сказала ему правду… Более или менее.

– Зачем же ты осталась в Дублине, если не ради любви?

Я указала на малыша, уснувшего на его ноге.

– Скажи, Фальк, на что ты пойдешь, чтобы защитить своих детей?

– На что угодно.

– Значит, мы с тобой не такие уж и разные. Я люблю сына. И у меня нет никаких сомнений: позволь я Глуниарну или моему брату выдать меня за какого-нибудь ирландского короля, Ситрик уже давно был бы мертв.

Фальк нахмурился.

– Именно так. Я не осталась на похороны Амлафа, потому что боялась за жизнь сына. И с Глуниарном я спала, чтобы он не убил Ситрика. Поверь, я делала такое, что большинство женщин на моем месте умерли бы со стыда. И я бы охотно сделала это снова. Более того, я продолжаю делать это прямо сейчас. – Я обвела широким жестом корабль и море, и Фальк кивнул.

– Так что же тебя ждет на Оркни?

– Власть – но не для меня, а для сына.

– Ты в самом деле решила попросить ярла Оркни о помощи? – Фальк побелел. – Одумайся, Гормлат. Гофрид Харальдссон только притворится, что помогает Ситрику, а сам приберет Дублин к рукам.

– Гофрид Харальдссон уже мертв, – фыркнула я.

Фальк уставился на меня, всем своим видом выражая откровенное недоверие.

– Я об этом не слышал.

– А я слышала. Он мертв. Новый ярл Оркни – Сигурд Толстый.

– О нет. Сигурд Толстый еще хуже Гофрида, – ошеломленно произнес Фальк. – Все отпрыски Торфинна Раскалывателя Черепов алчные, как сама Хель, а еще поговаривают, что мать Сигурда – ведьма.

– Ты снова ошибаешься: я не с Сигурдом желаю поговорить. Там есть еще один человек, который может нам помочь.

– Кто же?

Я натянула шарф до самого носа, скрывая ухмылку. Вот так Фальк и попался на крючок. Все, что мне оставалось, – подтолкнуть его в нужном направлении.

– Я ведь могу тебе доверять, Фальк?

Он кивнул.

– А Ситрик?

Он снова кивнул.

– Я знаю, что ты не всегда ладил с Ситриком, но он – сын Амлафа и единственный человек, способный защитить Дублин от посягательств Ивара из Уотерфорда и верховного короля Шехналла. Ему понадобится твоя помощь. Ты готов поклясться, что не откажешь моему сыну?

– Смотря с кем ты намерена встретиться. Я не собираюсь отвоевывать Дублин у Ивара лишь затем, чтобы его тут же присвоил другой скандинавский ярл.

– Мне нужен Олаф Трюггвасон, ярл Вендланда. Он поможет нам.

Заметно успокоившись, Фальк поудобнее устроился на гладкой деревянной скамье.

– Я слышал, что он достойный человек, но им тоже движет честолюбие. Отчего ты считаешь, что ему можно доверять?

– Потому что я знаю, чего он хочет. И это не Дублин.

– Откуда тебе?..

– Хватит! – рявкнула я. – Я больше не скажу ни слова, пока ты не поклянешься в верности моему сыну.

Фальк стиснул зубы.

– Разве у тебя есть выбор, Фальк? Ты уже немолод, а у Ивара из Уотерфорда есть свой корабел. Если он станет твоим королем, твои слава и состояние пойдут на убыль. Ну а Ситрик вырос в Дублине. Он сын твоего друга, он будет нуждаться в твоих советах и ценить тебя как наставника.

Сильный порыв ветра растрепал волосы Фалька за его спиной. Корабль качнулся и внезапно рванул вперед на вздувшемся парусе. Фальк осмотрел парус снизу вверх, проверяя, не порвалась ли ткань.

– Хорошо, – сказал он. – Даю тебе слово, что помогу Ситрику.

Добившись успеха, я облегченно прижалась затылком к борту. Ледяные морские брызги крохотными иголками впивались в кожу, тело содрогалось от каждого дуновения ветра.

Фальк поднялся и, подойдя ближе, оперся ногой о борт прямо рядом с моим носом.

– Ты так и не сказала, чего хочет Олаф Трюггвасон.

– Не сказала, – согласилась я, прикрывая глаза. – Но сейчас у тебя есть дела поважнее. Например, надвигающаяся буря.

Фальк не ответил. Он знал, что я права. Чтобы не позволить детям и другим своим сокровищам опуститься на дно океана, ему предстоит как следует потрудиться.

В лонгфорте Оркни нас встретил пронизывающий до костей ветер. Мы с трудом выбрались из лодки на берег – мокрые и потрепанные бурей. Нас поджидали два десятка стражников с мечами наголо.

– Кто вы такие? – спросил один из них. – Что привело вас на Острова?

Выпрямив спину и гордо подняв голову, я шагнула вперед.

– Меня зовут Гормлат. Я бывшая королева Дублина и вдова Амлафа Рыжего. – Я приобняла дрожащую от холода Гиту, которая едва-едва выжала из себя слабую улыбку. – Мы с дочерью плыли в Нортумбрию, но поднялась буря, и мы сбились с пути. Нам нужно где-то укрыться, пока море не успокоится.

– Ярл Сигурд Толстый приказал, чтобы ни один корабль…

– Мы с Сигурдом давние друзья, – перебила я, хлопнув в ладоши. – Передайте ему, что я здесь, и он непременно пригласит нас остаться.

Стражник с подозрением оглядел Фалька и его воинов, но после недолгого колебания все же приказал одному из своих людей доставить мое послание в крепость.

Пока мы ждали ответа, я огляделась по сторонам. Солнце еще не зашло, но небо уже потемнело. Побережье острова усеяли дозорные огни: значит, Сигурд ожидает нападения. По-видимому, он еще не успел полноценно утвердить свою власть над Оркни, и другие претенденты на престол готовы испытать его на прочность. Правда, одни боги ведают, зачем кому-то этот холодный и бесплодный архипелаг, на юге и вовсе граничащий с Шотландией.

Мое внимание привлек молодой рослый дозорный, несущий службу у ближайшего огня среди потрепанных ветром папоротников. Юный красавец с длинными темными волосами и гладкой оливковой кожей. Я предположила, что он раб из Средиземноморья – например из Амальфитанского герцогства. Должно быть, вдали от палящего солнца родины юноша умирал от холода, но он ничем этого не выдавал, а лишь безмолвно и неподвижно смотрел на море.

– Королева Гормлат?

Вздрогнув, я стряхнула наваждение и повернулась к стражнику лицом.

– Ярл Сигурд с радостью примет вас и ваших воинов в своей крепости.

Дрожа от холода и усталости, мы медленно направились вверх по тропе, пролегавшей вдоль берега. Измученная бурей Гита едва переставляла ноги: ей помогали идти Фальк и двое рабов. Когда мы приблизились к крепости, двери распахнулись, жутко скрипнув петлями. Напуганный Арни захныкал, прижавшись к сестре.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – прошипел Фальк мне на ухо.

Стражники проводили нас до тронного зала, у дальней стены которого на огромном деревянном троне восседал Сигурд Толстый – пухлый лысый мужчина с добродушной улыбкой. Впрочем, он оказался не один. По одну руку от ярла сидел его свояк Гилли. По другую – молодой воин с золотыми браслетами на усеянных татуировками руках. На вид ему было двадцать с лишним – наверняка это тот самый Олаф Трюггвасон, с которым я хотела поговорить. Однако я не сводила глаз с мужчины, сидящего на троне.

– Гормлат, – произнес Сигурд. – Приветствовать тебя здесь – великая честь. Мы так давно не виделись.

– Двадцать лет, – улыбнулась я в ответ. – Ты прибыл в Дублин через год после того, как мы с Амлафом поженились. Счастливое было время.

– Неужели столько воды утекло? – задумчиво сказал Сигурд. – Да, боюсь, что так и есть. И все же я не забыл ни твою щедрость, ни твою красоту.

Я скромно потупила взор.

– Благодарю тебя за гостеприимство. Как видишь, наше путешествие выдалось изнурительным. – Капли соленой воды, которой насквозь пропиталось мое платье, падали на каменную плитку словно в подтверждение сказанных слов. – Поднялась страшная буря, и корабль сбился с пути. Могу лишь попросить прощения за неприглядный вид.

Я почувствовала, как напрягся стоящий рядом Фальк. Его щеки чуть ли не обдали меня жаром, но язык он прикусил. В тот день его прославленные навыки морехода не снискали заслуженного одобрения, но я заранее предупредила, что можно говорить, а что – нет.

Сигурд рассмеялся, и паутинка венок вокруг его носа сменила цвет с красного на пурпурный.

– У нас ты можешь об этом не волноваться, Гормлат. Я прикажу слугам позаботиться о тебе и приготовить в твою честь пир. Да и про воинов твоих мы не забудем, это я тебе обещаю.

Улыбнувшись, я подозвала Гиту. Ее пробирала сильная дрожь, а прикоснувшись к ее коже, я почувствовала, как по ней бегут мурашки.

– Моей приемной дочери тоже нужна забота твоих слуг. Боюсь, она простыла на холодном морском ветру. – Сняв плащ, я накрыла им приемную дочь, тщательно следя, чтобы ткань не прикрыла ее пышные груди. Гита этого даже не заметила: она едва держалась на ногах из-за холода и усталости.

Сигурд, лицо которого омрачила тревога, встал с трона и взял ее ладонь в свою.

– Непременно пришлю в ваши покои личного лекаря. – Он игриво ущипнул Гиту за подбородок и вздохнул, точно папаша, переживающий за здоровье нежно любимого ребенка. – Ступай, Гита. Мои рабы нагреют для тебя ванну. Вижу, ты продрогла до костей.

В тронный зал зашли три рабыни. Высокая темнокожая девушка с каштановыми кудрями жестом позвала Фалька и его отряд следовать за ней наружу, а две другие, светловолосые и белокожие, подбежали к Гите и увели ее в покои в задней части крепости.

Как только мои спутники удалились, король Сигурд повел меня к своему столу. Стоило признать, с величием его чертогов не мог тягаться даже тронный зал в дублинской крепости. На стенах висели оленьи рога, бивни моржей и великолепные гобелены.

– Неужели и правда минуло двадцать лет, Гормлат? – Он перевел взгляд на свояка. – Гилли, ты же не застал Амлафа Рыжего, верно? Вот это был воин! Вот это король!

Улыбнувшись, Гилли протянул мне кубок с вином.

– Добро пожаловать, Гормлат. Весьма наслышан о твоем муже. Нам всем до него далеко. – Отпив из своего кубка, он медленно провел языком по желтым зубам. – И о тебе я тоже много чего слышал.

– Надеюсь, только хорошее?

– Мне рассказывали о твоей красоте, а вот о силе упомянуть забыли. Твоя дочь едва держалась на ногах, а ты даже не дрожишь!

Я пригубила напиток, наслаждаясь привкусом корицы и мускатного ореха. Подогретое вино хорошо помогало прийти в себя после дождя и ветра, но благодаря фоморской крови, текущей в моих венах, я не ведала истинного холода.

– Даже не сравнивай меня с Гитой. Она еще молода и овдовела совсем недавно. Скорбь тревожит ее не меньше, чем холод. Она хранила беззаветную преданность покойному эрлу Нортумбрии.

Татуированный воин, увешанный браслетами, впервые поднял взгляд с тех пор, как я вошла в тронный зал. Он пристально взглянул на меня, но выражение его лица по-прежнему оставалось хмурым.

– Утрата – ужасное чувство.

– Ах да, – сказал Сигурд. – Это мой друг Олаф. Не серчай на него из-за мрачного вида. В прошлом году он тоже овдовел и до сих пор скорбит.

– Как жаль это слышать. – Я наклонила кубок в сторону Олафа. – Все мы знаем, что такое потерять близкого человека. Остается лишь молиться богам, чтобы вновь встретится с ними в Вальхалле.

Олаф цокнул языком:

– Ты хотела сказать, в раю.

– Неужели ты христианин? – Я вскинула бровь. – Впрочем, сейчас все больше скандинавов принимают истинную веру. Чему же удивляться?

Дотронувшись до серебряного крестика, висящего на шее, я взглянула на Олафа с набожным видом. Он кивнул и слегка отклонился назад, позволяя служанке положить на тарелку еще кусок мяса.

– Гита тоже сменила веру, – продолжила я. – Теперь она почитает нового Бога праведнее любой монашки. – С улыбкой повернувшись к Сигурду, я сбросила с плеч густые спутанные волосы, спускающиеся до пояса, и вздохнула: – На меня же без слез не взглянешь.

– О нет, отнюдь, – заверил Сигурд. – Но у тебя за плечами утомительное путешествие. Не хочешь погостить у нас подольше? Неделю или две?

Я покачала головой.

– Благодарю за гостеприимство, но мы должны уплыть завтра же утром. Я обязана отвезти дочь назад в Нортумбрию. Семья покойного мужа Гиты угрожает отобрать ее законное наследство, и я должна за нее вступиться.

Олаф заерзал на стуле и прищурился.

– В Нортумбрии живет один сварливый сброд. Так молвил мой прадед, лежа на смертном одре.

– Кем же был твой прадед?

– Король Харальд Прекрасноволосый.

– О, прости меня. – Я положила руку на сердце и чуть приоткрыла рот. – Прости мое невежество. – Я пихнула Сигурда в плечо. – Почему же ты не рассказал мне, кто такой Олаф на самом деле?

– Забыл, что ты ирландская принцесса, – хохотнул тот. – Вы же не знаете наши родословные так хорошо, как мы.

Отнюдь: я знала их получше многих. В последние годы жизни Амлаф мучительно гадал, кто попытается отобрать у него Дублин, и в первую очередь всегда вспоминал внуков Харальда Прекрасноволосого.

– Должно быть, ты многое знаешь о Нортумбрии, Олаф? – спросила я с нежной улыбкой. – А бывал ли ты там?

Олаф, который с каждым мгновением хмурился все сильнее, провел пальцем по татуировке на предплечье.

– Нет, но однажды я обязательно приплыву в Нортумбрию. Однажды я стану ее ярлом.

Я прикоснулась к его руке.

– Больно это признавать, но боюсь, что теперь викингам не видать Нортумбрии. Купцы из Дублина говорят, что король Этельред держит всю Англию в кулаке, хотя я сама плохо разбираюсь в политике. Может, тебе лучше расспросить об этом Гиту?

Ко мне подошла рабыня с кудрявыми черными волосами, и Сигурд улыбнулся.

– Катерина к твоим услугам. Пусть мне и хочется поговорить c тобой подольше, ты наверняка замерзла и устала. Увидимся вечером на пире.

– Спасибо. Жду с нетерпением.

Наградив Сигурда скромной улыбкой, я попрощалась с Олафом и Гилли. Катерина отвела меня в покои в задней части крепости. Радуясь, что мой план уже начал приносить плоды, я разделась и подождала, пока она приготовит ванну.

Как только Катерина наполнила водой деревянный чан, я приказала ей выйти. Мое отражение в водной поверхности оказалось еще кошмарнее, чем я рассчитывала. Волосы в полном беспорядке: кудри спутались в узелки и колтуны. Мне предстояло хорошенько повозиться с ними, но я все равно радовалась, что добралась до Оркни. Я попробовала воду пальцами: чуть теплая. Медленно погрузив в нее руку, я призвала на помощь волшебный огонь, и через считаные мгновения с водной глади начал подниматься пар. Так-то лучше. Сбросив остатки одежды, я забралась в чан.

Горячая вода оказалась поистине райским наслаждением. Она помогла унять ноющие после долгого путешествия мышцы и быстро обратила в пар пленку морской соли.

В покои постучались. Что же, он явился раньше, чем я рассчитывала, но ничего плохого в этом нет.

– Здравствуй, Сигурд.

Ярл Оркни зашел в комнату и сел на кровать, не сводя с меня жадного взгляда. Он оглядел мое тело с пальцев ног и до плеч, особое внимание уделяя местам, на которые не следовало бы пялиться в открытую – или же следовало, но лишь когда я сама того желаю.

– Твой корабел Фальк пьян, – объявил Сигурд.

Я накрутила на палец мокрую прядь.

– Не сомневаюсь. Такое уж у тебя крепкое вино.

– Он утверждает, что корабль не сбивался с курса.

– Ты намекаешь, что я прибыла сюда намеренно? – спросила я с лукавой улыбкой, и Сигурд расхохотался.

– А я ведь до сих пор вспоминаю ночь, которую мы провели вместе много лет тому назад. Может, и ты иногда о ней думаешь?

– О да.

Сигурд прилег на мою подушку, и его глаза помрачнели.

– Бедняга Амлаф. Скверное я испытывал чувство, имея тебя под его крышей.

Он поднес кубок к губам, не сводя с меня взгляда, а я внимательно смотрела на него. Паутинка венок под кожей вновь обрела лихорадочно-красный цвет, который исчезал лишь там, где начиналась седая борода. Жестокая поступь времени не щадила никого. Двадцать лет назад Сигурд был мужчиной хоть куда: широкие плечи, длинные волосы, мускулистые ноги. А теперь его тело обвисло, а болезненно-бледная кожа покрылась пятнами и изъянами.

– Что, добавки захотела? – Он расстегнул верхнюю пуговицу рубахи. – Буду только рад тебя угостить.

Я подняла ногу над поверхностью воды.

– Сейчас я не замужем. Объяснить плоды нашей любви будет сложнее, чем тогда.

Улыбка Сигурда сошла на нет. Он прищурился и надолго замолчал.

Возможно, мне стоило говорить с ним без обиняков? Он и так-то недалекий, а уж под воздействием сильного алкоголя остатки разума в два счета покидали его.

– Ты что же это… утверждаешь, будто твой сын… мой? – прошептал он в конце концов.

– Да. Впрочем, этого не знает ни одна живая душа. Мой рот на замке.

– Тогда зачем говорить мне сейчас?

Под водой я ущипнула свое бедро с такой силой, что из глаз брызнули слезы.

– Потому что это правда.

– И ты хочешь, чтобы я помог ему отвоевать Дублин?

Я настороженно взглянула на Сигурда. Возможно, не так уж и много он выпил.

– Твой Фальк рассказал, что Ивар из Уотерфорда завладел городом при поддержке верховного короля Ирландии. И если Ситрик желает занять трон, ему понадобится помощь союзников, так?

Я покачала головой:

– Твоя помощь – последнее, что нам нужно. Чтобы стать королем, Ситрик обязан завоевать корону сам. Таковы обычаи викингов.

Сигурд вновь поднес кубок к губам:

– Мудрые слова мудрой женщины.

Поднявшись, я закуталась в полотенце и выбралась из ванны.

– Немногие мужчины с тобой согласятся.

– Выходи за меня, – внезапно сказал он.

Слава богам, он сделал предложение куда быстрее, чем я рассчитывала, – впрочем, неудивительно, если учесть откровенность моих намеков.

– Нет, Сигурд. Ты уже женат, а становиться второй женой я не желаю. Нам предначертано судьбой расстаться после этого пира, но, как знать, возможно, мы не всегда будем так далеко друг от друга?

Мои слова пришлись ему по душе, и он перестал хмурить лоб. Пока я вытирала волосы и одевалась, Сигурд постукивал по кубку пальцем и попивал вино. Затем он подошел ближе и, встав за спиной, застегнул ожерелье вокруг моей шеи.

– Раз ты не просишь помощи для Ситрика, чего же тебе нужно?

– Ничего. Я просто думала, что ты заслуживаешь знать правду.

– А это не уловка? – прищурился он. – Может, на словах ты говоришь одно, а на самом деле хочешь, чтобы я помог?

Я рассмеялась:

– О нет. Более того, я запрещаю тебе помогать Ситрику. Если твое войско приплывет ему на помощь, люди вспомнят, что ты гостил в Дублине за девять месяцев до его рождения. Этого допустить нельзя. Наш сын унаследовал право на престол от Амлафа.

Сигурд бережно убрал прядь волос с моего лица и заправил ее за ухо.

– Ты великолепная женщина, Гормлат.

– Ну не знаю…

– Даже последнему глупцу ясно, как сильно ты любишь сына и приемную дочь.

– Никто не предупреждал, что я стану так переживать за детей. – Поймав взгляд Сигурда, я нервно улыбнулась. – Ты говоришь о Ситрике, но он умный и сильный воин. Теперь он сам в ответе за свою судьбу. Больше всего я волнуюсь за Гиту. Эти ужасные свояки из Нортумбрии хотят насильно выдать ее за племянника покойного мужа. Год или два она может противиться их воле, а потом ей просто откажутся платить вдовью долю, пока она не согласится. Ты и сам знаешь, как это бывает.

– Это точно. – Он потряс полупустым кубком. – А может… Может, Олаф ей заинтересуется?

– Олаф? – Я состроила мину. – Вот уж не думаю. Он же зануда.

– У зануды могучее войско и желание обзавестись землей в Англии. Чем не завидный жених?

– Чтобы он в брачную ночь лил слезы по мертвой женушке? – Я закатила глаза. – Нет уж. Не волнуйся о Гите. Я найду ей мужа получше.

Сигурд отпил еще вина, пока я возилась с золотыми браслетами.

– Я с ним поговорю, – твердо заверил он. – Уверяю тебя, Олаф – честолюбивый малый. Однажды с ним станут считаться во всей Норвегии. Он – хорошая пара для Гиты.

– Не думаю, что…

– Пожалуйста. Позволь хоть здесь тебе помочь. – Он сел на кровати. – В следующем месяце Олаф уплывает в Средиземное море: тут ничего не попишешь, долгое время его не будет. Но задумка у меня хорошая, ты уж поверь. Когда он вернется, я сообщу ему, что твоя дочь созвала тинг[4] в Нортумбрии. Там Олаф сделает предложение, и она не потеряет вдовью долю. Даю тебе слово, что так и будет.

– Разве его получится так легко убедить?

– Нет, но он прислушается к моему предложению. Его заинтересует, что Гита породнилась с правящей семьей Нортумбрии. Повезло нам, что я это сообразил.

– Очень повезло, – согласилась я. – Ты так хорошо разбираешься во всех этих интригах. – Широко улыбаясь, я поднялась на ноги и взяла Сигурда под руку. – А теперь пойдем пировать, выпивать и вспоминать славное прошлое.

Сигурд поцеловал меня в лоб:

– Лучшего и желать нельзя.

Мы вышли из моих покоев рука об руку и отправились в тронный зал.

Я подошла к первому дозорному огню. В шерстяном платье, украденном у рабыни, жутко чесалась кожа, но мне было не до того. Юноша, которого я приметила чуть раньше, по-прежнему стоял у огня. Подойдя ближе, я осознала, что он еще более рослый, чем показалось изначально. Молодость сглаживала остроту черт его угловатого лица. На вид ему было девятнадцать или двадцать.

– Проголодался? – Я протянула ему корзину с копченой пикшей и хлебом, которую я забрала с пира, как только все уснули.

Застенчиво улыбнувшись, юноша подошел ближе:

– Спасибо.

Кивнув, он развернулся и зашагал обратно к огню, но я увязалась за ним.

– Как тебя зовут?

Вопрос удивил юношу, и он принялся озираться по сторонам – не иначе как в поисках моих несуществующих спутников, пришедших его подразнить. Осознав, что мы одни, он вновь улыбнулся:

– Леон. А тебя?

– У рабов нет имен… но мама звала меня Ойне. – Я протянула руки к огню, наслаждаясь близостью открытого пламени. – Я к вам приплыла сегодня вечером.

Он взглянул на корабль, стоящий на якоре в лонгфорте.

– Значит, твоя хозяйка – ирландская королева?

– Нет. Мой хозяин – воин по имени Фальк.

Отломив кусок хлеба, Леон протянул его мне. Я взяла хлеб и уселась рядом с ним.

– А ты тоже раб?

Он кивнул:

– Сигурд напал на мою деревню в Сицилии, но я тогда был совсем маленьким и уже ничего не помню.

– Тебе здесь нравится?

– Здесь не так плохо. – В его голосе послышалась нарочитая беззаботность, и я молча ждала, пока он продолжит. Несколько мгновений спустя Леон обнажил меч. – Если я проявлю себя во время летних набегов, Сигурд меня вознаградит. Может, однажды я даже смогу построить собственный дом и найти жену. – Еще раз взглянув на клинок, он снова сунул его в ножны. – А ты? Нравится тебе твой хозяин?

– Не очень-то.

– А ирландская королева правда такая красивая, как все говорят?

– Не мне о том судить, – пожала плечами я.

Леон уставился на меня большими серьезными глазами.

– Вряд ли она такая же красивая, как ты.

Рассмеявшись, я схватила пару поленьев и бросила их в костер. Протянув руку, я дотронулась до огня волшебной силой, и языки пламени тотчас вспыхнули, становясь жарче и выше. Глядя на них, я думала о танцующих девушках на дублинских языческих торжествах.

Леон, казалось, ничего не заметил. Он продолжал неотрывно смотреть на меня.

– А сбежать ты не хочешь? – прошептала я.

– Нет. Я не знаю куда… Да и жизнь эта… Ну, я к ней привык.

Я молча наслаждалась жаром костра, пробирающим до самых костей.

– А ты? Хочешь сбежать? – шепотом спросил он.

– Я тоже не знаю, где мой дом.

– Тогда чего ты хочешь?

В его карих глазах сверкали красные искорки пламени, а высокие скулы оттеняли нижнюю часть лица. На темной коже и темных волосах блестел лунный свет.

– Прямо сейчас я притворяюсь. У меня сто разных лиц для ста разных людей. А вот чего хочу я сама? – Я провела языком по нижней губе. – Прямо сейчас я хочу одного.

Леон неотрывно смотрел на меня, подняв бровь и приоткрыв рот. Я медленно подступила ближе, едва не касаясь щекой шеи юноши, и скользнула пальцами по его тунике. Он задержал дыхание, но мы стояли так близко, что я отчетливо слышала, как колотится сердце юноши. Подняв голову, я поймала его взгляд, обращенный на меня.

– Чего же? – едва слышно спросил он.

Медленно ухмыльнувшись, я прижалась губами к его уху.

– Наслаждения.

Остров Феннит, 992 год

Фоула

почти взлетела по лестнице, ведущей в комнату Томаса. Подбежав к его столу, я смела на пол гору свитков.

– Да как ты посмел!

Лицо Томаса оставалось бесстрастным.

– Я был верен принципам Нового соглашения.

– Ты верен только своим прихотям!

Проснувшийся Шенна захлопал крыльями и уставился на меня, как на паука: со смесью отвращения и голода. К его лапе был привязан толстый свиток. Ворон наверняка должен лететь с посланием к одному из Потомков, наблюдавших за смертными из монастыря, но слишком уж он любил послушать, как мы спорим.

– Прихотям? – невозмутимо повторил Томас. – Даже и не вспомню, когда потакал им в последний раз.

– Не лги. Ты всегда ненавидел Роунат.

Он мягко постучал пальцами по краю стола и опустил ладонь на столешницу.

– Не понимаю, чем ты так расстроена. Тебя поддержали четыре хранителя, и я охотно согласился с решением большинства. В отличие от твоей сестры, которая столь нагло попрала принятые нами законы.

– Хоть у кого-то в Совете есть головы на плечах.

Я выпалила эти слова прежде, чем успела хорошенько их обдумать. Мои слезы давно уже высохли: осталась лишь чистая ярость. И чем жарче я горела, тем холоднее становился Томас. Так происходило всегда, и этот случай не стал исключением.

Он вздохнул, наклонился и подобрал свитки с пола.

– Жизни твоей сестры ничего и никогда не угрожало. Мы вынесли приговор еще до суда и вместе условились, как будем голосовать.

– Но зачем?

– Какой урок усвоили остальные Потомки после суда над Роунат? – Томас отвлекся от книги, и его темно-зеленые глаза посмотрели прямо на меня. – Того, кто нарушит законы, ждет смерть.

– Или изгнание.

Он наградил меня многозначительным взглядом.

– Одна лишь Роунат достаточно глупа, чтобы нарушить закон не из-за жажды власти. Но если другие Потомки задумывались о том, чтобы оказывать влияние на смертных в корыстных целях, теперь они узнали наверняка: пощады не будет.

– Значит, вы просто использовали мою сестру?

Томас покачал головой:

– Я так не считаю. Я сделал для нее все, что мог, но другие хранители не соглашались ни на какой приговор, кроме изгнания. Только ради тебя я молил их смягчить наказание. Впрочем, ты редко понимала, чем мне приходится жертвовать по твоей вине.

Я не сводила с него глаз. В этот раз я не позволила воспоминаниям об Ифе и нашем совместном прошлом затуманить рассудок. Во время суда у меня кровь застыла в жилах, когда Аффрика пошевелила пальцами и едва не подняла руку. Она лишь в самую последнюю секунду решила, как голосовать.

– Ты лжешь.

Томас вздрогнул и стиснул челюсть. Раньше я никогда его в этом не обвиняла. Я всякий раз отбрасывала сомнения, уступала, безропотно соглашалась с ним… и просила прощения.

– Если ты так правда считаешь – что же, пожалуйста. – Его голос вновь стал бесстрастным. – Надеюсь, когда ярость утихнет, ты поймешь, что я тебе не враг. – Он указал на кресло, стоявшее рядом со столом. – Присядешь? Нам нужно обсудить еще кое-что.

– Не сейчас. – Я резко развернулась и направилась к лестнице.

– Речь не о личных вопросах, а о делах Совета. Боюсь, я настаиваю. – Он вновь ткнул пальцем в кресло.

– Нет.

– Хорошо, – произнес он, когда я уже собралась спускаться. – Ступай, если не желаешь обсудить, как поступить с ребенком Роунат.

Я замерла на месте, и он взглянул на меня с кривой ухмылкой.

– На стуле будет удобнее. – Он вновь указал на пустое сиденье, но я не сдвинулась с места. – Что же, тогда я начну. – Томас взял со стола один из свитков. – У меня есть для тебя поручение. Справившись с ним, ты одновременно поможешь Совету и исполнишь пожелание сестры.

Мое сердце забилось быстрее. В глазах Томаса мне почудилось знакомое выражение, которое словно говорило: «Ты слишком мнительна. Видишь, я ни при чем. Я пытаюсь помочь».

Прежде чем я успела ответить, комнату заволокло туманом. Опустив руки, я приготовилась к появлению Гобнет. Такие могущественные ведьмы, как она, умели возникать, исчезать и переноситься на небольшие расстояния, но их всегда сопровождали следы чар. Когда Гобнет творила волшебство, вокруг появлялась туманная дымка.

– Как ты, Фоула? – тихо спросила она.

Как только Гобнет поняла, что я не собираюсь нарушать затянувшееся молчание, она прищурилась, переводя взгляд с Томаса на меня.

– Разве Томас не объяснил тебе наш замысел? – настойчиво спросила она. – Я бы никогда не подняла руку, если бы на кону действительно стояла жизнь Роунат.

Гобнат с неловкостью обошла стул и попыталась погладить мою руку. Я ее оттолкнула.

– Не трогай меня.

– Она нам не верит, Гобнет.

Томас смотрел на меня, как на провинившуюся девчонку, которая опрокинула тарелку на пол и не желала за собой убирать. Веселье вперемешку с раздражением.

Гобнат опешила:

– Фоула, да как ты можешь такое думать? Я же с вами так давно дружу! Я…

– Сейчас нет смысла ее переубеждать, – перебил Томас. – Давайте сосредоточимся на деле, а потом разойдемся по постелям, хорошо? День и без того выдался утомительным.

Щеки Гобнат покрылись легким румянцем, но она взяла себя в руки и уселась в кресло. То кресло, где обычно сидела я.

– Меня беспокоит король Манстера, Бриан Бору, – начал Томас.

Гобнат кивнула, пытаясь скрыть интерес за напускным хладнокровием:

– Между Брианом и верховным королем Шехналлом назревает конфликт. Боюсь, кровопролитной войны не избежать.

– И?

– Последствия будут катастрофическими. Оба короля готовят огромные армии, собирая не только ирландцев, но и наемников. Если война действительно начнется, мы должны знать, куда посылать целителей для помощи невинным. – Томас постучал по губам указательным пальцем. – Тем не менее ни один из наших наблюдателей в монастырях не сумел выяснить, что затевает король Бриан.

Гобнат, пристально наблюдавшая за Томасом во время его речи, повернулась ко мне.

– Мы надеемся, что тебе с этим повезет больше.

Я переводила взгляд с одного на другую и ждала, когда они засмеются. Они же шутят, верно? Незадолго до рождения Ифы я два года провела в Келлском женском монастыре. Жить с монахинями было несложно, и мне нравилось работать в поле, но меня утомляли одиночество и постоянные молитвы. Вытягивать сведения из заезжих королев и принцесс у меня тоже получалось из рук вон плохо, и Томас прекрасно об этом знал.

– Нет, я вам точно не подхожу. К тому же я сомневаюсь, что настоятельницы принимают в монастыри послушниц с детьми.

Томас искоса взглянул на меня.

– О нет, ты отправишься не в монастырь.

– Бриан Бору молится со священниками и монахами, – подхватила Гобнат, – но он им не доверяет. Точно так же ведут себя его дети.

– Значит, надеяться не на что.

– Мы так не думаем. Мы считаем, что Бриан доверяет своему внутреннему кругу. – Томас поправил пряди, соскользнувшие ему на шею. – Он весьма необычный правитель. Начнем с того, что этот выскочка вообще не должен был стать королем Манстера – он из другого клана. Многие из его ближайших друзей – простолюдины.

Гобнет кивнула и добавила что-то еще про скромные корни короля Бриана, но я пропустила ее слова мимо ушей. Мне стоило огромных усилий не вскочить и не стукнуть заговорщиков лбами. Было противно даже смотреть на них, не то что слушать, как они плетут свои козни – словно позабыв, что только что изгнали с острова мою сестру. Впрочем, мне не оставили выбора. Роунат хочет, чтобы я воспитала ее ребенка, и я обязана помочь. Это означало, что Томасу нельзя дать ни единого повода отдать моего племянника кому-то еще. Единственный выход – принять его условия.

А еще – на время стать женщиной, которой я была раньше. Фоулой, которая души не чаяла в Томасе и отчаянно жаждала его одобрения. Дурой, которая всегда позволяла ему настоять на своем, сколько бы боли это ни причиняло нам с Ифой.

– Ты нас слушаешь, Фоула? – нахмурился Томас.

– Слушаю.

Заметив, что я отвлеклась, Гобнет напомнила, о чем шла речь.

– Мы хотим, чтобы ты отправилась в Манстер, назвалась лекарем и добралась до королевского дуна – Киллало. Там ты должна исцелить одного из приближенных Бриана и тем самым завоевать его доверие.

– С помощью дара? – Я вскинула бровь. – Разве это не повод для изгнания… или казни?

– Фоула, ты способна вылечить смертного и без помощи дара, – заверила Гобнет. – Ты лучше всех нас разбираешься в травах и растениях. Тебе не нужно использовать дар, чтобы король тебя заметил.

Томас медленно и глубоко вздохнул:

– Если ты произведешь на него впечатление, он может сделать тебя одной из своих приближенных. В противном случае ему все равно понадобятся лекари для армии. Даже если ты просто разведаешь, когда и куда он отправит войско, эти сведения нам пригодятся. К тому же в Манстере ты наверняка найдешь подходящую смертную семью, которой можно будет отдать на воспитание сына Роунат.

– Позволь уточнить: ты хочешь, чтобы я убедила короля поведать мне – женщине – военные тайны? – Я взглянула Томасу в глаза. – С чего бы ему вообще мне что-либо доверять? Вы оба знаете, что соблазнительница из меня никудышная.

– Я бы никогда не попросил тебя никого соблазнять. – Томас потер переносицу. – Более того, я долго думал, как обеспечить твою безопасность.

Гобнет поднялась и протянула мне руку.

– Фоула, подойди.

Я не шевельнулась. Гобнет понуро опустила взгляд.

– Что же, тогда подойду я.

Она медленно зашагала ко мне, вытянув пальцы, пока не коснулась моей щеки. Внезапно я почувствовала, как меня переполняет жар, и скрючилась от невыносимой боли во всем теле. Вокруг нас кружился туман. Я испустила жуткий крик, и Гобнет ослабила колдовскую хватку.

Я провела рукой по саднящей коже.

– Что ты со мной сделала?

– Посмотри в воду.

Я подбежала к столу Томаса и склонилась над стоящей на нем чашей. Левую половину моего лица изуродовали жуткие шрамы, словно оставшиеся после серьезного ожога. Волосы с левой стороны поредели и поседели, а на скальпе появилось несколько проплешин. Одна рука выглядела иссохшей, ее тоже от запястья до плеча усеяли шрамы.

– Что ты наделала?

– Это всего лишь чары, – объяснила Гобнет. – Если ты завоюешь доверие короля Бриана Бору, он будет уважать тебя как лекаря, но не станет добиваться твоей любви.

Томас кивнул:

– За пределами монастыря тебя не спасут священные клятвы и обет безбрачия. Твоим щитом станет новое обличье, но оставайся настороже. Если ты покинешь Ирландию, чары рассеются, поэтому тебе нельзя уплывать даже на прибрежные острова Манстера. Если тебя все же заставят, обязательно закрывай лицо, пока не вернешься на сушу.

Я дотронулась до кожи. Она казалась уродливой даже на ощупь: грубая, заскорузлая.

– Почему именно я?

– Потомки постарше до сих пор питают к смертным теплые чувства, – ответил Томас. – Нам нужен тот, кто не станет отвлекаться от поручения. Твоя задача – собирать сведения, только и всего. Если ты переступишь черту… что же, теперь ты знаешь, сколь суровые последствия это повлечет.

– Когда мне отправляться в путь?

– Пусть Роунат родит ребенка и вскормит его в Уладе, в ро твоего отца. Конфликт между Шехналлом и Брианом еще не скоро перерастет в вооруженное столкновение.

Я и осмыслить толком не могла, чего он от меня требовал. Жить среди смертных – более того, среди смертных мужчин? Таких, как Колум, который в один день пел красивые песни, а на другой лежал на земле бездыханный, пронзенный копьем. Раны усеивали его грудь, а одежда, руки и пальцы были перепачканы в крови. Кто и зачем убил Колума? Я спросила об этом отца, но все, что он ответил: «Смертные мужи убивают друг друга и без всякой причины».

– Сними с меня чары. – Я обхватила себя руками: взглянув на свое отражение, я почувствовала, как к горлу резко подступила тошнота.

Гобнет погладила мое лицо, и кожа приняла знакомый вид. Томас по-прежнему не сводил с меня испытующий взгляд.

– Ну что? Ты нам поможешь?

– Конечно.

Я развернулась и начала спускаться по лестнице. Мысли в голове сбились в ком. Я чувствовала на себе взгляд Томаса: он хотел, чтобы и я обернулась посмотреть на него.

– Однажды ты поймешь, чего я пытаюсь добиться, – тихо произнес он. – Ифа всегда меня понимала, даже когда приходилось непросто. – Томас опустился на колени рядом с лестницей. – Фоула, я желаю тебе лишь спокойствия и счастья. Я хочу, чтобы ты перестала грустить.

Мне так и хотелось заорать: «Прекрати произносить имя нашей дочери! Перестань прикрываться ее памятью, чтобы заставлять меня выполнять твои омерзительные поручения!» Но я знала, что подобные слова ничем не помогут.

– Да, я понимаю. Прости, что накричала на тебя.

Мне казалось, что эти слова прозвучали настолько неубедительно, что Томас обязательно распознает ложь, но этого не произошло. Напротив, он тепло улыбнулся мне. Мы вернулись на знакомую дорожку, по обе стороны которой скрывалось немало грехов.

– Я понимаю, что тебе трудно. Роунат – твоя сестра, но ведь она всегда тянула тебя за собой в пропасть. Думаю, когда ты вернешься из Манстера, тебе станет только легче без нее. – Он коснулся моей руки. – Мне нелегко даются эти слова. Иногда правда горчит, не так ли?

– Пожалуй, ты прав, – кивнула я.

Перед тем как я начала спускаться, Томас еще раз улыбнулся на прощанье. Сколько раз я мечтала увидеть эту улыбку, когда мы только познакомились? Тысячу? Десять тысяч? Когда-то для меня не было ничего важнее его теплых слов, а его упреки клинками вонзались в мое сердце. Возможно, теперь его переполнила такая тоска, что стало неуязвимым. Сказанное Томасом больше не ранило, как прежде, а его похвала не приносила радости. От былой любви не осталось и следа, и эта правда действительно горчила на вкус.

Нортумбрия, 996 год

Гормлат

Двери тронного зала отворились, и Эдвард прошмыгнул внутрь. Пока он бежал к лорду Вальтеофу, капли пота стекали по его носу и падали на каменную плитку Бамбургского замка.

– Милорд, – пропыхтел он. – К нашим берегам пристали десять кораблей викингов.

Лорд Вальтеоф, эрл Нортумбрии, отвлекся от беседы с племянником и воззрился на капитана своей стражи. Затем он моргнул, шумно выдохнул и быстро подошел к своему креслу. Тэны и придворные дамы ахнули, зашептались и потихоньку подкрались к элдормену, как предприимчивые паучки, собирающиеся опутать жертву.

Мы с Гитой остались сидеть у очага, словно новости не имели к нам никакого отношения. Я продолжала чинить подол старого платья, а моя приемная дочь старательно вышивала узор на платке для жены эрла Вальтеофа. Однако мои губы так и норовили расплыться в ухмылке. С тех пор как Сигурд пообещал, что Олаф явится на выручку Гите, минуло четыре года. Я начала волноваться, что мы так его и не дождемся.

– Ты говорил с ними? – спросил у Эдварда лорд Вальтеоф.

Я украдкой взглянула на элдормена, который изо всех сил цеплялся за поручни кресла. По крайней мере, это помогало ему унять дрожь в руках. Когда недостает отваги, нужно хотя бы притворяться смелым, и это один из немногих навыков, которым искусно владел лорд Вальтеоф.

– Да. Они желают поговорить с леди Гитой, – ответил Эдвард.

Нахмурившись, Гита положила вышивку на колени.

– Со мной? Зачем?

Эдвард откашлялся:

– Мне сообщили, что к нам пожаловал ярл Вендланда. Он утверждает, что прибыл поучаствовать в особом собрании, которое называет тингом.

Лорд Вальтеоф огляделся по сторонам, словно не поверив ушам.

– Неужто этот викинг перепутал Нортумбрию с Норвегией? – Несколько придворных дам захихикали в носовые платки, а двое тэнов выдавили нервные смешки. Племянник элдормена Этельвольд, перестающий виться вокруг дяди, лишь чтобы поприставать к Гите, прыснул, словно осел во время случки.

Вальтеофу успех собственной шуточки пришелся настолько по душе, что он ударил себя кулаком по бедру.

– Так что же, Эдвард: ярл Вендланда в своем уме, или он перебрал морской воды? Что еще за тинг?

Я встала и вышла в центр зала.

– Тинг – это «собрание» на языке датчан, милорд, но его уж точно никто не мог созвать здесь, в Нортумбрии. Должно быть, ярл ошибся. – Я улыбнулась собравшимся придворным, стараясь не слишком наслаждаться их мрачными физиономиями. – Гита, ты же помнишь Олафа? Когда наш корабль сбился с курса по пути из Дублина, он гостил у ярла Сигурда.

Гита неуверенно кивнула.

– Ах да, я и позабыла. – Некоторое время она задумчиво разглядывала свое платье. – Олаф прибыл с миром, Эдвард?

Эдвард, к тому моменту сумевший отдышаться, пожал плечами:

– Якобы да. Но он викинг, а им доверять нельзя.

– Тогда я пойду и поговорю с ним, – сказала я, повернувшись к элдормену Нортумбрии. – Я знакома с Олафом и сумею распознать его намерения.

Лорд Вальтеоф нахмурился.

– Это слишком опасно, Гормлат. Я не могу этого позволить. – Он постучал указательным пальцем по подбородку, изучая придворных. Тэны молчали, и элдормену это не понравилось. Все шло к тому, что думать и говорить придется ему самому.

– Чепуха, – сказала я, воспользовавшись его замешательством. – Я хорошо знаю Олафа, и вам наверняка будет приятно узнать, что он ревностный христианин. Он уже обратил в истинную веру многие тысячи соплеменников. Воззвание Христа к миру наверняка смягчило его сердце.

Лорд Вальтеоф пробурчал что-то крайне неразборчивое: он по-прежнему не желал, чтобы я шла на встречу с Олафом, но уже не так рьяно. Меня это не удивляло. С одной стороны, я женщина и не являюсь его подданной. С другой – он едва ли мог отказать в гостеприимстве ярлу-христианину. Несколько мгновений я наблюдала за внутренней борьбой, что отражалась на лице Вальтеофа. Новая религия действительно являла весьма занятный парадокс – сочетание набожности и догматизма. Насколько я успела заметить, чем набожнее казался человек и чем увереннее он рассуждал о воле Божией, тем больше ему сходило с рук.

– Эдвард, возьми двадцать лучших воинов и следуй за мной на пляж, – попросила я. – Уверена, что сегодня им не придется ни с кем сражаться, зато наш элдормен почувствует себя спокойнее. – Я взглянула на Вальтеофа. – Вот видите, все в порядке. Эдвард присмотрит за мной.

Эдвард положил руку на эфес меча.

– Непременно, милорд. Я тотчас отведу ее под защиту крепости при первом же признаке опасности.

Вальтеоф неуверенно улыбнулся:

– Вижу, что тебя не так-то просто отгово…

– Олаф Трюггвасон прибыл сюда ради кровной мести! – Утред Смелый перебил отца и встал поближе к его креслу. Для уроженца Нортумбрии он был весьма высок, а гулкий голос из его широкой груди разносился по всему залу. – Мой прадед сражался с его родичами, когда в наши земли вторгся Эйрик Кровавая Секира. Вдруг Олаф явился отомстить? Будто мы не знаем викингов.

Тэны умолкли, а их мрачные лица сразу посерели. Будь проклят этот Утред. Он подозревал всех викингов, точно овца – волков, и был далеко не так глуп, как его отец.

– Ты ошибаешься, Утред, – сказала я уверенно, стараясь при этом не звучать слишком заносчиво. – Да, дед Олафа был сводным братом Эйрика, но они никогда не сражались на одной стороне. Насколько я помню, его дед и вовсе погиб от рук Кровавой Секиры. Вероятнее всего, Олаф прибыл в Нортумбрию не ради отмщения, а чтобы протянуть руку дружбы.

Утред облизнул губы. Он был далеко не так сведущ в норвежских войнах, как я: оставалось надеяться, что у него не найдется поводов усомниться в моей правоте. Наконец он кивнул и в поисках обмана уставился в мои глаза пытливым холодным взглядом. Я выглядела самим воплощением кротости, но это едва ли имело значение. Утред видел ложь везде, куда бы он ни кинул свой взор.

– Отец, тебе нужно немедленно созвать остальных тэнов и их войска.

Эрл нерешительно молчал. О Боги, ну и тупица.

– Добрый совет, Утред. – Я улыбнулась элдормену и его сыну. – Стоит быть готовым ко всему. Лучше послать гонцов и отозвать их позже, чем оказаться в осаде вместе с ними.

Вальтеоф кивнул:

– Да… Пожалуй, я согласен. Посылай гонцов, Утред.

Я выразила одобрение низким реверансом.

– А что милорд думает о моем предложении поговорить с Олафом? Разве не по-христиански попробовать найти мирное решение?

Вальтеоф выпрямил спину:

– Что же, хуже точно не будет. Да, лучше последовать учению Христа и предложить Олафу дружбу. Раз ты с ним знакома, я готов тебя отпустить, но как только почуешь неладное, сразу же возвращайся в крепость. – Он указал на Гиту. – Для меня нет ничего важнее счастья любимой мачехи, а если с тобой что-нибудь случится, она потеряет себя от горя.

Утред фыркнул, а его двоюродный брат Этельвольд зловеще ухмыльнулся – вот уж кого точно обрадовала бы моя смерть. За эти четыре года я не раз помешала ему загнать Гиту в угол и силой заставить ее выйти за него замуж. В этом было даже что-то забавное. Всякий раз, когда он пытался поговорить с Гитой, а рядом оказывалась я и презрительным тоном строгой матушки пресекала в зародыше любую беседу, его хилая челюсть тряслась от затаенной злобы.

Я еще раз поклонилась лорду Вальтеофу и покинула крепость прежде, чем он успел передумать.

Когда я уходила, Гита неотрывно смотрела мне вслед, приоткрыв рот. Я почти ожидала увидеть в глазах приемной дочери слезы, но, к ее чести, она сумела их сдержать. Мы давно уже не говорили об Олафе. Когда я его упоминала, Гита меняла тему или отказывалась его обсуждать. Я не знала, дело в ее страхе обзавестись новым мужем или в том, что она слишком привыкла к Англии, но давить на нее не видела смысла. Олаф и его воины плавали между английским и французским побережьями, и он мог погибнуть в любой момент. Но он выжил, а раз явился сюда, то собирался вернуться в Норвегию с новой невестой. Пришла пора Гите забыть о нерешительности. Время выбирать сторону – и я, разумеется, намеревалась проследить, чтобы она сделала правильный выбор. От этого зависела жизнь моего сына.

Небо затянули непроглядные серые облака, нависшие над блекло-синим морем. Полотно зеленого камыша перед дюнами качалось и прижималось к земле с каждым порывом ветра, словно указывая путь к кораблю Олафа. Два десятка всадников молча сопровождали мою лошадь, шагающую по прибрежной тропе. Я буквально чуяла их страх и тоску по теплым домашним очагам и мягким телам жен. Если им улыбнулась удача, то Олаф прибыл по приказу Ситрика, и никакого кровопролития не случится. Иначе немногим из них удастся вернуться домой.

Я еще быстрее погнала лошадь к кораблям, стоящим на якорях у побережья Бамбурга. Распознать Олафа оказалось несложно даже издалека. Загадочные татуировки теперь покрывали не только его руки, но и шею, и плечи. Светлые волосы он заплел в косы и скрепил золотыми бусинами. Самой же поразительной переменой со времен нашей последней встречи было то, что Олаф уже не выглядел истерзанным безутешной скорбью вдовцом. Он стоял на палубе, расправив плечи и выпятив грудь.

Как только Олаф заметил приближение нашего отряда, он спустился на пляж в сопровождении пяти воинов. Многообещающе. Они замерли там, где покрытые водорослями камни и галька уступали место сухому песку.

Добравшись до зеленого камыша возле дюн, я остановилась и слезла с лошади.

– Жди меня здесь, Эдвард. Если я уберу волосы с плеч, знай: я в беде. А до той поры держись в стороне.

Эдвард прочистил горло:

– Леди Гормлат, лорд Вальтеоф приказал мне оставаться рядом с вами.

– Ты и так останешься рядом. Пообещай, что не дашь мою дочь в обиду, если викинги меня убьют.

Он как-то странно на меня взглянул.

– Поклянись на кресте.

Эдвард дотронулся до серебряной цепочки на груди.

– Клянусь, миледи.

Оставив его размышлять о священной клятве и ее последствиях, я неторопливо пошла к пляжу. Изящно вышагивать по ненадежному песку было непросто, но, кажется, мне это удалось. Олаф вышел навстречу: его тяжелую походку сырой прибрежный песок ничуть не затруднял.

– Олаф Трюггвасон. – Я протянула руку для поцелуя.

– Гормлат, – улыбнулся он. – Я прибыл на тинг по совету Сигурда Толстого, но местные и понятия не имеют, о чем я.

Я покачала головой с легкой усмешкой:

– Здесь не собирают тингов, Олаф. Нортумбрия – христианская страна, где не в почете языческие традиции.

– Тогда зачем же я приплыл? – спросил Олаф после небольшой паузы.

– Затем, что нужен мне именно здесь.

Его голубые глаза какое-то время изучали мои. Затем Олаф все так же молча взглянул на Эдварда, его воинов и раскинувшиеся позади холмы.

– Вальтеоф послал лишь два десятка воинов. Это не уловка. Никакой армии в кустах ты не найдешь.

– Тогда прошу: объясни, чего тебе нужно?

– У меня к тебе предложение. Если согласишься, то все замечательно.

Олаф скрипнул зубами:

– А если не соглашусь?

– Давай пока не будем об этом. Мое предложение – тема куда более интересная.

Олаф фыркнул и сложил руки на груди. Какой немногословный. Как знать, он еще может мне понравиться.

– Ты уже знаешь, что моей приемной дочери Гите нужен супруг. После смерти ее первого мужа, эрла Нортумбрии, она вправе претендовать на небольшое состояние, но пасынок Гиты, лорд Вальтеоф, не позволяет ей забрать вдовью долю. Они желают выдать ее за собственного родича, а он… едва ли завидный жених.

– Это она гостила с тобой на Оркни? – Олаф пожал плечами. – Большие груди, унылая рожа.

– Кажется, во время нашей последней встречи ты и сам едва ли радовался жизни.

– У меня тогда только что умерла жена.

– А у нее – муж.

Олаф фыркнул:

– Моя жена была известной красавицей, женщиной изящной и остроумной. А муж Гиты – дряблым мешком с дерьмом.

– Пожалуй, что так. – Я гордо выпрямилась. – Честно признаюсь, что ничего не могу поделать с ее унылой рожей. Возможно, удача улыбнется тебе. Ну а если нет, неужели тебя не утешат ее большие груди?

– Большие груди есть и у шлюх.

– И много детей тебе нарожают шлюхи? – ухмыльнулась я. – Напомни-ка… сколько сыновей у вас с покойной женушкой?

Олаф молча стиснул зубы, а щеки его покрылись румянцем.

– Значит, ты предлагаешь мне молодую женщину с внушительным приданым, большими грудями и унылой рожей, которая способна родить законных наследников. Какая щедрость. Полагаю, ты захочешь что-нибудь взамен?

Однако, забавный малый. По низкому бесцветному голосу Олафа было непросто судить, заинтересовало ли его мое предложение. Я подошла ближе, чтобы нас не услышали его воины.

– Помоги моему сыну Ситрику Шелкобородому стать королем Дублина.

Олаф цокнул языком:

– Я не могу просить о таком своих воинов. Их родичи торгуют с Иваром.

– Тебе не придется сражаться с Иваром. Этим займется мой сын. Торговые соглашения Дублина с семьями твоих воинов останутся в силе. Более того, в знак дружбы Ситрик снизит им налоги.

– Если ты не хочешь, чтобы мы сражались, чего же тебе от меня нужно? – прищурился Олаф.

– Отправляйся в Дублин с новой невестой и пробудь там два года, до зимы.

Олаф покосился на воина, стоящего по правую руку от него, а затем взглянул на Бамбургскую крепость.

– Зачем?

– Когда Ситрик победит Ивара, верховный король Шехналл попытается заставить его продолжать платить эрек, назначенный после смерти Глуниарна. Ситрик откажется повиноваться. Не пройдет и месяца, как Шехналл явится в город во главе войска, чтобы настоять на своем. Но увидев в Дублине тебя и твоих воинов, верховный король не осмелится напасть.

Олаф погладил бороду мозолистой рукой:

– Сигурд обо всем этом знает?

– Нет. Если он приведет войско в Дублин, чтобы помочь Ситрику, то сам захочет завладеть городом.

– А я – нет? – Олаф расплылся в хитрой ухмылке.

– Нет.

– Очень уж ты в этом уверена.

– Уверена.

Он рассмеялся, обнажая прямые зубы: в стройном ряду не хватало лишь одного. Тем лучше для Гиты. Я шагнула еще ближе. Олаф пах морем: солью, потом и грязью.

– Ты желаешь Нортумбрию, а не Дублин, – прошептала я ему на ухо. – Вот почему ты послушался совета Сигурда и приплыл сюда. В Гите тебя привлекает не ее золото, не грустное лицо и даже не большие груди. Она многое знает о стране, которую в свое время не сумел покорить твой дед, потому что оказался слишком слаб.

Смех Олафа стих, а пальцы вцепились в рукоять секиры. Едва заметно приподняв руку, я дотронулась до кончиков волос, доходящих мне до пояса. Я чувствовала на себе пристальный взгляд Эдварда. Хватило бы одного взмаха, чтобы его лучший стрелок поразил сердце Олафа.

– Как ты смеешь оскорблять моего деда, – прошипел Олаф.

– Я просто говорю правду. Достало бы у него сил завоевать Нортумбрию, сейчас здесь правил бы не Вальтеоф. – Я выдержала его взгляд и только потом выразительно осмотрела рельефные мускулы его рук. – А вот ты отнюдь не слаб. Ты сумеешь покорить эту страну. Гита расскажет тебе, где расположены крепости, сколько воинов их защищает, каких тэнов стоит опасаться. Кто из них предан Вальтеофу, а кто – нет.

– Может, мне лучше жениться на тебе?

Настала моя очередь расхохотаться.

– Я тебе не подхожу. Такому мужчине, как ты, нужны сыновья, а я уже слишком стара, чтобы понести. Гита моложе меня, а еще она – законная дочь Амлафа Рыжего. Куда более завидная невеста, не находишь?

– И сколько же тебе лет? – прищурился Олаф. – Тридцать пять? Тридцать шесть? Ты молодо выглядишь. Уверен, ты способна понести еще не единожды.

Мое сердце забилось чаще, словно я вновь услышала прощальные слова матери. Она хотела, чтобы к этому дню я уже оказалась в Аквитании или Бургундии – там, где меня никто не знал. Люди не могли не замечать, что у меня нет ни морщин, ни седины. Как же скоро они начнут задавать вопросы?

Усилием воли отогнав прочь ее наставления, я опустила голову и притворилась, что комплимент Олафа вогнал меня в краску.

– Ничто так не старит женщину, как тяжелая работа и роды. К счастью, мне почти удалось избежать и того и другого.

Олаф кивнул: значит, моя хорошо отрепетированная фраза по-прежнему работала. Я глубоко вздохнула и попыталась собраться с мыслями.

– Так что ты скажешь? Союз между нашими семьями будет выгоден нам обоим, а когда ты вторгнешься в Нортумбрию, Ситрик сможет прийти тебе на помощь. Но учти: второго такого предложения не последует. Если ты откажешься от Гиты, ей придется выйти за одного из нортумбрийцев или потерять вдовью долю.

Олаф с непроницаемым видом оглянулся на свои корабли. Как же он меня раздражал. Никакой реакции на то, что ему говорят. Что же на самом деле побудило Олафа приплыть в Нортумбрию? Жажда богатства и власти? Или слепое повиновение совету Сигурда?

– Ну? – вздохнула я. – Не весь же день нам тут стоять.

– Я согласен, – кивнул Олаф и дотронулся до серебряного крестика, висящего на шее. – Клянусь, что женюсь на Гите и помогу твоему сыну стать королем Дублина.

Наконец-то. Я ждала несколько лет и наконец-то получила желаемое. Все это время я предвкушала счастье и облегчение, но вместо этого в животе еще туже затянулся узелок тревоги. Что меня так испугало? Его ледяной взгляд или кривая усмешка? Я не знала наверняка, но чувствовала нутром. Предательство. Я подставила Олафу щеку, чтобы он скрепил соглашение поцелуем. Наклонившись, он скользнул по моей коже сухими губами, и я крепко обхватила его за шею левой рукой.

– Если ты предашь Ситрика и отнимешь у него Дублин, я тебя убью.

Олаф отстранился:

– Клянусь крестом Господним. Я всегда держу слово, женщина.

– Вот и хорошо. Следуй за мной в крепость. Объясни Вальтеофу, что ты напутал про тинг, и развлеки его историями из странствий. Когда на пир пожалует Гита, притворись, что ослеплен страстью.

– Ослеплен страстью? – Лицо Олафа оставалось непроницаемым.

– Да. Веди себя как по уши влюбленный глупец, не способный отвести от нее взгляда, полного обожания. А если все это тебе не знакомо, вообрази на ее месте свою знаменитую мертвую женушку.

Олаф нахмурился, но я уже развернулась и не обращала на него внимания. Теперь я знала, что он за человек.

Викинги последовали за мной в Бамбургскую крепость, где я познакомила Олафа и Вальтеофа, а затем оставила их наедине и направилась в покои Гиты. Взглянув на меня, приемная дочь положила на стол золотую фибулу, которую старательно начищала.

– Как ты себя чувствуешь, Гита? – спросила я, присаживаясь на ее кровать. – Ты ведь знаешь, что Олаф приплыл сюда сделать тебя своей?

Она погладила серебряный крестик на шее, прерывисто и часто дыша.

– Ведь ты бы хотела такого в мужья? Он и был очень красив, а за эти три года похорошел еще больше.

Гита нервно пожала плечами:

– Даже и не знаю, готова ли я…

Боги меня подери. Она же может все испортить. Четыре года утомительных проповедей от дряхлых морщинистых святош превратили Гиту в богобоязненную клушу. Будь я такой же унылой, как она, я бы зарыдала от счастья, предложи мне кто выйти за такого мужчину, как Олаф.

– Священники говорят, что Олаф уже обратил всех своих воинов в христианство, а вернувшись в Норвегию, он навсегда принесет туда слово Господне. Разве ты не станешь гордиться таким мужем?

Это заставило ее навострить ушки.

– Я так благодарна…

– Ах да. Конечно. Понимаю. – Я встала с кровати и со вздохом подошла к Гите. – Ты воспылала страстью к Этельвольду. Все это время я думала, что ты его ненавидишь, а на самом деле ты тайно влюблена.

– Не дразни меня, Гормлат, – взмолилась она. – Ты же знаешь, что я терпеть его не могу.

– Ну что же, раз ты не хочешь, чтобы лорд Вальтеоф насильно выдал тебя за племянника, соглашайся на Олафа. Он благородный христианин. Нортумбрийцы не имеют права отказать тебе во вдовьей доле, если он возьмет тебя в жены.

– Но мне ведь придется покинуть эти края.

Усевшись рядом с Гитой, я погладила ее руку.

– Нортумбрия – чудесная страна, но место женщины – рядом с мужем. Молись, чтобы этот прожил дольше предыдущего. Тогда у тебя появятся и дети, о которых ты так мечтаешь.

Наконец Гита кивнула:

– Если ты считаешь, что так лучше, Гормлат, я последую твоему совету.

Я прильнула к приемной дочери и заключила ее в теплые объятия.

– Послушай меня, Гита. Слишком многим из нас приходится выходить за тех, кого выбирают наши отцы. Твой первый муж был уродливой дряблой скотиной. Олаф молод, хорош собой и полон честолюбия, и из всех женщин он выбрал в невесты именно тебя. У него уже есть золото – твое ему ни к чему. Ты ему нравишься: он сам мне сказал. А это значит, что ты уже будешь куда счастливее многих замужних женщин.

Ее улыбка становилась все смелее, а на щеках вовсю расцветал румянец.

– Ну а теперь готовься к пиршеству, – сказала я, поправляя ее волосы. – Сделай так, чтобы Олаф не сумел отвести от тебя глаз.

Когда я вышла из ее покоев, Гита вовсю разглаживала новую шелковую мантию, по-прежнему улыбаясь. Ей понадобится не меньше двух часов, чтобы завить волосы и приготовиться к выходу в свет, и, вместо того чтобы просидеть все это время в своей спальне, я отправилась к домам, расположенным неподалеку от городских стен.

Фальк сидел на скамье у своего дома, а его дети играли среди разложенных во дворе деревянных досок.

– Еще один новый корабль? – улыбнулась я. – Скоро у лорда Вальтеофа появится могучий флот.

– Он хорошо платит, – ухмыльнулся Фальк в ответ. – Как ты и обещала.

– Может, даже слишком хорошо?

Фальк закинул ногу на ногу.

– Я слыхал, что утром сюда явился Олаф Трюггвасон. Значит, скоро мы поплывем домой?

Я кивнула:

– До свадьбы я останусь с Гитой, чтобы наш визит в Ирландию не вызвал подозрений. А ты возвращайся сегодня же. Найди Ситрика и его воинов. Привези их в Дублин.

– Он по-прежнему в Уладе? – спросил Фальк.

– Да.

– Тогда я выйду в море, как только стемнеет.

– Есть ли вести от твоих родичей из Дублина?

– Да. У них за душой и так ни монетки, а в следующем месяце верховный король потребует выплатить следующую часть эрека. Город уже на грани бунта: может, помощь Олафа тебе и не понадобится. Я почти уверен, что завидев Ситрика, Ивар припустит назад в Уотерфорд, сверкая пятками.

– Без Олафа нам не обойтись, но меня волнует не Ивар, а Шехналл. Поняв, что Ситрик не собирается выплачивать эрек, он наверняка придет в ярость. Если Дублин не будут защищать воины Олафа, он нападет на город в тот же миг.

– А Олаф знает, что ты его используешь? – спросил Фальк, выдергивая топор из поленницы.

– Знает. – Я сложила руки на груди. – Лгать ему нет никакого смысла. Вдовья доля Гиты – более чем достойная плата за зимовку в Дублине. Он принял мои условия.

– Уверена?

Я вздохнула. Лицо Фалька искажал скепсис, и на сей раз мне хватило мудрости признать, что у него есть причины для сомнений. Впрочем, отказаться от этой затеи означало лишить Ситрика заслуженной короны. Если Олаф однажды и надумает нас предать, мы обязательно дадим ему отпор.

– Не волнуйся. Олаф честолюбив, но ему нужна Нортумбрия, а не Дублин.

Фальк погладил подбородок. На мгновение его плечи поникли.

– Тогда я начну собираться.

– Арни, Фрейя! – Я позвала детей, широко улыбаясь. – Хотите сегодня пойти в крепость на пир?

Дети радостно подбежали и схватили меня за руки.

– Что ты задумала? – нахмурился Фальк.

– Собирай воинов, Фальк. Детям не место среди солдат. Я присмотрю за ними и привезу в Дублин сразу после свадьбы. Обещаю, со мной им ничто не угрожает.

Фальк с улыбкой посмотрел на детей, хихикающих в предвкушении сочного мяса, приготовленного поварами эрла. Улыбка пропала, когда он обратил взгляд на меня.

– Ты до сих пор мне не доверяешь?

– Простая предосторожность, Фальк. Скоро ты снова увидишь их, если выполнишь обещание.

Я развернулась и зашагала обратно в крепость, а дети путались под ногами, весело болтая о всяких бессмыслицах. Меня не беспокоил этот назойливый шум – напротив, он оказался мне по душе. Совсем скоро я вновь увижу Ситрика и смогу осуществить все, что задумала.

Улад, 996 год

Фоула

В расположенном на севере Уладе всегда холоднее, чем в южных провинциях: бури здесь свирепствуют сильнее, а ветер задувает куда безжалостнее. Мне всегда нравилось возвращаться на север, потому что мы с Роунат выросли именно здесь. Те дни были куда счастливее, сказала бы сестра, но на самом деле они просто были более беззаботными. Мне нравилось жить в этом просторном и уединенном озерном краю. Благодаря слишком сырой для пастбищ и слишком неплодородной для пашен почве смертные редко селились здесь. Отец позволял нам с Роунат делать что вздумается, и мы вовсю наслаждались свободой.

Присев на корточки возле озера, я погрузила левую кисть под воду до тонких голубых венок на запястье. Озеро оказалось холодным и негостеприимным, и вскоре я отдернула руку, пустив по поверхности рябь. Кареглазая рыжеволосая женщина, глядевшая на меня снизу, бесследно исчезла.

Прошлая ночь выдалась сырой, над водой повис легкий туман. При виде тонких белесых завитков в воздухе хотелось улыбаться. В их движении крылось нечто чарующее: словно танец нимфы, за которой струится бесконечный подол.

Но в тот день мне было не до улыбок.

Я заслышала глухой стук копыт по волглой почве. Томас и Гобнет уже приближались, а вместе с ними – и пробуждение от сладкого сна, который длился последние четыре года.

Я закрыла глаза.

– Здравствуй, Фоула.

Поворачиваясь на звук голоса, я распахнула веки. Томас прошел сквозь дымку тумана и неспешно повел лошадь ко мне. За ним следовали Гобнет и две ее ведьмы.

– Доброе утро, Томас.

Спрыгнув на землю, Томас церемонно поклонился.

– Мы дали Роунат четыре года на воспитание ребенка, но сейчас настало время исполнить приговор Совета. Он должен попрощаться с ней – и ты тоже.

Я едва заметно кивнула. Казалось, что любые мои слова прозвучат как одобрение этой несправедливости. Молчание стало моим маленьким бунтом. Следовало внимательно следить за языком, чтобы не дать Томасу ни единого повода отобрать у меня ребенка Роунат. А это означало, что моим союзником и единственным оружием оставалось безмолвие.

Тем временем Гобнет успела слезть с лошади и подойти ближе. В каждом ее движении, за каждым выражением лица мне чудилась вина. Остановившись рядом с Томасом, она неловко улыбнулась:

– Подойди, Фоула. Ты знаешь, что я должна сделать.

Я шагнула к ней и схватила протянутую руку Гобнет. Как и в прошлый раз, тело пронзила невыносимая боль. Левая сторона лица стала красной и уродливой, а левая рука иссохла и до самого плеча покрылась жуткими шрамами.

– Все это время смертные не сидели сложа руки, – сказал Томас, когда моя боль утихла. – Нам нужно, чтобы ты как можно скорее добралась до Манстера и узнала, что замышляет король Бриан.

– Мы отправимся туда, как только Роунат отдаст мне ребенка.

Гобнет искоса глянула на Томаса, но тут же перевела взгляд на меня.

– Тебе нужно провести в Манстере по меньшей мере год, прежде чем направиться к королевскому дуну. Бриан насторожится, услышав, что ты появилась в его землях из ниоткуда и никто ничего не знает о тебе. Добравшись до Киллало, ты обязана во что бы то ни стало втереться к нему в доверие. Хранители позволяют тебе однажды – всего один раз – использовать дар, чтобы исцелить Бриана или его сородича и тем самым завоевать доверие короля.

Совет все же позволил мне применить дар, а не обходиться травами и настойками? Как неожиданно. В последнее время наши целители использовали волшебство исключительно для помощи детям и женщинам, пострадавшим в битвах. Должно быть, раз Совет пошел на такой шаг, Бриан Бору и впрямь представлял серьезную угрозу миру на острове. Я постаралась не выдать своих мыслей, сохраняя бесстрастное выражение лица.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Значит, договорились, – улыбнулся Томас и, взяв меня за руку, увел в сторону от ведьм.

Как бы мне ни хотелось отдернуть руку, я позволила меня держать. Чтобы не начинать разговор первой, я внимательно смотрела под ноги и старалась не намочить кожаную обувь. Подошвы утопали в липкой жиже, окаймляющей озеро, и всякий раз, когда я замедляла шаг, через швы просачивалась вода. Холодные лодыжки и пальцы вдруг напомнили мне, как однажды мы гуляли здесь с малышкой Ифой. Когда она забегала вперед, в грязи оставались крошечные следы. Тогда я старалась не наступать на них.

Внезапно Томас остановился, и образ моей смеющейся дочери растворился в тумане.

– Гобнет и ее ведьмы накладывают заклинание на остров посреди озера, – произнес он. – Чары обманут любого смертного. Единственное исключение – сын Роунат, и только до восхода. – Он ненадолго умолк. – Она будет здесь в безопасности. Обещаю.

В молодости меня привлекала уверенность, сквозящая в его голосе. Даже сейчас я ощутила смутное эхо того влечения. Внутри меня простиралась бесконечная пустота, и я жаждала заполнить ее хоть чьей-то непоколебимой верой.

– Увы, не могу пообещать то же самое тебе. Я беспокоюсь, как бы с тобой чего не случилось.

– Со мной? – Я остановилась. – Почему?

Томас задумчиво взглянул на меня:

– Когда вы жили в Уиклоу, ты росла по соседству с семьей смертных, верно?

Я кивнула.

– И, помнится, ты говорила, что в той семье были лишь женщины и дети.

Я снова кивнула. Рассказывать ему о Колуме было бессмысленно: когда мы познакомились, тому едва исполнилось четырнадцать. Он еще не был мужчиной – по крайней мере, на тот момент.

Свободной рукой Томас взял несколько прядей иссохших и редких седых волос, свисающих с левой стороны моей головы, и погладил их пальцами.

– Бойся любого мужчины, которого встретишь на своем пути. Ты уже знаешь, на что они способны.

– Я и так их боюсь. Они глубоко мне противны.

– Тогда почему ты никогда не говорила о смертном, которого исцелила после сражения при А Клиа[5]?

– Что?

Теплая улыбка Томаса дрогнула, а его пальцы едва заметно сжались вокруг моих.

– Аффрика рассказала мне про битву, состоявшуюся незадолго до того, как мы перестали участвовать в войнах смертных. Она видела, как ты помогала умирающим воинам, которых бросили их военачальники. – Отпустив волосы и позволив им упасть мне на ключицу, он пристально смотрел в мои глаза. – Почему ты так поступила?

– Н-не знаю, – пробормотала я.

На трех воинов, которых я нашла в овраге после битвы, невозможно было взглянуть без слез: они рыдали, плевались кровью и прижимали к себе выпавшие внутренности, точно новорожденных младенцев. Самый молодой истошно звал маму. Я приглушила их боль и помогла отойти с миром – всем, кроме этого юноши. Я знала, что мне разрешено помогать лишь детям и женщинам, но не могла позволить ему умереть. Его веки уже сомкнулись, а сердце билось из последних сил. Прижав руку к ране, я исцелила воина настолько, чтобы он смог добраться до дома, как только очнется от лихорадки. Я так устала тогда, что и не обратила внимания на Аффрику.

Томас навис надо мной, и я поняла, что он жаждет иного ответа. Поэтому я сказала именно то, что он хотел услышать.

– Просто оттачивала владение даром. К тому же они были так тяжело ранены, что не смогли бы мне навредить.

Хватка его пальцев ослабла.

– Главное, не забывай, что все смертные мужчины вероломны. Они одержимы алчностью, местью и насилием. Бриан Бору и его старший сын наводят ужас на остальных смертных.

– Почему? Что же они натворили, чтобы снискать такую дурную славу?

– Ты действительно хочешь знать?

Выпрямившись в полный рост, я твердо посмотрела Томасу в глаза.

– Когда Бриана предали викинг из Лимерика по имени Имар и предыдущий король Манстера Муад, они с сыном отправились на их поиски. Имар и его дети запросили убежища в монастыре на острове Скэттери, но Бриан явился туда и не внял мольбам монахов. Он убил Имара и его детей прямо в церкви. Затем созвал войско, отыскал Муада и за один день убил короля и двенадцать сотен его воинов. – Томас ссутулился и какое-то время смотрел на озеро. – Мы знаем, что смертные – дикари, но нарушать неприкосновенность убежища? Уносить столько жизней? Такого на моей памяти не совершал никто. Нельзя допустить, чтобы такой человек завладел севером. Это принесет ирландскому народу невыносимые страдания.

До сей поры я и не задумывалась о порученном задании. В моих мыслях хватало места лишь для тоски из-за скорого расставания с Роунат. Внезапно я осознала, что мне предстоит сделать. Отправиться в Манстер с маленьким племянником и завоевать доверие этого короля? Уму непостижимо. Как мне расположить к себе такого человека? Как не дрожать, разговаривая с ним?

Увидев мелькнувший на лице страх, Томас нежно провел большим пальцем по моей щеке.

– Как только ты окажешься среди близкого окружения короля, никакого волшебства. Как бы ты их не жалела.

– Разумеется. По-твоему, я полная дура?

– Смертные способны обмануть даже самого умного Потомка. Ты разве забыла, скольких наших предков они втянули в свои войны? – Томас нерешительно переступил с ноги на ногу. – Совет дозволяет использовать дар лишь однажды и лишь ради доверия короля Бриана.

– Да, я помню.

– Знаю. Просто… С твоим добрым сердцем, Фоула, сложно отказать смертным в помощи. Я знаю, как трудно не сблизиться с ними, притворяясь другом, но ты обязана помнить: законы нельзя нарушать. Я ведь не зря доверяю это поручение именно тебе, правда?

Взглянув в глаза Томаса, я снова кивнула. В окружающем нас белом тумане его темно-зеленые радужки сияли, словно драгоценные камни. Красивый мужчина, к тому же уверенный в собственной правоте. Сегодня он даже казался не таким изможденным, как обычно. Я вдруг увидела в нем юношу, которого некогда полюбила, задержала взгляд на его лице на мгновение дольше, чем следовало. Томас это заметил.

– В последний раз мы сказали друг другу много лишнего, – мягко проговорил он. – Не забывай, что я по-прежнему очень тебя ценю.

– Спасибо за добрые слова, Томас. – Я перевела взгляд на дальний берег озера. – Я… тоже тебя ценю.

Он широко улыбнулся:

– Я так рад это слышать. Я хочу, чтобы мы…

– Поговорим после задания, Томас. – Я изо всех сил постаралась наполнить голос эмоциями. – Сейчас мои мысли заняты только им.

Я ожидала, что на его лице мелькнет такая знакомая тень разочарования, но этого не случилось. Напротив, он тепло улыбнулся погладил мою руку. Удостоверившись, что сумела его задобрить, я не произнесла больше ни слова, и мы вместе направились обратно к Гобнет. Я больше не вглядывалась в следы на мокрой земле.

– Тебе здесь нравилось? – спросил он немного погодя.

– Мне было приятно жить с Роунат и ее сыном. Она назвала его Брокканом.

– Но ты ведь не постоянно оставалась с ними, правда? – Томас хитро покосился на меня. – Мои вестники говорят, что ты редко бываешь дома.

Под «вестниками» он имел в виду Шенну. Огромный черный ворон умел избегать любопытных глаз, но провести меня ему было не по силам. Я всегда чувствовала кожей, как меня буравят его маленькие желтые глазки.

– Ты уверена, что хочешь этого? Я и сам могу подобрать мальчику подходящую семью. – Томас понизил голос. – И нам не обязательно говорить об этом твоей сестре.

Я покачала головой:

– Я готова исполнить твое поручение и проследить за королем Брианом. Если разразится большая война, наш долг – применить дарованные нам умения, чтобы помочь пострадавшим женщинам и детям.

– Замечательно. Я так рад, что мы снова действуем заодно.

– И я, – согласилась я. – Смотри, вот и Гобнет.

Я уже могла разглядеть старую подругу сквозь густой туман. Впрочем, белое дымчатое марево, окружавшее ее во время заклинания, было еще плотнее. Две молодые ученицы помогали наложить чары, и я терпеливо ждала, пока они закончат колдовать. Томас шагнул ближе, чтобы подхватить Гобнет, если она вдруг упадет. Сотворение заклинаний утомляет ведьм точно так же, как исцеление – меня, а наложение столь сложных чар грозит полностью лишить Гобнет сил, даже невзирая на помощь.

Как я и предполагала, Гобнет рухнула в протянутые руки Томаса, как только закончила произносить заклинание, и он понес ее к лошадям. Юные ведьмы поковыляли за ними, устало опираясь друг на друга.

Я осталась на месте, гадая, что они скажут мне на прощанье.

Забравшись на лошадь, Томас заговорил привычным нейтральным тоном:

– Сегодня ты отвезешь Роунат и ее сына на кранног[6]. Лодка уже ждет на берегу. Твоя сестра больше не покинет остров, иначе на закате того же дня ее сердце остановится навсегда.

По телу пробежала холодная дрожь, и мне стоило огромных усилий не отреагировать на его слова.

– Прощай, Фоула, – произнесла Гобнет, на которой лица не было от усталости. – Скорее бы снова встретить тебя в крепости. Как только выполнишь задание, мы сможем снова болтать и танцевать, как в старые добрые времена.

– Обязательно, Гобнет, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно искреннее.

Я не промолчала и не рявкнула на нее, и ведьма улыбнулась, чуть выпрямившись в седле.

– Не забывай, что мои чары рассеются, если ты покинешь Ирландию, – напомнила она. – Не позволяй смертным увидеть твою истинную внешность.

Томас сжал коленями бока своей гигантской лошади, и она тронулась. Я подняла руку в знак прощания и смотрела им вслед, пока их не поглотил туман.

Я открыла дверь, зашла в отцовский ро, и у меня перехватило дыхание. Роунат сидела на кровати и щекотала четырехлетнего Броккана, который хохотал и катался по полу у ее ног.

– Нам пора, – молвила я.

Сестра кивнула, быстро поднялась и одной рукой подняла сумку, а другой обхватила сына. Тот помахал мне.

– Тетя Фоула! – позвал он, все еще задыхаясь от смеха, и протянул ко мне руки. Роунат опустила сына на пол, чтобы он мог подбежать и обнять меня.

– А что с тобой случилось? – Улыбка Броккана пропала, когда он дотронулся пальчиками до покрасневшей изуродованной кожи на моем лице.

– Пожар, Броккан, – выдавила Роунат.

Мальчик нахмурился:

– Тебе больно, тетя Фоула?

Я покачала головой:

– Ну что, малыш, готов к приключениям?

Он кивнул, но его лицо оставалось невеселым.

– А где ты была? Я соскучился.

– Бродила то тут, то там. Танцевала с ветром и пировала с волками. – Взяв его за руку, я провела носом от запястья до локтя. – А ведь волкам очень понравится такая аппетитная ручка!

Броккан завизжал и спрятался за ноги матери, заливисто хохоча.

– Я тоже по тебе скучала, – сказала Роунат, глядя на меня. – Тебя не было почти два месяца.

– Чем меньше времени оставалось, тем…

Роунат в три шага пересекла комнату и заключила меня в объятия, обрывая меня на полуслове:

– Я знаю.

Я хотела объяснить. Рассказать, что просто не могла совладать со скорбью и тревогой. Но как можно говорить о таком, когда наказание понесет она, а не я? Я позволила сестре держать меня так долго, как она хотела, чтобы спрятать лицо. Еще недавно от таких объятий из моих глаз потекли бы слезы, но теперь они пересохли. Так всегда случается, когда внутри воцаряется пустота.

Отстранившись, Роунат погладила мою здоровую руку.

– Пойдем, – быстро предложила я, не давая ей сказать ни слова. – К полуночи нужно добраться до острова.

Садясь в лодку, Роунат задержала дыхание:

– Меня не страшит одиночество, Фоула.

Я взяла весла, а Броккан забрался на колено матери: этот проворный олененок как-то умудрился даже не намочить башмаки. Роунат закутала его в свой плащ.

– Ну что, сынок? Поплыли на остров?

– Я не вижу. – Он старательно вглядывался в стену тумана, сотворенную ведьмами вокруг краннога. – А где остров?

– Туман слишком плотный, – объяснила я. – Увидишь, когда подплывем ближе.

Броккан прижался к матери, и я оттолкнула лодку от берега. В густой дымке я ничего не различала дальше собственного носа, но не сомневалась, что легко доберусь до островка в самом сердце озера. В детстве мы с Роунат плавали туда каждый летний день. Я найду его даже с закрытыми глазами.

– Томас сказал, что кранног очень уютный. – Кажется, я произнесла это, только чтобы развеять тишину. Уютный или нет, это все еще был кранног: сырое жилище на острове, со всех сторон окруженное водой и грязью.

– Лишь бы в доме было сухо и горел огонь, – улыбнулась сестра.

Я налегла на весла.

– А еще безопасно – смертные его даже не увидят.

Роунат фыркнула:

– И что же, по-твоему, подумают местные жители? Что остров проглотило неведомое чудовище?

– Вряд ли они будут думать о нем слишком долго, ведь там не выращивали урожай и не пасли скот.

Томас часто говорил, что воспоминания смертных гниют быстрее забытой еды, но меня все равно терзали сомнения. Вдруг кто-то попытается добраться до исчезнувшего острова вплавь? Или выйдет в озеро на лодке? Сумеет ли он найти Роунат и навредить ей?

Сестра прижала ладонь к моей щеке:

– Хватит волноваться. Я могущественная ведьма. Никто меня не обидит.

– Неужели у меня на лице всегда написано, о чем я думаю?

– Всегда. – Она подмигнула. – Но читать его умею только я.

Остаток пути я гребла молча. Ветер пускал по воде рябь, и лодка покачивалась на невысоких волнах. Через десять минут я по привычке уперлась веслом в воду, чтобы замедлить ход, и суденышко скользнуло на песчаный берег. Я с облегчением обнаружила, что сам остров не был погружен в этот вездесущий туман, а трава оставалась все такой же зеленой и пышной, как раньше. Чтобы здесь выжить, Роунат придется заняться земледелием, но местная почва была достаточно плодородной. В озере водилось немало рыбы. К тому же здесь обнаружился загон с тремя козами, неподалеку кудахтали четыре курицы.

Роунат направилась к хижине, скрытой в небольшой рощице, и я последовала за ней, прихватив сумки. На первый взгляд низкие земляные стены дома казались прочными, а на крыше лежал плотный слой соломы.

– Я буду счастлива, – сказала сестра. – Здесь есть все, что мне нужно.

Впрочем, на хижину Роунат смотрела недолго. Вскоре она перевела взгляд на боярышник, растущий в самом центре острова.

– Ты ведь сможешь поговорить с ветром, правда?

– Если ветер ко мне обратится, я отвечу, – кивнула она.

Разговоры о голосах ветра заставили меня вспомнить о той ночи, когда сестра попросила меня о помощи. Я отвернулась, не желая задумываться о событии, с которого все началось. Перешагнув через порог хижины, я обнаружила, что внутри она темная, скудно обставленная и потому безрадостная. Как бы я ни старалась, у меня не получалось вообразить, что Роунат будет жить здесь совсем одна.

А вот Броккану было безразлично, что остров крошечный и влажный. Он принялся беззаботно и весело скакать по грязи.

– Мам! – крикнул он. – А мы теперь тут живем?

– Да, но только сегодня, – улыбнулась Роунат.

Я взглянула на сестру. Раньше я никогда не слышала, чтобы она лгала сыну.

В центральном очаге краннога потрескивал огонь, и густой дым валил наружу через соломенную крышу. Роунат готовила суп: он пах диким чесноком и рыбой, которую мы поймали в озере. Несмотря на все мои сомнения, выглядел он весьма аппетитно. Сестра разлила еду по трем плошкам, и мы сели к столу.

За ужином стояла тишина: не слышалось даже привычной болтовни Броккана. Скорее из-за незнакомой обстановки, нежели преждевременной усталости.

– Кушай, родной, – сказала я, положив на тарелку мальчика яблоко, но он лишь покачал головой и продолжил рассматривать свои руки.

Роунат протянула сыну чашку.

– Водички, Броккан? Ты наверняка хочешь пить.

Мальчик послушно взял чашку, осушил ее и вдруг завалился вперед. Роунат поймала сына и усадила себе на колени.

Я подбежала и прикоснулась к его лбу, но он не горел лихорадочным жаром: напротив, кожа Броккана была прохладной на ощупь.

– Что случилось?

– Я дала ему настойку, которую для меня сварил Томас, – объяснила Роунат.

– Какую настойку?

– Она поможет ему уснуть. А еще – забыть меня.

Я вернулась на стул и опустила ложку в плошку с недоеденным супом. У меня пропал аппетит.

– Он совсем ничего о тебе не вспомнит?

Роунат погладила сына по волосам, запуская пальцы в густые кудри.

– У него останутся воспоминания, но нечеткие и размытые. Когда он проснется наутро, ему покажется, что мы расстались не предыдущим вечером, а год назад. – Подбородок сестры задрожал, и она наклонилась поцеловать Броккана. – Вам пора уходить.

– У нас есть весь вечер. Мы можем остаться еще немного.

– Нет. Вам лучше уйти отсюда до наступления темноты. – Она вновь поцеловала сына и погладила его мягкие щечки. – Теперь его главные воспоминания будут о тебе.

Давно выплаканные слезы вновь потекли по моим щекам.

– Ненавижу хранителей и то, как они с тобой поступили.

– Тсс, не злись, – нежно попросила Роунат, а затем протянула свободную руку, и я ринулась к ней. Прильнув к ее боку, я обняла сестру и племянника.

– Я стараюсь.

– Вот и хорошо. – Сестра положила подбородок на мою макушку. – Тебе ведь не о чем волноваться. Мне здесь будет хорошо, и я не сомневаюсь, что под твоим присмотром Броккан вырастет здоровым и сильным. Я счастлива, что знаю это.

– Может, нам просто остаться с тобой?

Она резко выдохнула.

– Томас никогда этого не позволит. Если пойдешь ему наперекор, он заберет у нас Броккана. Этого нельзя допустить.

– А вдруг? Если я его попрошу? Он же…

– Фоула, – повысила голос сестра. – Ты и сама знаешь, что Томас не разрешит тебе остаться со мной. Не обманывайся. Прошу. – Она взяла меня за руки. – Он ведь все еще у тебя в голове. Да, ты всегда предпочитала видеть в людях хорошее, а не плохое, но сейчас все иначе. Не рассчитывай, что он однажды займет мою сторону. – Она строго взглянула на меня. – Пообещай.

– Обещаю.

Роунат положила Броккана на одеяла и достала небольшую сумку с его одеждой.

– Все, Фоула: хватит переживать из-за меня, начинай думать про себя. Я ведь никогда еще не видела такой уродины.

Я прыснула и утерла слезы со щек.

– Вот спасибо.

– Тебя это правда не смущает? – Взгляд сестры скользнул по изуродованной коже на моем лице.

– Нет. Я даже рада, что больше не буду привлекать внимание мужчин – не хватало еще заинтересовать смертного.

– Возможно, ты передумаешь, когда окажешься в Манстере: подальше от крепости и от Томаса.

– Я же уродина, – фыркнула я. – Смертные не пожелают меня, а я уж точно не захочу никого из них.

– Уверена? – Роунат смешно пошевелила бровями. – А ты там ни по чему не заскучаешь?

Я натужно хихикнула, стараясь показать сестре, что ей удалось меня рассмешить, но попытка не убедила даже меня саму.

– Тебе не о чем волноваться. Даже если станет совсем невмоготу, я не возьму смертного любовника. Не подумай, что хочу тебя обидеть.

– Я и не обижаюсь. Просто дразнюсь. Я хочу, чтобы ты прожила в Манстере как можно дольше и чтобы Броккан оставался с тобой. Влюбляться в смертного точно не стоит.

– Да уж. Томас взбесится.

– Это точно. Он заставит тебя вернуться и отдать Броккана на воспитание, а я хочу, чтобы ты присматривала за ним, пока он не вырастет и не станет мужчиной.

Ее серьезный тихий тон заставил меня умолкнуть. Когда мы обсуждали это раньше, я предполагала, что стану воспитывать Броккана, пока не найду ему приемную семью. Но глубоко внутри всегда понимала: Роунат не захочет, чтобы мы с племянником расставались, пока он не вырастет. А это зависит от того, успешно ли я выполню поручение Томаса. При мысли о встрече с этим злодеем, королем Брианом, мои внутренности сжала в кулак невидимая рука.

– Я ведь солгала, знаешь? – сказала Роунат, отстраняясь.

– Броккану? Да, я слышала.

– Нет, я не об этом. Я солгала тебе.

Я приподняла бровь.

– Вовсе ты и не уродина. Напротив, я думаю, что ты очень красивая.

– Роунат. У меня половина лица похожа на оплавившуюся свечу. Моя внешность невероятно отвратительна.

– А твоя внутренняя красота сияет все так же ярко, и смертные ее обязательно заметят.

– Ничего они не заметят.

Роунат странно на меня посмотрела.

– Фоула, тебе никогда не казалось странным, что величайшим из наших предков был Луг?

– Что?

Томас в подобный момент вполне мог начать разглагольствовать об истории нашего рода, но от Роунат я такого не ожидала.

– Он ведь лишь наполовину Туата Де Дананн. Его мать из фоморов, а воспитывали его смертные. – Роунат подняла три пальца. – Если чистота крови была так важна нашим предкам, почему же всеми дарами завладел не полноценный представитель рода?

Вместо ответа я закатила глаза, но Роунат все так же испытующе глядела на меня, что совсем на нее не походило.

– Ответь же, Фоула.

– Хранители учат нас, что секрет могущества Луга – в крови Туата Де Дананн.

Сестра кивнула:

– И все же он решил использовать дары во благо. Как думаешь почему? Потому что уродился добрым или потому что смертные родители хорошо его воспитали?

– В наших летописях говорится, что его приемная мать слыла очень доброй женщиной.

– Но у него был и приемный отец – смертный мужчина. – Роунат вздохнула. – У всех есть и хорошие и плохие черты, Фоула. Не все смертные – злодеи, и не все Потомки лишены изъянов. Уверена, что повстречай я фомора, то и у него нашла бы добродетели.

– Даже не начинай, – содрогнулась я. – Фоморы были воплощением зла.

Роунат взяла мою руку в свою.

– Я просто пытаюсь объяснить, что в смертных, которых ты повстречаешь на пути, будут и добро и зло. Они не животные. Не верь тому, что твердят Томас и Совет.

– Тогда чему же мне верить?

– Что смертные достойны спасения. Что им нужно помогать стремиться к миру, а не следить за ними на расстоянии. Наше могущество угасает. Однажды в Ирландии не останется ни одного Потомка. Мы должны не прятаться, а помогать этой стране и ее жителям.

Я крепко прижала Броккана к груди.

– Сейчас не время для таких разговоров, Роунат. У меня уже нет сил.

Сестра протянула мне нож и постучала лезвием о толстую ткань моего шерстяного платья.

– Если ты правда веришь, что все смертные мужчины – злодеи, убей моего сына прямо сейчас.

Я оттолкнула ее руку:

– Прекрати.

– Нет! – рявкнула она. – Если все смертные мужчины – злодеи, то и мой сын станет одним из них, когда вырастет. Лучше уж убить его прямо сейчас, правда?

– Я не думаю, что все мужчины – злодеи.

– Томас удерживал Ифу в крепости под замком, хотя ей безумно хотелось посмотреть мир. Почему ты позволила ему это?

Перед глазами мелькнул знакомый образ: Ифа и Роунат бегут к лесу. Я стряхнула наваждение.

– За пределами крепости ее ждали опасности.

– А если это не так? Если бы ты могла позволить Ифе жить среди смертных и знать, что она не пострадает?

– Я желала этого больше всего на свете, – ответила я дрогнувшим голосом.

– Тогда сделай шаг к такому будущему. Когда доберешься до Манстера, не просто следи за Брианом Бору, а поговори с ним. Убеди его заключить мир с верховным королем Шехналлом. Докажи Томасу, что это возможно.

Глаза Роунат горели. Она действительно верила в это, но думала ли она о последствиях? Если Совет узнает, что я вмешалась в дела смертных и нарушила Новое соглашение, я лишусь либо дара, либо жизни. Имеет ли это значение? Когда умерла Ифа, часть меня погибла вместе с ней, и теперь мне ничего не стоит пожертвовать собой ради Броккана. Тем не менее сестра желала невозможного. Найти порядочного мужчину, который воспитает Броккана, непросто, но возможно. Заставить целое королевство отказаться от войн… Такое никому не под силу.

– Понимаю, почему ты хочешь этого, Роунат, но я не могу помочь. Только не сейчас. Нельзя нарушать наши законы. Нужно в первую очередь думать о безопасности Броккана.

Роунат ослабила хватку на рукояти ножа.

– Броккан окажется в безопасности, когда короли заживут мирно.

Я молча смотрела на нее и не находила нужных слов. Я не желала ссориться с сестрой накануне расставания, но и лгать ей тоже не могла.

Роунат вздохнула и разжала пальцы, позволяя ножу выскользнуть на пол. Она медленно подняла сына на руки и передала мне.

– Вам пора идти, пока совсем не стемнело.

Мы с сестрой подошли к берегу, и она помогла мне забраться в лодку с Брокканом на руках. Сначала Роунат поцеловала в щеку меня, а потом – сына.

– Я люблю тебя, – прошептала она ему на ухо.

– Я ведь верю, что это возможно, – тихо молвила я. – Верю, что смертные могут исправиться и жить в мире.

– Нет, не веришь. Не всем сердцем. Еще не время. Но однажды обязательно поверишь. – Она улыбнулась. – Я люблю тебя, Фоула.

– И я тебя люблю.

Я помахала рукой и опустила весла в воду. Мы с сестрой не сводили друг с друга глаз, пока между нами не встала завеса тумана. Роунат исчезла за белесой дымкой, окутавшей ее с ног до головы, и я понимала, что в следующий раз увижу сестру лишь спустя много лет.

Ирландское море, 996 год

Гормлат

Тонкая полоска суши на горизонте росла на глазах. Я с трудом, но уже различала густые зеленые заросли дубового Торова леса и бурые пятна построек на месте дублинского рынка и жилых домов. Я две недели ждала, когда вновь ступлю на ирландскую землю, но сердце колотилось не из-за этого. Меня волновало не возвращение в Дублин, я гадала, кто меня встретит. Король Ситрик или король Ивар? Сын или враг?

После свадьбы Гиты я каждый день молилась, чтобы Фальк добрался до Ирландии благодаря осеннему затишью на море и помог Ситрику свергнуть Ивара. Я не желала, чтобы в самом начале нашего союза Олаф увидел, что мы не способны даже освободить город от узурпатора. Теперь же, когда до Дублина оставалось всего ничего, меня одолевали и другие тревоги.

– Олаф, я так хочу поскорее показать тебе, где я выросла, – сказала Гита, которая тоже внезапно обнаружила, что мы почти добрались до дома.

Я оглянулась на молодоженов. Гита широко улыбалась мужу, поглаживая его руку, а тот стоял с беспечным видом, прислонившись к мачте спиной. Что же, этого и следовало ожидать. Ему не важно, кто правит в Дублине – Олафа все равно ждет теплый прием. Никто не обратил бы внимания, что он женат на сводной сестре Ситрика: по крайней мере, такую защиту замужество женщинам давало. Нас передавали из рук в руки. Теперь Гита носит фамилию Трюггвасон и принадлежит новому мужу. Ивар поприветствует ее и поцелует в щеку, даже если на его руках еще не высохла кровь Ситрика.

На корабле чуть побольше я расхаживала бы по палубе взад-вперед. Вместо этого я довольствовалась тем, что наматывала прядь волос на палец и вновь разматывала ее. Намотала: а вдруг Ситрик проиграл сражение? Размотала: а вдруг престол занял Харальд? Намотала: а вдруг Фальк предал моего сына? В голове крутились самые разные мысли обо всем, что могло пойти не так при освобождении Дублина, и мне стоило огромных усилий не закричать в голос.

– Гормлат? – Пухлая детская ручка дернула меня за рукав.

– Да, Арни?

– У тебя волосы выпадают.

Опустив взгляд, я увидела возле ног собственные черные пряди. Проклятие. Я так сильно тянула себя за кудри, что вырывала волосы с корнем. Подняв руку, я смогла нащупать несколько проплешин на голове.

– Тревожишься, Гормлат? – ухмыльнулся Олаф, в открытую глядя на упавшие пряди.

– Разве не все матери тревожатся за сыновей?

Олаф и его воины расхохотались. Их противный смех разнесся по всей лодке, застрял в складках паруса и наконец исчез в открытом море.

– Смейся, сколько хочешь, – рявкнула я, – но я-то знаю, что и твоя мать переживала за твою сохранность. Чтобы защитить тебя, когда ты был маленьким, она сбежала в Киев, рискуя собственной жизнью. Ты хоть знаешь, что с ней случилось, когда она угодила в лапы работорговцам?

Смех мгновенно затих. Щеки Олафа покраснели, и он устремил на меня ледяной взгляд голубых глаз. Все десять его пальцев вздрогнули и потянулись к рукояти секиры.

– Гормлат! – в ужасе воскликнула Гита. – Зачем ты говоришь такие вещи?

Быстро же она встала на его сторону. Я нахмурилась, даже не пытаясь скрыть раздражения.

– Я говорю о них потому, что твоему мужу не помешало бы вспомнить, что стоит на кону. Я сделаю все ради сына – точно так же, как его мать сделала бы все для него. Не вижу в этом ничего смешного.

Повернувшись к ним спиной, я устремила взгляд на приближающийся лонгфорт. Мне безразличны все, кроме Ситрика. Прищурившись, я увидела, как на берегу суетятся люди, но разглядеть их лица пока не выходило. Рослого Ситрика с его длинной, заплетенной в косу бородой заметить издалека было бы несложно, и я внимательно изучала гавань в надежде увидеть сына.

– Вон папин корабль! – закричала Фрейя, показывая пальцем.

Проследив за ее рукой, я убедилась, что в гавани действительно стоит корабль Фалька. На мгновение мое сердце замерло. Значит, Фальк все же добрался до Дублина – но привез ли он с собой Ситрика и его воинов?

– Фрейя, Арни, – позвала я. – Подойдите ближе. Я пообещала папе следить за вами. Не хватало еще потерять вас в порту.

Дети послушались, и мы вместе стояли у борта, пока корабль шел к берегу. Я продолжала разглядывать дорогу, ведущую к лонгфорту из королевских чертогов, и по-прежнему нигде не видела Ситрика. Когда мы пришвартовались, на причале тут и там замелькали знакомые лица, но сотни других людей я видела впервые.

– Папа! – закричал Арни.

Фальк, узнавший сына в толпе, припустил нам навстречу из дальней части порта. Ситрика с ним не было. Незаметно опустив руку в сумку, я нащупала тонкий клинок, спрятанный в подкладке. Крепко держа Арни за руку, я встала за его спиной.

– Подожди, хороший мой. Смотри, сколько здесь народу. Пусть твой папа сам к нам придет.

Дети то подпрыгивали на месте, то вставали на цыпочки, чтобы не упускать из виду Фалька, который прокладывал к нам дорогу, распихивая торговцев. Но где же Ситрик? Меня бросило в жар. Фальк предал его. Точно, предал. Этот ублюдок рискнул жизнью собственных детей, убедив себя, что мне не хватит духу причинить им вред. Я крепче сжала рукоять кинжала и вынула его из подкладки. Прижав Арни к бедру, я обхватила его так, чтобы он не мог пошевелиться.

– Ну хватит, – захныкал он, брыкаясь и вырываясь. – Мне не видно.

Я прихватила его еще сильнее, по-прежнему пряча руку, сжимающую кинжал.

– Прости, Арни, – прошептала я. – Твой папа…

– Мама!

Мой взгляд метнулся в сторону королевских чертогов, и я увидела, как сияющий Ситрик машет мне со ступеней. На нем красовались новая шелковая туника и мантия Глуниарна из медвежьей шкуры.

– Твой папа просил меня за тобой присмотреть, – закончила я и выпустила Арни из мертвой хватки. Бросив нож на дно сумки, я вынула руку и весело добавила: – Смотрите, а вот и он. Бегите скорее к нему.

Дети устремились в объятия отца, а я пронеслась мимо, не дожидаясь Олафа с Гитой, и направилась прямиком в чертоги.

Ситрик сбежал по ступеням мне навстречу, оставив за спиной Харальда, обнимавшего жену Фриггу. Рядом стояли и смеялись шесть их дочерей и маленький сын. Они не обратили внимания, что к городской гавани приближаются десять кораблей викингов. Впрочем, пусть в семье Харальда никому не досталось мозгов, я все равно была рада их видеть. Получается, Харальд не препятствовал восхождению младшего брата на престол.

– Ситрик! – Я ринулась в его объятия. – Я знала, что вы победите.

Сын обхватил меня обеими руками, улыбаясь во весь рот. Неужели он вырос с тех пор, как мы расстались? Да, мне не показалось: его тело стало сильнее и крепче, а борода – еще длиннее.

– Ну конечно же, мы победили. Ивар рыдал как девчонка, когда понял, что лишился города.

– Где же он сейчас?

– Отправился зализывать раны в Уотерфорд. Само собой, уже отправил гонца к верховному королю Шехналлу. – Ситрик взглянул на корабли, вошедшие в гавань. – Десять? Очень хорошо.

– Теперь Шехналл не посмеет на нас напасть, – усмехнулась я.

Ситрик смотрел на море, пока последний корабль не причалил к лонгфорту.

– Сколько он пробудет в Дублине?

– Две зимы.

– Тогда нам предстоит немало работы. – Он указал на городские стены. – Нужно восстановить и укрепить их, особенно с южной стороны.

Я кивнула. Заметив, что к нам идут Олаф и Гита, я понизила голос.

– Поговорим об этом завтра. Олаф умен и честолюбив. Не сболтни ему ничего лишнего.

Сын хитро подмигнул мне и отправился встречать гостей. Гита подбежала к младшему брату и заключила его в нежные объятия, а Ситрик осыпал ее изысканными комплиментами.

Я с удовольствием отметила, что Олафу пришлось поднять голову, чтобы вглядеться в лицо моего сына. Впрочем, приветствия быстро ему наскучили, и он принялся рассматривать город. Особенное внимание он уделил рынку, которому не было равных ни в Англии, ни в Норвегии. В конце концов взгляд Олафа остановился на мне. Его щеки побледнели от холода, а в его глазах, как и во время нашей беседы на корабле, стоял лед.

Я едва заметно улыбнулась Олафу, и он сдержанно кивнул в ответ. Перемирие? Недобрые слова, сказанные в сердцах, могли повлечь серьезные последствия. Я знала, что однажды мне придется перед ним извиниться. Неважно, неважно. Я вернулась домой.

Повернувшись, я зашла в чертоги и направилась к себе. Ситрик уже занял комнату отца, а соседние покои приготовили для Гиты и Олафа, поэтому я открыла дверь в третью по величине спальню.

На кровати лежала обнаженная до пояса девушка. Ее стройное изящное тело обрамляли длинные кудрявые рыжие волосы.

– Вон.

– Но король Ситрик приказал ждать его здесь, – промямлила девица, прикрывая груди туникой.

Я устало вздохнула:

– Если ты – его шлюха, он сам тебя позовет, когда понадобишься, и поверь, сейчас ему не до того. – Я взмахнула руками. – Ступай.

Девица убежала, а я плюхнулась на освобожденную кровать, наслаждаясь плотными шерстяными одеялами и шелковыми простынями. Вот и все, чего я всегда желала: вернуться в Дублин, где правит мой сын. Я прикрыла глаза и впервые за долгие годы погрузилась в глубокий спокойный сон.

По случаю нашего прибытия закатили великолепный пир. Подавали говядину, копченую скумбрию, тунца, медовый хлеб и все овощи, которые только были на свете. Я приказала постараться произвести впечатление на Олафа, чтобы тот боялся дублинских воинов и восхищался могуществом города, и Фальк запомнил это. Он не забыл пригласить ирландских принцесс, вышедших замуж за викингов: более того, усадил их куда ближе к королевскому столу, чем обычно. Мы словно показывали Олафу, что наши семьи уже породнились с местными, а в жилах наших потомков будет течь ирландская королевская кровь. Мы зарабатывали на торговле целые состояния, и ему позволят стать частью этого мира, но не завладеть им единолично.

Ситрик ухмылялся и лапал рыжеволосую рабыню, которой на ум не приходило ничего интереснее вопросов, не хочет ли он еще рыбы или эля. Олаф смотрел по сторонам: взгляд его был заинтересованным, но не хищным. Иногда он заводил разговор с Гитой, притворяясь обходительным мужем, или улыбался своим воинам, когда те находили забавным какой-то ирландский обычай.

– Как тебе Дублин, Олаф? – спросила я после пира. – Ирландцы и викинги неплохо уживаются вместе, не правда ли?

Олаф потрогал серебряный крестик, висящий на шее.

– Пожалуй, что да, когда не пытаются друг друга поубивать.

– Такого уже почти не случается. – Я отпила из кубка. – Все давно заключили союзы, повыходили друг за друга замуж и проложили торговые пути. Иисус призывает нас к миру, и мы не смеем ослушаться.

Олаф кивнул:

– Мирная жизнь действительно идет вашему острову. Как и богатство.

– Понравился наш рынок?

Он сдержанно кивнул:

– Он больше, чем я ожидал.

– Сейчас он тихий, ведь уже почти зима. А вот весной и летом там не протолкнуться. Нам обязательно нужно заключить как можно больше торговых соглашений между Дублином и Вендландом.

– Об этом я и сам догадался, – отрывисто бросил Олаф.

Он заерзал на краю сиденья, словно ожидая, что в зале вот-вот начнется потасовка. Гита туповато улыбнулась мужу и предложила ему еще вина.

– Нет, любовь моя, – ответил Олаф. – Может, лучше поищешь мне эля с медом?

Гита хихикнула, радуясь возможности оказаться полезной.

– Схожу в погреб Ситрика за самым лучшим бочонком. Я-то знаю, где они спрятаны.

Она убежала с искренней улыбкой, делающей ее еще прелестнее обычного. Олаф постучал пальцами по столу и перевел взгляд на своих воинов, которые что-то обсуждали возле очага. Я набрала в грудь воздуха.

– Прости меня за сказанное о твоей матери.

Олаф пожал плечами:

– Ты волновалась из-за сына. Я понимаю.

– Это меня не оправдывает. Я же знаю, ты делаешь все возможное, чтобы вернуть земли, принадлежащие тебе по праву. Мать бы очень тобой гордилась.

Он сжал крестик с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Знаешь, я ведь разыскал ее. Те работорговцы ее не убили.

– Я не знала…

– Никто этого не знает. Когда нас поймали работорговцы, они изнасиловали мать на глазах у меня и отчима, и для всех, кроме меня, эта история тем и закончилась. Но я вырос, покинул Киев, разузнал, куда ее продали работорговцы, и поехал туда. Оказалось, что ее насильно держали в публичном доме, где она и умерла через три года.

– Мне жаль, что ты не успел ее спасти.

Олаф сжал крест еще сильнее.

– Мне тоже. – Теперь его голос звучал тише. – Я убил владельцев публичного дома и всех, кто когда-либо приходил к ней. И не жалею об этом.

Он бросил на меня странный взгляд, а затем поднял кружку и постучал ею о мою. Мы осушили их до дна, не сводя друг с друга глаз. Да, мы определенно заключили перемирие, но мне следует быть настороже. В честолюбии высокий и бледный Олаф может потягаться с любым ирландским королем, если и вовсе не затмит их. На мгновение я вспомнила о предупреждениях Фалька. Вдруг я ошиблась, пригласив его в Дублин? Сигурд Толстый прослыл куда более опасным человеком, но сейчас я понимала, что управлять им намного проще.

Кто-то громогласно подул в рог, перекрывая голоса в тронном зале, и разговоры мгновенно затихли. Воины Олафа принялись озираться в поисках нарушителя спокойствия.

Ситрик поднялся:

– Этот звук означает, что к нам явился верховный король Шехналл. Он привел войско, чтобы отобрать наше золото.

Гости заулюлюкали, зашипели и затопали.

– Но я – не какой-то Ивар из Уотерфорда!

Толпа зашлась возгласами одобрения, и кружки поднялись над головами.

– Кто я? – воскликнул мой сын, стуча кулаком по столу.

– Ситрик! – завопила толпа в ответ.

– А кто мой отец?

– Амлаф Рыжий!

Ситрик усмехнулся:

– Так давайте покажем верховному королю, с кем он связался! – Он достал кошелек и вытряхнул золотые монеты. Они зазвенели и покатились по полу, отражая яркий свет очага. – Золото Дублина – наше! И оно останется здесь!

Толпа разразилась воплями. Воины и воительницы – не то пьяные, не то охваченные жаждой крови – поднялись из-за столов и потянулись к городским стенам.

Пока Олаф собирал своих воинов, я подбежала к сыну.

– Ты знал, что Шехналл направляется сюда? – спросила я шепотом.

– Да.

– Почему же никому не сказал?

– Чтобы у Олафа появилась возможность ускользнуть? Ну уж нет.

На меня произвело впечатление, что сын прислушался к моим словам. Мы вместе вышли из чертогов на холодный ночной воздух. Запахло дымом, и я догадалась, что воины Шехналла подожгли поля вокруг городских стен.

– Как ты собираешься поступить? – спросила я.

– Поговорю с верховным королем лицом к лицу.

– Нет. – Я потянула сына за руку. – Лучше отправь меня. Шехналл убьет тебя, если представится возможность, а меня не тронет.

Ситрик покачал головой:

– Мама, ты не можешь защищать меня вечно.

– В последний раз, родной. – Я взглянула на идущего к нам Олафа. – Теперь на твоей стороне его войско. Преимущество за тобой. Послав меня на переговоры, ты не покажешься слабым. Более того, это Шехналлу придется стыдиться того, что отступил перед женщиной.

Ситрик поджал губы. Воспользовавшись тем, что он не пресек мою идею в зародыше, я перешла в наступление.

– Какие условия ты собираешься ему предложить?

Сын сплюнул на землю и откашлялся:

– Я поклялся воинам, что не стану платить эрек. Никаких других условий у меня нет. Пусть убирается подобру-поздорову, пока дают.

– Так я и передам.

Я забралась на одну из лошадей, подготовленных стражниками Ситрика, и направилась к городским воротам – шагом, чтобы посмотреть на Олафа. Его воины выстроили собственную стену щитов слева от дублинцев. Они выглядели более опасными и дисциплинированными, чем бойцы Ситрика. Когда я проезжала мимо, Олаф подошел, взял мою лошадь под уздцы и повел к воротам.

– И почему на переговоры всегда посылают тебя? – спросил он. – Неужели все ирландцы вмиг теряют рассудок при виде красивой женщины?

– Видишь ли, меня связывают родственные узы почти со всеми королевскими семьями острова. Ситрик – мой сын, ты – мой зять. Глуниарн, предыдущий король Дублина, приходился мне приемным сыном, а верховный король Шехналл – тот самый, что ждет нас за стеной с двумя тысячами воинов, – сводный брат Глуниарна. Кровосмешение здесь в почете, Олаф. Держи это в уме.

Олаф сдержанно рассмеялся:

– Да уж, я начинаю это понимать.

Он отпустил уздцы, и лошадь прошла через огромные ворота, которые открыли специально ради меня. На смену деревянным лачугам быстро пришли широкие зеленые поля, но мне недолго довелось любоваться этой идиллией. В трехстах футах от города ждал верховный король, возглавляющий могучее войско. В передних рядах стояла конница – принцы, их сыновья, племянники и двоюродные братья. Позади замерла пехота.

Я улыбнулась: мой план сработал. Шехналл привел бы куда больше солдат, знай он, что в Дублин приплыл Олаф с тысячей отборных воинов.

Я покрепче взялась за поводья и заставила лошадь, желающую помчаться в галоп, перейти на спокойный шаг. Верховный король восседал на своем скакуне со спокойствием корабля, что замер посреди моря во время штиля. Впрочем, я знала Шехналла достаточно хорошо, чтобы не сомневаться: изнутри его распирает дикая ярость. Богатство и власть значат для него очень многое, он думает и мечтает лишь о том, как их удержать. Я же собираюсь спалить эти мечты дотла.

Остановившись в шаге от него, я склонила голову.

– Представляете, верховный король Шехналл, сижу я на пиру и вдруг чувствую, как в чертогах невыносимо завоняло дерьмом. – Наморщив нос, я оглядела передние ряды его войска. – Вы привели две тысячи человек, но, судя по вони, воины из них так себе.

– И тебе добрый вечер, Гормлат.

Шехналл хмуро оглядел меня с головы до пят. Его седеющие волосы ниспадали до плеч, но борода оставалась черной, а тело – подтянутым. В седле король выглядел величественно.

– Уж не заблудились ли вы? – улыбнулась я.

Верховный король не ответил на эти насмешки. Впрочем, ему всегда недоставало чувства юмора.

– Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь, Гормлат. Я прибыл собрать эрек. Ситрик обязан уважать лежащий на Дублине оброк, иначе он осквернит память покойного брата.

– Это чем же?

– Ситрик находился в Дублине, когда убили Глуниарна. Как он мог такое допустить?

Я взглянула на окружающих короля мужчин: настоящие воины, как, впрочем, и все ирландцы. Тем не менее сегодня они пришли не сражаться. В глубине души никто не сомневался, что мы заплатим эрек и еще до рассвета они отправятся домой.

– Каждый день и каждую ночь по всей Ирландии злодеи обрекают добрых людей на смерть, – ответила я. – Таким злодеем был Эгиль, но нельзя заставить целый город отвечать за его проступки. Более того, убив Эгиля, Глуниарн сам отомстил за свою смерть. Насколько я могу судить, виновный понес наказание.

Шехналл мрачно уставился на меня.

– Я любил сводного брата.

– Но его золото вы любили больше.

Шехналл устремил взгляд вдаль, явно желая сосчитать воинов, выстроившихся на стенах Дублина. Он не любил лгать без веской причины и потому решил со мной не спорить. Разглядев бок о бок с солдатами Ситрика и Фалька войско Олафа, верховный король наверняка осознал, насколько могуч наш новый союз.

– Откажитесь от права на эрек, – предложила я. – Дублин больше не будет вам платить.

Шехналл облизнул зубы и вздохнул:

– Я не собираюсь впустую тратить жизни воинов из-за жалкого клочка земли. Оставьте свое золото себе.

– Непременно оставим. Спасибо, Шехналл. – Я протянула руку для поцелуя, и он неохотно принял ее в свою ладонь. – Дублин желает с вами дружить. Ситрик тоже приходился Глуниарну сводным братом, а сами вы женаты на одной из его двоюродных сестер. Родственники должны быть союзниками. К чему нам это противоборство?

На лице Шехналла мелькнула улыбка:

– У верховных королей не бывает союзников – только подданные. – Он развернул лошадь. – Рад был снова увидеть тебя, Гормлат. Надеюсь, следующего раза не придется долго ждать.

Он ускакал, и его родня потянулась вслед за ним. Пехотинцы устало побрели за ними по густой траве, но на их лицах появились улыбки. Дом. Отдых. Семья.

Одержав победу, я направилась обратно в Дублин.

Когда ворота распахнулись, Ситрик уже ждал меня на той стороне. Хохоча во весь голос, он помог мне слезть с лошади и заключил в объятия.

– Вижу, войско отступило. Значит, он принял мои условия.

– Именно так.

– Трус! – Смех Ситрика разнесся по всему городу. Сын взял мою руку и высоко поднял ее. – Трусливый король Шехналл не совладал даже с моей матерью!

Собравшаяся вокруг толпа кричала, улюлюкала и радовалась так громко, что их оскорбления наверняка услышали и Шехналл, и его отступающее войско. Тем не менее рано или поздно любому веселью наступает конец, и вскоре воины разбрелись по домам или к очагам на площади, готовясь отпраздновать успех славной попойкой.

Однако Олаф не двинулся с места, даже когда Ситрик и Харальд направились к королевским чертогам.

– Пойдем, Олаф, – позвала я. – Сегодня битвы не будет.

Он сложил руки на груди, по-прежнему не сводя глаз с опустевшего поля.

– Ты вроде говорила, что ирландцы славятся ратным делом? Я видывал в Корнуолле торговок рыбой посмелее их.

– Ирландцы бьются до последней капли крови, но они не глупцы. Шехналл вернется, когда ты уведешь воинов из города, но к тому моменту мы уже достроим стены.

Оставив его у ворот, я догнала сына и взяла его под свободную руку.

– Пойдем в чертоги, сынок. Покажем дублинцам, что их король одержал победу.

Сияющий Ситрик обнял меня за плечи, и мы вместе побрели по улицам города, а собравшиеся воины скандировали его имя.

Граница Манстера, 996 год

Фоула

– Тетя Фоула, смотри, – прошептал Броккан. Спрятавшись за валуном, он приложил палец к губам и подозвал меня.

Едва сдерживая смех при виде восторга на лице племянника, я послушно подкралась поближе и тут же поняла, что его заинтересовало. Семья из десяти оленей спустилась в ущелье, по дну которого текла река. Самки изящно склонили головы к воде, а оленята беззаботно скакали между их ног.

– Какие красивые, – прошептал Броккан.

– И сильные.

Спрятавшись за валуном, я поставила сумки на землю и прикрыла лодыжки Броккана подолом платья, защищая кожу от густых зарослей крапивы и утесника. На кустах появились завязи, означающие, что лето вот-вот подойдет к концу, и скоро созреют осенние ягоды. Это время года я любила больше всего. Ифа тоже.

Я крепко прижала Броккана к груди, чувствуя под ладонью биение сердца. Его мягкая щека коснулась моей.

– Мальчик мой, – прошептала я, прижимаясь к нему подбородком, – а ведь если бы ты мог, ты бы наверняка превратился в оленя.

Он рассмеялся, прикрывая рот обеими ладонями, чтобы не вырвалось ни звука.

– Ну, может, только на день, – прошептал он. – Я же стану слишком по тебе скучать.

– Мы бы могли остаться вместе, – подмигнула я. – Я бы забралась на твою спину, и мы бы путешествовали по всей Ирландии со скоростью ветра, чтобы успеть помочь всем больным людям.

– На оленях нельзя кататься, глупая. Это же не лошади.

Броккан наморщил было нос в ответ на мои подтрунивания, но его лицо тут же засияло вновь, когда он увидел на берегу реки двух оленят, игриво бодающихся друг с другом в зарослях папоротника. Я тоже залюбовалась ими, наслаждаясь передышкой от тяжелого путешествия через лес на манстерской границе.

Внезапно до нас донесся крик.

Олени мигом припустили в лес. Повернувшись на шум, я схватила Броккана за руку. Вдали, за рекой, я приметила небольшой ро, окруженный невысокой земляной стеной.

Броккан присел еще ниже, почти с головой скрывшись в траве.

– В чем дело? – настойчиво прошептал он.

Мы вновь услышали пронзительный, исполненный боли крик. На сей раз я не сомневалась, что он донесся из ро на другом берегу.

– Пойдем. – Схватив племянника за руку, я нацепила сумку с травами на плечо. – Кто-то попал в беду. Давай попробуем помочь.

Мы сбежали по склону и пересекли равнину, отделявшую нас от открытых ворот ро. За земляной стеной, возле дома из дерева и глины, стояли две девушки, а рядом с небольшим очагом у внутренней стены расхаживал взад-вперед молодой мужчина. Над огнем висел железный котелок, но мужчина не обращал на него никакого внимания.

На мгновение я замерла в нерешительности. Во время путешествия на юг я держалась подальше от мужчин и помогала травяными настойками только тем, кто приходил с женами и матерями. Как я и ожидала, на людях они вели себя вежливо: всем известно, что худшие злодеяния смертные мужчины творили за закрытыми дверями. За подтверждением далеко ходить не требовалось: за последние полгода я вылечила пятерых женщин, которых наградили синяками и сломанными костями их собственные мужья. Мне приходилось напоминать себе, что некоторые встреченные мною женщины говорили о своих мужчинах с любовью и что невинно улыбающийся малыш, с которым я путешествовала, не обречен стать чудовищем.

Так что же за человек расхаживал перед костром? Хороший мужчина или злодей? Мне предстояло это выяснить.

– Вам помочь? – крикнула я, и мы с Брокканом прошли через ворота ро, держась за руки.

Девушка помладше побледнела при виде моего изуродованного лица и спряталась за сестрой. Та утерла слезы и содрогнулась, изо всех сил стараясь не пялиться на пятна ожогов, покрывающие мою руку.

– Там моя невестка, – всхлипнула она. – Мама говорит, что ребенок застрял.

Мужчина подошел ближе, и теперь я заметила, что его глаза покраснели и опухли.

– Хотите поесть или попить? – Он указал на корзину с хлебом и овощами, стоящую неподалеку от костра. – Берите, что пожелаете.

Я покачала головой:

– Я лекарь. Возможно, я смогу помочь вашей жене.

Он уставился на меня с непостижимым блеском во взгляде, и меня испугала глубина этого чувства. Кажется, я его разозлила. Прикрыв Броккана телом, я приготовилась к вспышке чужой ярости. И о чем я только думала, когда шла сюда с маленьким ребенком?

К моему удивлению, мужчина на нас не набросился – более того, он вовсе не шелохнулся, пока по его щеке не скользнула слеза.

– Не стоит, – тихо сказал он, смахивая ее рукой. – Моя мать уже пытается сделать все, что в ее силах.

Девушки снова разразились рыданиями, и он заключил их в крепкие объятия. Я протянула здоровую правую руку, чтобы шрамы на левой не сбивали его с толку.

– За годы странствий я приняла роды у сотни женщин. Дайте я погляжу на нее.

Из жилища раздался очередной протяжный сон. Мужчина содрогнулся, а затем уныло кивнул.

– Побудь здесь, Броккан. Я скоро вернусь. – Я усадила племянника возле ворот и, наклонившись, прошептала ему на ухо: – Если тебе станет страшно, позови меня, и я тут же прибегу.

Он кивнул и подтянул колени к подбородку. Я улыбнулась: всего четыре года, а на него уже можно положиться.

Не теряя больше ни секунды, я забежала в дом. С порога меня встретил тяжелый запах крови, смешанный с отвратительной вонью пота и рвоты. Молодая женщина, лежавшая на кровати, вскрикнула от очередной болезненной схватки, скрутившей ее тело судорогой. У нее не осталось сил издавать пронзительные крики, которые мы услышали в лесу.

Роженицу держала за руку сидящая возле кровати пожилая женщина с искаженным от тревоги лицом.

– Я здесь, Сайв, – прошептала она. – Толкай, не останавливайся.

Когда я подошла ближе, она взглянула на меня и прищурилась, поняв, что перед ней не одна из дочерей.

– Меня зовут Фоула, – представилась я, отвечая на не заданный вопрос. – Я лекарь.

Я встала на колени возле кровати. Схватка кончилась, Сайв застонала и безвольно расслабила руки. Ее глаза закрылись, и горевший в них свет уступил место безжизненной вечерней мгле. Ее сердце с каждой секундой билось все тише и медленнее, а сердце малыша колотилось с заметными перебоями. Я прикрыла глаза и воспользовалась даром, чтобы узнать причину проблемы. Ах да. Плацента перекрыла шейку матки, и та уже начала рваться. Через несколько минут Сайв умерет от потери крови, а вместе с ней жизни лишится и младенец.

Мать Лонона потянула меня за руку.

– Ты можешь помочь?

В ее глазах стояли слезы, и она уже начала качать головой, предчувствуя ответ. В своем возрасте она наверняка успела повидать немало женщин, погибших при родах, и теперь безошибочно чувствовала дыхание смерти.

– Может быть… Если получится подвинуть младенца. – Я закатила рукава. – Вскипятите пресной воды.

Она выбежала наружу, и мы с Сайв остались наедине.

Что же делать? Томас говорил, что мне позволено использовать дар исцеления лишь однажды и со строго определенной целью: ради расположения короля Бриана. Сейчас совсем не тот случай. Эти люди живут на самой границе Манстера, вдали от королевского дуна в Киллало. Скорее всего, Бриан даже не подозревает об их существовании.

Я взяла Сайв за руку. К ее лбу прилипли длинные темно-русые волосы, а с подбородка на шею стекали струйки пота. На вид ей около двадцати лет – слишком мало, чтобы попрощаться с жизнью. Она напомнила мне Ифу: тот же изящный носик и полные губы. Ифа хотела завести детей, но Томас никогда бы этого не позволил. Лишенная дара, она не могла выйти замуж за Потомка, а отпустить ее в мир смертных он бы никогда не решился. Одиночество и тоска угнетали мою дочь. Высокие стены крепости на острове Феннит стали гробом, в котором ее похоронили задолго до смерти: она дышала, но не жила. Она просила нас с Роунат помочь ей сбежать.

Мое тело и сердце отказались повиноваться указаниям Томаса, и я протянула пальцы к Сайв. Тепло потекло из моей руки в ее брюшную полость, и я сумела отодвинуть плаценту в сторону, заживить разрыв матки и унять жар. Очередная схватка заставила Сайв напрячь мышцы живота, и между ее ног показалась головка младенца.

– Тужься, – шепнула я ей на ухо.

Ее веки задрожали и распахнулись, и я погладила ее руку:

– Сайв, во время следующей схватки нужно выталкивать ребенка. Он уже ждет.

Она кивнула:

– Сейчас.

Сайв закусила губу и закричала – куда громче, чем жалкие всхлипы, которые она издавала перед тем, как потерять сознание. Ее свекровь вбежала в дом с котлом воды.

– Сайв! – ахнула она, и уголки ее губ тронула улыбка. – Молодец. Продолжай толкать.

Я окунула полотенце в кипяток и подождала, пока оно остынет.

– Умница, Сайв. Я уже вижу головку. Еще один толчок – и младенец появится на свет.

Следующая схватка не заставила ждать и несколько секунд. Набрав воздуху в грудь, Сайв напряглась всем телом. Ребенок выскользнул наружу, а за ним последовала и плацента. Бабушка новорожденного подскочила к кровати с веревкой, чтобы перевязать пуповину.

– Нож, – попросила она меня, указывая на полку возле двери.

Подбежав ближе, я увидела стальной кинжал с деревянной рукоятью. Возле него лежал меч. Его обернули в пропитанную жиром овчину, но я все равно видела острый, тускло сияющий клинок.

– Нож, – повторила женщина, требовательно протягивая руку. Я обхватила рукоять, сполоснула кинжал в кипяченой воде и вложила его в ладонь.

– Это мальчик! – вскричала она, не то смеясь, не то рыдая, и обрезала пуповину. – Смотри, Сайв. Ты родила сына.

Она вытерла младенца влажным полотенцем и потерла его грудь, дождавшись оглушительного вопля. Прелестный малыш с коричневыми кудрями и сжатыми в кулаки крошечными пальчиками продолжал кричать, пока бабушка не завернула его в простыню и не отдала матери.

Я понаблюдала за счастливой картиной, а затем вышла из дома. Сайв наверняка хотела отпраздновать радостное событие с семьей, а не с незнакомкой.

После темной комнаты я часто заморгала от яркого дневного света и медленно выдохнула. Девушки переглянулись, улыбаясь до ушей, и вбежали в дом. Их брат не двигался с места, а просто таращился на меня. Сжав кулаки, я бочком двинулась к Броккану, который по-прежнему сидел у стены.

Внезапно мужчина сглотнул и опустился на корточки, обхватив руками живот.

– Поверить не могу. Я думал, она умерла. – Он протер глаза. – С ней… все хорошо?

– Сайв жива и здорова, – осторожно ответила я. – Младенец тоже. Думаю, тебе стоит зайти и увидеть все своими глазами.

Забежав в дом и усевшись возле жены, он принялся нежно гладить ее волосы и шептать что-то на ухо, пока Сайв показывала ему сына. Когда младенец оказался у него на руках, он прослезился и принялся по очереди целовать ребенка и жену, а его мать и сестры, обнявшись, стояли возле кровати и наслаждались семейным счастьем. Глядя на них, я разжала кулаки.

– Ты ей помогла, тетя Фоула? – улыбнулся Броккан, взглянув на меня снизу вверх.

– Да, помогла.

Он запрыгнул ко мне на руки, и я невольно засмеялась, почувствовав на шее его теплое дыхание. Четыре пухлых пальчика погладили мою изуродованную кожу. Ему не важно, что на вид она сморщенная, красная и ободранная. Броккан еще не понимал, что ожоги делают меня уродливой, и это настолько же утешало, насколько и пугало меня. Я гадала, захочет ли он обнимать и целовать свою тетю, когда осознает, почему, увидев ее, остальные отшатываются и отворачиваются?

Я отстранилась:

– Давай-ка я вымою руки, и мы пойдем дальше.

Броккан спрыгнул на землю и подождал, пока я подойду к каменной стене с земляным фундаментом и омоюсь из чаши с водой. Как и всегда после исцеления с помощью дара, по рукам пробежала ледяная дрожь, но на этот раз мороз добрался и до внутренностей. Я услышала в голове голос Томаса: «Исцели того, поможет тебе втереться в доверие к королю Бриану».

Верно ли я поступила? Сайв – бедная молодая девушка, живущая слишком далеко от Киллало – едва ли могла помочь мне завоевать уважение Бриана, и тем не менее я помогла ей куда охотнее, чем какому-нибудь принцу, пострадавшему в развязанной им же войне. Я знала, что Томаса разочарует мой поступок, но не собиралась о нем сожалеть.

– Хотите остаться на ужин?

Я обернулась. Молодой отец добродушно улыбался, стараясь не смотреть на изуродованную половину моего лица.

– Спасибо за предложение. – Я покрепче взяла Броккана за руку. – Но вы наверняка захотите отпраздновать день рождения сына с семьей, мы только помешаем.

Он вытер руки о тунику.

– Мать рассказала, что, пока не пришли вы, Сайв стояла на пороге смерти. Без вашей помощи и праздновать было бы нечего. – Он шагнул ко мне. – Меня зовут Лонон. Я знаю, что никогда не сумею расплатиться за вашу доброту, но прошу, позвольте хотя бы попытаться.

Глядя на его серьезное лицо, я поняла: он действительно хочет, чтобы мы остались, а не предлагает из вежливости.

Я колебалась. Да, меня одолевал голод, но я сомневалась, что хочу остаться в доме, где незнакомый мужчина держит под рукой оружие.

– Прошу, – повторил он. – Моя мама, Муирин, готовит чудесную похлебку. Спросите кого угодно в наших краях: любой скажет, что это настоящая пища богов. Мои сестры – Сорха и Кейлах – тоже хотят, чтобы вы остались. Не говоря уж про Сайв.

Он жестом позвал меня следовать за ним, и я не успела возразить. Вежливый отказ, готовый сорваться с языка, исчез как по волшебству, когда Броккан раньше меня забежал в дом, предвкушая вкусный горячий ужин.

В доме стало куда чище и спокойнее, чем во время родов. Сайв лежала на свежих простынях, прижимая к груди младенца, а вокруг нее суетились сестры Лонона. Его мать, Муирин, принесла в дом плошки с похлебкой, сваренной над уличным очагом.

– Не надо малышу с самого рождения дышать дымом, – объяснила она, протягивая мне плошку. – Хорошо, что сегодня нет дождя, и я могла стряпать снаружи.

Мне показалось, что на ее добродушном лице сейчас куда меньше морщин, чем во время родов.

Мы с Брокканом взяли по плошке и уселись на скамью, стоящую вдоль стены. Остальные радостно болтали между собой, а Муирин подливала им похлебки. Даже Сайв иногда поддерживала беседу в перерывах между едой и кормлением ребенка.

– Такой красивый, – сказала младшая из сестер. – Смотрите, он уже уснул.

Муирин погладила носик младенца.

– Утомительное это дело – появляться на свет. А теперь он покушал, значит, может и поспать. – Она взглянула на невестку и поцеловала ее в щеку. – Да и маме отдых не помешает.

Сайв покраснела и забралась под одеяло, крепко прижимая к себе младенца.

– Нам пора, – сказала я, хотя на дне моей плошки еще оставалась похлебка. – Вы все устали. Броккан, пойдем.

Протянув племяннику руку, я обнаружила, что его веки слипаются, а голова почти опустилась на грудь.

– Уже слишком поздно, – сказал Лонон, глядя на темнеющее небо снаружи. – У нас за домом есть сарай. Давайте я постелю вам, переночуете там.

Будь я одна, непременно бы настояла на своем и провела ночь в лесу, но мне не хотелось мучить засыпающего Броккана. Я кивнула, пытаясь убедить себя в добропорядочности Лонона.

– Спасибо. Ты очень добр.

Лонон отмахнулся:

– Доедай похлебку, а я пока застелю постель. Сорха, принеси-ка мне одея…

Он осекся, услышав за окном стук копыт. Вскочив, Лонон схватил с полки меч и метнулся наружу. Я обняла Броккана и прижала его к себе.

– Добрый вечер, Лонон, – послышался низкий мужской голос. – Все хорошо?

– Да, Мурха.

Голос Лонона звучал чуть ли не веселее прежнего: значит, этот Мурха – его друг. Вот и славно. Ни Сайв, ни Муирин не сумели бы спастись бегством от грабителей, решивших напасть на их ро. Я отпустила Броккана, и он положил голову мне на колени.

– Ты прибыл как нельзя кстати. Всего час назад у меня родился сын. – Я услышала смех Лонона, а потом он явно похлопал этого Мурху по спине.

Пока мужчины приветствовали друг друга, я ковыряла ложкой в похлебке. Сорха и Кейлах выглянули наружу и принялись расчесывать локоны пальцами, чтобы их кудри красиво ниспадали на плечи. Муирин тихо посмеивалась, подмигивая дочерям. Видимо, Мурха – кто-то важный, или, по крайней мере, красивый.

Мне не пришлось ждать долго, чтобы узнать наверняка. Мгновением спустя в ро вошли Лонон и его друг. Мурха поприветствовал девушек и справился об их здоровье, а они опустили взгляды и отодвинули плошки. Я наблюдала за ними, доедая свою похлебку. Мурха действительно оказался видным мужчиной: высоким, со светло-каштановыми волосами до плеч, голубыми глазами и длинными ресницами. К тому же я подозревала, что в этой глуши сестрам нечасто доводится встречать мужчин, не приходящихся им родней. Они краснели до ушей, когда Мурха обращался к ним, а сами отвечали почти что шепотом. Я улыбнулась, вспоминая головокружительные дни юности, когда мое сердце впервые стало биться чаще при мысли о мужчине. Минуло уже восемьдесят пять лет… Тогда отец впервые привел меня на собрание Потомков, где я увидела Томаса, разговаривающего со своим дядей.

– Это Фоула, – представил меня Лонон. – И ее сын Броккан.

Подняв взгляд, я обнаружила, что все смотрят на меня, и вынула изо рта ложку.

– На самом деле Броккан – мой племянник.

Броккан протер глаза, широко зевнул и уставился на Мурху.

– Моя мама умерла, – пробормотал он. – Сгорела в пожаре.

Судя по выражениям лиц, все одновременно сделали вывод, откуда на левой стороне моего тела взялись эти узловатые шрамы. Глаза девушек преисполнились состраданием, а Муирин чуть приоткрыла рот.

– Мне очень жаль это слышать, Броккан, – произнес Мурха нарочито спокойно. – Тебе повезло, что за тобой присматривает такая хорошая тетя.

Броккан широко улыбнулся, и его глаза распахнулись еще шире.

– Я ее люблю. Она всем помогает.

Похвала из уст ребенка заставила всех улыбнуться, а я усилием воли подавила чувство вины. Броккан любил меня, но иногда мне казалось, что я этого не заслуживаю. Он приписывал мне все теплые слова, объятия и поступки, которыми за минувший год одарила его родная мать.

Лонон взглянул на жену, беззаботный сон которой не потревожило даже прибытие Мурхи.

– Броккан не преувеличивает. Если бы не Фоула и Сайв, и ребенок наверняка бы погибли. Она замечательный лекарь.

Мурха устремил на меня неожиданно серьезный взгляд.

– В таком случае я рад, что ты оказалась поблизости, Фоула. – Он сдержанно кивнул мне, а затем сжал предплечье Лонона. – Мне пора. Я загляну к вам завтра.

Лонон посмотрел на друга, наморщив лоб.

– Что-то срочное?

– Нет, я хотел обсудить с тобой новый мост, но это подождет.

Когда они выходили из ро, девушки проводили Мурху жалобными взглядами. Муирин вскочила с места с куда большей прытью, чем я от нее ожидала.

– Останься с нами и покушай похлебки, Мурха. На дворе такая славная погода. Давайте посидим на улице, а Сайв и младенец пусть отдыхают.

Я выглянула в дверной проем. Мурха улыбался, но взгляд, брошенный им на лошадь, выдал желание поскорее отправиться в путь.

– Да, прошу, поужинай с нами. А то будешь потом рассказывать, что мы тебя не накормили, – вставил Лонон. – У меня и немного эля найдется. Давай выпьем за здоровье сына.

Мурха выдохнул и расслабил плечи.

– С удовольствием. – Он легонько пихнул локтем Муирин. – Ну что же, дайте попробовать похлебку, которую вечно нахваливает ваш сын. В прошлом году, когда мы с ним отправились в Мит, его было не заткнуть.

Лонон рассмеялся и поднял со стола котел с похлебкой и плошки, чтобы Сорха и Кейлах вынесли его наружу вместе со скамейками. Я встала из-за стола, чтобы помочь подняться Броккану, но малыш уже умудрился снова заснуть.

– Я его отнесу, – сказал Лонон, возвращаясь в дом. – Сорха уже застилает вам постель.

– Нет, я сама. – Я быстро взяла племянника на руки. Он устало обвил мою шею и талию руками и ногами, и его вес внезапно оказался неподъемным для левой части моего тела, ослабленной заклятием Гобнет.

Лонон схватил меня за руку, помогая удержать равновесие.

– Он уже слишком большой, – заметил он, отпустив меня, как только я выпрямилась. А потом тихо добавил: – Может, я все-таки его отнесу?

Я не ответила, и он сделал шаг назад.

– Я понимаю: мы совсем не знакомы. Но беспокоиться не о чем. Вы здесь в безопасности, а наш сарай совсем рядом с местом, где мы сядем за стол. Он всегда будет у тебя на виду.

Он улыбнулся – открыто, но не настойчиво – а когда я не ответила, поднял с пола мои сумки.

– Следуй за мной. Тут недалеко.

Радуясь, что Лонон больше не настаивает, я вышла на улицу, предоставив ему следовать за мной. Сарай на самом деле располагался сразу за домом, а рядом с ним расставляли скамейки Муирин и Кейлах.

– Смотри не споткнись о ветки, – сказал Лонон, жестом призывая держаться ближе к стене. – Прошлой ночью прошла сильная гроза, и мы еще не успели прибраться.

Я крепко держала Броккана из страха, что упаду и ушибу его, но все же понимала, что сопровождавший меня Лонон этого не допустит. Поймав мой взгляд, он снова дружелюбно улыбнулся.

– Вот мы и пришли.

Лонон толкнул деревянную дверь и закрепил ее у стены с помощью защелки. Сарай оказался скромной постройкой из дерева и соломы. У задней стены стояли два бочонка с зерном, а рядом – ведерко с молоком. В трех небольших мешках виднелись покрытые грязью овощи, а рядом на табурете навалом лежали головки сыра и завернутые в холстину куски масла. Скромные припасы для такой большой семьи, но этого должно было хватить им на зиму. У одной из стен уже постелили толстое шерстяное одеяло, а возле него оставили свернутый платок из грубой шерсти. Опустившись на колени, я бережно уложила Броккана на одеяло и укрыла платком, а потом недолго постояла рядом, чтобы убедиться, что ему удобно.

Показав нам спальное место, Лонон ушел помогать сестрам накрывать на стол. Муирин уже налила Мурхе целую плошку похлебки. Все пятеро расселись по скамьям под смех Лонона над какой-то шуткой гостя. Я бы предпочла улечься возле Броккана, но не хотела вести себя невежливо: я так и не доела свою порцию. Поцеловав племянника в щеку, я тоже пошла к столу.

Сорха подвинулась, освобождая мне место, и мы снова принялись за похлебку – правда, с появлением нового гостя настроение за столом утратило беззаботность. Сестры Лонона изо всех сил пытались произвести хорошее впечатление на Мурху и оттого почти не ели и не говорили, а Муирин все хлопотала: «Еще похлебки? Эля? Может, молока? А хлебушка?»

– Так что там с мостом? – спросил Лонон, когда гость в третий раз заверил хозяйку, что уже сыт.

Мурха проглотил остатки похлебки.

– Король Бриан хочет улучшить торговые пути в этой части Манстера. Для этого нужно построить мост, но сперва необходимо выбрать подходящее место. Такое, где земля достаточно прочная, а река не выходит из берегов при сильных дождях.

– Возле нашего ро берег довольно устойчивый, – ответил Лонон. – Вверх по течению начинается каменистая теснина, а ниже луга сменяются болотами, да и река становится слишком широкой.

Мурха внимательно изучил полоску реки.

– Я так и передам своим людям.

Кивнув, Лонон макнул в плошку кусок хлеба.

– Надо признать, Муирин: не ужин, а объедение. Лонон ничуть не привирал.

– Да и зачем бы мне врать? – отозвался тот, отправляя в лот еще ложку.

– Теперь я понимаю, почему ты не любишь надолго покидать родной ро.

Лонон ухмыльнулся:

– Да и кому вообще нравятся походы на Мит? Местные воины ненавидят нас, вокруг жуткая сырость, а на уме – вот бы скорее вернуться домой.

– В прошлый раз, помнится, ты не ударил лицом в грязь.

– Будто тебе делать было нечего, кроме как за мной следить. – Лонон пожал плечами и легонько пихнул сестру локтем. – На поле боя Мурха такой прыткий, что его сложно заметить.

Мурха покачал головой и расхохотался:

– Раз сложно заметить, сложно и сразить. А вот я сражаю врагов только так.

Закутавшись в плащ, я пересела на край скамьи. Может, этот Мурха и строит мосты, но разговоры о битвах приносят ему удовольствие. Он упивается славой отважного воина. Передо мной сидит одно из чудовищ, о которых предупреждал Томас: мужчина, который на первый взгляд кажется вежливым, но внутри одержим яростью и жаждой крови.

Наконец они закончили обсуждать свои похождения в Мите, и Муирин отправила дочерей в постель. Воспользовавшись случаем, Лонон зашел навестить жену и младенца, и мы с Мурхой остались возле огня одни.

Я подлила себе похлебки. Как и обещал Лонон, она оказалась изумительно вкусной, да и к тому же последние два дня я питалась только кореньями, найденными в лесу. Впрочем, на самом деле я взяла добавку, только чтобы не говорить с Мурхой. Я не могла заставить себя даже пожелать этому человеку доброй ночи. Нет уж, я собиралась дождаться возвращения одного из хозяев и сразу же отправиться спать.

Поначалу казалось, что Мурха и сам не в настроении общаться. Он доедал ужин в полном молчании, что полностью меня устраивало. Но стоило ему положить ложку, и его внимание сосредоточилось на мне.

– Хочешь еще хлеба? – Он протянул мне корзину. – Помогать детям появляться на свет – утомительное дело.

– Как и просто жить на этом свете.

Я взяла ломоть, и Мурха устало улыбнулся:

– Лучше и сказать нельзя.

Я повернулась так, чтобы он заметил изуродованную кожу, ожоги и шрамы, покрывающие левую часть моего тела. Пусть хоть это заставит его прикусить язык. Впрочем, я не дождалась гримасы отвращения, на которую рассчитывала. Вместо этого он улыбнулся еще шире.

– Должно быть, ты сведущий лекарь. Муирин говорила, что уже отчаялась помочь Сайв.

– Я делаю все, что в моих силах. Иногда этого достаточно, но далеко не всегда.

– Значит, моему другу повезло, что ты оказалась поблизости. – Мурха наклонился ко мне. – Откуда ты родом?

– Разве это имеет значение?

– Нет, мне просто любопытно. Мне слышится в твоей речи северный коннахтский говор.

Я поплотнее закуталась в плащ:

– Ты ошибаешься.

Мурха поперхнулся и постучал кулаком по своей груди.

– Не каждый день мне доводится это слышать.

– Правда? – невозмутимо ответила я. – Какая у тебя, наверное, безмятежная жизнь, если ты никогда не ошибаешься.

– О нет, ошибаюсь я часто. Слишком часто.

– Но тебе не любят на это указывать?

Он пожал плечами.

– Не знала, что строителей мостов так уважают в Манстере.

Взглянув на медленно затухающий огонь, Мурха почесал щетину на подбородке. Мерцающие тени сделали его старше, чем мне казалось поначалу. Скорее тридцать, чем двадцать. Когда он говорил, его глаза окаймляла паутинка морщинок, а кожа на руках огрубела и пестрела шрамами.

– Строители мостов у нас действительно не в большом почете, – согласился он, – пусть они того и достойны. Оказывается, возвести мост, способный выдержать паводок, куда сложнее, чем я предполагал.

– Так кто же ты, если не строитель мостов?

На мгновение Мурха замялся:

– Я сражаюсь за отца.

Опустив голову, я искоса взглянула на его плащ. Мужчины, занимающиеся исключительно ратным делом, либо принадлежат к королевской семье, либо настолько хорошо владеют клинком, что король платит им из своей казны. Сначала я отнесла Мурху к последним. Одет он был опрятно, но я не видела золотых украшений, которые так любили королевские семьи. Но к своему вящему удивлению, потом я заметила, что в его плащ вшиты шесть разноцветных нитей.

– Ты действительно принц или стащил у кого-то плащ?

– Ты обвиняешь меня в воровстве? – нахмурился Мурха.

– На принца ты не очень-то похож.

– И часто ты встречаешь принцев, чтобы знать, как они выглядят?

– Нет, но я знаю закон фениев[7]. Он дозволяет носить шестицветные плащи лишь сыновьям королей. Да, я редко встречаю принцев. Обычно они не говорят с такими, как я, а безвылазно сидят у очагов в своих дунах, и на них висит такая уйма золотых ожерелий да серебряных браслетов, что они не могут подняться с места.

Мурха сдержанно рассмеялся:

– Мой клан родом из бедного манстерского королевства. Даже если бы мне в юности и захотелось носить украшения, у нас их попросту не было.

Любопытно. Раз он не мог позволить себе шелка и золото, то наверняка был сыном одного из мелких манстерских корольков. Его улыбка выглядела искренней, но я знала о таких, как он, по рассказам Томаса. Этот Мурха – волк, который пытается подманить меня напускной скромностью. К счастью, мне хватило ума не купиться на овечью шкуру.

– И что, тебе правда нравится разговаривать с подданными? – спросила я. – С нищими и обездоленными?

– Всегда.

– А нести ответственность за их гибель?

Он поднял на меня взгляд, и его черты омрачила тень. Я указала на реку.

– Там, где ты хочешь возвести мост, не проходит ни дорога из Дублина, ни дорога из Уотерфорда. Значит, ты строишь его не для торговли, что бы ты там ни рассказывал Лонону. Тебе нужен мост, чтобы твоя армия могла нападать на Коннахт и грабить их земли.

Он смотрел на меня, утратив дар речи.

– Чтобы торговля процветала, товары должны попадать во все уголки королевства, а не только в прибрежные поселения.

– Мурха, я лекарь. Я часто вижу, как войска Манстера идут на север, и я вижу, чем это заканчивается. Этот мост погубит семью Лонона. Если манстерские воины смогут пройти по нему на север, то и войско Коннахта сможет попасть на юг. Ро Лонона – первое, что встретится на их пути.

Он наклонил голову набок:

– Кто дал тебе право так говорить с…

– Право? – Я повысила голос. – Воздух, которым мы дышим, и земля, по которой мы ходим, – вот мое право. Я рождена в этой стране – так же, как и ты.

– Ты ничего не знаешь о замыслах моего отца.

– Мне и не нужно ничего знать. Короли и принцы – ни дать ни взять дерущиеся на палках мальчишки, жаждущие завладеть одним и тем же клочком земли. А расплачиваются за их честолюбие бедняки.

Мурха опустил плошку на стол и поджал губы:

– Я только что спасла жизнь младенца и не хочу, чтобы это было впустую. Построй свой мост где-нибудь подальше отсюда.

Мурха открыл рот, явно собираясь ответить, но в этот момент из дома вышел Лонон. Я встала и пожелала обоим спокойной ночи, глядя при этом исключительно на хозяина ро, а затем направилась в сарай, где по-прежнему беспробудным сном спал Броккан. Больше я Мурху не видела. Некоторое время спустя я услышала, как он прощается с Лононом, а затем раздался тяжелый стук копыт.

Радуясь, что он убрался восвояси, я приготовилась ко сну и поплотнее укутала Броккана в платок: мне показалось, что у него замерзли плечи.

– Фоула.

Я обернулась на тихий зов и увидела Муирин, вошедшую в сарай с одеялом в руках.

– Возьми. Сегодня холодная ночь.

– Спасибо.

Я приняла одеяло. Муирин потерла плечи и выдохнула.

– Ну и день выдался. Сначала родился внук, а потом к нам заглянул Мурха. – Она хитро ухмыльнулась. – Как он тебе?

– Он показался… обходительным.

– Это так. Сколько бы короля Бриана и его семью ни обзывали выскочками, а свой народ они уважают.

Я замерла:

– Мурха – родственник короля Бриана Бору?

– О да, – сказала она, широко раскрыв глаза. – Ты разве не знала? Он – сын Бриана. Во всем Манстере лучше Мурхи знают только его отца.

– Я решила, что он отпрыск одного из мелких вождей.

Муирин рассмеялась:

– Прости меня. Стоило представить его, как положено, но его визит застал меня врасплох. Впрочем, неважно. Ты вела себя достойно. Только представь: однажды ты расскажешь родным, как разговаривала с будущим королем Манстера!

Ночную тишину прорезал приглушенный вскрик, и Муирин шагнула к двери.

– Пойду помогу Сайв. Она никак не может накормить младенца. Доброй ночи, – добавила она с усталым вздохом.

– Вот, возьмите. – Я достала из сумки горшочек. – Это мазь из капустных листьев. Если намазать ею груди, ребенку станет проще пить молоко.

Муирин крепко обхватила горшочек обеими руками и посмотрела на темно-зеленую мазь, лежавшую внутри.

– Спасибо, Фоула. Ты настоящее чудо.

Как только она вышла, я свернулась калачиком. Значит, Мурха – сын Бриана Бору? Я встретила человека, к которому Томас просил меня втереться в доверие, и обвинила его в убийстве подданных. Зачем я заговорила с ним так резко? Как я вообще осмелилась сказать подобные слова любому мужчине, когда я в ответе за жизнь Броккана? Я совершила большую ошибку. Томас рассказывал, что король Бриан и его старший сын убили Имара из Лимерика и его сыновей в церкви, где те попросили убежища. С таким человеком лучше не спорить никому, а тем более мне. Издав раздраженный стон, я боднула головой деревянный брус.

– Тетя Фоула?

Броккан глядел на меня заспанными, полуприкрытыми глазами.

– Да, родной. Прости за шум. Попробуй заснуть.

Я забралась под одеяло, обняла племянника и подождала, пока его дыхание стало ровным и спокойным. В ясном ночном небе сияли бриллианты звезд. Я гадала, как дела у Роунат и не смотрит ли она на небо в этот поздний час.

– Хороших снов, сестренка, – прошептала я. – Вот бы ты сейчас была с нами.

Но мои слова и заключенное в них желание ничего не значили. Роунат больше не могла мне помочь. Только я несла ответственность за свою жизнь и жизнь Броккана, и щемящее чувство внизу живота подсказывало, что я не справляюсь.

Дублин, 996 год

Гормлат

овсем недавно дикая природа подступала к самым стенам города. Луга пестрели утесником и полевыми цветами, а в дремучие леса к югу от Дублина не осмеливалось сунуться ни одно войско из страха не найти обратной дороги. Старики, которые некогда стали первыми норвежскими поселенцами на ирландской земле, утверждали, что в чащах обитали призраки, волки и давно забытые проклятия.

Все это осталось в прошлом. Теперь во время прогулки за городом я видела лишь пасущихся коров и лошадей, а от утесника и цветов почти не осталось следа. Лес же давно отступил к самому горизонту.

Когда мой покойный муж Амлаф впервые завладел Дублином, он быстро смекнул, что портовый город окружают плодородные земли. Как только он установил власть над поселением, его подданные расчистили лес и пустили древесину в ход. В нашу гавань начали приходить торговые корабли, груженные вином, гагатом, янтарем и рабами, они платили нам щедрый налог за право пришвартоваться в дублинском лонгфорте. Мы же продавали купцам плоды нашего труда: меховые шкуры, сыр, масло, шерстяные одеяла и древесину. Земля Ирландии добра к викингам – куда добрее, чем ее люди.

Я провела пальцем по золотому ожерелью, которое мне подарил Ситрик. Он мог позволить себе это именно благодаря торговле. Отчего же тогда я смотрела вокруг и скучала по дикой природе? Впрочем, я знала ответ на этот вопрос. Когда мы с Амлафом только поженились, я часто бродила в лесной чаще бок о бок с призраками и древними проклятиями. Закрывая глаза, я воображала, что перенеслась в загадочный волшебный край: не в Дублин, где правил Амлаф, и не в Ленстер, где жили мои родители, а… куда-то еще.

На берегах реки росли желтые одуванчики и розовые маргаритки. Только здесь коровы еще не успели уничтожить траву до самых корней. Подойдя ближе, я сорвала несколько маргариток и сплела изящный венок.

Совсем скоро я приметила на горизонте Олафа и его воинов. Моему новому зятю полюбился угон скота, и Ситрик охотно одолжил ему собственного скакуна. Мы хотели, чтобы Олафу и его тысяче воинов было чем развеять скуку, пока мы достраивали стены.

Сегодня, впрочем, Олаф вернулся без нового стада. Возможно, один из окрестных корольков дал его войску отпор, хотя я с трудом представляла, у кого из наших соседей хватило бы на это яиц.

Я не сдвинулась с места и продолжала неотрывно смотреть на реку и свое отражение, увенчанное цветочной короной. Олаф по-прежнему странный. Если он заподозрит, что я отправилась гулять за городскими воротами лишь ради разговора с ним с глазу на глаз, то непременно предпочтет держаться от меня в стороне.

Его воины прошествовали мимо меня к городским воротам, посмеиваясь и переговариваясь. Я побрела в противоположном направлении, не обращая на них внимания. Я сомневалась, что мой план сработает, но тут услышала шелест листвы под лошадиными копытами.

– Здравствуй, Гормлат.

Я подскочила и прижала руку к груди, словно его внезапное появление меня напугало.

Олаф проигнорировал проявление женской беззащитности. Вместо этого он спрыгнул с коня и подвел его к реке. Я молчала, чтобы не мешать Олафу притворяться, что сюда его привело исключительно пересохшее горло скакуна.

– Ситрик упоминал, что ты отправился угонять скот. Не ожидала встретить тебя сегодня.

– Я только что вернулся.

– Правда? – Я огляделась по сторонам. – Тогда где же скот?

– В этот раз я ничего не угнал. – Закусив губу, Олаф разглядывая свое отражение, дрожащее на поверхности реки. – Случилось кое-что странное.

– Во время угона скота? – фыркнула я. – Что-то не верится.

– Правда? А ты думаешь, что все самое интересное всегда происходит в городских стенах?

Я опустила взгляд, чтобы тоже посмотреть на его отражение. По воде бежала рябь, и татуировки Олафа казались размытыми синими пятнами, но его пронзительные голубые глаза неотрывно смотрели на меня.

– Нет, – ответила я. – Пожалуй, ты прав.

Олаф фыркнул и погладил бока коня, нашептывая ему на ухо.

– Так расскажи, что случилось, – попросила я с еле заметной улыбкой. – А я решу, насколько это странно.

Он кивнул, тихонько посмеиваясь: скорее над собой, чем надо мной.

– Я угнал стадо у молодого фермера, живущего за этими холмами, а потом – еще два стада там, за рекой. – Он ткнул пальцем на восток, в сторону Ленстера. – Когда мы возвращались, меня отыскал первый фермер и взмолился, чтобы я вернул его стадо.

– Глупец, – фыркнула я.

– Возможно, – отозвался Олаф. – Но иногда храбрость нужно вознаграждать, и я согласился вернуть его скот.

Я присела на траву и нежно рассмеялась:

– Твое сердце добрее моего.

– Смейся сколько хочешь, но я говорю тебе: так рассудила судьба. Ведь именно тогда и произошло то, что показалось мне невероятным. Фермер свистом позвал пса – здоровенного могучего зверя с длинными ногами и узкой челюстью. Я не сомневался, что зверь распугает весь скот, но этого не случилось. Он подбежал и отогнал коров своего хозяина от двух других стад, которые мы угнали. И я знал, что пес ни разу не ошибся, потому что коровы того фермера были помечены одним и тем же клеймом на боку. Я никогда не видел такой смышленой собаки.

Рассказывая, Олаф, обычно казавшийся сдержанным и суровым, выглядел очарованным и ошеломленным. Какой же странный этот норвежец. Красивые женщины, золотые украшения и пышногривые лошади Дублина не произвели на него никакого впечатления, зато он заинтересовался сообразительным псом.

– Ирландские волкодавы – самые умные собаки на свете, – заметила я. – Неужели ты раньше никогда о них не слышал?

– Слышал, – кивнул Олаф, – да только не верил. Я тут же сказал фермеру, что отдам ему все три стада за этого пса.

Я смогла только озадаченно улыбнуться.

– Теперь ты меня считаешь глупцом?

– Зависит от того, сколько коров ты отдал, – ответила я, пожав плечами.

– Восемьдесят.

– За одну собаку? Ты мог купить такую за сорок.

Олаф беззаботно улыбнулся:

– Но я хотел именно ту собаку и заплатил цену, назначенную ее хозяином. Мне не на что жаловаться.

– Как скажешь.

Я постаралась, чтобы в моих словах не прозвучала насмешка. Олафу не нравилось, когда над ним потешались, да и, справедливости ради, его сделка не столь уж и смехотворна. На обучение таких псов уходили годы, и именитые собаководы продавали щенков за очень большие деньги.

Олаф похлопал коня по бокам и повел его к густой траве на берегу реки. То, что я стояла именно там, было, конечно же, не более чем счастливым совпадением. Я наклонилась и сорвала еще одну маргаритку, пока ее не растоптала лошадь. Теперь уже Олаф смотрел на меня с озадаченным видом.

– Довольно о моих похождениях. Ты-то что здесь делаешь? Неужели украшения из цветов милее твоему сердцу, чем золото и драгоценности?

– Просто гуляю. – Я с трудом удержалась от грустной улыбки. С Олафом надо вести себя сдержанно, иначе он что-то заподозрит. – Когда я росла в отцовском дуне, вокруг простирались бескрайние луга. В Дублине все совсем иначе.

– Иногда я забываю, что ты не из викингов, – хмыкнул Олаф. – Ты ведь родилась в Ленстере, верно?

Я кивнула. Мне польстило, что Олаф постарался разузнать обо мне побольше.

– Мне стоило бы на тебя сердиться. Весь последний месяц ты устраивал набеги на земли моего отца. Впрочем, его уже нет в живых, и Ленстер принадлежит другому.

– Значит, теперь там правит твой брат?

Я покачала головой, и Олаф нахмурился.

– Но ведь твой брат еще жив? Разве у него отвоевали корону?

– В Ирландии совсем другие законы. Начнем с того, что королевский титул после смерти отца не переходит прямо к сыну. Здесь королем может стать любой, у кого есть ри-дамна.

С лица Олафа постепенно исчезла мальчишеская непосредственность, с которой он рассказывал про фермера и волкодава. Мой зять снова выглядел столь же сдержанным и непроницаемым, как и обычно. Меня это не особенно смутило. Мы наконец-то переходили к сути дела.

– Что еще за ри-дамна? – спросил он.

– Любой потомок короля по мужской линии не позже пятого колена имеет право стать королем. Когда умер отец, на трон претендовал не только брат, но и другие мои родственники: дяди, племянники и немало двоюродных братьев.

– Значит, наследником избрали не твоего брата?

– О нет, именно его. Малморда – великий воин, и он был лучшим из всех претендентов. Теперь он возглавляет клан О’Фелан, но всем Ленстером не правит.

Олаф обдумал услышанное.

– Почему же?

– В Ленстере все не так просто. Власть над провинцией разделена между тремя крупнейшими кланами. Когда умер отец, корона перешла от клана О’Фелан к клану О’Муиредег. А когда умер Угайре из клана О’Муиредег, трон достался Доннахе из клана О’Дунхада. – Я указала на восток. – На прошлой неделе ты устроил набег на один из дунов Доннахи.

Олаф презрительно поджал губы:

– Его воины почти не сопротивлялись.

– Потому что они трусы, и сам Доннаха – тоже трус, как и его отец, Доуналл Клоин.

На этот раз я решила не скрывать злобной горечи. Олаф прижал ладонь к боку коня.

– Твой голос полон боли, Гормлат. Что натворил этот Доуналл Клоин?

– За год до смерти Амлаф взял Доуналла Клоина в заложники и потребовал у клана О’Дунхада выкуп. Они согласились, но в последний момент им на выручку пришел верховный король Шехналл, и они отказались платить. – Я закрыла глаза. – Войска Дублина и Ленстера сразились при Таре.

– Я слыхал об этой битве, – вздохнул Олаф. – О ней знают даже в Вендланде.

Я прижала руки к груди:

– Тогда мой муж впервые в жизни проиграл сражение ирландскому королю. Ни один владыка Дублина еще не ведал такого позора. Амлаф потерял на поле боя любимого первенца, Рагналла, и утратил рассудок. Он рыдал как младенец, когда его выжившие сыновья несли Рагналла на погребальный костер.

Я невольно вспомнила тот день, словно все случилось вчера, и моя притворная скорбь внезапно стала такой же настоящей, как трава под ногами.

Олаф забрал у меня одну из маргариток.

– Наверное, я неправильно тебя понял, Гормлат. Я и не знал, что ты так любила Амлафа.

– Это случилось не сразу. Какая тринадцатилетняя девочка хочет семидесятилетнего мужа?

– Никакая.

– Но я всегда его уважала. Все боялись Амлафа, и никто не смел ему перечить. Чем взрослее я становилась, тем больше это ценила.

Олаф протянул мне цветок:

– Любой легенде рано или поздно приходит конец, Гормлат. Даже Амлаф был не вечен.

– О чем это ты?

– Разве верховный король Шехналл не разгромил его при Таре?

– К тому моменту Амлафу перевалило за восемьдесят. Войском с его дозволения командовал Рагналл, а этого дуболома никто не воспринимал всерьез. Шехналл попросту воспользовался тем, что Амлафа одолела старость. Как это грустно. Иногда дети – не благословение, а проклятие.

– Ни разу не слышал, чтобы хоть одна мать произносила подобные слова.

– Они даются легко, если повезло иметь такого сына, как Ситрик.

Много лет назад, когда я только вышла замуж и ненавидела свою новую жизнь, я не подозревала, что однажды скажу что-то подобное. Растущего внутри ребенка я воспринимала исключительно как очередной источник страданий и боли. Я ненавидела беременность – ненавидела, что мое тело больше не принадлежит мне одной. Но как только родился Ситрик, я прозрела. Мне повезло обрести человека, который любил меня и нуждался во мне, и теперь, когда он стал сильным, красивым и могущественным мужчиной, другие матери могли только завидовать мне.

– Он достойный правитель, несмотря на столь юный возраст, – заметил Олаф. – Должно быть, отец им гордился.

Был ли в этой похвале скрытый укол? Гита наверняка успела рассказать ему, что Амлаф не уделял внимания ни Ситрику, ни ей самой, ни ее сестрам. Но если это так, зачем Олаф меня провоцирует?

– Амлаф почти не замечал его, – ответила я, решив, что честность поможет мне здесь больше, чем ложь. – Когда он взял меня в жены, его старшие сыновья Рагналл, Глуниарн, Дугалл и Харальд давно выросли. Амлаф рассчитывал, что после его смерти трон займет Рагналл. Ситрика он называл полукровкой – наполовину викингом, наполовину ирландцем. И родная кровь, и пустое место одновременно. – Я не сводила глаз с Олафа. – Ситрик уже в восемь лет стал вдвое умнее и способнее Рагналла, но Амлаф никогда бы этого не заметил. Сам поймешь, когда у тебя родятся дети, – добавила я не так серьезно.

Щеки Олафа порозовели.

– Не волнуйся, – сказала я. – Гита скоро забеременеет.

– Ты уверена?

– Конечно… Если ты не забываешь навещать ее по ночам.

Олаф хмыкнул.

– Это ведь так, правда?

Мой зять не шелохнулся. Я нежно прикоснулась к его руке. Сейчас или никогда.

– Ведь если страсть не приходит, всегда можно ее разжечь…

Олаф расхохотался:

– А тебе палец в рот не клади, Гормлат.

Я мгновенно убрала улыбку с лица и нацепила подчеркнуто-безразличное выражение. Показать, что меня пристыдили его слова, все равно что согласиться с ними.

– Я просто пытаюсь вам помочь, Олаф.

– Заигрывая со мной?

На этот раз я рассмеялась еще громче, чем он.

– Если тебе мерещится соблазн за каждой улыбкой и жеманным взглядом, ты слишком много времени провел в море. Даже если ты и возжелаешь меня, это не поможет Гите забеременеть.

– Зато мне захочется остаться здесь подольше, верно? Ваши стены ведь еще строить да строить.

На этот раз я не сумела скрыть истинных чувств.

– Олаф, я…

– Не надо, Гормлат. Мне не нужны ни твои оправдания, ни твоя ложь.

– Я не лгу. Клянусь тебе.

Несколько мгновений Олаф молчал.

– Гормлат, у тебя ведь хватает ума. Ты только себя принижаешь, когда пытаешься чего-то добиться, притворяясь обычной шлюхой. – Он постучал пальцами по моему лбу. – Лучше используй вот это.

– Никому нет дела до моих мыслей.

– И почему же?

– Потому что я женщина.

– Дело не в этом. Тебе просто нужно больше стараться, чтобы мужчины тебя услышали.

Я развернулась, с силой впечатав ногу в мокрую траву.

– И как же мне этого достичь? Только не говори, что надо выйти замуж за могущественного правителя. Я по горло сыта этим советом.

Олаф задумчиво прикусил щеку:

– Моя мать была такой же умной, как ты, а вот отчим оказался тупицей. Ее изнасиловали и увели в рабство из-за того, что он не сумел удержать язык за зубами. Говоря начистоту, ей жилось бы куда лучше без такого мужа.

Его слова застали меня врасплох. На моей памяти ни один мужчина не признавал, что женщине было бы лучше остаться одной.

– Гормлат, тебе нельзя полагаться ни на кого, кроме себя. – Он оглядел меня с головы до пят. – Да, ты красива, но если ты считаешь, что всего можно добиться одной красотой, то это ты слишком много времени провела в море. Умные мужчины – такие, как верховный король Шехналл, – это не молодые пастухи и фермеры. Они видят не только это. – Олаф махнул в сторону моего лица. – Однажды твоя красота померкнет, и что у тебя останется? Ничего.

– Я не могу полагаться только на себя. Так уж устроен мир. – Глубоко вздохнув, я сложила руки на груди. – Но у меня есть Ситрик. Этого достаточно.

– Сейчас – да, но во многих отношениях он все еще мальчик, а не мужчина. Начнем с того, что это он должен сейчас убеждать меня остаться, а не ты. – Олаф облизнулся. – Ты ведь его попросила, верно? А он отказался.

Я беззаботно покачала головой, но внутри вскипела от ярости. И как только у него получалось видеть меня насквозь?

Олаф смотрел на меня, и его самодовольная улыбка сменялась подобием искренней озабоченности.

– Однажды он осознает, что ты его затмеваешь, и выступит против тебя. Будь готова, когда этот день настанет.

– Ситрик никогда так не поступит.

Олаф не удостоил меня ответом. Он взял коня под уздцы и направился к воротам Дублина.

Глядя ему вслед, я разрывалась между желаниями зарыдать и закричать. Подавив оба импульса, я сжала кулаки. Ситрик никогда меня не предаст. Сын любит меня не меньше, чем я его. Олаф ошибся.

Казалось, ему нет дела до того, как сильно он меня задел. Я молча проводила его взглядом до самых ворот, и он ни разу не обернулся. До боли прикусив щеку изнутри, я выбросила венец из маргариток в реку. Несколько мгновений он держался на поверхности, а затем ушел под темную воду, и розово-белые лепестки бесследно скрылись во мраке.

Граница Манстера, 996 год

Фоула

Броккан мчался впереди меня, хватался за длинные стебли и хихикал, когда его ладонь щекота- ла роса.

Уже рассвело, и мое лицо согревало летнее солнце. Перед нами раскинулось королевство Манстер. Я невольно любовалась простирающимися до горизонта живописными холмами этой южной провинции и наслаждалась теплым ветром, ласкающим кожу. Остров Феннит тоже считался частью Манстера, но на морском побережье воздух оставался холодным и влажным.

Я вспомнила истории, когда-то услышанные от беглых рабынь из Средиземноморья, чьи раны мне довелось лечить. Чем южнее зайдешь, говорили они, тем жарче становится воздух. Однажды, когда Броккан вырастет, я бы хотела посетить эти страны и познакомиться с другими культурами и народами. Я взглянула на мальчугана, несущегося впереди и заливающегося смехом.

Как знать, вдруг и он захочет отправиться со мной?

Я отогнала эту глупую мысль. Мы могли жить вместе только в Ирландии. Броккан не мой сын, и рано или поздно нам придется расстаться. А уж какое потрясение он испытает, когда корабль выйдет в море, и племянник увидит исчезающие с моего лица и тела шрамы. Нет. Долг превыше всего. Пора держать путь в Киллало и выполнять поручение Томаса. Он не станет ждать вечно. Вскоре он пришлет своего огромного ворона и потребует рассказать, что мне удалось выяснить. Я уже не раз замечала кружащегося над нами Шенну.

Я повторила про себя указания Томаса. Проникнуть в дун Бриана Бору, узнать его замыслы, сообщить хранителям.

Что ж, теперь исполнить это поручение точно будет непросто.

Я запросто могла… нет, должна была избежать ссоры с Мурхой минувшим вечером. Да, я сказала правду: я действительно по горло сыта ирландскими королями, думающими только о сражениях, завоеваниях и грабеже. Их наверняка даже не волновало, что из-за набегов гибнут сотни их сородичей. И тем не менее я должна была держать язык за зубами. Женщина, которая хотела поступить в услужение королю Бриану, не имела права говорить о нем ни единого дурного слова.

– Привет! – внезапно завопил Броккан и припустил по берегу, размахивая рукой.

У костра возле реки сидела большая группа мужчин. О нет, нет, нет. Зачем он им машет? Он же прекрасно знает, что нельзя привлекать внимание, а я даже издалека заметила на поясах мечи.

– Броккан! Вернись! – позвала я.

Он не ответил.

Я припустила за племянником со всех ног, игнорируя боль в левом боку, и все же успела схватить его за руку, прежде чем он добежал до костра.

– Броккан, нельзя говорить с незнакомцами, – прошипела я.

Заметив на траве подбирающуюся все ближе тень, я прикрыла Броккана своим телом. Я попыталась прижать сумку к груди, но из-за охватившего меня смятения пальцы отказались повиноваться. Я повернулась к незнакомцам левой, обгоревшей половиной лица в надежде, что их отвадят мои отвратительные шрамы.

– Простите, что помешали. Мой племянник просто хотел поздороваться. – Я осмелилась поднять взгляд на стоявшего передо мной мужчину. – Простите, что… Ой. – Я выпрямилась. – Это ты.

– Это я, – кивнул Мурха и протянул Броккану руку. – Ну как вы, юноша? Присматриваете за тетей?

Броккан серьезно кивнул.

– Рад это слышать. – Мурха доброжелательно улыбнулся мальчику, а затем перевел взгляд на меня и нахмурил брови. – Держите путь в Манстер?

– Да.

– Из какой же части Манстера ты родом?

К тому моменту я немного оправилась от потрясения и с вызовом посмотрела в его глаза.

– А я не из Манстера.

Двое спутников Мурхи встали, чтобы получше меня рассмотреть. Один рассмеялся, а другой подавился едой. Уродливая ведьма. Их перешептывания парили и кружились в воздухе, словно перья.

Однако стоило Мурхе обернулся – и разговоры стихли. На ярком полуденном свете в глаза сразу же бросились два сияющих длинных меча на его поясе. Стальные рукояти тускло мерцали на солнце. Наверное, даже спутники Мурхи боялись его прогневить.

– Тогда что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Я лекарь. Мы с Брокканом бродим по Ирландии и помогаем всем, кому можем. Сейчас мы оказались в Манстере.

Мурха кивнул:

– Тогда не стану мешать. Желаю удачи в странствиях.

Коротко кивнув напоследок, он вновь направился к берегу реки. Там он схватился за одну из длинных тонких жердей, торчащих из земли. Я увидела около двух десятков таких же. Наверное, я слишком погрузилась в мысли, раз не заметила их сразу. Палки выглядели гладкими и бледными, а значит, с них заранее ободрали кору. Когда Мурха вынул одну из земли, я заметила на дереве две естественные отметки: одна показывала, насколько глубоко палка ушла в почву, а другая – как далеко до грунтовых вод. Сидевшие у огня мужчины взглянули на Мурху и отправились вынимать остальные палки, расставленные вдоль берега.

Мурха достал кинжал и сделал по засечке на месте каждой из отметок. Броккан, которому любопытства не занимать, с интересом наблюдал за происходящим.

– А что ты делаешь? – спросил он.

– Проверяю, насколько сырая здесь почва.

– Зачем?

Мурха указал на реку:

– Ищу подходящее место, чтобы построить мост. Мост – увесистая штука, поэтому земля под ним должна быть прочной. Мягкая глина и ил нам не подходят. А если берег реки слишком каменистый, в нем трудно устанавливать опоры. – Он сунул пальцы в ямку, где раньше стояла палка, вынул пригоршню крепкой глинистой почвы и показал ее Броккану. – Как думаешь, такая земля выдержит мост?

Броккан кивнул, и Мурха улыбнулся:

– Я тоже так думаю.

Подойдя ближе, я снова схватила Броккана за руку.

– Разве ты не собирался строить мост возле ро семьи Лонона?

Мурха небрежно пожал плечами:

– Нет, я об этом и не думал. Просто попросил у друга совета.

Я порозовела. Мурха прав. Он вовсе не собирался строить мост возле ро: это предложил Лонон, желая помочь другу. Мурха посмотрел в мои глаза, хищно ухмыляясь.

– Видишь ли, я не желаю… Как ты там говорила? Чтобы по моей вине гибли подданные.

Пусть я и оказалась не права насчет моста, его дразнящий тон рассердил меня еще больше.

– Не насмехайся надо мной. Все ирландские короли нападают на соседей, а невинные люди потом умирают в оврагах. Иначе мне не пришлось бы посвятить жизнь лечению раненых.

Я выпалила эти слова таким высоким и пронзительным тоном, что Броккан вздрогнул, и это вмиг остудило мой пыл. Следовало держать язык за зубами, иначе Мурха посоветует отцу и близко не подпускать меня к его войску. Безопасность Броккана важнее всего.

– Прости, – быстро добавила я. – Я вымещаю на тебе злость. Это неправильно.

– Незачем извиняться за правдивые слова, – кивнул Мурха. – Я замечаю все это не хуже тебя.

Я огляделась по сторонам. Кроме нас и его отряда, в речной долине не было ни души: я не увидела даже пасущейся коровы.

– Значит, ты собираешься построить мост здесь?

– Думаю, да. – Он протянул мне палку и показал на засечки, которыми отметил расстояние от поверхности до грунтовых вод. – Земля здесь не такая сырая, как выше по течению: Лонон был прав.

– А еще здесь никто не живет.

– Верно. Но когда здесь проляжет торговый путь, это изменится.

Торговля. Это забавное слово к нам привезли викинги. Как же сильно с их появлением изменилась жизнь на острове. Сейчас мне сто пять лет, но перед смертью отец говорил, что я появилась на свет в смутное время: на год моего рождения пришлись самые кровопролитные схватки ирландцев со скандинавскими захватчиками. Отец рассказывал, что до их вторжения жизнь в Ирландии шла своим чередом целые столетия. А теперь все стало совсем иначе, и насколько я могла судить, главные перемены принесли порты, построенные викингами. Торговля, серебро, золото и рабы.

– Ты все еще злишься, – отметил Мурха. – Но я не могу запрещать людям строить жилища там, где они захотят.

– Знаю.

– Тогда в чем дело?

– Что вы продаете в портах?

– Шерсть, дуб, масло и ткань. Все как обычно.

– А рабов, значит, нет?

Мурха помрачнел:

– В Манстере не продают рабов.

– Зато покупают.

– Да, иногда мы покупаем у работорговцев несчастных, которых они выставляют напоказ. Потому что хотим им помочь. Здесь им неплохо живется, и они вольны делать, что пожелают – даже покинуть Манстер.

– А вот в других провинциях я видела…

– И не такое? – закончил Мурха. – Так, может, ты сначала сама побываешь в Манстере и только потом отчитаешь меня за то, как я обращаюсь с подданными? А еще лучше, ступай домой в Ленстер, Улад, или откуда там ты родом, и ругайся на тех, кто тебя так прогневил.

Вынув из земли последнюю палку, он сделал на ней засечку.

Как странно, что Мурха пытался меня убедить, что жизнь в Манстере лучше, чем в других провинциях. Да разве это возможно, когда сам король Бриан перебил стольких людей? Впрочем, заговорить с ним об этом означало продолжить спор, а от успеха моего поручения зависели жизни Роунат и Броккана. Я откашлялась, подавила неприязнь и выдавила из себя подобие искренней улыбки.

– Может, войску твоего отца нужен лекарь?

– А почему тебя это интересует? – фыркнул Мурха. – Мы же только и делаем, что грабим земли соседних королей, забыла? Наши подданные умирают в оврагах, а мы прячемся в дунах и примеряем золотые ожерелья, пока рабы гнут спину. Если ты так скверно о нас думаешь, зачем нам помогать? – добавил он, немного помолчав.

Я задумчиво закусила щеку:

– Потому что я хочу верить, что ошиблась. Если в Манстере все действительно так, как ты описываешь, я бы хотела жить именно там.

Мурха вздохнул, свисающей с седла веревкой привязал к нему палки и забрался на скакуна. Его спутники уже закончили отмечать остальные палки и ждали его на дороге.

– Ну же, Мурха! – позвал один. – Или ты собираешься целый день ухлестывать за этой красоткой?

Остальные захихикали. Мурха покачал головой, но его губы невольно расплылись в улыбке.

– Вернулся бы ты к реке, Кассер, – громко предложил он. – Взглянешь на собственное отражение – мигом начнешь добрее относиться к другим.

Все рассмеялись – даже оскорбивший меня Кассер. Мурха развернул лошадь и потрепал Броккана по волосам.

– Прощайте, мой юный друг. Берегите вашу тетю.

Броккан уставился на него снизу вверх, широко раскрыв глаза и улыбаясь до ушей. Мурха улыбнулся в ответ, а потом устремил на меня серьезный взгляд.

– Скоро ударят холода. Мы уже отправили воинов помогать своим семьям собирать урожай. Мы с дружиной тоже едем домой. Никакого войска сейчас нет, и лекари нам не нужны.

– Всегда есть войско, которому нужны лекари.

Мурха покачал головой:

– Отец вот-вот заключит мирное соглашение с верховным королем. Мы считаем, что сражаться не придется еще очень долго.

Я закатила глаза.

– А теперь я попрошу тебя не насмехаться надо мной. Сначала ты порицаешь нас за войны, а когда мы стремимся к миру, у тебя все равно не находится доброго слова. – Он сердито фыркнул: – Твоему мальчику будет лучше, если вы вернетесь к Лонону. У моего друга доброе сердце. В благодарность за помощь он не даст вам голодать до самой весны.

– Я и сама могу присмотреть за Брокканом.

– Правда? А Лонон рассказал, что, перед тем как уснуть, малец умял три плошки. Он же совсем изголодал.

Я нервно схватила Броккана за руку и крепко ее сжала.

– Мы шли через лес дольше, чем я рассчитывала. Я делаю все, что в моих силах.

– Так постарайся сделать еще больше. Умереть в овраге можно не только от клинка, но и от голода.

Мурха каблуком ударил коня по ребрам, и тот полетел вперед бодрым галопом. Я стояла и смотрела, как за спиной всадника развевается на ветру плащ. Спутники следовали за ним. Копыта лошадей стучали по земле, словно гром.

￼

В наступившей тишине прощальные слова Мурхи опустились на мое сердце тяжелым камнем.

– А мы теперь куда? – Броккан потянул меня за рукав, и я словно взглянула на него новыми глазами. Да, его щеки действительно выглядели впалыми, а руки казались даже тоньше, чем в день расставания с Роунат. Я почти хотела отвести его к семье Лонона, но не смогла себя заставить. Чтобы Броккан остался со мной, я должна выполнить поручение Томаса.

– Мы держим путь в Манстер. – Я указала в сторону, куда только что ускакал отряд Мурхи. – Вон туда.

Дублин, 998 год

Гормлат

лаф расхаживал возле своего корабля. Сначала он проверил паруса и деревянный корпус, а потом заговорил с корабелом, поручив пятерым воинам осмотр мачты. Утром я заметила его возле другого корабля, но не придала этому особого значения. Но уже вечерело, а Олаф еще не покинул лонгфорт.

Я дошла до гавани и остановилась возле корабля, который он осматривал. Светило жаркое солнце, даже легкий ветерок не задувал с моря. Пропитанная пóтом рубаха Олафа прилипала к спине и груди, и с каждым движением под тканью отчетливо проступали очертания мускулов на животе.

– Гормлат. – Он поприветствовал меня знакомой сдержанной улыбкой. – Как дела?

– Хорошо. – Разгладив рукава шелкового платья, я взглянула на стоящие в лонгфорте корабли. – А у вас сегодня кипит работа.

Он кивнул, даже не удосужившись проследить за моим взглядом. Справедливости ради, на рынках Дублина яблоку было негде упасть с самого начала весны, и кораблям не находилось места в порту, даже несмотря на то, что прошлой весной Ситрик его расширил. Я советовала сыну вместо этого сосредоточиться на строительстве стен, но он не желал терять доходы из-за того, что торговцам негде пришвартоваться. Летом Дублин посетили тысячи купцов, Ситрик даже открыл монетный двор, на котором чеканили серебряные монеты для торговли. Теперь мы соперничали с Англией. Амлаф о таком мог только мечтать.

Я поднялась на борт и присела возле скамьи, на которой трудился Олаф. Тем самым я загородила ему обзор руля, который, судя по моим наблюдениям, он как раз собирался проверить.

– А ты сегодня весь в делах, дорогой зять.

Не обращая на меня внимания, Олаф осматривал фалы.

– Ты, наверное, прикидываешь, сколько рабов повезешь домой осенью? Сегодня утром Фальк доставил в Дублин три сотни славян. Среди них немало красивых девушек… да и юношей тоже.

– Меня не интересуют ни красивые девушки, ни красивые юноши, – фыркнул Олаф.

– Да, это я заметила. – Я накрутила прядь на палец. – И это так необычно. Должен же мужчина твоего возраста иметь хоть какие-то предпочтения. – Я хитро улыбнулась зятю. – Ну же, Олаф, расскажи. Я не стану осуждать.

Он задумчиво закусил щеку:

– Я предпочитаю жен, которые рожают мне детей.

Резко вздохнув, я выпустила пряди из рук. Я многие месяцы ждала, когда Олаф заговорит со мной об этом, но все равно его прямота меня поразила. По всему Дублину уже давно ходили слухи, что Гита никак не может забеременеть, и последние два месяца Олаф даже перестал приходить на пиры Ситрика. Простой люд не делился догадками со мной, но проходя мимо них на рынке, я не единожды слышала слово «развод».

– Гита еще молода. У вас столько времени впереди…

Отбросив канат, Олаф хрипло рассмеялся:

– Ты не так поняла. Я не жалуюсь. Отнюдь, меня переполняет счастье. Гита забеременела. Я просто объясняю, почему предпочитаю именно ее.

На мгновение лишившись дара речи, я хлопнула в ладоши.

– Чудесно. Как я рада за вас обоих!

Это действительно чудесная новость. Я опасалась, что Олаф проверял корабли, потому что собирается покинуть Дублин, а бесплодную жену оставить мне – чтобы не так скучно было ждать неминуемого нападения верховного короля Шехналла.

Вскочив, я заключила Олафа в объятия.

– Сегодня вечером мы закатим в вашу честь пир.

До чего же странно выглядит Олаф, когда улыбается. Я никак не могла определиться, становился ли он при этом красивее: слишком привыкла к печальному стоическому выражению, присущего его лицу все остальное время.

– Спасибо, Гормлат. Пусть это станет прощальным пиром.

Моя улыбка исчезла.

– Я не могу допустить, чтобы мой сын родился в Ирландии. Чтобы владеть норвежскими землями, он должен появиться на свет там.

Я покачала головой.

– Мы же договорились, что вы останетесь до празднования Самайна[8], а до него еще три месяца. Ты дал слово.

Олаф пожал плечами:

– Мы пробыли здесь достаточно, чтобы у вас хватило времени отстроить стены. А сейчас мне пора домой.

– Но ведь стены еще не отстроены. – Я указала на внушительную дыру в палисаде между берегом и западными воротами. – Ты же сам это видишь.

– Вы до сих пор не закончили строительство только по воле Ситрика. – Он постучал кулаком по деревянному причалу новой части порта. – Времени у него было сполна.

Я сердито взглянула на Олафа. Да будь он проклят. Я терпеть не могла мужчин, думающих только о себе. Неужели честь и обещания для него пустой звук?

– Женившись на дочери Амлафа Рыжего, ты знал, во что это обойдется. Ты согласился остаться здесь.

– Хочешь забрать Гиту – забирай. Найду другую жену. Может, ее чрево мне удастся наполнить побыстрее.

– Ну и ублюдок же ты.

Олаф расхохотался:

– Пожалуй, так и есть. Твоя правда. – Он схватил секиру и подбросил ее в воздух. Когда он вновь устремил на меня взгляд ледяных голубых глаз, с его лица исчезло всякое подобие улыбки. – Я ведь уже говорил тебе: полагаться можно только на себя.

Не произнеся больше ни слова, я сошла с корабля и помчалась в большой зал. Где же прячется эта сучка Гита? Почему она ни слова не сказала мне о замыслах мужа? Предупреди она заранее, я сумела бы найти нужные слова, чтобы она убедила Олафа остаться. Наверняка жена как-то могла повлиять на него и заставить задержаться в городе на месяц-другой?

Ворвавшись в покои Гиты, я захлопнула за собой дверь. Ее щеки мгновенно покраснели.

– Г-Гормлат, – промямлила она. – А я как раз собиралась тебя искать.

– Да ну? – Я провела пальцем по золотому крестику, висящему на моей шее. – С хорошими новостями или плохими?

Гита поникла еще больше, а ее губы задрожали.

– Я думала, ты за меня порадуешься.

– Порадуюсь? – злобно усмехнулась я. – Потому что ты за два года наконец-то сделала то, на что любой другой женщине хватило бы месяца? – Я медленно похлопала в ладоши. – Молодец, Гита. Молодец!

Она прищурилась:

– Я понимаю, что ты злишься из-за нашего отъезда, но Олаф…

– Плевать мне на твоего Олафа! – огрызнулась я. – Ты – дочь Амлафа. Ты должна горой стоять за свою семью. Ситрик потеряет Дублин, если Олаф уплывет прежде, чем мы достроим стены.

Гита беспомощно рухнула на кровать.

– Я старалась убедить Олафа остаться, но он желает вернуться домой до осенних бурь. – Она взглянула на меня. – Честное слово, я старалась.

– Старайся лучше.

– Не могу.

В ее больших глазах блестели слезы, а на поникшем лице застыло выражение жалостливой беспомощности. Ее отец и эрл Вальтеоф часто покупались на эту уловку. Гита рыдала и падала в обморок, словно нежный цветочек, но это недостойно дочери викингов.

– Ты всегда была слабой. Если Шехналл нападет на нас и убьет твоего брата, я стану винить тебя. – Быстро подойдя к ней поближе, я прижала ладонь к ее животу. – И если это произойдет, на твоего ребенка ляжет такое черное проклятие, что ты сама пожелаешь ему смерти.

Гита оттолкнула меня.

– Убирайся! – вскричала она. – Оставь меня в покое.

Я отступила, дрожа от переполняющих меня чувств. И зачем я это сказала? Гита бесполезная и нерешительная девица, которой слишком легко манипулировать. Повлиять на решения мужа она может не больше, чем я – на морской прилив. И я прекрасно знала об этом, устраивая их брак.

– Прости, Гита. – Я протерла губы. – Когда у тебя родится ребенок, ты осознаешь, на что готова пойти ради него.

Она дрожала, приоткрыв рот, и готовилась разрыдаться.

– А как же я? Разве я не твоя дочь? Разве ты дашь меня в обиду?

Я грустно улыбнулась. Иногда не существует ничего милосерднее истины.

– Кровь есть кровь, Гита. Ты мне – всего лишь приемная дочь, и я готова убить тебя сотню раз, чтобы на один миг избавить от боли Ситрика.

Эта прелестная дурочка сумела только побледнеть.

– Гита, тебе двадцать семь, но ты все еще маленькая девочка. Когда у тебя родится ребенок, ты станешь женщиной и забудешь обо всех глупостях, которыми святоши забили твою голову. Для таких, как мы, не существует ни спокойной жизни, ни всепрощения. В Норвегии тебя поджидает дюжина ярлов, желающих прикончить твоего мужа, едва он подплывет к берегу. А если им удастся это сделать, они убьют и твоего сына. Запомни это.

Слезы ручьями полились по ее щекам.

– Почему ты такая злобная?

– А ты почему такая безмозглая? Такими уж нас сотворили боги. – Я указала на дверь. – И тем не менее этой страной правит мой сын. Если бы не моя злоба, его бы давным-давно убили.

– Олаф говорит, что Шехналл нападет на вас, как только мы уплывем, – ответила Гита дрожащим голосом. – Даже твоя ненависть не спасет Ситрика от гибели.

Она тут же ухватилась за стойку кровати, словно испугавшись собственных слов. Даже не смела взглянуть мне в глаза.

– Вот видишь, – горько улыбнулась я. – Ты уже учишься. Возможно, однажды станешь такой же злобной, как я.

Чтобы не сказать чего-нибудь еще, я развернулась и ушла к себе, напоследок хлопнув дверью.

Проклятие. Все шло наперекосяк, а ведь мы почти достигли цели. Если верховный король Шехналл нападет до того, как мы закончим стены, моим честолюбивым мечтам о свершениях Ситрика не суждено сбыться. А в том, что Шехналл к нам нагрянет, я нисколько не сомневалась.

Взяв графин с прикроватного столика, я налила вина в серебряный кубок, который Ситрик подарил мне на прошлый Лунаса[9]. Я взглянула на кривое отражение своего лица, мелькнувшее на поверхности кубка. Все еще красивая и молодая.

Слишком молодая.

В тот день я приказала слугам приготовить особый пир. Я сомневалась, что Олаф и Гита на него явятся, но следовало отдать им должное: они все-таки пришли. Олаф неспешно вошел в зал, когда подавали горячее, и остановился поговорить с купцами, сидящими возле дверей. Гита послушно стояла подле него и открывала рот, только когда ей задавали вопрос.

Сидящий рядом со мной Ситрик не обратил на их появление никакого внимания. Он целиком погрузился в беседу с Харальдом и Гиллой – сыном Глуниарна, который всего месяц назад вернулся из дуна своего деда в Уладе. Все еще опасаясь, что кто-то из сородичей попытается отнять у сына корону, я начала платить шлюхам, чтобы те доносили мне об их разговорах. Пока я не слышала ничего тревожного, но все могло измениться, как только Харальд и Гилла узнают об отъезде Олафа. Я знала, что теперь мне придется выкладывать за сведения двойную цену, а самые изворотливые запросят даже тройную.

Ситрика же шлюхи больше не интересовали. У него появилась женщина, правда, все та же рыжеволосая рабыня, которую я нашла в его постели, вернувшись из Нортумбрии. Ее звали Онгвен. Три года назад викинги-работорговцы привезли ее из Корнуолла. Теперь она носила шелковые одежды, а волосы изящно перекидывала через плечо: настоящий образец скромности, не то что при первой нашей встрече… Впрочем, женщине не обязательно разряжаться как шлюхе, чтобы привлечь внимание. Стоило признать, эта Онгвен хороша собой. Рыжие волосы на бледной коже напоминали о горящем пламени на фоне белого пепла. Она улыбалась всякий раз, когда Ситрик поворачивал голову в ее сторону, но улыбка тут же исчезала, стоило сыну отвести взгляд. Значит, все еще шлюха. Если Ситрик выпутается из передряги, в которую его загнал Олаф, придется от нее избавиться. Ему все равно давно пора жениться, а нам не помешал бы новый союз с одной из ирландских королевских семей, раз уж на помощь Олафа рассчитывать больше не приходится.

Я пихнула сына под ребра.

– Олаф явился. Хочет сказать тебе кое-что.

Ситрик широко улыбался, явно не слушая меня.

– Это что же?

– Гита забеременела, и завтра он возвращается в Норвегию.

Недоверие на лице сына мгновенно сменилось злобой.

– И почему ты говоришь об этом только сейчас?

– Потому что он должен увидеть твой гнев. Покажи Олафу, что ему придется считаться с твоим мнением. Убеди его остаться в Дублине.

Ситрик стиснул зубы и сурово взглянул на зятя, который как раз подходил к королевскому столу.

– Я слышу, ты вот-вот покинешь нас, Олаф.

Тот кивнул:

– Да. Мой сын во что бы то ни стало должен родиться на норвежской земле.

– Живота Гиты пока даже не видно. Останься с нами еще на месяц.

– Я знаю море куда лучше тебя, Ситрик. Нам с Гитой надо добраться до Норвегии, пока не начались осенние бури. Жизнь этого ребенка для меня важнее всего – даже тебя.

Ситрик сжал кулаки, но, вместо того чтобы с воплями вызвать Олафа на поединок за нарушение клятвы, он указал гостям на свободные стулья рядом с ним.

– Тогда давай просто поговорим. Я хочу, чтобы мы расстались друзьями.

Пока Олаф устраивался на стуле, Гита смотрела на сводного брата с благодарной улыбкой. Что же затеял Ситрик? Я прикусила язык. Мой сын не глупец, и у него наверняка есть план. Мне оставалось только верить в это.

Приняв из рук рабыни кувшин с вином, Ситрик наполнил два серебряных кубка. Когда Олаф и Гита уселись, он вручил один сестре, а другой протянул зятю.

– Поговорим начистоту, брат?

Олаф кивнул.

– Если ты сейчас же уплывешь из Дублина, верховный король Шехналл нападет на нас еще до следующего полнолуния. Его соглядатаи сообщат, что мы не закончили достраивать стены. Неужели ты не можешь сделать одолжение другу – сородичу! – и дать мне еще два месяца? Или хотя бы оставить у нас часть своего войска?

Олаф пристально смотрел на моего сына:

– Ты мне нравишься, Ситрик. Ты достойный человек. Мы с тобой так много разговаривали, а я так и не поведал о своих замыслах. Хочешь про них услышать?

Ситрик чуть склонил голову:

– Такой честолюбивый человек, как ты, должен иметь немало замыслов.

Олаф начал медленно водить пальцем по татуировке, недавно набитой на левой руке – дракон, обвивающий хвостом запястье.

– Первым делом я намереваюсь стать конунгом Норвегии, но исполнить эту давнюю мечту непросто. Вот тебе еще одна причина, по которой я должен уплыть немедленно и со всем своим войском. Следующий же мой шаг, из-за мыслей о котором я не сплю ночами, – это завоевание английского трона. В моих замыслах есть место и для тебя, Ситрик. Ведь если я стану королем Англии, ты достоин завладеть Ирландией. Пусть наши семьи правят этими землями и окружающими их морями. Мы преуспеем там, где обернулись крахом старания наших предков.

– Весьма достойные планы. – Ситрик мельком взглянул на Онгвен и одарил ее короткой улыбкой, а затем снова повернулся к Олафу. – Но чтобы стать королем Ирландии, мне нужна голова на плечах. А я могу ее лишиться, если через несколько недель на Дублин нападет верховный король Шехналл.

– Он не станет тебя убивать. – Олаф наклонился поближе к Ситрику. – Объясни ему, что скандинавские купцы в следующем году снова прибудут в Дублин, только если ты по-прежнему будешь править городом. Иначе викинги начнут бросать якорь в Бристоле, и все налоги от торговли уйдут в казну англичан.

Некоторое время Ситрик обдумывал его предложение, а затем покачал головой.

– Если Шехналл нападет на Дублин и я потеряю город, будет настоящим унижением. Никакие деньги и налоги не помогут мне сохранить достоинство.

– Это верно, но ты обязан научиться проигрывать, Ситрик, – ответил Олаф. – Даже великий Харальд Прекрасноволосый знавал неудачи на поле боя. Ни одному королю не под силу выиграть все битвы.

– Мне это пока удается.

Олаф расхохотался:

– Ситрик, ты взял верх в нескольких мелких потасовках и запугал усталого противника, не готового дать бой. – Наклонившись, он внимательно посмотрел на моего сына ледяными голубыми глазами. – Послушай меня. Я видел, как ты сражаешься на площади. Ты силен, умен и быстр. Однако эти навыки помогают выигрывать поединки, а не войны. Нельзя ближайшие десять лет провести за стенами и рассчитывать, что верховная власть над Ирландией сама упадет в твои руки. Ты должен увидеть, как сражаются враги, но больше всего тебе необходим опыт. – Он помолчал, давая Ситрику обдумать услышанное, но мой сын сохранял бесстрастное выражение лица. Олаф продолжил: – Смирись с грядущим поражением. Верховный король Шехналл заставит тебя присягнуть на верность и захочет, чтобы ты участвовал в его войнах. Уверяю: это пойдет тебе только во благо.

Ситрик с задумчивым видом любовался обручем отца и вертел его вокруг запястья. Я надеялась увидеть вспышку ярости, но сын по-прежнему не давал волю эмоциям. Амлаф давно бы уже раздавил череп Олафа голыми руками. Почему Ситрик не понимает, что только так и нужно поступать с предателями?

– Ситрик, – вмешалась я, не давая Олафу окончательно сбить его с толку. – Не слушай этих ужасных советов. Если ты отдашь Дублин Шехналлу, то вряд ли когда-нибудь вернешь себе власть над ним.

Олаф поцокал языком, словно с ним заговорил несмышленый ребенок:

– Великие воины знают, когда настает время великих побед. – Он вонзил нож в кусок мяса. – Я знавал немало поражений, Ситрик. Работорговцы продавали меня как скот, ярлы пытались лишить головы, короли изгоняли из страны. – Он поднял руки ладонями вверх, чтобы свечи приласкали бледную кожу тусклыми отблесками. – И тем не менее с Божьей помощью я все еще жив.

– Думаешь, это Бог тебя спас? – фыркнула я.

– Нет. Я спасся сам. И поэтому знаю, что однажды стану конунгом Норвегии и королем Англии. Я сам управляю своей судьбой, и Ситрику тоже пора этому научиться. Иногда ты должен сражаться, а иногда – поступить умнее и признать поражение.

Ситрик погладил бороду, устремив невидящий взор за пределы королевских чертогов.

– Ты способен одолеть Шехналла? – спросил его Олаф.

Ситрик покачал головой.

– Тогда поступи умнее. Не бросай в бой лучших воинов. Отправь сражаться рабов и покажи, что не сдаешься без битвы. Когда Шехналл войдет в город, он увидит, что народ на твоей стороне. Он захочет договориться. Это мой совет – сам поступай как знаешь. Так или иначе, начинай думать своей головой. – Он покосился на меня. – Надо признать, твоя мать хитра и изворотлива, но неспроста женщины не правят нашими землями.

– Попридержи язык, мальчишка. – Мой взгляд упал на вертел, торчащий из куска жареной говядины. В шее Олафа он бы смотрелся лучше. Я бы охотно выпотрошила мерзавца прямо в тронном зале, как когда-то Глуниарна. Если бы мы только остались одни.

Олаф словно не услышал оскорбления. Вместо этого он положил руку на плечо Ситрика.

– Если Шехналл победит, и ты предложишь ему переговоры, он не станет тебя убивать. Ты сможешь выведать, что он замышляет, а может, узнаешь и что-то полезное для завоевания ирландского трона.

Взяв Онгвен за руку, Ситрик поднял кубок:

– Удачи тебе, брат, и тебе, сестра. – Он поцеловал Гиту в щеку. – Пусть ваш ребенок родится здоровым. Надеюсь, к следующей встрече мы с тобой уже будем править Англией и Ирландией!

Я небрежным взмахом руки опрокинула кубок и отправилась в свои покои. У меня не осталось сил на лживые улыбки и притворные извинения. Если Ситрик собирается последовать совету Олафа, то таков уж его выбор, но я вовсе не собиралась разыгрывать дурочку перед клятвопреступником.

На краю прикроватного столика стоял кувшин с вином, и я наполнила свой кубок, пролив немного на пол. На серебряной посуде отражались отблески свечей. Красные и рыжие всполохи скользили по ручкам змеиными языками.

Подняв голову, я посмотрела на огонь, больше не довольствуясь искаженным отражением. Я пододвинулась ближе. Еще ближе. Тихое шипение, казалось, исходило от поднимающегося дыма. Нет… Шепот. Он говорил со мной… Он чего-то хотел. Я протянула руку, и ладонь замерла над пламенем.

Оно разгоралось все сильнее, и наконец коснулось моих пальцев. Танцуя, скользнуло по костяшкам. Внезапно моя печаль исчезла без следа, сменившись умиротворением.

– Мама?

Я отдернула руку. Дверь открылась, и в покои вошел Ситрик.

– Тебе стоит пойти и помириться с Олафом и Гитой.

Мое сердце вновь заполнила холодная ярость, и я повернулась к сыну спиной.

– А тебе стоит его убить.

Ситрик вздохнул и подошел к кровати, скрипя половицами.

– От живого Олафа больше пользы, чем от мертвого.

– Он нарушил клятву и предал тебя. С такими людьми нельзя поступать иначе.

– Я никогда не забуду, как он со мной обошелся, но сейчас не время для мести. – Усевшись рядом, сын взял меня за руку. – Ты поможешь мне достойно проиграть верховному королю Шехналлу?

– Я помогу, что бы ты ни замышлял, но сдаваться так рано – большая ошибка.

Ситрик отпил вина и задумчиво посмотрел на свечу, стоящую на столике возле кровати.

– Помнишь, как отец вернулся домой после битвы при Таре?

– Нет.

– Еще как помнишь. – Ситрик пристально смотрел на меня, пока я не заглянула в его глаза. – Он рыдал над телом Рагналла, словно малое дитя. Глуниарну и Эгилю пришлось оттащить его силой, чтобы женщины могли приготовить Рагналла к погребальному костру.

Это неприятное, постыдное, позорное воспоминание. Горожане шептались, что король сошел с ума от горя. И я ничем не могла ему помочь. В тот день я утратила влияние в городе – задолго до того, как Амлаф испустил дух. Всего за одну ночь я стала полным ничтожеством.

Ситрику тогда едва исполнилось восемь, но даже в том юном возрасте он понял, что произошло. Титан пал. Власть перешла к другому человеку, и его жизнь навсегда изменилась.

Я похлопала сына по кисти.

– Ты бы никогда так себя не повел, Ситрик. Ты храбрее отца.

– У меня и нет причины так себя вести. Как нет сыновей, которых я мог бы оплакивать. – Он раздраженно выдохнул. – Ну как мне сердиться на Олафа? Он хочет, чтобы сын появился на свет в родном краю. На его месте я желал бы того же.

В его голосе мелькнули непривычные печальные нотки. Я неотрывно глядела на сына и заметила, как по его лицу пробежала мимолетная тень.

– Мы подберем тебе жену, – прошептала я. – Любая из ирландских и скандинавских королевских семей захочет с тобой породниться.

Ситрик покачал головой:

– Эти женщины мне не нужны.

Прекрасно зная, кто нужен сыну, я опередила его, выпалив:

– Значит, ты хочешь жениться на Онгвен? – и тут же прикусила язык. Сейчас не время для споров. – Нам нужны союзники, но если ты желаешь взять в жены именно ее, то женись.

Ситрик явно не услышал. Он смотрел вдаль невидящим взглядом, словно отгородившись от всего мира.

– А еще я хочу прожить достойную жизнь, как мой отец. Желаю, чтобы мое имя стояло в одном ряду с Амлафом Рыжим. Пусть я ныне и король Дублина, я еще ничего не достиг.

– Тогда сразись с Шехналлом. Если проиграешь, то еще успеешь с ним договориться. А если победишь, о тебе станут слагать легенды.

– Я не сумею победить. Олаф прав. Нужно поберечь лучших воинов и подготовиться к следующей войне. – Его тон стал грубее и жестче. – Ты слишком долго прятала меня за своей юбкой. Пора положить этому конец.

Я допила остатки вина и икнула.

– Зато ты жив! – Я отпихнула сына. – А все любимчики твоего отца уже в могиле: и Рагналл, и Глуниарн, и Эгиль.

Я поставила кубок на стол. От вина и волшебного огня у меня кружилась голова. Хватало сил лишь на то, чтобы растянуться на кровати, дрожа всем телом.

Уже слипающимися от усталости глазами я увидела, как Ситрик накрыл меня одеялом и вышел из спальни. Наверняка он вернулся на пир, чтобы продолжить беседу с Олафом.

Моя подушка промокла от льющихся ручьями слез. Я стольким пожертвовала ради Ситрика и Гиты, а они этого нисколечко не ценили.

Однажды и моя мать назвала меня неблагодарной. На мгновение мне захотелось снова с ней поговорить. Глядя на свои черные кудри, лежавшие на подушке, я вспомнила, как мать расчесывала их перед сном. Густые темные пряди на шелковой ткани в отблесках свечей… Отец всегда называл волосы матери венцом ее красоты, который унаследовала я… и мой брат.

Не пора ли обратиться за помощью к Малморде?

Если Ситрика не спасет Олаф, возможно, это удастся его дяде. Малморда не раз говорил, как важен Дублин для его замыслов. Но если я попрошу у него помощи, он захочет что-нибудь взамен. «Бросай Ситрика, прячься, выходи замуж, рожай». Из его рта вновь польются слова матери, и на сей раз я не смогу обратить их в шутку. Мне уже сорок, а на голове по-прежнему ни единого седого волоска.

Что же ждет Ситрика? Малморда наверняка попытается использовать его в своих целях, а меня уже не будет рядом, чтобы его защитить.

В глазах вдруг помутилось, а веки сделались такими тяжелыми, что стало больно держать глаза открытыми. Перед тем как закрыть их, я в последний раз взглянула на серебряный кубок, принесенный Ситриком. Нет, нельзя обращаться к Малморде… Брат заберет у меня все… все, к чему я так стремилась… и единственного человека, который всегда принадлежал только мне одной.

Киллало, 998 год

Фоула

– Еще ежевика! – Броккан подскочил к ветвистому колючему кусту и принялся обрывать спелые ягоды. Стряхнув замерзшую росу, он отправил в рот сразу две.

– Скоро мы доберемся до дуна короля Бриана в Киллало, – сказала я и проглотила ягоду, предложенную племянником. – Там нас накормят получше.

Я не чувствовала уверенности, с которой произнесла эти слова. За два года мы повстречали немало людей, но далеко не все были нам рады. Обычно угощали только те, кто нуждался в помощи. А вдруг нас даже не пустят в королевский дун? В последнее время мы с Брокканом питались созревшими по осени ягодами, но как только ударят холода, в лесу не останется ничего съедобного. Что же ждет нас потом? Мы едва пережили прошлую зиму: малыш постоянно мерз и голодал. Я сомневалась, что выдержу еще одну, бродя по стране и любуясь исхудавшим лицом Броккана. Сколько бы он ни притворялся счастливым, я знала, что на самом деле ему тяжело жить так.

– А мне нравится ежевика, – заявил Броккан с набитым ртом. – Объедение!

– Да уж, достаточно взглянуть на фиолетовые пятна на твоих пальцах, – улыбнулась я. – Ифа тоже ее любила.

– А кто такая Ифа? – прищурился он. – Я ее знаю?

– Нет. Она умерла до твоего рождения.

Броккан отвлекся от ежевичного куста и уставился на меня.

– Значит, теперь она живет с ветром.

Я погладила его подбородок пальцем. Его слова застали меня врасплох.

– В какие странные вещи ты веришь, малыш.

– Мама так и сказала мне перед тем, как умерла: мертвые живут с ветром. И если я захочу с ней поговорить, ветер передаст мои слова.

У меня перехватило дыхание. Это очень похоже на Роунат, но все же слишком странно даже для нее. Броккан родился не истинным Потомком – ни волшебником, ни друидом, ни целителем – а слова смертного для ветра пустой звук.

Я почувствовала, как пять пальчиков сжимаются вокруг моего пальца.

– В чем дело? – спросил малыш.

Свободной рукой я сорвала еще одну ягоду, подбросила ее в воздух и поймала ртом.

Броккан захихикал и попытался повторить трюк. Пока он возился с ягодами, я постаралась взять себя в руки. Если даже племянник, которому нет и семи, запросто видит меня насквозь, следует лучше скрывать мысли. Учитывая пытливый ум Броккана, зря я заговорила с ним про Ифу. Зачем ему нести на плечах чужую скорбь по двоюродной сестре, которую он никогда не встречал?

– А давай наперегонки до вершины холма? – хитро улыбнулась я. – Спорим, я быстрее?

Броккан фыркнул от смеха и чуть ли не подпрыгнул на месте.

– Вперед!

Он побежал во всю прыть. Тяжело дыша, я припустила за ним и постаралась не отставать, за что и поплатилась болью в левом боку. С вершины холма открывался дивный вид на реку, а ее долину усеивало более двух десятков ро. Я никогда не видела столько жилищ в одном месте.

– Тетя Фоула! – закричал Броккан. – Гляди!

Уперев руки в бока, я проследила за его указательным пальцем.

– Я и не думала, что мы уже так близко. Наверное, это и есть дун короля Бриана Бору.

– Какой огромный! – ахнул Броккан. – Сколько же там народу живет?

Не дожидаясь ответа, он помчался вниз по склону.

Я внимательно посмотрела на дун и постаралась хотя бы приблизительно угадать ответ: Броккан наверняка повторит вопрос позже. Дун короля Бриана, несомненно, один из крупнейших круглых фортов, которые я видела в своей жизни. Высокие каменные стены окружали пространство не меньше трехсот футов в диаметре, а снаружи виднелись три оборонительных рва. Вдоль западной стены тянулся длинный чертог, в котором наверняка устраивали пиры и собрания. Внутри легко могли поместиться две сотни человек.

Над крышами домов поднимался дым. Даже если слухи верны и король Бриан действительно отправился в Мит заключать мирное соглашение, дети и женщины его клана наверняка остались в Киллало. Пусть я и прибыла сюда, чтобы завоевать доверие короля, я надеялась на его отсутствие. Просто не чувствовала в себе сил общаться с безжалостным правителем, однажды убившим более тысячи человек за один день. К новой встрече с Мурхой я тоже не подготовилась, ведь он настаивал, чтобы мы вернулись в ро Лонона, а я не послушалась.

– Не убегай, Броккан.

Я припустила вниз по склону вслед за племянником, опасаясь потерять его из виду. Нам вряд ли обрадуются в дуне в столь ранний час, а возможно, и в любое другое время. Надо его к этому подготовить. К счастью, мальчик не успел умчаться слишком далеко.

– Не волнуйся, тетя Фоула. Я все помню.

Его спокойный голос помог мне унять бешеное сердцебиение, и мы вместе пошли в Киллало.

Рядом с дуном бежала узкая быстрая речка – полная противоположность просторным спокойным лугам, раскинувшимся на ее берегах. Мы с Брокканом неторопливо шли по тропе: он с любопытством разглядывал все вокруг, а я старалась привлекать как можно меньше внимания. По дороге встретилось немало людей: тут и там на полях собирали урожай, кучка юнцов приглядывала за свиньями. Вдалеке паслось коровье стадо, его сторожили и молодые парни, и мужчины постарше. Никому не было дела до двух незнакомцев, и я сочла это весьма необычным. Как правило, женщина, покрытая ужасными шрамами от ожогов, вызывала хоть какую-то реакцию: от вежливого приветствия до недружелюбных предложений убираться куда подальше.

Когда мы подошли к дуну поближе, я поняла причину их безразличия. У ворот стояли три десятка воинов, вооруженных мечами и щитами. Жестокие. Мстительные. Злобные.

– Броккан, смотри в оба. – Я схватила племянника за руку, и он неуверенно улыбнулся.

– А можно, я побегу вперед? Хочу посмотреть на дун.

Присев на корточки, я прижала его к себе.

– Да, малыш, я знаю. Но, понимаешь, поначалу я могу… не понравиться местным.

Броккан уставился на меня, щурясь от бьющего в глаза солнца.

– Из-за этого? – Он провел пальцем по своему лицу – по тому же месту, где мою кожу испещряли узловатые шрамы.

Я кивнула:

– Они пугают незнакомцев. Понимаешь?

Он взял меня за руку:

– Тогда пойдем вместе. Меня-то никто не испугается.

Усмехнувшись над взрослой логикой из уст ребенка, я приняла его руку, и мы вместе направились к дуну, улыбаясь встречным. Кто-то отвечал тем же, но многие просто таращились на мое лицо.

Встречающим нас с улыбкой я рассказывала, что лечу недуги и постараюсь помочь всем, кто ко мне обратится. Так я рассчитывала привлечь внимание короля или одного из его близких сподвижников. Странствуя по Манстеру, я успела снискать некоторую славу, но мне предстояло стать таким известным лекарем, чтобы обо мне услышали в королевской семье, а применять дар больше нельзя.

Когда мы почти добрались до тени, которую дун отбрасывал на берег реки, я остановилась и присела на траву.

– Давай передохнем, Броккан. – Я сняла сумку с травами и размяла уставшее плечо. – Посидим здесь и посмотрим, не понадобится ли кому-нибудь моя помощь.

Броккан кивнул, по-прежнему не сводя взгляда с внушительных каменных стен дуна. На стальных мечах стражников блестело солнце, и мальчика тянуло к ним, словно мотылька к пламени.

– Почему короли всегда строят дуны на холмах? – спросил он.

Я приобняла его и указала на крутую тропу, ведущую к воротам крепости вверх по склону.

– Чтобы врагам было сложнее напасть. Видишь, вокруг стен целых три рва, а совсем рядом течет река.

Поглядев на дун еще немного, Броккан подобрал палку и начал размахивать ею, как мечом.

– Ты собрался напасть на них? – рассмеялась я.

– Нет, – ответил он с серьезным видом. – Я их защищаю.

За нашими спинами кто-то осторожно откашлялся.

– Рад это слышать.

Обернувшись, я увидела высокую фигуру, с ног до головы замотанную в плотные шерстяные одежды. Через два отверстия для глаз было непросто разглядеть его лицо, но я узнала голос загадочного незнакомца, и мои щеки вспыхнули.

– Доброе утро, Мурха.

Он раскутал голову, и по его плечам рассыпались длинные светло-каштановые кудри.

– А зачем ты носишь это на голове? – хихикнул Броккан.

– А затем, что я собирал мед в ульях, а пчелам тоже не нравится, когда непрошеные гости лезут в их дом, – объяснил Мурха, скидывая шерстяные одежды.

Броккан указал пальцем на три больших красных волдыря, украшающих предплечье и запястье Мурхи.

– Это тебя пчелы ужалили?

– Да, поэтому я и пришел. – Мурха поймал мой взгляд. – У тебя же наверняка есть что-то от пчелиного яда?

Я принялась рыться в сумке, радуясь возможности отвернуться и скрыть удивление. Пока я искала лавандовую мазь, Мурха присел на траву рядом с нами и внимательно взглянул на палку Броккана.

– Длина в самый раз для меча, – заметил он. – Ну-ка покажи, на что ты годен.

Броккан принялся скакать на месте и тыкать палкой в воображаемых врагов, то ухмыляясь до ушей, то принимая серьезный вид.

– Очень достойно, Броккан, – кивнул Мурха. – Может, ты захочешь обучаться у моих воинов, когда подрастешь?

– Нет, – резко выпалила я. – Броккан еще слишком юн для таких вещей.

Мальчик выпятил нижнюю губу.

– Но Мурха же сказал: «Когда подрасту…»

– А сейчас ты слишком юн.

Я произнесла это так жестко и отрывисто, что Броккан с унылым видом плюхнулся на землю.

Мурха подмигнул ему, но я предпочла не обращать на это внимания. Я уже сказала все, что хотела. Если продолжить спор, Броккан лучше запомнит этот разговор, а раз Мурха ведет себя вежливо, то и мне нельзя терять голову. Я еще после первой нашей встречи пообещала себе обходиться без яростных препирательств и обвинений.

– Нашла. – Я достала сосуд с лавандовой пастой, сняла с него тканевую крышку и поставила на траву. – Давай руку.

Мурха повиновался, и я нанесла мазь на ужаленную пчелами кожу. Лаванда уберет припухлость, но воспаление пройдет само еще до вечера. Я удивилась, что он вообще пришел. Его руки усеивало столько шрамов, что он наверняка давно привык к боли.

Когда я закончила, Мурха кивнул и откинулся назад, опираясь на локти.

– Ну и как тебе Манстер, Фоула? Один из моих воинов рассказал, что вы уже исходили все южное побережье.

– Чудесное место. И мертвецов в оврагах нет, как ты и обещал. – Я кивнула в сторону воинов, стоявших у ворот в дун. – Впрочем, это ненадолго.

Мурха покачал головой:

– Это мои сородичи, и они прибыли на обсуждение мирного соглашения, которое мы хотим предложить верховному королю. Не смотри на их мечи и щиты: они здесь не ради кровопролития.

Я убрала мазь в сумку:

– Оказывается, ты не шутил, когда говорил о соглашении. О нем упоминали и другие жители Манстера, которых мы встречали по пути.

– Разумеется, не шутил. Мы с отцом больше всего желаем найти общий язык с верховным королем. Постоянные войны мешают торговле процветать, а стране – развиваться. Как мы и ожидали, иметь дело с Шехналлом не просто, но мы почти договорились.

Мурха посмотрел на реку. Его лицо в этот момент казалось уже не таким суровым – возможно, помогло умиротворяющее течение воды. И тем не менее что-то в его выражении выдавало сожаление, если не тоску.

– В чем дело? – спросил Броккан. – Это из-за пчелы?

– Да, – поморщился Мурха. – Мне так больно.

Мне очень хотелось закатить глаза.

– Ничего, мазь скоро поможет.

– Пчела не только в руку ужалила.

Броккан наморщил лоб, пытаясь понять, что имел в виду Мурха, а тот рассмеялся, вскочил и подобрал с травы шерстяную одежду.

– До встречи, Броккан. Продолжай заниматься.

Он направился к воротам дуна, и сородичи встретили его радостными возгласами. Из крепости навстречу ему выбежал мальчик, на вид немногим старше Броккана. Мурха ловко забросил ребенка на плечо, и тот завизжал от восторга.

– Прошу прощения. – К нам подошла невысокая женщина с младенцем на руках и устало улыбнулась. – Это вы – лекарь?

Я кивнула, удивляясь, что кому-то уже нужна моя помощь. Выбросив из головы Мурху и мальчика на его плече, я целиком сосредоточилась на женщине.

– Чем вам помочь?

– Сыну трудно дышать по ночам. – Она протянула мне пухлого малыша. – Никак не возьму в толк почему. Моя мама думала, что дело в летних цветах, но ведь они давно завяли.

Взяв ребенка на руки, я прижала ухо к его груди.

– У него воспалены легкие. Что-то их раздражает. – Я улыбнулась младенцу, и он беззубо ухмыльнулся в ответ. Я осторожно вернула его матери. – Вы по ночам пускаете домой какое-то животное, верно?

– Да, у нас живет волкодав.

– Пес спит рядом с ребенком?

Она кивнула.

– Как только вернетесь домой, почистите кровать, подметите пол и стряхните с одеял всю собачью шерсть. Этой ночью оставьте пса снаружи или положите его спать у другой стены ро. Если малышу не станет лучше через несколько дней, приходите снова.

– Спасибо, – сказала женщина. – Меня зовут Кринок. Я почту за честь, если вы с сыном придете к нам завтра поужинать.

– Благодарю, Кринок. Мы с племянником будем очень рады.

Когда я ее поправила, Кринок вскинула бровь и добродушно улыбнулась.

– Тогда до завтра.

Она развернулась и неторопливо направилась в сторону ро, стоящего возле реки, а ребенок пополз за ней по траве.

Я глубоко вздохнула.

– А здесь неплохо, правда, Броккан?

Когда ответа не последовало, я обернулась и увидела, что племянник с интересом глядит на ребят, кубарем скатывающихся с холма по траве. Среди них резвился и мальчик, которого Мурха катал на плече.

– Не хочешь поиграть с ними?

– А вдруг они меня прогонят? – пожал плечами Броккан.

– Так ты сначала спроси.

Броккан задумчиво закусил губу, подумал и все-таки потопал к незнакомым ребятам. Самый рослый помахал ему рукой перед тем, как прыгнуть с холма и покатиться по траве. Броккан рассмеялся и последовал его примеру, услышав подбадривающие крики остальных мальчишек. Я невольно улыбнулась. Дети не надумывают лишнего и поэтому быстро заводят друзей.

Я наблюдала за ними, пока не услышала шорох травы за спиной. Удивительно, но ко мне подошла еще одна женщина, а с ней – две юные девушки.

– Меня зовут Лукреция, – представилась женщина, поклонившись. – А это мои дочери, Мария и Фелиция.

– А я Фоула, – улыбнулась я. – Чем вам помочь?

Лукреция рассказала о недугах дочерей, в основном о боли во время регул. Сами девушки без умолку болтали и дразнили друг друга, чем напомнили мне нас с Роунат в их возрасте.

Девушкам повезло унаследовать красоту матери. У Лукреции были темно-карие глаза, темно-коричневая кожа и волосы чернее воронова крыла – чернее даже, чем у моего двоюродного брата Колмона, внука египетского принца. Лукреция говорила со странным акцентом: возможно, она родом из Средиземноморья, о котором я столько слышала? Глядя на нарядную одежду, я предположила, что передо мной жена заморского торговца, поселившегося в Ирландии. Впрочем, расспрашивать не стала. В ответ Лукреция наверняка захотела бы узнать о моем прошлом, а мне нечего предложить, кроме лжи.

– Вот, – сказала я, и мой голос прозвучал резче, чем я ожидала. – Заварите эти травы в воде и пейте по утрам.

Я протянула девушкам мешочек с тертым имбирем и листьями петрушки. Их смех затих, и, поблагодарив, сестры побрели к своему ро.

– Такие бойкие, правда? – произнесла Лукреция не то гордо, не то виновато.

– Э-э, да уж, – пробормотала я, сожалея, что так резко оборвала беседу. Как же грубо, наверное, это выглядело со стороны. – И это прекрасно. Надеюсь, они всегда такими останутся.

– Не все с тобой согласны, – рассмеялась Лукреция, потирая предплечья ладонями. – Но раз уж ты находишь их не совсем несносными, может, хочешь сегодня с нами поужинать? Если, конечно, тебя уже не пригласил кто-то еще.

– Нет, сегодня вечером я свободна.

– Тогда увидимся позже. – Сжав на прощанье мою кисть, она последовала за дочерьми.

Сев на траву, я обратила лицо к солнцу – такому теплому, невзирая на позднюю осень. Внезапно меня охватила болезненная тоска, и я не могла взять в толк, отчего именно сейчас. Глубоко вздохнув, я отчаянно пыталась выбросить из головы лишние мысли и не позволить тяжелому гнету сдавить мое сердце, но никак не могла сосредоточиться. Совсем рядом вопили мальчишки, продолжающие скатываться с холма. Удивительно, но в этом гаме я легко различала пронзительный смех Броккана – самый чудесный звук на свете. Невидимый кулак в моем животе разжался как по волшебству.

Вечером Лукреция радушно приветствовала нас с Брокканом под соломенной крышей своего ро. Из котелка над очагом поднимался пар, наполняя комнату восхитительным ароматом. Судя по тому, что Броккан смотрел на котелок огромными глазами, чуть не капая слюной изо рта, он тоже находил запах соблазнительным.

– На прошлой неделе к нам заглянули купцы, торговавшие хариссой, это деликатес из Наварры. – Улыбнувшись с напускной скромностью, Лукреция взяла половник и разлила похлебку по пяти плошкам.

– Наварра? – Я порылась в памяти, стараясь вспомнить географические карты, которые изучала. – Королевство к югу от Франции? Ты оттуда родом?

– Да, – кивнула она, – но предки моего отца жили далеко на востоке.

Поглядев на аппетитную коричневато-желтую похлебку, я отправила в рот первую ложку – и тут же почувствовала приятное покалывание на языке и за щеками.

– Объедение! – Я тут же зачерпнула еще ложку. – Поверить не могу, что ты покинула родину, чтобы поселиться в Ирландии.

Лукреция посмотрела на меня, нахмурив лоб:

– Мне ведь не оставили выбора.

– Ой. Понимаю. – Внезапно у меня во рту пересохло, и я выпустила ложку из пальцев. Значит, она рабыня. Какая ужасная судьба. – Какой позор для Манстера, что король Бриан держит тебя в не…

– Нет, я уже не рабыня. – Голос Лукреции зазвучал веселее, но она все еще хмурилась. – Король Бриан запрещает подданным иметь рабов. Теперь я свободная женщина.

– Тогда почему ты до сих пор не вернулась домой на купеческом судне? – ляпнула я прежде, чем успела подумать. – Прости. Не хочу лезть в чужие дела.

– Не волнуйся об этом, – улыбнулась Лукреция и взглянула на дочерей. – Да, попав в неволю и став рабыней, поначалу я мечтала лишь о свободе и возвращении домой. Работорговцы жестокие люди, да и новый хозяин, купивший меня в Дублине, не отличался добротой.

– Ты сбежала?

Лукреция кивнула:

– Когда войско короля Амлафа разбили при Таре, мы с двоюродной сестрой отправились на юг в поисках купеческого судна, на котором мы могли бы уплыть домой. – Она с нежной улыбкой погладила щеку одной из дочерей. – А потом я передумала.

– Ты осталась в Ирландии, потому что любишь дочерей?

Глядя, как она смотрит на Фелицию и Марию, я понимала, что некогда сама точно так же смотрела на Ифу… а теперь – на Броккана.

– Любовь – единственная причина где-то оставаться, не правда ли? – Лукреция присела на скамью рядом с Фелицией. – Я до беспамятства любила мужа.

– Правда? – Я закашлялась. – То есть… Э… А как ты поняла, что полюбила его?

– Любовь – неуловимое чувство, но когда полюбишь, сразу это поймешь. – Взглянув на меня, она осторожно улыбнулась. – У тебя такой вид, будто я призналась, что влюбилась в козу.

Я постаралась сохранить непроницаемый вид под пытливыми взглядами ее дочерей.

– Нет, мам, – ухмыльнулась Фелиция. – Просто Фоула не верит в любовь.

– Ты не веришь в любовь? – ахнула Мария и тут же нахмурилась. – Как это ужасно.

– Вовсе нет, – пожурила ее Лукреция. – Я же говорила: не принимайте любовь за данность. Замуж следует выходить только за достойного человека.

Девочки послушно кивнули и снова схватились за ложки. Броккан, пропустивший разговор мимо ушей, облизнулся, наслаждаясь остатками похлебки. Лукреция подлила в его плошку добавки, и он посмотрел на меня с широченной улыбкой абсолютно счастливого человека. Как же приятно видеть его сытым и теплым, в доме, где нам рады.

Когда мы поужинали, дочери Лукреции отправились на улицу мыть посуду, а Броккан увязался за ними, желая помочь.

– Какие славные девочки, – сказала я, с улыбкой глядя, как быстро сестры приняли его как родного.

– О да. – Лукреция посмотрела на дочерей, а потом снова села за стол. – Я делаю все, что в моих силах, но с тех пор, как Доухи не стало, живется нам непросто. У Фелиции уже есть предложения от двух мужчин, но я пока не хочу с ней расставаться.

– Доухи – это твой муж?

– Покойный, – кивнула она. – Я познакомилась с ним, когда мы с сестрой бежали на юг. Он был самым лучшим мужчиной на свете.

Я гадала, как же так вышло. Судя по имени, этот Доухи был ирландцем, а раз семья Лукреции сейчас живет совсем рядом с Киллало, то он явно сородич короля. Томас говорил, что рабы – даже фуидир, освобожденные рабы, – принадлежали к столь низкому сословию, что свободные люди не желали создавать с ними семьи. Но если это так, отчего Лукреция живет здесь?

– Вижу, у тебя тоже непростая жизнь, – тихо молвила она.

Я уставилась на нее, изо всех сил стараясь не выдавать изумления. Какое жалкое, наверное, из меня зрелище, раз она видит меня насквозь.

– Ожоги уже не болят.

– Я не про это. – Лукреция сцепила пальцы на столе. – Ты так удивилась, когда я сказала, что любила мужа. Наверное, тебе попадались исключительно жестокие мужчины. Я-то знаю, что таков удел большинства женщин, а вот мои дочери – нет. Они еще невинны. Возможно, я слишком стремилась их защитить.

Я так сильно потерла друг о друга пальцы, что кожа на подушечках покраснела.

– Ну же, спроси. – Лукреция наклонилась ближе, стряхивая на плечи копну темных волос. Ее большие карие глаза полнились теплом и состраданием. – Я же вижу, какой вопрос у тебя на уме.

– Но ведь это не мое дело.

– А это не важно. Ты, как и я, здесь чужая, и выглядишь… уж прости за прямоту, словно сбилась с пути.

Пусть лезть в чужую жизнь и невежливо, я не сумела сдержать любопытства.

– Викинги взяли тебя в плен и продали в рабство. Как же ты можешь здесь оставаться? Как ты умудрилась полюбить одного из местных мужчин? Вот что я хотела спросить.

– Моя двоюродная сестра задала тот же вопрос на борту купеческого судна из Наварры, когда я призналась, что хочу остаться в Ирландии. Я отвечу тебе то же, что и тогда ей. На родине я встречала и хороших мужчин, и плохих. Некоторые обижали и угнетали женщин, точь-в-точь как викинги. То же самое я могу сказать и про ирландцев. – Она запнулась от переполняющих ее чувств и продолжила тише: – Иногда самые верные сердца у тех, на кого без слез не взглянешь, а тот, кто кажется благородным, оказывается подлецом и мерзавцем.

– Как же их различить?

– А вот это вовсе не просто. – Она со вздохом обернула платок вокруг груди. – Если бы я знала, то не боялась бы отпустить Фелицию.

– Так, может, и не надо ее отпускать?

Она с улыбкой покачала головой:

– Будто ты не знаешь девушек в ее возрасте. Куда проще заставить ветер стихнуть.

И вновь меня удивили ее слова. Я всегда считала, что смертных женщин выдают замуж отцы, а у них самих нет права на что-либо повлиять. Оказывается, чувства между ними зарождались точно так же, как и среди Потомков. Наверное, все женщины хотели найти хорошего мужчину. Одного из немногих. Такого, каким обязательно станет Броккан.

– А ты? – спросила Лукреция. – Ты надолго в Манстере?

– Я лекарь, – ответила я, опустив голову. – Я хочу находиться там, где людям нужна помощь.

– Сегодня у тебя побывало немало семей, а завтра и послезавтра придет еще больше.

– Ты правда так думаешь? – Раньше к моей помощи прибегали считаные единицы. Я сомневалась, что в Манстере что-то изменится.

– Еще бы! Раз сам Мурха готов поручиться, что ты хороший лекарь, к тебе потянутся со всех уголков провинции.

Я покачала головой:

– Сомневаюсь, что Мурха говорит обо мне такое. Да и вообще…

– Еще как говорит. – Лукреция откинулась на спинку стула. – Иначе бы он и сам к тебе не подошел. В прошлом году к нам заявился лекарь, который оказался обычным шарлатаном. Брат Мурхи, Тейг, выгнал его в тот же день еще до заката. Поверь мне, Мурха сделал бы с тобой то же самое, не доверяй он твоим умениям.

Мои щеки вспыхнули.

– Спасибо, это очень приятно.

– Не за что. – Лукреция взяла меня за руку. – Фелиции и Марии куда лучше благодаря твоей настойке.

Она снова перевела взгляд на дочерей, и ее губы сами собой расплылись в нежной улыбке.

– Можно тебя кое о чем спросить? – тихо произнесла я. – А сам Мурха – что он за человек? Он кажется таким… серьезным.

Лукреция кивнула:

– Да уж, забот у него хватает. Мурха так и не сумел полностью оправиться после смерти жены, а теперь он – правая рука короля.

Смертный мужчина скорбит по жене? Я уже знала, что такое возможно, ведь я видела боль в глазах Лонона, когда Сайв едва не погибла при родах. Но я не забыла и рассказы Томаса о сыновьях Бриана Бору. Они ворвались в монастырь и убили не только своих врагов, но и их детей. Во время наших разговоров Мурха казался добрым и щедрым, но на его поясе всегда висели два клинка, а о войне он говорил с искренним рвением.

– Говорят, он жестокий человек, – осторожно сказала я.

– Его враги наверняка так считают, – нахмурилась Лукреция. – Доухи всегда говорил, что на поле боя Мурха не ведает жалости. Как и его отец, он сразил немало воинов, но ведь иначе у скромного клана никогда бы не получилось обрести такое могущество. – Она подозрительно прищурилась. – От кого ты это услышала? От кого-то из местных?

– Нет, мне что-то такое говорили, когда мы проходили через Ленстер.

– Неудивительно, что в провинции, чье влияние угасло с расцветом Манстера, хватает завистливых языков. – Она перекрестилась. – Надеюсь, им удастся заключить мирный договор. Если все ирландские короли придут к согласию, нам станет куда спокойнее.

Чтобы не донимать ее бесконечными расспросами о Манстере, я сменила тему и узнала много нового о родине Лукреции и о специях, которые она положила в похлебку. Только когда Броккан и девушки вернулись в ро, я осознала, что уже стемнело, а мой племянник совсем устал.

– Пойдем домой, родной, – сказала я, погладив его волосы.

Лукреция открыла ящик для одежды, стоящий возле кровати, и вручила мне два одеяла.

– Возьмите, ночами нынче холодно.

Я поблагодарила ее, искренне радуясь, что нам с Брокканом наконец-то удастся укрыться потеплее, и мы вышли на улицу.

– А это еще что? – спросила я, указывая на место, где ранее оставила сумки.

– Шатер, – улыбнулась Лукреция.

– В нем кто-то живет? – Я шагнула вперед. Наверное, кто-то решил поселиться именно здесь и перенес мои сумки без разрешения.

– Да нет же, – рассмеялась она. – Пока мы ужинали, этот шатер поставили для тебя Подрик, муж Кринок, и другие местные мужчины. Скоро начнутся дожди – нечего спать под открытым небом.

– Не стоило, – смутилась я.

– Еще как стоило. Не хватало еще, чтобы вы промокали до нитки.

Броккан помчался к шатру, и я пошла за ним. Наше новое жилище сделали из высушенных шкур животных, натянутых на несколько длинных столбов. Чтобы войти, мне пришлось нагнуться, да и от холода оно едва ли защищало, зато внутри было сухо.

Осмотревшись, Броккан забрался в постель, которую нам поставили Подрик и остальные. Я протянула ему одно из одеял Лукреции.

– А мне тут нравится, тетя Фоула, – сказал он. – Все такие добрые.

– Это уж точно.

Я ласково гладила племянника по щеке, пока у него не закрылись глаза.

Местные действительно отнеслись к нам очень хорошо. Скорее всего, именно так их предки и очаровали моих прародителей. Наверное, их обманом заставили поверить, что смертные короли достойны помощи Туата Де Дананн. Король Бриан запретил рабство и даровал Лукреции свободу: да, это достойно восхищения, но ему не пришлось ради этого чем-то пожертвовать.

Чтобы узнать правителя Манстера на самом деле, нужно подождать, когда обстоятельства сложатся не в его пользу. Глядя на Броккана, мирно спящего под боком, я надеялась, что это время никогда не настанет.

Дублин, 998 год

Гормлат

Несмотря на поздний вечер и ярко полыхающий очаг, в королевских чертогах было до странного сыро. Рабы вели себя услужливее обычного, что, напротив, не удивляло: слухи о грядущем нападении разошлись по всему городу, и каждый стремился выглядеть незаменимым. Они прекрасно понимали, кем в первую очередь жертвуют хозяева в годину бедствий.

Я осторожно заглянула в дверной проем, отделяющий покои королевских чертогов от тронного зала. Взгляду предстало именно то, что я ожидала увидеть. За столом шептались и плели интриги Ситрик, Харальд и Гилла.

Быстро же я впала в немилость к собственному сыну. Как и всегда, причиной мужской глупости стала гордыня. Что же, у меня еще есть время это исправить. Я вошла в тронный зал и направилась к столу. Завидев меня, Гилла заерзал на стуле. И неудивительно: даже при жизни Глуниарна у меня не находилось ни единого доброго слова для его избалованного сына. Я столько раз драла его за уши и угощала подзатыльниками, что давно сбилась со счета, а он всякий раз скулил от боли.

Казалось бы, теперь Гилла стал мужчиной и должен забыть о детских обидах, но – увы. Вернувшись в Дублин месяцем ранее, он приветствовал меня угрюмой гримасой, словно говорящей: «Посмотри – я вырос и все помню».

Безмозглый заносчивый мальчишка. Весь в отца.

Переведя взгляд на Ситрика, я невольно выдохнула. От усталости и тревоги у него появились мешки под глазами и морщины на лбу. Как же мне хотелось заключить сына в объятия и сказать ему, что все будет хорошо. В детстве он с готовностью верил каждому моему слову.

– Что обсуждаете? – спросила я, подойдя к столу.

Я и так прекрасно знала, что они обсуждают, но после прощальных слов Олафа стоило проявить деликатность.

К счастью, Ситрик либо слишком устал, чтобы спорить, либо слишком тревожился, чтобы лгать. Налив мне кубок вина, он вздохнул:

– Мы решаем, как поступить дальше. Сразиться с верховным королем Шехналлом, когда он подойдет к стенам Дублина, или последовать совету Олафа и вступить с ним в переговоры, чтобы поберечь силы?

Я уселась на стул рядом с сыном:

– И что же вы решили?

– Пока ничего, – проворчал Гилла. – Обязательно скажем тебе, как только что-то изменится.

Я мельком одарила его насмешливой ухмылкой, достала из кармана платок, который вышивала, и повела новую нить.

– Что это ты делаешь, мама? – спросил Ситрик, озадаченно улыбаясь.

– А на что это похоже?

– Ты притворяешься, что вышиваешь, желая подслушать наш разговор.

– Да неужели? – Я вскинула бровь.

Ситрик дотронулся до моей ладони и мягко заставил положить платок на колени.

– Не волнуйся, мама. Ты и так можешь остаться. Я ценю твои советы.

Гилла фыркнул, и Ситрик покосился на племянника, но вопреки моим ожиданиям не одернул его. Вместо этого он крепко обхватил кубок с вином.

– Только не забывай, что теперь я сам принимаю решения. Можешь участвовать в обсуждении, но когда я сделаю выбор, ты обязана поддержать меня, даже если не будешь согласна.

Харальд посмотрел с любопытством, а Гилла нахмурился, не сводя с меня хищного взгляда серых глаз. Я так и чувствовала, как истово он хочет, чтобы я закатила истерику с криками и визгом, после чего меня выставят из тронного зала. «Держи карман шире», – подумала я.

Широко улыбаясь, я отложила иглу и вышивку на соседний стул.

– Даю слово, что поддержу любое твое решение. – Кротко кивнув Харальду и Гилле, я сцепила пальцы рук. – К чему же вы успели прийти?

Ситрик откинулся на спинку трона:

– Харальд хочет вступить в переговоры. Он считает, что если мы пообещаем Шехналлу заплатить назначенный ранее эрек, он не отберет у меня корону.

– Ситрик пользуется популярностью в Дублине, – прогудел его старший сводный брат. – Ирландцы и англичане повсеместно используют его серебряные монеты. Мы нужны Шехналлу.

Я с трудом удержалась от недовольного цоканья. Бедный Харальд – какой же тупица. Имея хоть крупицу мозгов, он мог бы занять трон вместо Ситрика, ведь побед на поле брани за ним куда больше. Впрочем, пусть Харальду и не хватает ума, он силен как бык. Я промолчала, не желая попусту оскорблять воина, который наверняка пригодится позже. Ситрику понадобятся такие, как Харальд, чтобы выигрывать битвы.

– В твоих словах есть зерно истины, но я все же не согласна, – спокойно сказала я. – Шехналлу нужны люди, делающие монеты, а не мы с вами. Если позволить, он просто отберет монетный двор и станет чеканить на деньгах свое лицо.

– Тогда торговля в Дублине вмиг закончится, – возразил Гилла, качая головой, – ведь Олаф отправит своих людей в Бристоль, а не сюда. Верховный король лишится налогов, а с ними и серебра для чеканки монет.

– Может, и так, – кивнула я. – Но здесь мы зависим от Олафа, который сейчас плывет к родным берегам, чтобы сразиться за норвежскую корону. Он вполне может потерпеть крах, и все его обещания послать скандинавских торговцев в другой порт окажутся столь же пустыми, как и твой череп. – Я звонко щелкнула Гиллу по уху пальцами, точь-в-точь как много лет назад, и не удержалась от хохота.

Побагровев, он оттолкнул мою руку:

– Тебе тут не место. Неспроста женщины не правят нашими землями.

– Разве Олаф уже вернулся? – Я огляделась по сторонам, картинно нахмурившись. – Или он просто забыл свои слова в твоем рту? – Чуть повысив голос, я продолжила: – Из нас правители получатся куда лучше, чем из вас. «Сдаваться». «Переговоры». «Может». Какие же вы все дети!

Харальд расхохотался, а Гилла заскрипел зубами.

– Так что ты предлагаешь? – спросил Ситрик, облизнув нижнюю губу.

Я наклонилась к сыну и заставила его посмотреть мне в глаза.

– Олаф – не единственный твой союзник. Нужно послать гонцов и узнать, кто еще готов прийти к нам на помощь.

– Я уже это сделал. – Ситрик показал лист пергамента.

Внезапно я поняла, почему в покоях так сыро.

– Малморда? – позвала я. – Где же ты?

Ситрик рассмеялся.

– Он прибыл час назад. Я знал, что ты вмиг меня раскусишь.

Мой брат вышел на свет из теней в дальнем конце тронного зала. Его плечи казались шире, чем при нашей последней встрече, но сам он исхудал. Длинная черная борода полностью закрывала подбородок и свисала до самых ключиц.

– Сестренка, – с ухмылкой произнес он. – Клянусь, с каждым годом ты все больше походишь на маму.

Малморда подошел к столу и обнял меня, и я обхватила его руками, улыбаясь изо всех сил. Проклятие. Что же натворил Ситрик?

Ситрик, Харальд и Гилла сдавленно хихикали над своей шуткой, но мне не было до них дела. Я крепко взяла брата за руки, чувствуя слабый всполох надежды.

– Ты нам поможешь, Малморда?

Он покачал головой:

– У меня слишком мало воинов, чтобы на что-либо повлиять. Сначала я должен стать королем Ленстера, а между мной и троном стоит еще один человек.

Ситрик постучал пальцами по столу, я обернулась и обнаружила, что улыбка исчезла с его лица.

– Кто же? – спросил он у дяди.

– Доннаха, сын Доуналла Клоина. Именно он сейчас сидит на ленстерском троне, но вскоре я положу этому конец.

Ситрик кивнул:

– Помню, как отец взял Доуналла Клоина в заложники.

Лицо сына помрачнело, и он погладил большим пальцем обруч Амлафа. Я знала, отчего его настроение столь резко ухудшилось. Битва при Таре, в которой Рагналл погиб, а Амлаф лишился рассудка, произошла из-за того, что верховный король Шехналл приказал нам отпустить Доуналла Клоина на волю без выкупа.

Ситрик протянул дяде руку:

– Клянусь, что помогу убить его, если мы выживем в схватке с верховным королем.

– И я клянусь, – откликнулся Харальд.

Вот и все. Малморда добился своего, и пальцем о палец не ударив. Он не хуже нашей матери манипулирует чужими чувствами, не прилагая никаких усилий. Бедные Ситрик и Харальд даже не осознали, что произошло.

Малморда взял обе предложенные руки в свои ладони, старательно изображая, что растроган.

– Сочту за честь принять ваши клятвы. – Он сел с серьезным стоическим видом и положил ладони на стол. – Взамен я обещаю помочь вам, чем только смогу. – Глубоко вздохнув, он обвел взглядом Ситрика и его советников. – Что же, перейдем к делу. Моя сестра хочет держать оборону в Дублине. Возможно ли это?

– Нет, – ответил Ситрик, немного помолчав. – Стена не достроена, и у нас недостаточно воинов, чтобы оборонять дыры. Соглядатаи сообщают, что Шехналл ведет на Дублин почти две тысячи человек. Если мы попытаемся принять бой у города, они уничтожат нас.

Склонив голову набок, Малморда поглядел на меня с виноватым видом.

– Тогда Ситрик должен вступить в переговоры. Что ты можешь предложить Шехналлу?

Гилла поднял четыре пальца.

– Монеты, торговлю, рабов и золото.

Я удивленно уставилась на брата. Отчего же он так быстро начал склонять Ситрика к переговорам? Отец – и тем более мать – воспитывали нас совсем иначе.

– Как ты считаешь, этого хватит, чтобы Шехналл оставил корону Ситрику? – спросила я.

Малморда покачал головой:

– Я слышал, что верховный король желает подвесить Ситрика Шелкобородого на стены Дублина за его собственные кишки, а потом сжечь город дотла, не выпустив за ворота ни одного мужчину, ни одну женщину и ни одного ребенка.

Ситрик стиснул зубы.

– Чтобы он захотел с тобой поговорить, – продолжил брат, – тебе нужно что-нибудь особенное.

– Например? – развел руками Харальд.

– В одном из монастырей Мита, Доунах Арегед, хранится копия Священного Писания. Напади на монастырь и укради ее, – сказал Малморда. – Когда явится Шехналл, он сначала потребует вернуть манускрипт. У тебя появится возможность поторговаться, прежде чем он выпустит тебе кишки.

– Это утешает, – фыркнул Ситрик.

– Я знаю, что тебя утешит, – отозвался Малморда. – Мне стало известно, чего Шехналл желает больше всего на свете… И в твоих силах ему это предложить.

– Что же, расскажи. – Ситрик взглянул дяде в глаза.

Малморда понизил голос:

– Шехналл тайно согласился заключить мирный договор с Брианом Бору. По его условиям они разделят верховную власть над Ирландией. Шехналл станет верховным королем севера, а Бриан Бору будет править на юге.

Гилла поперхнулся так сильно, что забрызгал стол вином.

– Крепко же Бриан прихватил Шехналла за яйца, раз он на такое согласился.

Я стряхнула его слюну с рукава платья.

– Да уж, честолюбивый король Манстера создал верховному королю немало проблем.

В моем голосе сквозила едкая зависть. Крестьянин-выскочка из южного захолустья, не имеющий никакого отношения к главным королевским семьям Манстера, добился невозможного. Он удивил Ирландию, завоевав родную провинцию, а теперь замахнулся и на всю Леа Мога[10]. Невыносимое тщеславие.

– Шехналл вне себя от ярости, – улыбнулся Малморда. – Он непременно постарается нарушить соглашение, как только представится возможность. А если ему предложат новый союз и военную помощь…

Брат не закончил, но все – даже Харальд – поняли, к чему он клонит.

Замысел действительно любопытный. Если Шехналл захочет использовать Дублин в грядущих сражениях против Бриана Бору, он не станет убивать наших воинов и стирать город с лица земли. Возможно, это наш ключ к спасению. Глядя, как племянник обдумывает предложение, Малморда ухмылялся все шире. Пока совет приносил ему сплошную выгоду. Олаф не так давно называл меня хитрой и изворотливой, но эти качества унаследовал и мой брат.

– Ты можешь предложить Шехналлу еще кое-что, – добавил Малморда, наклонившись к Ситрику. – Это понравится его жрецам, а они обладают немалым влиянием при дворе.

Ситрик вскинул бровь.

– Его епископ заинтересован в восстановлении монастыря на островке возле вашего лонгфорта.

– Око Эрин? – Ситрик пожал плечами. – Пожалуйста. Он нам ни к чему.

– Нет! – рявкнула я. – Никаких монахов.

– А ты разве не христианка? – Гилла закатил глаза. – Отчего же так ненавидишь монахов и монашек?

Харальд кивнул:

– Это понравится дублинским христианам и не ущемит язычников. Почему бы не сделать Шехналлу подарок?

Я прикусила язык. Раз Малморда сразу убедил даже тупого как пробка Харальда, никакие мои аргументы не помогут. Я же не могла назвать настоящую причину моего нежелания видеть возле Дублина монахов. Сын и его сородичи ничего не знали о потомках Туата Де Дананн, которые охотились на фоморов. Они понятия не имели, что как только двери монастыря вновь откроются, Потомки непременно отправят туда своего соглядатая.

Малморда пристально глядел на меня и ждал, осмелюсь ли я возразить. Он упомянул монастырь, лишь чтобы подразнить меня и заставить раз и навсегда решить, кому я верна: смертному сыну или брату-фомору.

Ситрик расхохотался:

– Выбирай, мама. Мы не можем одновременно сражаться и с Шехналлом, и с христианами. Кого ты предпочтешь?

– Конечно же, Шехналла, – ответила я. – Если епископу так нужен остров, пусть забирает.

Ситрик, Гилла и Харальд продолжили обсуждение, к которому присоединился и Малморда, но даже не глядя на брата, я понимала, что разозлила его своим ответом.

Близился рассвет, и вскоре Ситрика утомили бесконечные пережевывания стратегий.

– Онгвен! – позвал он, с трудом поднимаясь.

Гилла умолк на полуслове, и в коридоре послышались легкие шаги. Рыжеволосая шлюшка вошла в тронный зал, смиренно опустив взгляд.

– Да, любовь моя?

Ситрик обнял ее, поднял на руки и, не сказав нам ни слова, понес в покои.

– Видимо, совет окончен. – Гилла стукнул кубком по столу и вскочил, пинком отправляя стул к стене.

– Шел бы ты домой к своей прелестной женушке, – огрызнулась я. – Неважно, что мы выберем: сражение или переговоры – Шехналл все равно скоро подойдет к нашим стенам. Кто знает, кого он захочет убить или взять в заложники? Может, он и приходится тебе дядей, но ты все еще викинг. Я бы на твоем месте не рассчитывала на особое отношение.

В кои-то веки решив не спорить, Гилла кивнул и удалился. Помахав племяннику на прощанье, Харальд осушил кубок с вином.

– А ты разве не торопишься домой к Фригге? – ухмыльнулась я приемному сыну.

Низкий раскатистый смех Харальда разнесся по залу:

– Еще как тороплюсь, просто я уже немолод и тяжел на подъем. Может, Фригга и не такая красавица, как ты, Гормлат, но я ее люблю.

– Правда? Даже тридцать лет спустя? Это достойно похвалы.

Фригга давно лишилась передних зубов, а ее рыхлое тело обвисло. Сама мысль о том, что кто-то может ее любить, вызывала смех. Впрочем, Харальд уже не раз доказал свою верность, а верный муж – пожалуй, лучшее, на что может надеяться любая женщина.

Харальд степенно поднял со стула свое тяжелое мускулистое тело. Как обычно, пришлось терпеливо подождать, пока он соберется с мыслями.

– Надо мной ведь многие потешаются так же, как ты, – прогудел он. – «Харальд мог бы стать королем, не будь он таким тупицей. Харальд мог бы жениться на ком угодно, но в его постели жирная Фригга. Боги прокляли его, даровав шестерых дочерей и только одного сына». – Он улыбнулся, обнажая зубы цвета золотых обручей на его руках. – Ну и хорошо, что я тупица и мне не приходится сидеть на троне, уже убившем отца и Глуниарна. Я люблю Фриггу и своих дочерей, с ними мой дом полнится смехом и детской радостью. Предложи мне кто поменяться местами с любым другим дублинцем, я бы не согласился даже за все клинки Вальхаллы.

Я перестала ухмыляться: слова Харальда неожиданно сильно уязвили меня. А он неспешно вышел из чертогов на влажный ночной воздух, не дожидаясь ответа.

– Повезло этой Фригге, – улыбнулся Малморда.

Я кивнула и поставила серебряный кубок на стол. Брат пододвинул свой стул поближе ко мне.

– Шехналлу нужно еще кое-что, – сказал он, весело глядя из-под длинных ресниц.

– Нет! – рявкнула я. – Забудь об этом. Я не выйду за него. Даже не смей говорить об этом Ситрику.

Расхохотавшись, Малморда пожал плечами.

Как же я сглупила. Увидев брата в тронном зале, я позволила надежде затеплиться в моем сердце. Я думала, что на сей раз все выйдет иначе – он поможет, не требуя ничего взамен. Ничему-то меня жизнь не научила.

– Тебе ведь все равно пора покинуть Дублин. – Наклонившись, Малморда погладил мои волосы, нежно распрямляя кудри. – На вид тебе по-прежнему двадцать пять, а ты выдаешь себя за сорокалетнюю женщину. Твое время на исходе. Можешь задержаться в Ирландии еще на год-другой, если переберешься в другую провинцию, но потом должна изобразить смерть и уплыть отсюда.

– Так вот зачем ты отрастил бороду? Выглядишь, кстати, просто смехотворно… – Я ухватила его за кудрявые пряди, опускающиеся до самой столешницы.

Малморда рассмеялся: мой выпад нисколько его не задел.

– Да, отсутствие морщин легче скрыть, когда половину лица закрывают волосы, но надолго это не защитит. Не забывай, Гормлат: мы в одном положении. У меня лишь один шанс – и время не ждет.

Отпустив его бороду, я сложила руки на груди:

– Нет, я не могу бросить сына одного. Сейчас ему тяжело.

Брат раздраженно вздохнул:

– Гормлат, Потомки по-прежнему снуют по всей Ирландии. Когда Шехналл захватит Дублин, – а это непременно произойдет, – они поселятся на острове возле лонгфорта. Ты никогда не узнаешь их в толпе, а вот они мгновенно поймут, кто ты. Если выйдешь за Шехналла, ты хоть на какое-то время окажешься в безопасности. Сможешь поселиться в его дуне, им никогда не придет в голову искать наших там.

– Но ведь я ничем себя не выдала. Даже огонь не зажигала с нашей последней встречи.

– Лгунья. – Малморда грубо схватил мою руку, впиваясь пальцами в кожу. – Впрочем, даже если ты и не лжешь, этого уже недостаточно. Ты слишком молодо выглядишь. Как только они появятся в Дублине и узнают, что ты – мать Ситрика, тебя заподозрят и начнут следить. Они учуют огонь, горящий внутри тебя, точно так же, как ты учуяла меня в тронном зале, когда Ситрик передал тебе пергамент. Ты знала, что я рядом. Признай. Я тоже тебя чувствовал.

К моему горлу подступил сухой комок. Я не хотела уезжать. Жизнь в Дублине полностью меня устраивала. Впрочем, нельзя отрицать, что и брат и мать знали, о чем говорили. Фригга лишь на десять лет старше меня, но рядом со мной выглядела сущей каргой. Вскоре люди догадаются, что виной тому моя неувядающая молодость, а не уродливость Фригги.

– Когда Шехналл подойдет к Дублину, он подожжет поля, чтобы унизить Ситрика. Не останавливай огонь и не привлекай к себе внимания. Я все еще могу исполнить свой замысел. Когда Ситрик отправится на переговоры, предложи Шехналлу себя в жены. Союз между Ленстером и Митом станет для меня отличным подспорьем.

– Нет. – Я отпихнула брата. – Сначала ты хочешь использовать моего сына, а потом – выдать меня замуж, чтобы использовать и моего мужа. Зачем мне тебе помогать? Мать обещала, что ты перебьешь всех Потомков. И чего ты добился? Ничего.

Малморда облизнулся:

– Как только я стану королем Ленстера, я развяжу в Ирландии кровопролитную войну. Шехналл и Бриан Бору сразятся друг с другом и погибнут, и тогда верховным королем стану я. Ну а имея в распоряжении всех воинов Ирландии, я нападу на крепость Потомков.

– Ты ведь даже не знаешь, где она, – устало рассмеялась я.

– Мне почти удалось это выяснить. Подслушав разговор Потомков, убивших Рауля, мать узнала, что их крепость в Манстере, на морском побережье.

Я нахмурилась. Мне она об этом не рассказала.

– Заняв трон Ленстера, я пошлю в Манстер разведчиков и обыщу провинцию сверху донизу. А став верховным королем, отправлю туда могучее войско и перебью всех Потомков до единого. – Он не отрываясь глядел на меня широко раскрытыми глазами. – Но чтобы добиться этого, сначала нужно, чтобы Ситрик помог мне расправиться с Доннахой. Без ленстерской короны не претворить мои планы в жизнь.

Глубоко вздохнув, я усилием воли сдержала слезы, так и норовящие хлынуть из глаз.

– Тогда и ты должен помочь Ситрику. Защити его от гнева Шехналла.

– Я сделаю для тебя все, что хочешь. – Брат крепко обнял меня, медленно отстранился и погладил мой подбородок большим пальцем. – Мы с тобой – последние из фоморов, Гормлат, и однажды получим все, чего так желаем. Доверься мне. Выйди за Шехналла. Сделай, как я прошу.

– Какая разница, что я предложу? Ситрик все равно откажется. Я нужна ему.

– Значит, ты все еще не на моей стороне, Гормлат?

Я смотрела в пол, отказываясь отвечать. Подождав несколько мгновений, брат вздохнул и неслышно покинул тронный зал.

«Выходи замуж, рожай, прячься».

Как же меня все это бесит. Как же все это сидит у меня в печенках.

Киллало, 998 год

Фоула

Перед тем как заговорить, я набрала в грудь воздуха.

– Спасибо.

Мурха оглянулся, но наверное решил, что я обращаюсь к Броккану, и продолжил шагать по прибрежной тропинке, удаляясь от моего шатра.

– Да, я с тобой говорю, Мурха мак Бриан.

На сей раз Мурха остановился и обернулся с озадаченным лицом.

– Я бы и рад сказать «пожалуйста», но сначала хочу узнать, за что ты сказала «спасибо». – Он шагнул ко мне. – Не люблю скромничать попусту, но даже не представляю, что такого сделал.

– Ты прекрасно знаешь, что сделал.

Я сосредоточенно расставляла на траве горшочки с порошками и настойками, чтобы он не заметил дрожь моих пальцев.

Мурха склонил голову набок:

– Шатер вам построил Подрик, а не я.

– Я не про шатер.

Моя улыбка едва ли приятное зрелище. Изуродованная кожа возле губ и на щеке слева не позволяла управлять всеми мускулами лица. Но я все же осторожно улыбнулась, подтверждая искренность своих слов.

– Ты пришел ко мне, когда тебя ужалила пчела. – Я указала на корзину с хлебом, маслом и сыром, стоящую передо мной. – Если бы ты этого не сделал, сомневаюсь, что местные жители потянулись бы ко мне. Спасибо за доброту.

– Ты спасла жизнь жене Лонона и их ребенку. Люди к тебе потянулись потому, что ты сведущий лекарь, а не из-за меня. – Он поднял руку, с которой уже исчезли красные следы от укусов. – Кстати, твоя мазь очень помогла.

– Мы оба знаем, что ты мог обойтись без нее. Если ты возишься с пчелами каждую осень, тебя наверняка жалили сотни раз.

Сумка с травами опустела, и мне пришлось поднять взгляд. Голубые глаза Мурхи искрились весельем, а его губы тронула кривая ухмылка.

– Два года назад ты обвиняла меня, что я бросаю подданных умирать в оврагах, а теперь я, оказывается, так добр к бездомным странникам, что впору назваться святым.

Он рассмеялся. Он не только дразнил меня, но и почему-то отказывался принимать заслуженную похвалу. Я попробовала поблагодарить его еще раз.

– Не всякий человек с такой добротой отнесется к незнакомке с ребенком, у которого нет отца. Поэтому спасибо за все, что ты для нас сделал.

Улыбка исчезла с лица Мурхи, и я отвернулась, не в силах понять, чем его задела. Смертным обычно не нравится неловкая тишина, и я надеялась, что вскоре он отправится восвояси. Я уже поблагодарила, мне больше нечего ему сказать.

Тем не менее его тень на траве никуда не двигалась, и я снова подняла взгляд. Он изучал меня как загадку без ответа.

– Таращиться на людей невежливо, – упрекнула я, приподняв бровь. – Если продолжишь в этом же духе, тебе придется извиняться, и какой тогда был смысл тебя благодарить?

– Разве Броккан – не твой племянник?

А, так вот что его смутило: Броккан и наша степень родства. Мне стоило тщательнее выбирать слова, упоминая его отца. Смертных, встречающихся нам по пути, это интересовало не меньше моих шрамов. Меня удивляла новая странная религия, которую повсеместно принимали ирландцы, а монахи и священники, ее проповедующие, поражали еще больше.

– Да, Броккан – мой племянник, – спокойно сказала я, – но люди часто думают, что сын, и священники не раз называли меня грешницей. А когда они выносят приговор, никто уже не хочет разбираться, где правда – и меня прогоняют прочь.

Мурха по-прежнему не сводил с меня пристального взгляда.

– Тогда почему ты не последовала моему совету и не вернулась в ро Лонона?

«Потому что мне приказали следить за тобой в Киллало».

Качая головой, я непослушными пальцами попыталась открыть горшочек с лавандой.

– Я не хочу, чтобы о нас с Брокканом заботились из благодарности. Это неправильно.

Мурха и бровью не повел.

– Значит, ты просто гордая.

– Нет.

– Либо тебе нет дела до племянника, а в этом я сомневаюсь.

– Прошу прощения? – Я подняла на него взгляд.

– За два года Броккан еще сильнее отощал, и сразу видно, что он не привык играть с другими детьми. В следующий раз задержись где-нибудь подольше – хотя бы пока он не подрастет.

Как ни раздражали меня его слова, отрицать их правоту казалось бессмысленным. Броккан действительно слишком исхудал – я замечала это не хуже Мурхи. Растущее тело мальчика не могло обходиться только дикими ягодами и кореньями. Куда важнее, что мне необходимо задержаться именно в Киллало, но я ждала, пока Мурха сам это предложит.

– Откуда ты родом? – сурово спросил он. – Ты разве не можешь вернуться домой?

Мурха переступил с ноги на ногу, явно не собираясь уходить без ответа. Я уставилась в землю, чтобы избежать его взгляда. Никак нельзя обсуждать с ним мое прошлое. Если ответ ему не понравится, он прогонит меня из Киллало, а от этого зависит судьба Броккана. Просто будь вежливее, Фоула. Говори вежливо и думай головой.

– Я… Э…

– Привет, Мурха! – Броккан выскочил из шатра и подпрыгнул, протягивая руки к небу. Мой юный племянник улыбался до ушей и был полон жизни.

– Доброе утро, Броккан. – Губы Мурхи вновь тронула улыбка, и его вопрос остался в прошлом. – Не хочешь сегодня зайти к нам в дун? Тарлаху нужен помощник на конюшне.

– Кто такой Тарлах? – нахмурилась я.

– Мой сын.

Броккан запрыгнул на мои колени.

– Мы вчера играли с ним на холме, помнишь?

Теперь я поняла, что Тарлах – тот самый мальчик, которого Мурха закинул на плечи. Если Броккан подружится с внуком самого короля, это не останется незамеченным.

– Не знаю, Броккан. Лошади иногда опасны.

– Ну пожалуйста, тетя Фоула. Можно пойти? Обещаю, все будет хорошо.

На лице малыша отразилось отчаяние, и у меня не повернулся язык сказать «нет».

– За конюшню отвечает мой двоюродный брат Оха, – вставил Мурха. – Он знает, что можно поручить мальчишкам, а что нельзя. Даю слово.

– Но я не хочу…

Броккан упал мне в ноги.

– Ну пожа-а-алуйста, тетя Фоула!

– Фоула, почему бы тебе самой не зайти в наш дун и не осмотреть конюшни? – предложил Мурха. – Пойдем. Я тебе все покажу, и ты увидишь, что волноваться не о чем.

Он призывно помахал рукой, и Броккан поскакал к дуну, точь-в-точь как его любимые оленята.

Каждый мускул моего тела требовал замереть на месте, но я не могла позволить себе снова оскорбить принца. К тому же его слова больше походили на приказ, нежели на просьбу. Высокие каменные стены дуна, нависающие над рекой, придавали ему сходство с гробницей, а от стражников с заточенными клинками у меня мурашки бежали по коже. Не существовало места хуже этого: рассадник злобных мужчин с темными замыслами и коварными улыбками.

Я поднялась и взяла Броккана за руку. Его безудержный восторг заполнял пустоту моего молчания. Мы пошли вверх по тропе, и низкое солнце за спинами отбрасывало на землю три тени. Длинная и широкая – Мурхи, маленькая и тонкая – Броккана. Смотреть на нее, пока мальчик скачет и носится вокруг, сущее удовольствие. Моя уродливая тень горбилась, а сухие белые волосы на обгоревшей половине головы походили на увядшие листья плюща. Я отвела взгляд, а потом мы добрались до каменных стен, под которыми тени исчезли.

Меня удивило, насколько просторным оказался Киллало изнутри. Деревянные чертоги были единственной крупной постройкой в стенах дуна. В длину они достигали по меньшей мере полторы сотни футов, а их двери украшали замысловатые гравюры крестов и деревьев. Остальные дома были куда меньше и уютнее: точь-в-точь как жилища за пределами городских стен.

Сын Мурхи Тарлах уже ждал на конюшне и гладил своего коня. Как только мы добрались до дальней части дуна, Броккан помчался к новому другу и замедлил шаг, только приблизившись к животному. Я не припоминала, чтобы он раньше лишался дара речи.

– Торнех – кроткий малый, – заметил Мурха. – Он не встанет на дыбы и не понесет – староват уже для таких забав.

Он подошел к мальчикам и помог Охе, главному конюху, накрыть Торнеха попонами.

Я смотрела, как болтают Броккан и Тарлах, пока мужчины трудились. Несмотря на застенчивость, Броккан явно наслаждался обществом сверстника. Не то что я, которая даже малышкой держалась ото всех в стороне. Впрочем, он ведь сын Роунат, а она-то в детстве легко заводила друзей. Но чем старше она становилась, тем больше ее увлекал мир, существовавший лишь у нее в голове.

– Мурха! – громко позвал низкий голос за нашими спинами, и в конюшню зашел дородный мужчина с серьезным лицом. – Ты нужен отцу.

– Скоро приду, Тейг.

Почувствовав, что настроение Мурхи изменилось, я схватила Броккана за руку.

– Нам пора.

– Нет, – буркнул Мурха. – Пойдем со мной.

– С тобой? – Я нервно огляделась. Куда это он собрался меня увести – и зачем? Сердце забилось в бешеном ритме.

Мурха пристально взглянул мне в глаза.

– Ты ведь хочешь узнать, не солгал ли я о жизни в Манстере?

– Да.

– Тогда пошли. – Его голос прозвучал жестче и холоднее. – А Броккан пусть подождет здесь.

– Сейчас не самое подходящее время, – сказал Тейг и взял Мурху за плечо, но тот не ответил. Просто спокойно, но решительно освободился от хватки брата и прошел мимо него к королевским чертогам.

Последовав за ними, я сгорбилась, словно защищаясь. Снаружи чертоги сторожил десяток воинов: мечи на поясах, копья в руках. Серьезные мужчины с серьезными лицами. А внутри их еще больше – куда больше. Мужчины часто насмехались и дразнили меня у всех на виду: как же они поведут себя за закрытыми дверями?

Мы подошли ближе, и двери распахнулись. Внутри оказалось куда меньше людей, чем я ожидала. Король восседал на высоком деревянном троне в самом сердце зала, а справа от него сидел священник, одетый в шерстяную рясу. Перед троном стояли две девочки. Одной на вид было лет четырнадцать: бледная, сердитая, со сжатыми кулаками. По лицу другой, которой вряд ли исполнилось и десять, вовсю текли слезы.

– Ну пожалуйста, папа, – рыдала она. – Не посылай меня к нему.

Король со вздохом взял ее за руку.

– Бейвин, мы расстаемся совсем ненадолго. Всего на год – в худшем случае, на два.

Услышав о худшем случае, девочка зарыдала еще сильнее, и девушка постарше обняла ее за плечи.

– Она совсем маленькая, папа, – сказала она. – И я не верю, что король Шехналл о ней позаботится.

– Так вот кто напичкал Бейвин ложными домыслами, Слойне. – Священник погрозил пальцем бледнолицей девушке, и та злобно глянула в ответ.

– Отец Маркон, я собственными глазами видела, что собой представляет верховный король, когда он напал на Манстер. То, что я сказала, – никакая не ложь. Шехналл – омерзительный человек.

– С тех пор минуло двенадцать лет, и твой отец – твой король! – желает мира. Нам всем приходится идти на уступки.

– Разве мирного соглашения не достаточно? – Слойне перевела сердитый взгляд со священника на отца. – Зачем королю Шехналлу еще и брать Бейвин на воспитание?

– Таковы традиции нашей страны, дочка. – Король Бриан выпрямился, широко раскрыв голубые глаза. – Мы сближаемся с другими кланами, отдавая детей на воспитание. Именно дружба между кланами поможет мирному соглашению выстоять в годину бедствий.

– И брак, наверное, тоже не помешает? – Слойне не обвинила отца прямо, но ее тон не оставил сомнений, что она имела в виду.

– Я не выдам тебя ни за Шехналла, ни за его сына, – заверил ее король Бриан. – И тем не менее тебя ждет скорое замужество. Как бы отцу ни хотелось, чтобы дочери навсегда остались рядом, этому, увы, не бывать.

Король со вздохом усадил младшую на правое колено.

– Ты очень хорошая девочка, Бейвин, и мне нужна твоя помощь, чтобы заключить мир с верховным королем. Ты ведь поможешь папе?

Та серьезно кивнула, смиряясь с уготованной участью.

– Вот и хорошо. А теперь идите и помолитесь, – сказал отец Маркон. – Сестра Марта ждет в церкви.

Слойне нахмурилась, но Бейвин кивнула, и они выбежали из зала.

Слушая их разговор, я чувствовала, что закипаю от гнева. Детей отдают на воспитание в другие кланы, когда семьи дружат, а не враждуют. Я осторожно отступила поглубже в тень.

– Слойне права, – заявил Тейг, повысив голос. – Бейвин еще слишком мала. Нельзя отправлять ее в Мит.

– Именно поэтому я выбрал ее, – ответил Мурха, кивая. – Если все обернется… неудачей, Шехналл ее не тронет. Любого мальчика из нашего клана он может убить, а девушку постарше – например Слойне – заставить выйти замуж. Бейвин – ребенок. Ее собственная невинность защитит ее.

– Блаженны миротворцы, – молвил отец Маркон, – ибо их нарекут сынами Божиими.

Мурха промолчал, но решимость не покинула его лица. Он не собирался отказываться от задуманного. У меня из головы все не шли лица бедных девочек. Отступившая было волна страха вновь накрыла меня с головой. Вежливый и обходительный Мурха оказался настоящим интриганом, использующим младших сестер как разменные фигуры в борьбе за власть.

– Довольно, Тейг. Менять планы слишком поздно. – Король Бриан поднял руку и взглянул в мою сторону. – Мурха, что за незнакомку ты привел в мой дун?

Внезапно из его голоса исчезли без следа и нежность, с которой он обращался к дочерям, и тепло, с которым говорил с сыновьями. Мои внутренности крепко сжал невидимый кулак.

Мурха жестом приказал мне приблизиться.

– Помнишь, я рассказывал о лекарке, которая спасла жизнь жены Лонона во время родов? Это она. Прибыла в Киллало лишь вчера вечером, но уже успела помочь кое-кому из местных, и все ее хвалят.

Я приблизилась к королю. Издалека было непросто разглядеть его как следует, и я обратила внимание лишь на глаза – голубые, как у Мурхи. Вблизи же я увидела седую бороду, глубокие линии морщин вокруг щек и рта, и широкие крепкие плечи молодого мужчины. Этого человека боялась вся Ирландия. Человека, на которого я обязана произвести впечатление.

Король Бриан пристально взглянул на меня:

– Сын утверждает, что не знает, откуда ты родом.

Я вытерла руки о передник. Томас велел лгать смертным, что я родилась в деревне близ острова Феннит: они, мол, все равно не удосужатся проверить. Он ошибался. За годы странствий я мало общалась со смертными, но они не раз удивляли меня, оказавшись умнее, чем я ожидала. Пусть даже Манстер – самая крупная ирландская провинция, здесь живут сплоченные кланы. Рано или поздно в Киллало обязательно явится кто-нибудь из окрестностей Феннита и скажет, что никогда обо мне не слышал. Если я хотела остаться в дуне Бриана Бору, пока подрастает Броккан, нельзя попадаться на лжи.

– Я лекарь, – сказала я. – У меня нет дома. Я брожу по всему острову и нахожу ночлег лишь по милости людской.

– Но где ты жила до того, как стать лекарем?

Внезапно меня осенило. Готова ли я пойти на это?

– Раньше моя семья жила неподалеку от Ласкского монастыря.

– Разве он не возле Дублина? – нахмурился Бриан. – Ты из викингов?

– Нет, я ирландка.

Отец Маркон прищурился:

– Ты жила в женском монастыре?

– Нет, я была мирянкой. Мы с матерью и сестрой помогали монахиням.

– Около шести лет назад Ласкский монастырь сгорел, верно? – Бриан посмотрел на священника.

– Да, верно, – ответила я. – На нас напали викинги и перебили всех монахинь. Мои мать и сестра тоже погибли в огне.

Я замолчала, надеясь, что моя изуродованная кожа поможет королю додумать остальное. А поскольку все монахини Ласка умерли, меня некому уличить во лжи. Пока король и священник перешептывались, я молча ждала, почти не осмеливаясь даже дышать.

Когда Бриан заговорил со мной снова, его голос уже звучал не столь сурово.

– Отец Маркон считает, что ты – монахиня, нарушившая обеты. Если это так, я могу подыскать тебе место в другом монастыре.

Я покачала головой:

– Нет, я никогда не давала обеты. Я была обычной мирянкой.

– Тогда хватит ходить вокруг да около, – нетерпеливо вздохнул отец Маркон. – Из какого ты клана? Кто твой отец?

– Неужели это правда так важно? Важнее моих слов и поступков?

Все четверо молча уставились на меня. Сказанное изумило их – как, впрочем, изумило бы и моих сородичей. Потомки относились друг к другу по-разному в зависимости от даров и родословной. Незнакомцам закрыта дорога в наш мир, и я полагала, что в Манстере дела обстоят так же. Да, здесь смертные благоволили освобожденным рабам и даже находили им работу, но они никогда не забывали, кто родился здесь… а кто оставался чужаком.

Так кто же я, если отказываюсь назвать имя своего клана? Судя по наморщенному носу священника, пустое место.

– Мой король, если она не хочет сознаваться, семья наверняка отказалась от нее, – заметил отец Маркон. – Я почти не сомневаюсь, что мальчик на самом деле ее сын. Она зовет его племянником, чтобы скрыть позор, и в наказание Господь покарал ее уродливыми шрамами.

– Не думаю, что… – начал было Мурха, но священник его перебил.

– Не позволяйте ей обмануть вас! Нечистый любит являться в женском обличье. Эта женщина пропитана его скверной, и ее должно изгнать, как поступила ее собственная семья. Она позорит всех, с кем встречается, и одного ее присутствия достаточно, чтобы ваши дочери свернули с пути истинного, король Бриан.

– Да как вы смеете говорить такое! – возмутилась я.

– Вот видите? – сказал отец Маркон. – Ее злость выдает порочную натуру.

– Броккан – мой племянник, и никто от меня не отказывался! – возразила я, повышая голос еще сильнее. – Но даже если бы ваши домыслы и оказались верны, никто не дал вам права так со мной разговаривать.

Раздув ноздри, отец Маркон задрал подбородок еще выше. Он постучал пальцем по деревянному поручню стула, глухо побрякивая золотым кольцом.

– Я – миропомазанный представитель Господа на земле, и я имею полное право судить недостойных.

– Говорю же: Броккан – мой племянник, – процедила я сквозь зубы, отступая назад. – А если вы собираетесь осуждать каждую женщину, понесшую ребенка вне брака, вам придется заниматься этим целыми днями, с утра до вечера. Полагаю, у вас припасено немало суровых наказаний и для мужчин, которые в ответе за этих детей не меньше, чем женщины?

Моя изобличительная речь лишь вызвала у священника презрительную ухмылку. Король Бриан продолжал пристально изучать меня с непроницаемым видом.

– Мурха, ты уверен, что стоит позволить ей остаться?

Тот кивнул.

– Она сведущий лекарь, а я не желаю, чтобы наши подданные страдали от недугов. Фоула и ее племянник могут оставаться в Киллало, сколько пожелают.

Повторяя сказанные ранее слова, он многозначительно взглянул на меня, и я поняла, что именно он предлагает. Место, где Броккан сможет радоваться жизни, не думая о голоде. Предложение застало меня врасплох.

– А ты как считаешь, Тейг?

Тейг покосился на священника.

– Я согласен с отцом Марконом: нужно отослать ее прочь. Сейчас не время приглашать в наш дун чужаков.

Король Бриан задумчиво скривил рот: кажется, он собирался согласиться с Тейгом.

– А я слышала, что вы рады любым чужакам, – заметила я прежде, чем король успел ответить. – Говорят, вы покровитель простого народа. Разве это не так?

– Это так. – Король Бриан поднял руку, и на его губах мелькнула улыбка. – Что же, разрешаю тебе остаться у нас, Фоула, – по крайней мере, пока. Раз ты требуешь судить о тебе по поступкам, я стану внимательно за тобой наблюдать. Но помни вот что, – сурово добавил он. – Я не потерплю предательства.

Едва удерживаясь на трясущихся ногах, я поклонилась. Я прекрасно помнила, как король Бриан поступал с предателями – а заодно и с их семьями.

– Я обычный лекарь, поэтому о предательстве речи не идет. Благодарю, что позволяете остаться.

– Да будет так.

Он щелкнул пальцами, и, расценив это как окончание аудиенции, я покинула тронный зал. Оказавшись на улице, я ускорила шаг и остановилась, только добравшись до своего шатра. Присев на кровать, я обхватила голову руками. Все чуть не обернулось настоящим кошмаром. А вдруг король Бриан повелел бы мне покинуть дун? Тогда пришлось бы признаться в этом Томасу и расстаться с Брокканом. Но какой ценой я этого избежала? Я так и не могла понять, почему Мурха хотел, чтобы я осталась.

– Фоула? – послышался с улицы знакомый голос.

Я протерла лицо и вышла из шатра. Снаружи, сложив руки на груди, ждал Мурха.

– Я не знал, что в тронном зале будет отец Маркон. Ему не следовало так с тобой говорить.

– Это неважно. – Он нахмурился и устремил невидящий взор вдаль, как и днем ранее, но мои следующие слова вернули его к жизни. – Если честно, я уже привыкла.

– Это хорошо, потому что отец желает, чтобы ты поехала с нами в Мит, как только мы согласуем мирный договор. Хочет убедиться, что Бейвин полностью здорова, прежде чем отдать ее на воспитание верховному королю Шехналлу.

Я покрепче закуталась в плащ и отошла от шатра. Порывы прохладного ветра подхватили рыжие волосы с правой стороны моей головы и разметали их за спиной. Тяжелые жидкие пряди на обгоревшей левой стороне даже не шелохнулись.

– Когда мы уедем, Броккан может остаться здесь, – добавил Мурха. – Он станет гостем моего сына, так что можешь не волноваться о его безопасности.

Я криво усмехнулась:

– Вот и получится, что он проведет побольше времени в одном и том же месте, да еще и среди сверстников. Опять ты мне помогаешь. Почему?

На мгновение Мурха задумался.

– Я помню другого мальчишку примерно того же возраста. Он заблудился в лесу. Когда он добрался до Киллало, его ноги больше напоминали щепки, нежели плоть и кость. Я не хочу, чтобы Броккан или любой другой ребенок разделили его участь.

– С Брокканом никогда бы такого не случилось.

– Мать того мальчика думала так же.

Почему его слова всегда так уязвляют? Броккан так мучился прошлой зимой, что у меня разрывалось сердце. Зачем Мурха посыпает мою рану солью?

Он отступил от шатра:

– Утром я отправляюсь в Мит. Переговоры с Шехналлом наверняка затянутся надолго. Если тебе что-то понадобится, обратись к Охе.

Ссутулившись, он зашагал прочь от моего шатра – уже без тени беззаботной улыбки, которая так часто украшала.

Глядя ему вслед, я усилием воли подавила чувство вины. Он явно что-то замышлял. Сын смертного короля никогда не помог бы мне, не имея корыстных целей. Наивно полагать, что Мурхе просто понадобился лекарь для обитателей Киллало. Он держал на уме что-то еще. Но что именно?

Когда наступила ночь и Броккан заснул беспробудным сном, я вышла на берег реки. Вокруг стояла тишина, а до дуна было слишком далеко, чтобы привлечь чье-либо внимание.

Мне не пришлось долго ждать, когда прилетит ворон Томаса, Шенна. Усаживаясь на траву, он хлопал большими черными крыльями. Взрыв когтями землю и вылупив глаза-бусины, он шагнул ко мне.

– Я использовала дар исцеления, чтобы помочь местной роженице, и король Бриан разрешил мне остаться в Киллало, – прошептала я. – Как только они с верховным королем обсудят детали мирного соглашения, мы отправимся в Мит. Король Бриан желает, чтобы я поехала с ними и проследила за здоровьем принцессы Бейвин, которую собираются отдать на воспитание Шехналлу. Пока же я стану помогать жителям Килалло. – Я погладила крыло ворона. – Это все.

Поклевав траву, Шенна вспорхнул в небо.

Я набрала воды в ведро, которое захватила, опасаясь бдительных стражников, и вернулась в шатер. Томас ни за что не поверит ворону, когда тот принесет ему послание. Он наверняка удивится, что Бриан и Шехналл заключили мирное соглашение, ведь он всегда считал это несбыточным. Впрочем, когда Роунат просила помочь королям обрести мир, я и сама не верила, что такое может произойти.

Я легла в кровать и увидела такую невинную радость на лице спящего Броккана, что у меня перехватило дыхание. А вдруг мир и счастье, о которых говорила Роунат, действительно совсем рядом. Возможно, Броккану повезет жить, не ощущая гнета нависшей угрозы войны. Закрыв глаза, я закутала нас с племянником в одеяло и в ту ночь заснула с улыбкой на устах.

Дублин, 998 год

Гормлат

Я стояла на помосте над северо-западными воротами. Сгустившаяся тьма словно поглотила птиц и людей. В молчании замерли воины вокруг меня и город за спиной.

Войско Шехналла остановилось всего в пятистах футах от Дублина. Как и предсказывал Малморда, верховный король привел две тысячи человек.

Они не сводили глаз с бреши в западной стене и готовились напасть по слову короля. На этот раз они знали, что им не суждено развернуться и уйти домой – может, уже никогда. Такие противники опаснее всего. Они готовы сражаться хладнокровно, не позволяя кипящей ярости взять верх над рассудком. Они долгие недели представляли себе битву, сотни раз до малейших деталей обдумав ее ход.

В вечернее небо поднимался дым, окутывающий горизонт смутными серыми клубами. Как мы и ожидали, воины Шехналла подожгли поля и амбары, из которых не успели вывезти зерно. Я завороженно глядела на красные и рыжие отблески пламени, почти касающиеся лесов на горизонте.

Я чувствовала силу и жар этого огня. Меня переполняло желание дотронуться до него и погасить – или обратить в шар и уничтожить осадившую нас армию. Я понятия не имела, обладаю ли такой властью над пламенем, но внутри ликовала, думая, как воины Шехналла сорвут глотки от мучительной боли. Я жаждала дать волю своим способностям и узнать, сколь сильное разрушение могу причинить, когда меня загнали в угол. Но в голове по-прежнему звучало предупреждение Малморды: «Не привлекай внимания». Он все еще мог исполнить свои честолюбивые за- мыслы.

Вспоминала я и голос матери. Она наверняка посоветовала бы бросить Ситрика и начать все сначала. Я взглянула на лодки, пришвартованные к лонгфорту: как просто сесть в одну из них и уплыть далеко-далеко. Туда, где ждала беззаботная жизнь. Мать не раз говорила, что во Франции хватает пьяных безмозглых баронов, а охмурить английского торговца еще проще.

Я отвернулась от моря, отгоняя воображаемые голоса. Хватит грезить об огне и спасении. Мое место здесь, и я обязана бездействовать, повинуясь воле сына. Пусть Шехналл одержит символическую победу и сожжет дотла наши поля. Все знают, как он упивается подобными жестами. Вторгшись в Манстер, чтобы покарать выскочку Бриана Бору, он срубил священное тисовое дерево в Маг Адере[11]. По всей Ирландии говорили, что Бриан зарыдал, узнав об этом кощунстве.

Впервые услышав эту историю, я расхохоталась. Погибли сотни воинов, а Бриан рыдал из-за дерева. Да-да, оно росло там тысячу лет, а из его ветвей перед каждой коронацией вырезали специальный жезл, но где древесина, а где – плоть и кровь? Отец тогда угостил меня подзатыльником и велел прикусить язык. «Для воинов Манстера это было не просто дерево, – объяснил он, – в нем заключалась сама суть Манстера. Шехналл прекрасно знал, сколько боли причинит противнику».

Я невольно гадала, сколько же боли он собирался причинить сегодня нам. За подтверждением переполняющей его ярости далеко ходить не пришлось. В траве под стенами города уже лежали пять сотен наших трупов. Им удалось сразить около восьмидесяти воинов Шехналла: весьма неплохо для рабов, не обученных ратному делу. К их чести, совсем немногие обделались до того, как враги обнажили мечи, но, судя по исходящему от них запаху, с тех пор многое изменилось.

Теперь нам оставалось получить ответы лишь на два вопроса. Достаточно ли крови пролито, чтобы утолить жажду Шехналла? И ошибался ли брат, уверяя, что верховному королю понадобится поддержка Ситрика?

Есть лишь один способ выяснить это.

Я накрыла лицо полупрозрачной тканью, сошла по лестнице и вскричала:

– Коня!

Пока я дожидалась, когда Ситрик и Фальк приведут мою кобылу, начался легкий противный дождь, насквозь промочивший части платья, не укрытые плащом.

– Помнишь, что говорить? – спросил Ситрик, поглаживая левый бок лошади, на которую я забиралась.

– Я скажу именно то, что ты велел, сынок, – кивнула я.

Ситрик похлопал скакуна по шее:

– Уж постарайся.

Пустив скакуна галопом, я выехала через ворота, пересекла поле и остановилась перед Шехналлом и его семьей. Сами они не участвовали в сражении, но как только наших рабов перебили, верховный король и его родичи вновь оказались в первых рядах. Они ухмылялись, как герои или небожители: словно именно они в ответе за резню перед стенами Дублина.

Шехналл заставил своего коня шагнуть вперед.

– А я все гадал, пошлет ли Ситрик тебя, – ухмыльнулся он. – Я не забыл, как мы говорили на этом самом холме в прошлый раз. Помнишь свою высокомерную улыбку? Как же все изменилось.

– Верховный король Шехналл, – молвила я, склонив голову. Как и просил сын, я не собиралась поддаваться на его издевки. – Ситрик Шелкобородый приглашает вас в город.

– Он сдается?

– Нет. Он желает вступить в переговоры.

Шехналл громогласно расхохотался:

– Ох уж эти викинги! Всегда алчут битв, но когда война подходит к их стенам, мгновенно теряют аппетит.

– Мой сын никогда не считал себя разжигателем войн, король Шехналл.

– Только грабителем церквей? – Его смех резко стих, уступив место ярости. – Я не позволю презирать священные обители Ирландии. Мое войско готово преподать урок.

Убрав ткань с лица, я пристально взглянула ему в глаза.

– Красивая история, верховный король, вот только ваша армия начала поход задолго до нападения дублинцев на Доунах Арегед. Вы здесь по иной причине.

– Вот как. – На губах Шехналла дрогнула ухмылка. – Значит, Доунах Арегед он разграбил для виду? Как любопытно. Возможно, твой мальчишка умнее, чем я думал.

Я кивнула, на мгновение лишившись дара речи при виде его улыбки. Со дня нашей последней встречи Шехналл потерял еще два зуба, а оставшиеся покрыл серый налет. Впрочем, вопреки моей надежде, старость и плохое здоровье пока не взяли свое. Верховный король двигался с легкостью, которой позавидовали бы многие двадцатилетние воины.

– Приходите и обсудите это с ним, – сказала я, помня указания Ситрика. – Вы узнаете все сами. Клянусь честью, что все оружие в пределах Дублина останется в ножнах, пока вы в городе. Ситрик просит об ответной любезности. Священное писание Доунах Арегед ждет в королевских чертогах. Дублинцы охотно возвращают его вам.

Шехналл подъехал ближе, невзначай рассматривая мои ноги темными глазами.

– Тогда показывай путь, Гормлат.

Шехналл ворвался в чертоги, словно предвкушающий случку бык, и с победоносным видом прошествовал к королевскому столу.

– Ну что, Ситрик? Где Писание?

– Совсем рядом, – ответил сын. Он взмахнул рукой, и в зал торопливо вбежали рабы с яствами и вином. Сопровождающие Шехналла воины расселись по скамьям, а сам верховный король и три его сына устроились за главным столом напротив Ситрика, Гиллы, Харальда и Фалька.

Я осталась у дальней стены тронного зала, откуда могла слышать переговоры, но не участвовать в них. Я молча наблюдала, как восемь мужчин за столом наполнили кубки и ударили ими друг о друга так, чтобы часть вина из одного сосуда выплеснулась в другой. Старая традиция, заверяющая гостей, что хозяева не подмешали в их напитки яд.

Отпив, Шехналл опустил кубок на стол.

– Мои воины окружили твой город. У меня две тысячи отважных бойцов, и твои стены не выдержат напора с запада.

– Это верно, – мрачно кивнул Ситрик.

– Я могу отдать приказ, и мое войско наводнит твой город, убивая каждого мужчину, женщину и ребенка, которые попадутся им на глаза.

– Да, можешь, – ответил Ситрик. – Но сегодня ты этого не сделаешь.

Фланн, один из сыновей Шехналла, презрительно фыркнул:

– Почему это? Пощады ты не заслуживаешь.

– Может, и так. Зато у меня есть то, что ты желаешь.

– Священное Писание? – ухмыльнулся Шехналл. – Да, но помимо него я желаю много чего еще.

Внезапно три отпрыска верховного короля вскочили с места. Фланн схватил Ситрика за волосы и впечатал лицом в стол, а его братья приставили кинжалы к горлу моего сына. Фальк и Харальд обнажили мечи, но они не успели бы спасти Ситрика, прежде чем в его глотку вопьется острая сталь.

– Прекратите! – завизжала я, бросаясь к столу. – Шехналл, мы условились не использовать оружие!

– Я много чего желаю, Ситрик, – продолжал Шехналл, медленно поднимаясь и не обращая на меня никакого внимания – его взгляд не отрывался от моего сына. – Но ничто на этом свете не заставит меня вступить в переговоры с человеком, убившим Глуниарна.

Ситрик поднял взгляд на Шехналла, царапая кожу на горле об острое лезвие кинжала.

– Я не убивал Глуниарна. Он был и моим братом.

– Говорят, что ты плел против него интриги и желал занять его место, – покачал головой Шехналл.

Ситрик изо всех сил пытался держать голову так, чтобы не пораниться сильнее, а тонкая струйка крови все бежала вниз по его шее.

– Это так. И в означенный час я бы вызвал Глуниарна на площадь, чтобы сразиться с ним, как мужчина – а не напал бы исподтишка, как трусливый мальчишка. Я всегда поступаю достойно.

Убрав руку с эфеса меча, Харальд поднял ее над головой и шагнул вперед.

– Послушай меня, Шехналл. Глуниарн был и моим братом. Тебе известно, как сильно я любил его. Заподозрив Ситрика в его убийстве, я бы никогда не присягнул ему на верность. Более того, я точно знаю, что он ни при чем. В ночь смерти Глуниарна мы с Ситриком сражались у костров. Он никак не мог помочь Эгилю.

Какое-то время Шехналл задумчиво цокал языком, а потом взмахнул рукой, и его сыновья отпустили Ситрика.

– Как ни странно, Ситрик, я тебе верю. Вот уж чего не ожидал. – Усевшись на место, Шехналл внимательно посмотрел на дублинцев. – Ну что же, приступим к делу. Ты утверждаешь, будто можешь что-то мне предложить. Посмотрим, заинтересуюсь ли я. Одного Священного Писания мало для спасения твоей жалкой шкуры.

Ситрик резко вздохнул и потер горло. Из раны продолжала сочиться кровь, но он взмахом руки отогнал рабыню, собиравшуюся перевязать порез прокипяченной тканью. Он сидел на троне и собирался с мыслями, пока рабы вытирали пролитое вино и наполняли опустевшие кубки. Медленно отпив, Ситрик поднял взгляд на Шехналла. Каким бы спокойным он ни казался, внутри моего сына бушевала ярость.

– Дублин – богатый город, и у нас немало отважных воинов. А тебе не дает покоя король Бриан Бору.

Улыбка Шехналла исчезла.

– Уже очень давно.

– Может, мы сумеем тебе помочь?

– Но ведь Шехналл не желает с ним сражаться, разве не так? – презрительно фыркнул Харальд, и Фланн скрипнул зубами.

– Помолчи, викинг.

Привстав, Харальд наклонился и с грохотом опустил на стол мощные ручищи, обвешанные обручами.

– Это ты помолчи, щенок. – Он повернулся к верховному королю. – Много воды утекло, но я помню: когда твоя мать вышла за моего отца, ты впервые прибыл в Дублин. Ты был совсем юнцом. Мы подружились.

Шехналл кивнул.

– Тогда не лги мне, – продолжил Харальд. – Я знаю, что ты не желаешь сражаться с Брианом Бору. Я немало наслышан о мирном соглашении, которое вы с ним собрались заключить.

Шехналл нахмурился, и кожа вокруг его губ побледнела. Ха! Он и не подозревал, что нам об этом известно. Выражение лица верховного короля оставалось бесстрастным, но я видела его нерешительность. Он с радостью опроверг бы слухи – я чувствовала, как его переполняет это желание, – но мы уже поняли, что это правда, и, попытавшись отрицать ее, он выставит себя глупцом.

– Да, я согласился на мирный договор, – выдавил Шехналл. – Бриан настоял, чтобы я передал ему верховную власть над южной частью Ирландии – Леа Мога.

– Разделения верховной власти над островом не случалось аж со времен Туата Де Дананн, – с нарочитым удивлением произнес Ситрик. – Что скажут остальные северные короли?

Фальк и Гилла присовокупили хорошо отрепетированные изумленные возгласы, а Шехналл все молчал. С его лица бесследно исчезли гордыня и самоуверенность, с которыми он заявился в чертоги Ситрика. Какое всем дело до его победы над Дублином, если спустя считаные месяцы он собирается отдать давнему противнику половину своего королевства?

Я опустила взгляд, изо всех сил стараясь не хихикать, и нацепила то же ошеломленно-недоумевающее выражение, что и остальные. Стоило признать: Харальд и Ситрик разыграли сцену как по нотам. Мы сделали все, что в наших силах. Оставалось надеяться, что Малморда не ошибся, рассчитывая на гордость Шехналла. Я покосилась на верховного короля. Он сидел и молчал, пока Ситрик во всеуслышанье ставил под сомнение соглашение о разделе Ирландии, но выражением своего лица уже не управлял. Переполнющие Шехналла чувства больше не являлись ни для кого секретом: ярость, гордыня… протест.

– Прояви сострадание, Ситрик. – Шагнув вперед, я положила руку на плечо верховного короля. – Я уже наслышана о короле Бриане – он жесток и неукротим. Помнишь, как он поступил с Имаром из Лимерика? Шехналл в первую очередь должен заботиться о благополучии подданных.

Как я и рассчитывала, мои слова заставили Шехналла стряхнуть наваждение.

– Да, должен. Наши войска почти равны по силе. Портовые города, Лимерик и Уотерфорд, платят ему немало золота, а вот я уже долгие годы не получал оброк от дублинцев.

Заслышав ожесточение в голосе Шехналла, Ситрик поспешил сменить тему.

– Я слышал, что он даже набирает в войско наемников, а бродячим отрядам викингов нельзя доверять. Я точно знаю, что они похищают женщин и детей во время набегов на побережья.

– Да. Меня от этого воротит, но я не могу допустить нападения Бриана на мои владения.

Наклонившись ближе, Харальд обхватил кубок обеими руками.

– Я же вижу, что тебе не по нраву этот мирный договор, Шехналл. Зачем на него соглашаться?

Верховный король горько рассмеялся:

– Он мне противен, но чтобы как следует подготовиться, нужно время. Двух тысяч воинов достаточно, чтобы сокрушить Дублин, но не Манстер.

Сын дважды хлопнул меня по руке липкой от пота ладонью. Он хорошо скрывал смятение. Не считая клинка, приставленного к его горлу, пока все шло именно так, как и обещал Малморда.

– Так почему бы не объединить силы? – предложил Ситрик. – Мы поможем тебе одолеть Бриана.

Шехналл вскинул руки, а его лицо исказила хитрая ухмылка.

– Ты словно читаешь мои мысли. – Продолжая посмеиваться, он выпрямился и отпил вина. – Именно. Пока я готовлю войско, ты объявишь войну Бриану Бору. Такова моя цена. Соглашайся, или я устрою в Дублине резню и отберу у тебя корону.

От моего внимания не ускользнуло, что он подчеркнул слово «ты», – и от Ситрика тоже.

– Простите меня, Шехналл, – сказала я, – но мне послышалось, что вы хотите, чтобы Дублин напал на Манстер без вашей поддержки. Если мы станем союзниками, то должны выступить против Бриана вместе.

– Я не могу, – ответил он. – Меня уже связали клятвы, обещающие Бриану неприкосновенность по пути в Мит, а условия грядущего соглашения запрещают нам сражаться друг против друга. Нет, если Дублин нападет на Манстер, я обязан поддержать Бриана… Впрочем, мое войско опоздает к началу битвы, а прибыв на место, я увижу его армию уже павшей под натиском ваших клинков и секир.

Ситрик нахмурился:

– Я охотно сражусь бок о бок с тобой, но бросить вызов Бриану без твоей поддержки – совсем другое дело. Если у него действительно столько же воинов, что и у тебя, это втрое больше армии Дублина.

– У тебя же есть золото, – пожал плечами Шехналл. – Зная наверняка, когда ждать сражения, ты можешь купить наемников.

Харальд задумчиво жевал щеку. Ему тоже явно не нравилась эта затея. Приглашение в Дублин наемников могло обернуться неприятными последствиями.

Что же замыслил Шехналл? Бриан Бору наводил ужас на всю Ирландию, его воины уже перебили тысячи врагов. Если Ситрику предстоит сразиться против него на поле брани, дело может обернуться катастрофой. Шехналл способен присоединиться к сражению, когда все наши воины падут. Значит, он собирается уничтожить остатки манстерского войска, измученные кровопролитной битвой с дублинцами? А если каким-то чудом нам и удастся победить, верховный король охотно нападет на нас. Шехналл тот еще интриган.

Нахмурившись, Ситрик оттолкнул кубок с вином:

– Не нравится мне, к чему идет дело. Уж лучше сразиться с твоими воинами здесь и сейчас. Если уж помирать, то дома. – Он повернулся к Фальку. – Прикажи воинам готовиться к…

– Не спеши. – Лицо Шехналла помрачнело. Он не ожидал, что Ситрик сразу же заупрямится. – Ты можешь сразиться с Брианом открыто, если пожелаешь, но я на этом не настаиваю. Я хочу только отправить в могилу двух людей. Бриана Бору и его сына Мурху.

– Почему? – Харальд поджал губы.

– Если я скажу «клан’О Нил», о чем вы подумаете в первую очередь? – спросил Шехналл. – Гилла, отвечай первым, ведь твой дед – вождь О Эхах Кобо[12] в Уладе.

– Короли Тары, король Конхобар мак Несса и Кухулин[13], – ответил Гилла, и верховный король кивнул.

– Улад – могущественная провинция, не правда ли? С ее правителем нельзя не считаться. – Он наклонился вперед. – Коннахтом правил Ниалл Девяти Заложников[14], Ленстером – легендарный Месгегра[15]. А Манстер? – Шехналл сплюнул на пол. – Кому есть дело до этого дрянного захолустья? Оно обязано появлением на карте только двум людям: Бриану и Мурхе. Ни отцу, ни сыну не занимать высокомерия. Принц Мурха прямо сейчас направляется в Мит на переговоры со мной. – Он умолк, чтобы вытереть губы. – Когда их не станет, Манстер камнем утонет в грязи и безвестности, где ему самое место.

– Я не могу просто взять и убить их, – покачал головой Ситрик. – Если и сразиться, то на поле брани.

Шехналл пожал плечами:

– Поступай как знаешь, но времени у тебя немного. – Он достал из кармана серебряную монету с изображением Ситрика. Поставил ее ребром на стол и щелчком пальца заставил крутиться. Наконец монета упала на столешницу. – Если ты согласен, я заберу Священное Писание и десять заложников, и уже через час мы уйдем отсюда.

Ситрик кивнул. Взгляд Шехналла пал на подставку, на которой висело железное кольцо Тора. Верховный король подошел к ней, взял кольцо и повесил его на свой палец.

– А это я приму в дар.

Ситрик вскочил так резко, что стул отлетел к стене.

– Это священное кольцо. Его принес в Дублин еще Ивар Бескостный[16].

– Кольцо язычников, – насмешливо ответил Шехналл. – Получишь обратно, если одолеешь Бриана. – Он подбросил трофей в воздух и поймал ладонью. – Мы возвращаемся к войску и ждем твоего решения. Даю подумать до полудня.

Сдержанно кивнув мне напоследок, он развернулся и покинул чертоги в сопровождении сыновей и сородичей.

– Что скажете? – спросил Ситрик, как только за Шехналлом закрылись двери.

– Нужно соглашаться на его условия, – заявил Гилла. – Ты же видишь, сколько у него воинов. Как только они проломят стены, все закончится.

– Харальд? – Ситрик перевел взгляд на старшего брата.

– Я пойду за тобой в любую битву, – прогудел тот. – Смерти я не боюсь. Вот только не думаю, что сегодня можно победить.

– Ну а ты что думаешь, мама?

Вздохнув, я села на свободный стул рядом с Гиллой:

– Если Харальд считает, что победы нам не видать, я верю.

Повисла жуткая тишина. Все ждали, когда заговорит Ситрик. Он смотрел вслед Шехналлу и теребил золотой обруч Амлафа, пока не порозовела кожа на запястье.

– Король Ситрик?

Мы перевели взгляд на рабыню, ворвавшуюся в чертоги. Она подбежала к Ситрику и что-то прошептала ему на ухо. Сын кивнул и взмахом руки приказал ей выйти.

– В чем дело? – спросил Гилла.

– Шехналл предлагает вернуть кольцо Тора сегодня же, – произнес Ситрик, – если мать согласится стать его женой.

Я расхохоталась:

– В обмен на ржавую безделушку? Да за кого он меня принимает?

– Тебе стоит согласиться, Ситрик, – пожал плечами Гилла. – Кольцо Тора – это символ Дублина. Воины падут духом, узнав, что Шехналл увез его с собой.

Ситрик продолжал теребить обруч. Нахмурившись, я заставила сына посмотреть мне в глаза.

– Ты ведь не собираешься согласиться?

– Гилла говорит дело, – произнес он с наигранным безразличием. – Мы уже лишились полей и урожая. Если мы потеряем еще и кольцо…

– Я за него не выйду, – отрезала я. – Я ненавижу Шехналла.

– Мама, разве не ты говорила, что любовь и ненависть не имеют к браку никакого отношения? – Сын взглянул на меня, высоко подняв голову, и я увидела злобу, тлеющую в его глазах. Чем я заслужила ее? Ничем.

Я сдвинула колени и накинула на них шерстяной платок, чтобы никто не заметил, как они затряслись.

– Дублинцы скорее лишатся старого кольца, чем своей королевы.

– Думаешь, народ тебя любит? – расхохотался Гилла. – Ну ты и дура. Да они тебя презирают! Викинги – за то, что ты ирландка. Ирландцы – за то, что ты не христианка. Ты никому в жизни не помогла и думаешь только о себе. Да они возликуют, когда ты уберешься из города.

Я влепила ему такую пощечину, что на коже осталось красное пятно. Когда Гилла дотронулся до него рукой, в уголке его глаза мелькнула слеза.

– Шлюха.

– Вот и все, что приходит на ум мужчине, которого победила женщина?

Внезапно Харальд поднялся, мгновенно приковав к себе все взгляды.

– Если твоя мать не хочет замуж за верховного короля, у меня есть дочь, которую он может согласиться взять в жены.

Мы промолчали. Дочери Харальда унаследовали внешность матери и едва ли могли прийтись по вкусу Шехналлу. Он откашлялся.

– А если нет, то обойдемся и без кольца. Шехналл пообещал вернуть его, когда мы победим короля Бриана, а если мы хотим сохранить власть над Дублином, сделать это все равно придется. – Он поставил кубок на стол. – А сейчас я хочу побыть с семьей. Дайте знать, когда примете решение.

В благодарность Харальду за защиту я поклялась себе впредь относиться к Фригге добрее. А вот сын не заслуживал столь теплого отношения. Я поверить не могла, что он до сих пор раздумывает над предложением Шехналла.

– Сынок, не поступай так со мной, – кротко произнесла я.

Во взгляде Ситрика преобладала нерешительность, а его пальцы по-прежнему теребили золотой обруч. Я подошла ближе и опустилась на колени.

– Прошу тебя, – взмолилась я. – Не заставляй меня выходить за него. Я люблю тебя. Не отсылай меня прочь.

Наконец Ситрик кивнул:

– Если я соглашусь, ты благословишь мою женитьбу на Онгвен.

– Да, – прошептала я. – Все, что пожелаешь.

Не говоря больше ни слова, Ситрик поднялся и направился в свои покои. Где-то в глубине коридора Онгвен залилась смехом, а потом подскочила к нему и погладила по волосам.

Я смотрела им вслед, пока их тени не исчезли со стены. Сгорая со стыда, я неподвижно стояла на коленях и очнулась только услышав над ухом смех Гиллы. Я хотела влепить ему еще одну пощечину и накричать на него, но не смогла сдвинуться с места. Все, на что у меня хватало сил, – беспомощно сидеть на полу и утирать слезы, льющиеся по щекам.

Мит, 999 год

Фоула

Мы – не войско.

Вот что объявил король Бриан, отправляясь в путь. Он благосклонно улыбнулся нам и поведал, что мы едем в Мит, где они с Шехналлом поклянутся соблюдать мирный договор, а принцессу Бейвин отдадут на воспитание семье верховного короля. Я же считала воинов, которых он брал с собой, смотрела на их мрачные лица и острые клинки и не могла не гадать, зачем ему столько людей.

Как и велел король, я с раннего утра и до поздней ночи безустанно наблюдала за здоровьем Бейвин. Младшую принцессу, однако, донимала только усталость от непривычно долгой езды верхом, ее настроение оставалось таким же добродушным. Она смеялась и пела, а отец и старшие братья, посвящавшие Бейвин все свободное время, просили ее исполнить любимые песни или рассказывали ей истории. Слойне же, напротив, скверно переносила тяготы путешествия. Она жаловалась на головные боли и огрызалась на всех, кто слишком донимал ее разговорами. Ее здоровью ничего не угрожало, и я подозревала, что источник проблемы в скором расставании с сестрой.

Я понимала Слойне лучше, чем кто-либо другой.

Я не лезла ей в душу. Это не входило в мои обязанности. Я навещала королевскую семью, когда меня вызывали, и уходила, как только отпускали. Днем молча ехала в хвосте процессии. Это оказалось легче, чем ожидалось: помимо двух принцесс и их спутницы, я оказалась единственной женщиной в отряде, и никто из воинов не желал со мной общаться. Многие из них уже знали меня как лекаря из Киллало, поэтому даже мои шрамы больше не привлекали особого внимания, хотя иногда я и ловила на себе любопытные взгляды.

Днем справиться с одиночеством получалось, а вот ночью мысли устремлялись к Ифе, Роунат и Броккану, и я не находила себе места. Я хотела отправиться в лес, почувствовать ветер в волосах и влажную почву между пальцев ног. Впрочем, теперь я жила в кругу смертных и приходилось соблюдать их правила приличия. Отец Маркона имел зоркий глаз, а за мной следил с особым тщанием. Уйти куда-то одной означало навлечь подозрение.

На двадцатый день путешествия мы почти добрались до места заключения соглашения и остановились на ночлег у озера Лох-Ри. В его голубых водах, простирающихся до самого горизонта, отражалось ясное зимнее небо. Закрыв глаза, я подумала об островке в центре другого озера, на котором стоял кранног. Там Роунат ждала меня и махала рукой.

– Фоула? – позвал мужской голос.

Я открыла глаза и схватила сумку. Наверняка я понадобилась одной из принцесс – скорее всего, Слойне. Прошлой ночью она жаловалась на боли в животе.

– Фоула, это я!

Я обернулась:

– Лонон! Это правда ты? – Широко улыбаясь, ко мне подошел мужчина, жену и ребенка которого я спасла. – Как ты?

Он обнял меня за плечи, улыбаясь до ушей:

– У нас в семье все хорошо – и у маленького Деклана тоже. А все благодаря тебе.

Посмеиваясь, я похвалила Лонона за выбранное для сына имя, а он рассказал, как поживает малыш. С гордостью сообщил, что его смышленый и веселый мальчик растет не по дням, а по часам. Я охотно слушала его болтовню, но постепенно задумалась, как странно, что Лонон здесь. Неужели все это время я не замечала его в отряде? С нами в Мит отправились по меньшей мере пять сотен воинов, но я бы наверняка сразу узнала знакомое лицо.

– А как Броккан? – спросил он, и этот прямой вопрос прервал мои размышления.

– Все хорошо. Он уже такой большой. Подружился с сыном Мурхи, так что семья короля Бриана присматривает за ним, пока я слежу за здоровьем принцесс.

Лонон приподнял брови и присвистнул:

– Да уж, ему наверняка сейчас живется неплохо. Каждый день на ужин оленина и лосось.

– Надеюсь. Ему не помешает потолстеть.

На мгновение улыбка Лонона угасла.

– Таким малышам непросто кочевать с места на место. Я рад, что он отдохнет от бесконечных странствий.

Сказав это, он посмотрел на воинов, сидящих на траве за моей спиной.

– Кого-то ищешь?

Лонон покраснел и кивнул:

– Прости, я невежлив. Так торопился рассказать про Деклана, что совсем забыл, зачем я здесь. Я ищу Мурху. Его гонцы позвали наш клан на берега Лох-Ри, а мне он велел разыскать его, как только доберусь сюда.

Узнав, что все же провела три недели бок о бок с Лононом, не замечая его, я рассмеялась.

– Неужели королю Бриану нужно еще больше людей, чтобы заключить мирное соглашение и отдать ребенка на воспитание?

Нахмурившись, Лонон подошел поближе и понизил голос до шепота:

– Да, мы здесь для заключения мирного соглашения, но верховный король Шехналл славится двуличием. Если хочешь знать мое мнение: чем больше воинов приведет король Бриан, тем лучше.

Лонон посмотрел на наш лагерь, переводя взгляд с одного шатра на другой, словно пытаясь сосчитать мечи в распоряжении короля.

Я проследила за его взглядом. В лагере горело свыше шестидесяти костров, и каждый окружали не меньше десяти мужчин. За минувший день численность отряда заметно выросла, а воины теперь вели себя куда тише. Некоторые вовсю затачивали мечи.

– Спокойной ночи, Фоула, – с улыбкой добавил Лонон уже обычным голосом. – Береги себя. Надеюсь, скоро увидимся.

Помахав мне на прощанье, он отправился в лагерь на поиски Мурхи.

После ужина я заглянула проведать Слойне и Бейвин. Обе девочки выглядели подавленными. Уже следующим вечером мы должны были прибыть в Клон Уик Нуйш на подписание договора, и я догадывалась, что сестры хотели поговорить наедине. Наскоро осмотрев их, я вышла из шатра.

Снаружи поджидал усталый и серьезный Мурха.

– С ними все хорошо? – спросил он.

– Да.

Не желая вдаваться в подробности, я поспешно направилась к своему шатру, но не успела дойти и до первого огня, как Мурха нагнал меня и зашагал рядом.

– Позволь понести сумку.

Передав ему сумку, я приготовилась к расспросам, но их не последовало. Молчание Мурхи сбивало с толку даже сильнее, чем то, что он вообще за мной увязался. Я украдкой взглянула на его лицо. Он действительно бледнее обычного или во всем виноват лунный свет?

Дойдя до шатра, я развязала веревку, служащую замком.

– Доброй ночи.

Если бы Мурха не улыбнулся мельком, я бы решила, что он не услышал.

– Тебя устраивает этот шатер? – ни с того ни с сего спросил он.

Я кивнула.

– Вот и хорошо. Завтра вечером я попрошу поставить его поближе к нашему, чтобы тебе не приходилось далеко ходить.

Его внезапный интерес к моему благополучию окончательно сбил с толку, и я принялась рассеянно теребить веревку.

– Это вовсе не обязательно.

– Так лучше. Вдруг ты понадобишься Бейвин или Слойне? Удобнее расположить тебя рядом.

Ни его странное поведение, ни загадочные формулировки не сулили ничего хорошего. Я даже на расстоянии чувствовала, что его сердце бьется чаще обычного. Что-то сильно тревожило Мурху, и мне на ум сразу пришли предупреждения Лонона.

– Что же, если ты настаиваешь…

– Да, – кивнул он и на мгновение задумался. – А еще я хотел поблагодарить, что приглядела за Тарлахом, когда я уехал на переговоры.

– Даже попытайся я разлучить их с Брокканом, у меня бы не вышло, – рассмеялась я.

– Да уж, наслышан об их шалостях. Жду не дождусь, когда все это кончится, и я увижу их собственными глазами. – Он открыл было рот, чтобы добавить что-то еще, но в последний момент передумал. – Доброй ночи, Фоула. Если тебе что-нибудь понадобится, обязательно попроси.

– Все хорошо, правда?

Он обернулся:

– Да, конечно. А что?

Я окинула лагерь взглядом.

– Просто с нами теперь столько воинов… Куда больше, чем на прошлой неделе. Ведь… – Хватит ли мне духу задать этот вопрос? – Мирный договор подпишут, правда?

Мурха нахмурился, по-прежнему не сводя с меня взгляда.

– Считай мы иначе, не поехали бы сюда. Воинов позвали только для вида. Ты же знаешь, что нам, королям и принцам, лишь бы перещеголять друг друга.

Коротко кивнув мне, он ушел. Я провожала его взглядом, пока он не исчез среди шатров и воинов, стоящих у костров.

Что же замыслил Мурха? Он не хуже меня знал, что происходит с его сестрами. Не знаю почему, но его предложение понести сумку выбило меня из колеи. Переговоры в Мите продолжались долгие месяцы, и с тех пор, как принц уехал из Киллало, мы едва перемолвились и словечком. Возможно, это и смущало. Во многих отношениях он оставался незнакомцем, но о Броккане говорил, как близкий человек.

Зайдя в шатер, я привязала веревку к шесту у входа и бросила увесистую сумку на траву. Затем размяла плечи, чтобы унять боль там, где в них впивался ремень. Что бы ни происходило с Мурхой, ко мне это не имело отношения. Тщетно пытаться понять, о чем размышляет смертный мужчина. Вместо этого мне стоило подумать о себе и приготовиться к завтрашнему дню, что бы он ни предвещал. Я собиралась оставаться в хвосте процессии. Если опасения Лонона оправдаются и я почувствую хоть малейший признак опасности, всегда успею скрыться в лесу.

Кто-то подергал полог шатра. Проклятие, неужели Мурхе понадобилось что-то еще? Я развязала веревку и выглянула наружу.

– Не пора ли… – Я умолкла на полуслове. Передо мной стоял не Мурха, а молодой воин с изможденным лицом.

– В наш лагерь явился монах, – объявил он, тяжело дыша. – Говорит, что нездоров и нуждается в лекаре.

– Показывай дорогу.

Схватив сумку, я побежала за молодым воином по тропе. Возле костра у самой границы лагеря на стволе упавшего дерева сидел высокий широкоплечий мужчина с темной кожей и длинными черными волосами, заплетенными в косы. Он прятал лицо в ладонях.

Я замедлила шаг.

– Чем могу помочь, брат?..

– Брат Колмон.

– Брат Колмон. Рада познакомиться.

Мой сородич Колмон, верховный воитель Потомков, поднял на меня взгляд. На нем была обычная шерстяная ряса, на шее висел деревянный крест. Он изо всех сил изображал усталость.

– У меня болит ухо и кружится голова. Вы поможете?

Он указал на правое ухо, и я потратила несколько минут на осмотр. Разумеется, ухо в полном порядке, но я повернулась к дозорному с тревожным видом и попросила:

– Пожалуйста, принеси из шатра мою вторую сумку. Нужны другие травы.

Тот кивнул и убежал. Встав на колени перед Колмоном, я принялась копаться в сумке.

– Что ты здесь делаешь? – шепнула я.

– Томас просит тебя вернуться, – шепнул он в ответ.

– В Киллало?

– Нет. На остров Феннит.

Я покачала головой:

– Я не могу бросить Броккана.

– Ты оставила Броккана на попечение королевской семьи Манстера. – Колмон сплел пальцы рук. – Ты исполнила долг перед Роунат и нашла ему достойную семью. Пора домой.

– Ты правда думаешь, что они и дальше станут заботиться о Броккане, если я сбегу? Я пообещала Бриану служить королевским лекарем. Нельзя нарушать слово.

Колмон протянул небольшой флакончик.

– Когда завтра тебя придут будить, все решат, что ты умерла. Я переночую в лагере, а когда твое тело обнаружат, предложу доставить его на погребение в ближайшую церковь.

Я взглянула на сосуд с красной жидкостью. Еще один отвар Томаса. Очень немногие друиды умели варить зелья предков. Забвение, смерть и жизнь – Томас знал все рецепты. Одна мысль об этом заставила меня содрогнуться. Вдруг Колмон не успеет вовремя дать мне противоядие, и я покину этот мир, так и не попрощавшись с теми, кого люблю?

Колмон вложил флакон в мою руку. Его взгляд лишился суровости.

– Они позаботятся о Броккане, когда увидят, что ты умерла при исполнении долга. Обещаю сам дать тебе противоядие.

Я отодвинула сумку и безвольно плюхнулась на мокрую листву.

– Зачем это Томасу? Мы так не договаривались.

– Он считает, что мирное соглашение – это безрассудство и дело непременно кончится побоищем. Он уверен, что ты в опасности.

Я посмотрела на лагерь, и взгляд упал на шатер короля Бриана, превосходящий размерами все остальные. Как бы ни странно сегодня вел себя Мурха, я знала, что он не лгал. Он искренне верил, что удастся заключить соглашение.

– А я с Томасом не согласна.

Мой двоюродный брат поджал губы. Я заставила его повернуть голову, чтобы осмотреть второе ухо.

– Ты же воин. Что сам думаешь?

Колмон не шевелился. Наклонившись пониже, он подобрал с земли палку и воткнул ее поглубже в грязь.

– В чем дело, Фоула?

– О чем ты?

– Зачем ты здесь?

Я собралась с мыслями.

– Принцессе Бейвин нужен лекарь, ведь мирное соглашение…

– Я говорю не про принцессу и не про соглашение. Я говорю про тебя. Зачем ты здесь?

– Ты – верховный воитель Совета. Ты и сам все прекрасно знаешь: я слежу за королем Брианом. – Я прищурилась. – Я могу задать тебе тот же вопрос. Что ты здесь делаешь?

Колмон нахмурился. Обычно двоюродный брат не выглядел так сурово. Он всегда искал повод подмигнуть мне и развлечь шутками. Да, Колмон могучий воин, сразивший немало фоморов и других злодеев, но со мной он часто вел себя беззаботно и непосредственно. Впрочем, сейчас он говорил не с подругой.

– Ты ведь тоже следишь? – спросила я, дотронувшись до его руки. – За мной?

Он взглянул мне в глаза и накрыл мою руку другой ладонью.

Так вот в чем дело. Двоюродный брат присматривал за мной, дабы удостовериться, что я выполняю указания Томаса. И судя по его взгляду, сейчас не впервые.

– Что же, я все равно останусь, – заявила я. – Мурха мак Бриан заверил, что соглашение достигнуто, и… я думаю, он говорил правду.

Колмон выпрямился:

– Смертные мужчины постоянно врут, Фоула. Они оплетают тебя паутиной лжи, пока ты не перестаешь отличать добро от зла.

– А вдруг сейчас они не лгут? Томас только рассмеялся, когда Роунат попросила помочь смертным положить конец раздору. А вдруг это возможно на самом деле? Это соглашение может стать началом чего-то большего.

– А Мурха не упоминал, что речь идет не просто о мирном соглашении? Что Шехналлу приходится настолько считаться с могуществом Бриана Бору, что он готов разделить верховную власть над Ирландией?

– Не может быть.

– И тем не менее это так. Шехналл удовольствуется верховной властью над Леа Куинн. Бриан Бору станет верховным королем Леа Мога.

Мурха не говорил, что Бриан собирается править югом Ирландии. О чем еще он умолчал?

Колмон откинулся назад:

– Томас хочет, чтобы ты вернулась домой, и я с ним согласен. Там тебе ничто не будет угрожать. – Он перевел взгляд на лагерь Бриана. – Я помню сотни подобных ночей – ночей накануне сражения. На моих глазах погибли многие тысячи воинов, и если завтра мою кроткую невинную сестру убьют на поле брани, это разобьет мне сердце.

– Такого не случится.

Я взглянула на королевский шатер. Мурха стоял у полога и говорил с Лононом, а Бейвин хихикала над шуткой сестры. Это так похоже на Слойне: когда ее охватывала тревога, она пыталась скрыть истинные чувства с помощью остроумия. Порой заставляла родственников выть от смеха. У короля Бриана очень дружная семья, этого не меняло даже грядущее расставание с Бейвин. Я слышала немало историй о ратных подвигах Мурхи и не сомневалась, что он опытный убийца, но никогда не поверила бы, что он позволил бы сестрам оказаться в самой гуще сражения.

– Передай Томасу, что я с трудом завоевала уважение короля Бриана. Зачем же так быстро терять столь важного соглядатая?

Колмон проследил за моим взглядом:

– Они тебе доверяют?

– Это ты мне скажи, – лукаво ответила я. – Ты же за мной присматриваешь.

– О доверии трудно судить на расстоянии.

Мы с Колмоном посмотрели друг другу в глаза. Выражение его лица казалось виноватым, а на моем наверняка читалось раздражение. Впрочем, я не могла позволить чувствам взять верх. Он просто выполнял поручение Совета – так же, как и я.

– Да, я считаю, что они мне доверяют. Особенно Мурха и Слойне, – наконец ответила я. Беседа превратилась в игру. Он повторит остальным участникам Совета каждое мое слово, и я должна убедить хранителей, готовых пойти наперекор Томасу, оставить меня здесь.

Колмон потер шею:

– Мы все удивились, когда Шенна передал твое послание. Не думаю, что хоть один хранитель рассчитывал на успех.

– Все, кроме Томаса? Ведь иначе он не послал бы меня сюда.

– О нет, Томас удивился больше всех.

Вдали показался дозорный, возвращающийся с моей второй сумкой. Колмон тоже его увидел и перевел взгляд на меня, решая, что делать дальше. Такому сильному мужчине, как он, ничего не стоило бы сгрести меня в охапку и утащить в лес. Никто, кроме дозорного, так и не узнал бы, что я покидала шатер, а с этим бедолагой Колмон мог разделаться, как с новорожденным ягненком.

Я перешла на шепот.

– Если Бриан и Шехналл не подпишут соглашение, а развяжут войну, я вернусь на остров Феннит. Если же договор вступит в силу, я останусь в Киллало и продолжу воспитывать Броккана. Так мы условились с Томасом и Роунат. Я не стану нарушать обещание по его прихоти.

– У него теперь не бывает «прихотей» – только приказы. – В голосе Колмона послышалась горечь. Я подозревала, что двоюродному брату ничуть не больше, чем Роунат, нравится строгость новых законов.

Меч, который Колмон всегда носил с собой, висел в ножнах на его поясе. Я дотронулась до рукояти.

– Тебе непросто дается жизнь без сражений?

Колмон покачал головой:

– Я ненавижу сражаться. А еще больше ненавижу убивать.

– Но ведь ты воитель. Таков твой дар.

– И это я тоже давно ненавижу. Забрать чужую жизнь нелегко, даже если убийство оправдано. Я рад, что мой меч покоится в ножнах, и не желаю обнажать его вновь.

Я поразилась его словам, ведь в крепости я часто наблюдала, как Колмон оттачивал мастерство мечника и казался таким счастливым. Теперь же его переполняла печаль.

– Колмон, ты сразил стольких наших врагов. Отец рассказывал, что фоморы, напавшие на крепость, перебили бы всех нас, если бы не ты и другие воители. Не презирай собственный дар.

– Фоморы были странным племенем, это уж точно, – проворчал Колмон. – Опасный народ, одержимый властью и разрушением. Это у них в крови. Когда мы сталкивались на поле боя, меч оживал в моих руках. Я словно становился сильнее и быстрее, стремясь уничтожить желающих причинить нам вред. Я не жалею о совершенном в тот день, но всякий раз, когда закрываю глаза перед сном, их предсмертные муки не дают мне покоя.

– Прости, Колмон. Я не знала.

Он вскинул голову:

– Будь осторожна, Фоула. Ты не водишь со смертью такого близкого знакомства, как я. Иначе бы тебе хватило ума вернуться в крепость, подальше от всего этого.

– Нет. – Я покачала головой. – Я не могу. Пока не могу.

Остановив на мне долгий взгляд, Колмон глубоко вздохнул:

– Если таково твое желание, я передам его Совету. – Он вынул из рукава короткий кинжал с деревянной рукоятью. – Возьми. Так мне будет спокойнее.

Я взяла нож и убрала его в сумку.

– Надеюсь, он не понадобится.

– Я тоже, Фоула. Я тоже.

Наконец дозорный добрался до нас и всучил мне вторую сумку, задыхаясь от усталости. Поблагодарив его, я достала один из горшочков. Решив, что мазь из сурепицы наименее зловонное из моих снадобий, я нанесла ее на ушную раковину Колмона.

Мой двоюродный брат изо всех сил старался не ухмыляться, когда дозорного тошнило от измождения. Когда он посмотрел на меня вновь, его лицо уже не выглядело таким серьезным. Колмон взял пальцами белую прядь моих волос.

– Гобнет хорошо над тобой поработала.

– Знаю. Я уродина.

– В жизни не видывал никого отвратительнее, – подмигнул Колмон.

– Вот спасибо.

Он хмыкнул и явно собирался придумать оскорбление позамысловатее, но внезапно его взгляд ожесточился. Я услышала за спиной громкие шаги.

– Вам уже лучше, брат?

Обернувшись, я увидела, что к нам подошли Мурха, Лонон, Оха и еще два десятка воинов.

– Да, принц Мурха, – ответил Колмон и поднялся с бревна. В плечах он казался шире, чем Мурха, и на целых полголовы выше ростом, но принц ничуть не испугался моего двоюродного брата.

– Я забыл, из какого вы монастыря?

– Вы и не знали. Меня об этом не спрашивали.

– Что же, теперь я спрашиваю.

– Из Армы.

– Далеко же вы от родной обители, – сухо улыбнулся Мурха. – Желаю удачи в странствиях. Прошу, возьмите с собой еды и воды.

– Спасибо, но я обойдусь, – ответил Колмон, поглаживая подбородок, а затем повернулся ко мне: – Благодарю вас, Фоула. Теперь моему уху гораздо лучше.

Поклонившись напоследок Мурхе, он зашагал к лесу. Я глядела ему вслед, пока принц не протянул мне руку, помогая встать.

– Все хорошо? – спросил он.

Я кивнула и подняла сумки.

– Ну и здоровяк. Не будь он монахом, из него вышел бы славный воин! – Лонон хлопнул Мурху по плечу, и остальные согласно зашептались.

Мурха кивнул, неискренне улыбаясь.

– Фоула, он что-нибудь говорил о короле Шехналле?

– Нет.

– Расспрашивал о соглашении? О том, сколько у нас воинов?

– Нет.

Плечи Мурхи расслабились, но взгляд по-прежнему не отрывался от леса.

– Что же, доброй ночи, – тихо сказала я и направилась к шатру.

К счастью, никто не пошел за мной.

Зайдя внутрь, я привязала полог к шесту. Из головы все не шли слова Колмона. Значит, король Бриан собирался заполучить верховную власть над югом Ирландии, а мирное соглашение – лишь красивое определение для захвата новых земель? Хороший же из меня соглядатай, если столь важные сведения обошли меня стороной.

Впрочем, больше всего меня смутили слова Колмона о Томасе. Никто не рассчитывал, что я добьюсь успеха, а особенно – сам верховный друид? Зачем же тогда он отправил меня на это задание?

Томас часто рассказывал мне о коварстве смертных, а Потомков превозносил как стоящих выше низменных пороков. Тогда почему же он дал мне поручение, в успех которого не верил? Еще недавно я бы вернулась к Томасу и потребовала объяснений, а он подобрал бы такие правильные слова, что я вмиг позабыла бы о причинах своего гнева – прямо как после суда над Роунат. Он бы назвал меня мнительной и беспокоящейся из-за пустяков, а я, желая опровергнуть эти нелестные отзывы, согласилась бы с любыми его аргументами. Я бы просто сдалась.

Сунув руку в сумку, я нащупала последний флакон со снотворной настойкой, которую сварил для меня Томас. Я уже давно не пользовалась этим зельем. За последний год донимавшая меня столько времени скорбь постепенно исчезала, но этой ночью мои мысли занимали иные чувства: смятение и злость.

Открутив крышку, я вылила отвар в рот. Каждый раз, когда я мигала, у меня перед глазами вставало лицо Броккана. Тьма уже окутывала сознание. Томас хотел, чтобы я бросила племянника здесь. Ни за что. Для меня нет… никого… дороже Броккана…

Дублин, 999 год

Гормлат

итрик и его воины отправились в очередной набег, а я скучала от безделья.

По королевским чертогам сновали рабы, в отсутствие Ситрика пытаясь произвести на меня впечатление дотошным отношением к работе. Бесполезное занятие. Мне не было никакого дела до рабов и их мелкого соперничества за лучшие места при дворе. Иногда я дразнила их, намекая на повышение в статусе и новые возможности, но столь простое развлечение не приносило удовольствия. Их восторг и неизбежно следовавшее за ним разочарование казались не менее предсказуемыми, чем восход солнца по утрам и закат по вечерам.

Даже купцам на рынке не удавалось поднять мне настроение. «Джованни прибыл из Венеции, – говорили рабы. – Одо привез новые шелка из Бордо и Парижа, а вчера в порту бросил якорь корабль братьев Харальдссонов из Дании». За последние годы я разговаривала со всеми этими купцами столько раз, что запросто могла разыгрывать беседы в голове. Боги, море, золото и война.

Тем утром, однако, все обстояло иначе.

Как правило, на следующий день после полнолуния Ситрик выслушивал жалобы подданных в королевских чертогах. Как король, он отвечал за правосудие, викинги решали все вопросы именно так. В отличие от ирландских королевских дворов, у нас не было оллавов, зачитывающих и толкующих составляющие закон фениев длинные свитки с правилами и пенями. В Дублине последнее слово оставалось за королем.

Прошлой ночью в небе сияла яркая полная луна, и теперь я занимала место сына во время тинга.

Я восседала на королевском троне в лучших шелках и мехах. Мои пальцы скользили взад-вперед по гладким поручням – по той же самой ложбинке, которой некогда касался пальцами Амлаф. Он утверждал, когда предстоит принять сложное решение, это помогает собраться с мыслями.

Рядом со мной сидела Онгвен, имеющая право на почетное место как жена Ситрика. Сегодня возлюбленная сына помалкивала, теребила браслеты и, казалось, даже не обращала внимания на забитый до отказа тронный зал. Меня раздражало, что сын выбрал в жены именно ее. Пока она родила ему лишь одну дочь, да и та оказалась слишком болезненной. Впрочем, его и это не беспокоило. «Пригляди за ней, – попросил Ситрик перед тем, как отправиться в поход. – Пообещай». Будто она несмышленый ребенок.

– Не желаешь сегодня что-нибудь сказать? – вежливо спросила я, и Онгвен покачала головой. – Вот и славно.

В чертогах яблоку было негде упасть. Мое сердце забилось чуть сильнее. Я не слышала от рабов никаких слухов, но на тинг приходило столько людей, только когда речь шла о серьезной жалобе. Я взмахнула руками, и двери закрылись.

Женщина из первых рядов шагнула вперед.

– Моя королева?

Я подняла на нее взгляд, и в зале воцарилась тишина.

– Да, Сванхильда? – Я знала ее имя: она торговала на рынке одеялами и шерстяной одеждой. Сама я предпочитала более качественные товары, но Гита раньше покупала у Сванхильды туники для детей-рабов.

Она нервно улыбнулась:

– Я привела мою дочь Асфрид. Она хочет к вам обратиться.

Она подтолкнула вперед девочку годов четырнадцати на вид. Ее руки тряслись, губы дрожали, а сама она едва могла оторвать взгляд от пола. Голова Асфрид была замотана в плотный шарф, а ее пальцы с такой силой впивались в ткань сарафана, что лямки рвались на плечах. Я уже встречала ее на рынке: рослая, с длинными соломенно-желтыми волосами – настоящая скандинавская красавица.

– С чем пожаловала, Асфрид?

Девочка уставилась на мать. Сванхильда приобняла дочь за плечи и ободряюще ей кивнула. Тяжело вздохнув, Асфрид размотала шарф.

В зале послышались изумленные вздохи. Кто-то обрезал волосы девочки, превратив ее достояние в мальчишескую прическу: во все стороны торчали короткие неровные клоки, а редкие длинные пряди доходили лишь до плеч. Ее лоб и шею усеивали крупные свежие синяки и царапины.

– Кто это сделал, дитя? – Я наклонилась вперед.

– Прошлой ночью, пока мама навещала тетушку, на меня в моем собственном доме напал мужчина. Он надел маску, но я уверена, что это Ульф Бодварссон.

Я нашла взглядом Ульфа и его семью: все они сверлили Асфрид пристальными взглядами.

– Почему ты так считаешь? – спросила я.

– Потому что он ревновал меня к жениху, – промямлила девочка. – Прошлой весной Ульф предложил выйти за него и обозлился, когда я отказала.

Сванхильда кивнула:

– Два месяца назад я подобрала Асфрид отличную пару: Конхобар, двоюродный брат короля Туахала из клана О’Муиредег. У нашей семьи нет благородной родословной или великих богатств, но красота Асфрид покорила его сердце. – Она стиснула зубы. – А когда Туахал навестил Асфрид утром, чтобы обсудить свадебную церемонию… Увидев, как над ней надругались, он отказался жениться.

– И неудивительно. – Я взглянула на несчастную девочку, стоящую перед троном. – Я и сама благородная ирландка, поэтому прекрасно знаю, как наши мужчины ценят длинные волосы. Они называют их нашим главным достоянием, а теперь Асфрид лишилась своего.

Сванхильда кивнула:

– Именно поэтому мы требуем, чтобы Ульф возместил ущерб за обрезанные волосы Асфрид и выплатил потерянный выкуп за невесту.

Как я и ожидала, Ульф рассердился, едва заслышав об этих условиях. За сорванный брак между скандинавской девушкой и ирландским принцем полагался немалый штраф даже по меркам преуспевающего купца. Более того, ирландский закон считал обрезание волос женщины без ее согласия одним из тяжелейших преступлений, и Ульфа ждут серьезные последствия, если я сочту его виновным.

Я вновь погладила ложбинку в поручне трона.

– Что скажешь, Ульф? Ты сознаешься?

Он покачал головой:

– Я бы никогда не совершил ничего подобного.

– Где ты провел прошлую ночь?

– Дома, с матерью и десятью детьми.

– Было поздно, – вмешалась Асфрид. – Наверняка они уже уснули, когда ты выскользнул из дома.

Мать Ульфа, Улли, тут же вскричала, что не смыкала глаз, пока в очаге не затухли последние угли, а Сванхильда в ответ припомнила, что во время королевских пиров Улли не раз засыпала прямо за столом. Пока они переругивались и вопили друг на друга, я изучала Ульфа. Он ничего не кричал. Не произносил ни звука.

– Ты утверждаешь, что нападавший носил маску, Асфрид? – спросила я, когда мамаши умолкли. – Какие еще у тебя поводы подозревать Ульфа, кроме ссоры из-за помолвки? Кто-нибудь видел нападение?

Девушка потерла предплечья ладонями, изо всех сил стараясь не обращать внимания на презрительные комментарии Бодварссонов.

– Я знаю, что это был он, потому что увидела его глаза через отверстия в маске и учуяла дыхание. Но это случилось слишком поздно. Соседи ничего не заметили.

– Как это странно, – сказал Ульф. – На тебя жестоко напали, а никто ничего не услышал.

– На что ты намекаешь, Ульф? – спросила я.

– Я думаю, это Сванхильда обрезала ей волосы и наставила синяков.

Асфрид приоткрыла рот и ухватилась за клок волос, торчащий на макушке.

– Вранье! Зачем матери так со мной поступать?

Ульф пожал плечами:

– Возможно, Конхобар передумал жениться на девушке из простой семьи. Он отменил свадьбу, а твоя мать, желая получить выкуп, выдумала эту историю. Все знают, что после смерти твоего отца для вашей семьи настали непростые времена. – Он провел пальцем по золотой цепочке на шее и по толстому тюленьему меху, украшающему его плащ, а потом взглянул на других мужчин. – Вот ведь неожиданность! Сванхильда обвинила самого богатого дублинского купца, а все потому, что я разок посмотрел на ее дочь краем глаза.

Собравшиеся в зале мужчины закивали, а некоторые даже одобрительно забормотали. Я сохраняла спокойствие.

– Сванхильда утверждает, что ты предложил Асфрид взять ее в жены.

Ульф втянул воздух сквозь зубы.

– Я восхищался ее красотой, но женитьба? Нет уж! – Он вскинул руки над головой. – Я могу жениться на ком захочу. С тех пор как в прошлом году я овдовел, уже пять дублинских семей предложили мне хорошие браки.

– Ты все врешь, – безудержно зарыдала Асфрид.

Сванхильда обняла и накрепко прижала к себе дочь.

– Я не отрезала ей волосы. Ни одна мать бы так не поступила.

В зале вновь воцарилось молчание, и все взгляды устремились на меня. Настала пора выносить вердикт. Некоторое время я изучала Ульфа. Он дружил с Ситриком и был состоятельным купцом, да и на поле боя не плошал. Я знала: когда разразится война с Манстером, нам обязательно понадобятся его поддержка и золото.

– Сванхильда, ты не подкрепила обвинение доказательствами. Я не могу наказать Ульфа лишь потому, что Асфрид якобы узнала его дыхание. Да и потом, разве не безответственно оставлять такую красивую и юную дочь одну дома посреди ночи?

Сванхильда на мгновение потеряла дар речи.

– Моя сестра беременна, и она попросила приглядеть за другими детьми. Дочери ничего не угрожало…

Я постучала пальцами о поручень трона.

– Тебе стоило взять ее с собой. – Мужчины, собравшиеся в зале, закивали, а вместе с ними – и женщины постарше. – Возможно, наказать надо тебя? Пеня за нерадивое обращение с ребенком – унция серебра. А вот за очернение доброй репутации придется заплатить куда больше. Две унции золота.

Сванхильда покачала головой. У нее дрожал подбородок.

– Меня переполняет печаль, – продолжала я. – Всем должно оплакивать утраченную красоту Асфрид. Она ведь не виновата, что у нее такая нерадивая мать. – Я обвела взглядом тронный зал. – Найдется ли среди вас мужчина, готовый предложить ей руку и сердце вместо ирландского принца? Асфрид не должна страдать из-за проступков матери.

Ульф поднял руку.

– Ульф? – Я изобразила удивление, но на самом деле ожидала, что он так и поступит. – Ты делаешь ей предложение?

– Мне тоже жаль Асфрид. Из уважения к покойному мужу Сванхильды я не возьму с нее пеню, если ее дочь согласится выйти за меня.

– Очень щедро с твоей стороны.

Ульф пожал плечами, словно его поступок не заслуживал похвалы.

– У меня десять маленьких детей. Воспитывать их – тяжелая ноша, поэтому-то я и не соглашался на предложения о женитьбе, которые получал. – Он погладил подбородок, глядя на Асфрид. – Ее красота померкла, но все говорят, что она трудолюбивая девушка. Забота о моих детях пригодится мне больше, чем пеня, взятая с ее матери.

– Сванхильда? Асфрид? Что скажете? Вы согласны с предложением Ульфа или предпочтете выплатить пеню?

Сванхильда дышала так часто, словно у нее стоял комок в горле.

– Мне не по карману такая плата. У меня же два маленьких сына. Прошу вас, измените вердикт. Поверьте…

– В таком случае тебя изгонят из Дублина, – перебила я. – Или же вы с семьей станете фуидирами[17], пока не выплатите долг.

– Нет! – вскричала Асфрид и схватила мать за руку. – Я согласна выйти за Ульфа. Только не назначайте матери пеню.

– Тогда решено, – возвестила я, сцепив пальцы, и обратилась к толпе: – Проблема Асфрид улажена. Если кто-то не согласен с вердиктом, говорите сейчас или молчите.

Как я и ожидала, никто не издал ни звука. Больше в тот день ни у кого не нашлось жалоб, и тронный зал быстро опустел. Асфрид и Сванхильда направились к выходу в слезах, обнимая друг друга, а Ульф и его семья пересмеивались между собой.

– Почему вы так с ней поступили? – прошептала Онгвен, когда все ушли.

– Смотрите-ка, она говорит. – Я закатила глаза. – Я уж подумала, ты онемела.

– Нет, не онемела. Просто мне редко есть что сказать.

– А сейчас, значит, есть?

Она кивнула:

– Этот Ульф напал на Асфрид. Вы же сами это понимаете.

– Возможно.

– Тогда зачем вы заставили ее выйти за него?

– А кто еще возьмет ее в жены? Когда ее волосы вновь отрастут, ее юность и красота останутся в прошлом. К тому же с Ульфом ей не придется бедствовать. Таким девушкам, как Асфрид, редко достаются столь богатые мужья.

– Но он же ее обидел. И она его не любит.

– А ты что знаешь о любви? – Я повернулась к ней, вскидывая бровь. – Ты-то уж точно не любишь моего сына.

На ее лице вновь появилось знакомое бесстрастное выражение.

– Ситрик – мой муж, и я люблю его всем сердцем.

– Брось, – фыркнула я. – Его здесь нет. Он не услышит.

Она отвернулась и взглянула на море через открытые двери королевских чертогов. Сегодня оно было спокойным, и волны мягко накатывали на пляж, но на горизонте уже сгущались плотные серые облака. Надвигалась буря, которая разразится еще до полудня. Онгвен, конечно, ни о чем таком не подозревала. Она видела только спокойное море.

– В твоей истории нет ничего особенного, Онгвен, – сказала я. – Викинги увезли тебя невольницей из родного Корнуолла и продали на дублинском рынке. Несомненно, дома ты любила какого-то юношу. Осмелюсь даже предположить, что он отвечал взаимностью.

Онгвен молчала. Она едва осмеливалась дышать.

– Когда Ситрик берет тебя, ты воображаешь лицо того юноши, верно? А когда смотришь на море, то представляешь, как вернешься домой и он встретит тебя с распростертыми объятиями.

Она не ответила, но мне хватило и единственной слезы, которая стекла по ее щеке. Я рассмеялась:

– Женщины такие предсказуемые. Даже грустно, честное слово. Вот почему миром правят тупицы мужчины.

– Я здесь счастлива, – сказала она бесцветным тоном. – Я не хочу покидать Дублин.

– Вот и хорошо, – ответила я, – потому что дома тебе никто не обрадуется. Пока мой сын над тобой не сжалился, ты была обычной шлюхой. Ты, наверное, и счет потеряла, сколько мужиков приняла между ног. А теперь после родов у тебя еще и растянут живот. Ты лишилась и невинности и красоты: твой возлюбленный и не взглянет на тебя без отвращения. Вся твоя ценность сострижена под корень, прямо как волосы Асфрид.

Она встала:

– Да, вы правы. Теперь я способна вызвать лишь отвращение у всех, кого знала. – Она направилась к покоям Ситрика в дальней части чертогов, не обращая внимания на рыдания дочери. Разумеется, за Эдизией все время присматривала ее кормилица, но Онгвен, казалось, даже не замечала плача девочки.

– Онгвен! – крикнула я ей вслед. – Скажи рабам, чтобы сходили с тобой на рынок. К нам прибыл купец из Туниса, который продает необычные серебряные браслеты. Купи себе что-нибудь миленькое. Ситрик сказал, чтобы ты ни в чем себе не отказывала.

Онгвен рассеянно кивнула и скрылась в коридоре.

Тяжелые дубовые двери чертогов скрипнули под порывом ветра. Кто-то настойчиво просил стражников впустить его внутрь. Я откинулась на спинку трона. Возможно, к нам пришли рассудить спор подданные, живущие за пределами Дублина. Устроившись поудобнее, я кивком приказала стражнику открыть двери.

В тронный зал вошел не викинг, а христианский монах. Я поплотнее завернулась в меха. У меня скрутило живот от одной только мысли, что они заявились в наш город.

Вслед за первым монахом вошли еще четверо. Процессию возглавлял старик с иссохшей обвисшей кожей и хищным взглядом. Трое его спутников были куда моложе: я сомневалась, что хоть кому-то из них уже доводилось бриться. Мое внимание привлек пятый монах – рослый, со светлыми волосами до плеч и темно-зелеными глазами. Красивый, но не так, как ирландские или скандинавские мужчины, а с гладко выбритым лицом. Возможно, он англичанин, хотя для потомка саксов его кожа казалась слишком бледной.

– Королева Гормлат, я аббат Франциск, настоятель Ласкского монастыря, – представился старик. – Я прибыл по просьбе верховного короля Шехналла – владыки Ирландии, правителя Мита…

– Да-да, – отмахнулась я. – Я знаю, кто такой Шехналл.

Настоятель склонил голову. Один из его молодых спутников, стиснув зубы, наблюдал за окружающими меня воинами, а остальные трое опустили взгляды в пол.

– Христианам здесь рады, – сказала я. – Вам нечего бояться.

Старик посмотрел на меня цепким взглядом.

– Нелегко входить в город, чьи воины всего семь лет назад сожгли женский монастырь. И все же Иисус призывает прощать желающих нам зла.

Я с трудом подавила смешок. Этот набожный дурень собрался читать мне проповедь?

– Мы не страшимся смерти во имя Христа! – страстно воскликнул молодой темноволосый монах.

– Очень благородно с вашей стороны, – широко улыбнулась я, – но сегодня у вас нет причин бояться смерти. Я приготовила лодку, чтобы вы смогли посмотреть на Око Эрин, как и велел Шехналл. Обещаю, что здесь никто не причинит вам вреда.

Настоятеля явно успокоили мои слова. По крайней мере, он немного расслабил челюсть.

– На острове уже давно никто не живет, – добавила я. – Вам будет негде укрыться, когда разразится буря. Сколько вы собираетесь здесь пробыть?

– Мы желаем лишь осмотреть остров и решить, какие материалы понадобятся, – ответил настоятель. – Строить начнем не раньше весны.

Я кивнула.

– Тогда сообщите, сколько дерева и соломы потребуется. Я прослежу, чтобы все доставили на остров к вашему возвращению.

– Я не ожидал подобного благоволения. – Настоятель оперся на посох, а трое молодых монахов впервые оторвали взгляд от пола. Четвертый, красивый и светловолосый, не шевелился.

– Аббат Франциск, – сказала я, одаряя старика благодушной улыбкой, – а могу ли я узнать имена ваших братьев?

Настоятель кивнул:

– Это брат Адоннон, брат Бекан и брат Скуихин.

Я кивнула каждому, отметив, что старик не торопится представлять последнего спутника.

– Ко мне в чертоги пришли пять монахов, аббат Франциск, а вы назвали только четыре имени.

– Это брат Томас, – сказал настоятель, проводя рукой над головой пятого монаха, – но он служит не в Ласке. Он только что вернулся из паломничества в Рим, и мы встретили его на пути в Дублин. – Он улыбнулся молодому монаху с пылом праведника. – Брат Томас предложил сопровождать нас, и я счел за честь принять его в наши ряды.

Томас? Я замерла, а кровь отлила от моего лица. Неужели это тот самый брат Томас, убивший Рауля? Не может быть. Даже Потомкам едва ли хватило бы наглости сунуться в дублинский монастырь еще до того, как его отстроят. Или я ошиблась? Внимательно глядя на монаха, я наблюдала именно то, что описывала мать: зеленые глаза, светлые волосы, бледная кожа.

– Здравствуйте, королева Гормлат, – произнес брат Томас. – Надеюсь, вы не против моего присутствия.

– Меня это никак не касается, – ответила я, стараясь унять дрожь в голосе. – Если аббат Франциск согласился принять вашу помощь в строительстве монастыря, это исключительно его решение.

Сдержанно улыбнувшись мне, брат Томас встал позади настоятеля, всем видом выказывая абсолютное подобострастие. Как же поступить? Я хотела расспросить его, но мать предупреждала, что Потомки умеют чуять волшебный огонь фоморов. Вдруг он уже понял, кто я на самом деле?

Я вновь потерла пальцами гладкий поручень трона. Что же, если он догадался, мне ничего не изменить. Если же не успел раскрыть мою истинную природу, то несколько вопросов едва ли сыграют решающую роль.

– Брат Томас, в каком монастыре вы служили перед тем, как отправиться в паломничество?

– До паломничества я жил отшельником.

Он говорил тихо, но мелодичной интонацией его голоса невозможно было не заслушаться.

– Где же вы приняли постриг?

– В Ан Иуре.

– Это в Уладе?

Он кивнул.

– А почему не хотите вернуться туда?

– За время моего отсутствия монастырь разграбили викинги. Боюсь, моих братьев продали в рабство, а церковь разрушили. Аббат Франциск согласился принять мою помощь в восстановлении монастыря, а затем я решу, что делать дальше.

– Да, он проявил к вам доброту. И все же я удивляюсь, что вы не хотите вернуться на родину. Да и говор ваш не очень похож на уладский. Похоже, вы какое-то время жили в Манстере.

Его ресницы задрожали.

– Вы разбираетесь в говорах?

– Немного.

– Что же, – признал он, – какое-то время я действительно жил в Манстере.

– На западном или на южном побережье?

Он нахмурился так, что его брови сошлись на переносице, и я рассмеялась, чувствуя прилив смелости.

– Не откажите в любезности, брат Томас. Ответьте, и я оставлю вас в покое.

– На западном, – ответил он, не сводя с меня взгляда.

– Возможно, вам даже довелось жить возле самого моря? Я слышала, что на западном побережье Манстера совсем мало людей.

– Это так.

Красавец-монах уставился на меня: он заинтересован, но не зачарован. Хватит. Достаточно расспросов. Я повернулась к Фальку:

– Проводишь монахов на остров? Только привези их обратно до того, как разразится буря.

Фальк кивнул и повел гостей к выходу. Христиане брели молча, каждый сжал ладони в молитвенном жесте. Никто не оглянулся.

Как только закрылась дверь, я резко откинула голову на спинку трона. Неужели Рауля убил этот брат Томас? Все мое существо желало ответить «нет», но каждый гулкий удар сердца в груди говорил «да». По крайней мере, теперь у меня есть время обдумать следующий шаг и побольше разузнать о Томасе до того, как монахи вернутся сюда весной. Возможно, стоило насильно сосватать им помощника-раба, чтобы не расспрашивать лично? Как знать, вдруг получится выведать, где крепость Туата Де Дананн.

Скрипнув, дверь чертогов отворилась вновь, и в зал вошли еще две семьи. Мне предстояло разрешить следующий спор. Я в который уже раз провела пальцем по ложбинке на поручне трона и приготовилась слушать жалобы подданных.

Кроме крестьян, не поделивших пастбище, никто не явился в чертоги за королевским правосудием. Несколько часов спустя в тронный зал вернулся Фальк.

– Как там монахи? – спросила я.

– Посмотрели все, что хотели, и отправились обратно в Ласк.

– Вот и хорошо. А буря уже началась?

Он покачал головой:

– Нет, но вовсю собирается. Я уже чувствую ее приближение.

– А еще что-нибудь интересное они упомянули? – спросила я, когда Фальк собрался уйти и насладиться заслуженным отдыхом.

Он призадумался:

– Едва ли. Только рассуждали, где лучше возвести церковь, а потом составляли перечень материалов. – Убрав с лица седеющие волосы, он хитро ухмыльнулся. – Ты бы наверняка умерла со скуки.

– Покажи мне перечень, – попросила я. – Посмотрим, что они затевают.

– Я оставил его дома. Если хочешь, можем прогуляться по побережью, и я покажу, в какой части острова они собираются строить.

– Да, свежий воздух не помешает, – сказала я, поднимаясь.

Мой внезапный интерес удивил Фалька, но он охотно согласился удовлетворить его. Покинув чертоги, мы вышли на пляж и направились к дому корабела. Из самого Дублина Око Эрин не разглядеть, но остров показался на горизонте, как только мы вышли на побережье. В столь позднее время пляж пустовал – все попрятались по домам от яростных порывов ветра – но с побережья открывался изумительный вид. На юге раскинулся Дублин, а на севере царила дикая ирландская природа. Здесь пролегала граница между двумя мирами.

Фальк указал на восточную часть острова.

– Они хотят, чтобы церковь было видно с берега. Якобы дублинцы должны помнить, что Единый Бог повсюду и от его взгляда не укрыться. – Фальк закатил глаза. Он по-прежнему оставался истым язычником, хотя мир вокруг стремительно менялся.

Задумка монахов недурна. Ну а если этот Томас действительно из рода Потомков, он обоснуется неподалеку. Сможет наведываться в Дублин хоть каждый день, если того пожелает. Слишком близко, чтобы спокойно спать по ночам.

– Пойдем, – позвал Фальк, дрожа от холода. – Давай вернемся в город, пока не грянула буря и не застудила нас до смерти. Я покажу перечень завтра.

Я надвинула платок на лицо и уже собралась развернуться, как вдруг мое внимание привлекло движение на море. Из лонгфорта вышла одинокая лодочка, и волны понесли ее к земляному валу. Боги милостивые, ну какому глупцу пришло в голову рыбачить накануне такой бури? В лодке сидел всего один человек, и я прищурилась в попытках его разглядеть. Кто бы это ни был, он плотно закутался в меховые одежды, но и это не помешает ему проникнуть до нитки, как только лодка окажется во власти беснующихся за пределами бухты волн.

– Фальк, а чья это лодка вон там? – спросила я.

– Моя! – прорычал Фальк, обернувшись. – Вор! И на что он надеется в такую погоду?

– Какой-то он щуплый. А твоему Арни не могло прийти в голову…

Не дав мне закончить, Фальк помчался к кромке моря по мокрому липкому песку.

– Арни! – вскричал он. – А ну вернись! Буря порвет тебя на куски!

– Постой. Фальк, смотри. – Я указала чуть дальше. Несмотря на вечернюю мглу, на горизонте виднелось судно побольше, оно направлялось к берегу, но явно не собиралось заходить в лонгфорт. – Наш воришка явно плывет вон к тому кораблю.

Проследив за моим указательным пальцем, Фальк нахмурил брови.

– Это корабль Харальдссонов… Они отплыли два часа назад. Зачем же вернулись?

Я вновь перевела взгляд на фигуру в утлой лодчонке. Действительно, зачем датским купцам понадобилось возвращаться за загадочным вором? Если лодку украл загулявший моряк из их команды, почему они не дождались его в гавани?

Внезапно загадочная фигура развернулась, изо всех сил налегая на весло, чтобы не позволить волнам утащить лодку под воду. Нашим взглядам предстало лицо, не принадлежащее ни юному Арни, ни одному из датчан, служивших на корабле Харальдссонов.

– Онгвен! – Я подбежала к берегу. – Что ты творишь?

Фальк замер на месте.

– Онгвен! Вернись! А ну, немедленно вернись!

Я знала, что она услышала даже сквозь шум могучих волн и завывания ветра, но мои слова только побудили ее грести быстрее.

– Что она затеяла? – пробормотал Фальк. Он прищурился, пытаясь постичь загадку.

Для меня же все выглядело куда очевиднее. Онгвен бросила Ситрика. Она заплатила Харальдссонам, чтобы те отвезли ее домой. Интересно, какую плату они с нее взяли? Золото? Или им хватило и того, что они унизили моего сына, забрав с собой его женщину? Глупая, глупая девка. Они же ни за что не поплывут с ней в Корнуолл. Она слишком желанная добыча. Если бы Харальдссоны назначили выкуп, у Ситрика не осталось бы выбора, кроме как заплатить. Похищенная жена – это оскорбление, которое не оставит без внимания ни один правитель.

Внезапно мое сердце забилось в груди быстрее обычного. Она знает. Знает, что Ситрик и Шехналл условились покончить с Брианом Бору. Хватило бы всего одного неосторожного слова об их встрече, чтобы она все испортила.

Едва дыша, я глядела, как с корабля Харальдссонов бросают якорь, и слышала, как моряки призывают Онгвен быстрее грести по беспокойному морю.

Да как они посмели! Как посмели заявиться в мой город и украсть то, что принадлежит моему сыну? Я выбросила руку и почувствовала, как переполнявшая меня сила вырвалась наружу огнем, пламенем и дымом. Все случилось так быстро, что я не успела ни на что повлиять. Моя ладонь извергла такую мощную молнию, что нас с Фальком отбросило на землю.

– Что это было? – спросил Фальк, откашливаясь и поднимаясь.

– Удар… молнии, – ответила я, дрожа всем телом.

Фальк похлопал себя по тунике и огляделся в поисках следов попадания. Вдруг его глаза расширились.

– Корабль! Корабль в огне!

Он отвесив челюсть наблюдал, как гигантские языки пламени пожирают паруса корабля, а в небо поднимаются темные столбы дыма. Ветер донес до нас истошные вопли команды Харальдссонов. Моряки, мгновения назад обращающиеся к Онгвен, теперь отчаянно взывали к своему Богу о спасении.

Онгвен опустила весла. Когда корабль вместе с командой пошел ко дну, она оглянулась и посмотрела на нас. Затем схватила веревку и осторожно обвязала ее вокруг пояса. Даже с такого расстояния я видела, что ее стройное тело закутано в огромную мантию Глуниарна из медвежьей шкуры. Она такая толстая, что один только вес…

– Нет! – Я забежала в воду, чувствуя, как волны хлещут о мои бедра.

Фальк догнал меня, обхватил за плечи мощными руками и потащил назад к берегу.

– Тебя же унесет в открытое море.

– Заставь ее вернуться, Фальк! Ты же умеешь плавать. Пусть она вернется!

Он покачал головой, не ослабляя хватки.

– Тор разгневан, Гормлат. Он поразил молотом корабль Харальдссонов, потому что они предали Ситрика. Только ему судить, что станет с Онгвен.

В его сильных руках я не могла и пошевелиться, но до последнего отказывалась отвести взгляд от беглянки. Когда ее лодка угодила в морской вал, Онгвен почти полностью исчезла за нагромождением беснующихся волн. Отчего же она так поступила? У нее ведь было все: Ситрик, ребенок, золото и украшения, которым завидовал весь Дублин. Зачем ей понадобилось подвергать мужа унижению? Нет, Онгвен не заслуживает быстрой смерти. Ее надо живьем разорвать на клочки.

– Фальк! – вскричала я. – Заставь ее вернуться. Сядь в другую лодку и приведи ее к берегу.

– Слишком поздно, – тихо молвил он. – Ее уже не спасти.

Я взглянула на море. Когда следующая волна разбилась о берег, на ее гребне показалась пустая лодка. Она недолго скользила по воде, едва удерживаясь на краю, а затем ненасытное море разверзло серую пучину и утащило ее на дно.

Клон Уик Нуйш, 999 год

Фоула

Король Бриан и его сыновья возглавляли манстерскую процессию, а за ними шеренгами по двадцать человек следовали воины. Те, кто мог позволить себе скакунов, ехали в первых рядах. Я хорошо знала лошадей и понимала, что они чувствуют настроение всадников, и то, что они спокойно вышагивали бок о бок, многое говорило об их выездке.

Верховный король Шехналл и его клан ждали на противоположной стороне равнины. Я считала, что король Бриан привел с собой шестьсот воинов из чрезмерной осторожности, но я ошибалась. Сопровождение Шехналла вдвое превышало наше.

Я ехала в задних рядах вместе с принцессами и их спутницей Кивой, со всех сторон нас окружали отборные воины короля. Предупреждение Колмона никак не шло у меня из головы: «Томас думает, что дело кончится побоищем». Я огляделась. К западу от равнины раскинулся лес… Если что-то пойдет не так, я скроюсь в густых зарослях, и смертные воины ни за что не отыщут меня.

А как же Бейвин и Слойне? Головы девушек, едущих рядом со мной, этим утром занимали другие заботы. Бейвин изучала Шехналла и его воинов с детским любопытством, иногда поглядывая на Слойне в поисках поддержки. Та улыбалась, поймав взгляд сестры, но едва Бейвин отворачивалась, на глазах старшей выступали слезы.

Над тихой равниной послышались звуки рога. Отец Маркон, все такой же безрадостный, как и обычно, правой рукой поднял над головой деревянную шкатулку. Так он подал знак, что нам можно двигаться навстречу верховному королю.

– Внутри лежит шип из тернового венца Иисуса, – шепнула Слойне младшей сестре, пока наши лошади неспешно шагали вперед. – По крайней мере, так утверждает отец Маркон.

– А зачем он привез шип сюда? – спросила я. Возможно, мне следовало об этом знать, но я понятия не имела, для чего он мог сгодиться на встрече двух королей.

– Оба короля обязаны касаться его, принося клятвы, – объяснила Слойне. – Отец Маркон говорит, что если кто-то из них потом нарушит слово, Господь сразит клятвопреступника и проклянет его душу, обрекая на вечные муки в аду.

Я с интересом взглянула на шкатулку. Раньше ирландский народ внимал учениям Туата Де Дананн. Да, законов было куда меньше, а виноватых судили не так строго. Наши предки проповедовали мир и любовь, но, надо признать, не чурались и озорства. Новая религия принесла совсем иные порядки. Иисус говорил о мире, прощении и благонравии, но христианство не оставляло места для ошибок, называя их грехами. Адское пламя в равной степени страшило и бедняка, и короля. Впрочем, сегодня это даже к лучшему, и я надеялась, что оба короля достаточно искренне уверовали в Сына Единого Бога, чтобы бояться клятвопреступления. Я взглянула на Бриана. Однажды он уже нарушал неприкосновенность убежища. Удержит ли шип из тернового венца его от других зверств?

Когда мы приблизились к воинству Мита, кто-то выехал из первых рядов нам навстречу. Этот мужчина был с головы до пят замотан в дивные шелка темно-красных и фиолетовых цветов и выглядел истинным королем.

– Это он, – шепнула Слойне сестре. – Шехналл.

Бейвин вытянула шею в попытках разглядеть всадника. Ее полная надежды улыбка поникла, и я прекрасно понимала почему. Я еще не видывала смертного, выглядящего столь же сурово, как верховный король Шехналл, и на его угрюмый вид не могли повлиять даже роскошные одежды.

– Не доверяй ему, Бейвин, – прошептала Слойне. – Но и не волнуйся понапрасну. Я обязательно заставлю папу вернуть тебя домой до конца года.

Бейвин кивнула. Ее щеки горели, а грудь быстро вздымалась под шелковым платьем. Она слишком юна и невинна для заложницы чужих честолюбивых игр. Теперь я жалела, что ничего не сказала Мурхе минувшим вечером. Я могла предложить вместо Бейвин отдать на воспитание кого-то другого. Трудно представить, что бы со мной стало, если бы меня в ее возрасте разлучили с сестрой. Это разбило бы мое сердце.

Рог прозвучал снова. Теперь я не сводила взгляда с двух королей, шагающих навстречу друг другу в сопровождении родственников и священников. Отец Маркон продолжал держать шкатулку с шипом из тернового венца Иисуса высоко над головой, чтобы ее видели все собравшиеся на равнине.

Король Бриан, чье лицо всегда оставалось бесстрастным, взирал на хладнокровного и горделивого Шехналла. Мурха с Тейгом стояли бок о бок с отцом, а Шехналл привел с собой трех молодых мужчин – наверное, сыновей. Я никогда еще не видела такого разнообразия пестрой ткани и украшений из золота и серебра. Даже Мурха с головы до пят увешался золотыми кольцами и фибулами из гагата, а ведь на моей памяти он никогда не наряжался так богато.

Стоя в задних рядах, я видела, как короли открывают рот, но не слышала их слов. Священники кивнули и улыбнулись, когда Бриан и Шехналл коснулись священного шипа.

Невидимая рука, сжимавшая мое сердце, медленно разжалась. Оба короля действительно приносили клятвы.

– Вот видишь, – шепнула Бейвин сестре. – Я же говорила, что папа не отступит от своего.

Слойне пожала плечами.

– И чего ты говорила, что этому не бывать? – продолжала дразнить ее Бейвин. – Мурха же сказал, что так и случится, а он никогда не врет.

– Да, в отличие от папы.

– Но Мурхе он не врет.

– Это точно, – признала Слойне.

– Гляди. – Бейвин указала на королей. – Папа и верховный король Шехналл пожали друг другу руки. Значит, все получилось.

Воины в первых рядах захлопали, пока остальные кричали и ликовали. Напряженные плечи расслабились. Стиснутые зубы уступили место широким улыбкам.

– Ну что, Бейвин, ждешь не дождешься сегодняшнего пира? – спросила Кива, и Бейвин улыбнулась до ушей. – А ты, Слойне? – Ее голос звучал куда осторожнее.

– Лучше броситься в реку и наглотаться сырых угрей.

– Слойне, – укорила ее Кива. – У нас есть возможность связать кланы О’Бриан и Холмон узами дружбы. Если ты постоянно станешь хмуриться, твой отец расстроится.

– Ты что, уже забыла, как король Шехналл вторгся в наши земли? – огрызнулась Слойне. Ее глаза горели.

– Я все прекрасно помню, принцесса. Я гораздо старше тебя, поэтому помню и вторжение викингов, и войну с покойным королем Ленстера. Соседи издревле устраивали набеги на наши земли. Поверь, лучшее решение – это заключить мир, и тебе пора бы осознать, что добиться его невозможно без прощения.

Слойне закатила глаза, но перестала спорить с Кивой.

– Не пора ли вернуться в шатры и приготовиться к пиру? Раз уж нам придется выставляться напоказ, давайте хотя бы постараемся превзойти девушек из Мита. Глядя на них, я сомневаюсь, что это так уж сложно.

Бейвин неуверенно взглянула на сестру, гадая, какое из ее настроений возьмет верх. К моему облегчению, Слойне взяла младшую за руку и одарила ее теплой улыбкой.

– Пойдем, Бейвин. Протанцуем всю ночь напролет. Обещаю вести себя хорошо.

– Год – это ведь совсем недолго, Слойне, – прошептала Бейвин. – Ты и моргнуть не успеешь, как я вернусь.

– И откуда ты такая мудрая, сестренка?

– Ниоткуда. Просто я мудрее тебя.

– Да уж, тут большой мудрости не нужно, – фыркнула Слойне и развернула лошадь. – Ну же, идемте. И ты тоже, Фоула.

– Вам нужно помочь переодеться?

– Ну что ты, глупая? Тебя ведь тоже пригласили, – ответила Бейвин. – Разве Мурха тебе ничего не сказал вчера вечером?

Я покачала головой, а Бейвин вздохнула:

– Забыл, наверное.

От ужаса скрутило живот, когда я осознала, что окажусь на королевском пиру среди сотен мужчин голубых кровей.

– Мне же нечего надеть.

– Об этом даже не волнуйся: у меня есть для тебя подходящее платье, – ответила Слойне, хитро подмигнув нам. – Да и потом, не так уж и важно, что наденешь ты. Все ведь будут смотреть на меня.

Пусть королевские музыканты Шехналла и уступали арфистам с острова Феннит, они играли так живо и бодро, что каждый из гостей хоть раз да не удержался от танца. Теперь, когда с моих плеч упал груз тревоги, даже я притоптывала ногой под подолом платья и улыбалась при виде веселящейся толпы.

Чертоги в Клон Уик Нуйше украсили вычурными шелковыми тканями на стенах и большими вазами, полными диких цветов. Слуги непрерывно подносили гостям новые блюда с яствами и кувшины с вином. На всех лицах сияли улыбки: даже Бриан и Шехналл, сидящие бок о бок за королевским столом, разговаривали словно давние друзья.

Моя улыбка погасла. А вдруг я вижу обычные маски, скрывающие ложь и ненависть? Или короли действительно желают мира? Раньше я думала, что обман смертного легко раскусить, но на деле все оказалось иначе. Если они действительно притворяются, иллюзия слишком всеобъемлющая и правдоподобная.

Так или иначе, мирный договор вступил в силу, и стоило довольствоваться хотя бы этим.

Слойне и Бейвин кружились в танце. Как и предсказывала старшая дочь Бриана, ей уделяли внимание многие мужчины из клана верховного короля Шехналла. Вращаясь и кружась по всему залу, она упрямо отказывалась посмотреть в глаза хоть одному поклоннику. Я могла только улыбаться при виде того, как умело Слойне дразнила мужчин и как у тех с трудом получалось скрывать обожание.

– Потанцуем, Фоула?

Подняв взгляд, я увидела, что к моему столу подошел Лонон.

– Нет, – покачала я головой. – Я же совсем не умею танцевать.

– Ну же, пойдем. Мне хочется немного размять ноги, а принцессы из Мита готовы голову откусить любому, кто осмелится их пригласить.

– Почему бы тебе не позвать Слойне?

Лонон сдавленно захихикал:

– Нет уж, ее отцу это не понравится. Незамужним принцессам в ее возрасте нельзя танцевать с такими, как я. – Он протянул мне руку. – Пойдем, Фоула. Чуть-чуть покружимся под музыку – вот увидишь, тебе понравится.

– А Сайв не будет против?

– После того что ты для нас сделала, она скорее меня обругает, если я тебя не приглашу.

Казалось, его протянутая рука вот-вот опустится. Двое мужчин у него за спиной уже перешептывались, прикрываясь кубками.

– Ну что же. – Я приняла его руку. – Почему бы и нет?

Лонон просиял и повел меня поближе к музыкантам, и через считаные мгновения мы уже кружились в танце вместе с Бейвин, которую пригласил Тейг, и парами из Мита.

У потомков Туата Де Дананн были собственные па: замысловатые движения и скачки. В чертогах Шехналла танцевали нечто смутно похожее, и я старалась не отставать от остальных. Непросто привыкнуть к тяжести изуродованного плеча, и несколько раз я неуклюже врезалась в Лонона. Тем не менее мне искренне нравилось двигаться, кружиться и ощущать свободу кружения. Судя по улыбкам и широко раскрытым глазам других женщин, не только я наслаждалась музыкой и возможностью позабыть обо всем на свете.

Когда музыка стихла, все захлопали в ладоши.

– Мне нужно присесть, Бейвин, – сказал Тейг. – Отец зовет.

– А… – Бейвин нахмурила румяное личико. – Ну пожалуйста, еще разочек.

– Иди потанцуй с Лононом, – предложила я. – Мне все равно нужно передохнуть.

Лонон протянул руку юной принцессе, и та кивнула.

– Пойдем, – сказал он, улыбаясь до ушей. – Давай покажем твоей сестре, что другие тоже умеют танцевать.

Бейвин хихикнула в ладоши и радостно закивала.

Радуясь, что могу снова скрыться от любопытных взглядов, я поспешно отступила к дальней стене зала. А может, и вовсе пора уйти? Пир закончился. Неужели принцессы рассчитывали, что я проведу с ними всю ночь?

Из всей королевской семьи Манстера за нашим столом остался только Мурха: Оха и Тейг направились к главному столу, где с ними желали поговорить король Бриан и верховный король Шехналл. Мурха наблюдал за танцорами, откинувшись на спинку стула. Сразу несколько принцесс из Мита изо всех сил пытались привлечь его внимание, но он старательно не сводил взгляда с друзей и сестер.

Самое время удалиться. Я подхватила плащ, висевший на спинке стула.

– Тебе нравится пир, Фоула?

Мурха взглянул на меня и подозвал взмахом руки. На нем по-прежнему блестели золото и драгоценности. Его серебряное ожерелье сверкало на фоне светло-каштановых кудрей, а когда он выдвинул стул, предлагая мне сесть, кольца на пальцах брякнули друг о друга.

– Нравится, – ответила я, подходя ближе. – Благодарю.

– А танцевать тоже понравилось?

– Пожалуй, что да, хотя я и не знала всех движений.

– В столь поздний час никому уже нет дела до движений.

Рассмеявшись, я села за стол:

– Тогда почему ты сам не выйдешь потанцевать?

– Эх, – вздохнул он, – принцу не пристало приглашать кого попало. Иначе от меня еще до рассвета станут ждать предложения руки и сердца.

Он произнес это с улыбкой, но в голосе послышались нотки раздражения, и я удивилась. Мурха – принц, и в обществе смертных считается завидным женихом. Мало того, он молод и хорош собой. Я ожидала, что такой мужчина обрадуется вниманию противоположного пола не меньше, чем Слойне, но затем вспомнила, как Лукреция говорила, что Мурха все еще скорбит по усопшей жене. Подумав об этом, я испытала необъяснимую печаль. Мы знакомы с Мурхой два года, и я все время боялась его и сомневалась в нем, но способность смертного мужчины испытывать столь глубокую скорбь указывала, что я заблуждалась на его счет. К тому же он охотно помогал мне и до сих пор ни разу не попросил ни о чем подозрительном.

– Вот почему Тейг танцевал только с нашими сестрами, – объяснил Мурха, а затем подозвал служанку, чтобы та наполнила его кружку. Он попросил ее налить вина и мне.

– Разве Тейг уже не женат? – спросила я, принимая кружку из рук служанки.

– Многих не смутило бы положение второй жены. Король Коннахта уже предложил нам выдать свою сестру за Тейга. – Он указал на молодого мужчину с темно-рыжими волосами, сидящего в дальнем конце нашего стола.

– Я и не знала, что короля Коннахта пригласили сюда.

– Как же его не пригласить? А еще короля Улада и короля Ленстера. – Мурха поочередно указал сначала на старика, сидящего рядом с Шехналлом, а потом – на подтянутого широкоплечего бородача, беседующего с Тейгом. – И король Брефне тоже здесь. Чтобы мирное соглашение осталось в силе, на церемонии должны присутствовать короли других ирландских провинций.

Ну и никудышная же из меня доносчица. В этом зале собрались чуть ли не все ирландские короли, а я об этом и не догадывалась. Если бы я послушалась Томаса и вернулась на остров Феннит, он наверняка указал бы мне на эту оплошность. Зачем держаться за место возле короля Бриана и его семьи, если я даже не понимаю, что происходит у меня под носом?

– Думаю… Думаю, особенно важно, чтобы верховную власть короля Бриана над южной половиной Ирландии признал король Ленстера? Ведь теперь он вам подчиняется.

Мурха скривил губы:

– Похоже, ты разочарована.

Я знала, что ступила на опасную почву, но уже поздно идти на попятную. Чтобы убедить хранителей, нужно выведать что-то, о чем они еще не прознали.

– Не разочарована, а удивлена. Уже долгие столетия власть над Ирландией никто не делил на юг и север.

– Фоула, я прекрасно помню, что ты сказала при нашей первой встрече. Ты считаешь, что мы печемся только о собственном честолюбии. – Он говорил устало, но не сердито.

– А это не так?

– Теперь мой отец – король Леа Мога, а значит, мы правим не только Манстером, но и Ленстером. Отношения между нашими провинциями всегда складывались непросто, но мирное соглашение поможет их наладить. Разве это плохо? – Он отпил вина из кружки. – Теперь в оврагах будет поменьше мертвецов.

Я желала этого больше всего на свете, но услышав из его уст эти слова, испытала внезапный острый укол стыда. Я не могла понять, в чем дело. Вместо того чтобы обрадовать меня, заявление Мурхи вызвало глубоко внутри тревожный зуд.

Мурха рассмеялся:

– А ты все хмуришься. – Он задумчиво взглянул мне в глаза. – Ну же. Скажи, о чем думаешь. Когда мы встретились, ты не стеснялась говорить мне правду в лицо. Зачем же отмалчиваешься сейчас?

– Когда мы только встретились, я еще не знала, кто ты такой, – тихо ответила я.

– Разве это что-то изменило бы?

– Вряд ли.

В ответ Мурха расхохотался еще громче.

– Тебя должно волновать не мое одобрение, – заметила я, стараясь говорить веселее и позабыть о странном тревожном чувстве в животе. – Он, например, не выглядит особенно счастливым.

Мурха проследил за моим взглядом, и его улыбка померкла.

– Король Ленстера?

Я кивнула.

– Да, Доннахе сейчас не до веселья. Ему стоило больших трудов убедить народ в преимуществах мирного соглашения, и теперь он еле держится на троне.

Больше Мурха ничего не сказал, и мы вместе продолжили наблюдать за танцорами. Впервые со дня нашего знакомства он не выглядел напряженным, а за его улыбкой не скрывалось ни усталости, ни тревоги.

– Это соглашение многое для тебя значит, правда? – спросила я.

Мурха повернулся ко мне, и пока он размышлял над ответом, вокруг его глаз проступили тонкие морщинки.

– Мой отец долгие годы пытался его заключить.

– Но почему? Что же изменилось? Я не хочу грубить, но о нем чаще говорят как о великом военачальнике. Я слышала, что он за один-единственный день убил предыдущего короля Манстера и двенадцать сотен его воинов. Король Бриан не похож на человека, которому по нраву мир.

– В юности отец жил бедно, ведь наш клан не принадлежит к числу благородных ирландских семей. – Мурха провел по столу пальцем, рисуя очертания Манстера. – На нашу деревню постоянно нападали викинги – то с моря, то с рек. Больше всего мучений причинил Амлаф Рыжий. Он перебил многих друзей и родичей моего отца, и за все это время никто так и не пришел нам на помощь: ни другие короли, ни священники, ни кто-либо еще. – Он замолчал и посмотрел вдаль. – Отец выучился ратному делу. Когда король Муад убил моего дядю, отец отомстил за него. Теперь с Брианом Бору считается каждый.

– И для тебя это важно? – Я наклонилась чуть ближе.

Мурха кивнул:

– Я понимаю, что это важно, когда вижу своего сына. – Он мельком взглянул на россыпь шрамов, украшающих его руку. – Я не хочу, чтобы ему приходилось постоянно биться, как мне с младых лет. Жизнь не должна быть такой сложной и опасной. Мы с отцом сражаемся не ради того, чтобы сражаться. Мы хотим использовать наше могущество, чтобы сделать Ирландию безопаснее. Это и есть самая важная цель моей жизни.

Когда Мурха произносил эти слова, у него горели глаза. Он не лгал, а действительно верил в сказанное. Осознав это, я даже улыбнулась, а потом задумалась: не наивно ли верить ему на слово? Я вспомнила, что говорил Колмон: «Смертные мужчины постоянно врут, Фоула. Они оплетают тебя паутиной лжи, пока ты не перестаешь отличать добро от зла». Мой двоюродный брат долгие столетия жил среди смертных, пока новые законы Потомков не положили этому конец. Он знал смертных лучше любого. И тем не менее, когда я смотрела на Мурху, я не верила, что передо мной обманщик.

– Нет ничего важнее мира, – запинаясь, произнесла я.

Мурха кивнул:

– Священники утверждают, что Господь создал нас по своему подобию и позволил царствовать над зверями земными… Но как можно говорить об этом, когда мы постоянно убиваем своих сородичей? – Он потеребил обручи на правой руке, прижимая их к коже. – Сначала мы должны положить конец междоусобицам.

Я молчала. Была не в силах заговорить. Его слова повторяли многие мои мысли. Неужели этот смертный мужчина действительно желал что-то изменить? Я думала об этом, и мое сердце трепетало. Мир, полный согласия. Мир, где Ифа могла бы покинуть крепость на острове Феннит и найти достойного мужчину. Мир, где Броккан станет жить, наслаждаясь, как хотела Роунат.

– Я всем сердцем надеюсь, что соглашение не нарушат. Ведь это возможно?

– Да. Но я не собираюсь лгать себе и говорить, что сохранить его в силе легко.

– И поэтому ты хочешь, чтобы Бейвин отдали на воспитание королю Шехналлу?

– Иногда узы дружбы надежнее страха клинка. – Мурха дотронулся до кружки с вином и посмотрел на младшую сестру, по-прежнему танцующую с Лононом. На его лице мелькнула тень мимолетной печали, и он вновь повернулся ко мне. – Поужинай с моей семьей, когда мы вернемся в Киллало. Позволь убедить тебя, что мы не алчные чудовища, какими ты нас воображаешь.

– Я не…

– Не надо ничего говорить. Я приглашаю тебя на королевский пир. Теперь ты живешь в Манстере.

– Пожалуй, я откажусь.

– Так и знал, что ты это скажешь.

– Тогда зачем спрашивал?

Мурха пожал плечами:

– Страх отказа – не повод молчать.

Я уставилась в кружку:

– Если тебя страшит мой отказ, тебе придется набраться храбрости.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что… – Я указала на свое лицо.

Мурха странно на меня посмотрел:

– Неужели ты думаешь, что меня волнует твоя внешность? Мало того, что ты сведущий лекарь, ты еще и добрая, честная, умная женщина. Именно эти качества я и ценю в своих друзьях.

Слово «друзья» зазвенело в моих ушах. Я так давно его не слышала.

– Ну что же, в таком случае я сочту за честь поужинать с твоей семьей.

– Вот и славно. – Мурха встал и застегнул плащ на шее. – А теперь прошу прощения. Мне нужно поговорить с отцом и Шехналлом.

Он направился к королевскому столу, за которым сидели король Бриан и Тейг. Вскоре Мурха занял место рядом с ними, и все они дружно над чем-то засмеялись.

Внезапно на скамью рядом со мной плюхнулась Бейвин и зевнула так широко, что мне стало тревожно за ее челюсть.

– Пора в постель? – спросила я.

– Еще нет. Не хочу уходить так рано.

– Понимаю, но у тебя глаза закрываются.

Подошедшая к нам Слойне криво ухмыльнулась:

– Давай пойдем вместе, Бейвин.

– Ты разве не хочешь остаться?

– Нет. Половина мужчин, с которыми я танцевала, уже собирается на мне жениться. Подумать страшно, сколько предложений я бы получила, если бы вела себя учтиво. Какой невыносимый сброд.

– Мужчины такие странные, – хихикнула Бейвин.

– Это точно. – Слойне поцеловала руку сестры. – Ты с нами, Фоула?

Я кивнула, и мы втроем направились к королевскому шатру, обнимая друг друга за плечи, чтобы согреться. Бейвин рассказывала нам о танцах, Слойне – о мужчинах, осыпавших ее комплиментами, и мы хохотали так безудержно, что у меня заболели скулы задолго до того, как мы добрались до шатра.

Дублин, 999 год

Гормлат

Ситрик, Харальд и Гилла ехали по улицам города, сияя широкими улыбками.

Я невольно вспоминала свои первые годы в Дублине, когда в город точно так же возвращались с добычей Амлаф и его старшие сыновья – Рагналл и Глуниарн. Сердце сжалось от странного чувства. Может, это тоска по старым добрым временам? Нет, ничуть. Я ненавидела каждую минуту, проведенную с Амлафом. Тогда в чем же дело? Отчего мне стало так грустно?

В первую очередь Ситрик искал взглядом вовсе не меня. Сначала его внимание привлекла рыжеволосая женщина, стоящая возле кузницы, а затем он устремил взор к королевским чертогам. Он искал Онгвен. Спрыгнув с лошади, Гилла помчался навстречу юной жене, которая уже носила ребенка. Его с головой поглотила молодая любовь, ну а больше всего – надежда обрести сына. Истинного сына Дублина, праправнука великого Амлафа Рыжего и первого представителя нового поколения.

В толпе послышались одобрительные крики, и я перевела взгляд на городские ворота за спинами Ситрика и Харальда. Народ Дублина с торжественной серьезностью встретил возвращение своего короля, но теперь настроение толпы изменилось. На смену благоговению пришли смех и восторженный рев, а это означало лишь одно: в город прибыли новые шлюхи, новые рабы, новые сокровища.

Воины входили в ворота и тащили за собой добычу. На спинах лошадей мертвым грузом лежали мешки, доверху набитые серебром и реликвиями, а позади брела колонна коротко остриженных женщин. Монашки. Лучше бы воины сразу их перебили: жалобные физиономии и бесконечный скулеж непременно придадут победе горький привкус. По крайней мере, так считала я. Мужчины явно придерживались иного мнения. Многие глядели на пленных монашек с похотливыми ухмылками, а некоторые задирали палками подолы их одеяний, чтобы увидеть голые ноги.

Последними в город вошли Малморда и воины Ленстера. Их лошади двигались неспешной рысью, и вскоре я поняла почему. Доннаха, король Ленстера и вождь клана О’Дунхада, с привязанными к седлу руками плелся за лошадью моего брата. Он то и дело спотыкался, а на ногах кое-как держался лишь потому, что лошадь неумолимо тащила его вперед, и король отчаянно пытался не рухнуть ничком на глазах у толпы.

Король Ленстера давно заслужил подобное унижение. Моему отцу это зрелище пришлось бы по нраву не меньше, чем Амлафу.

За грозным и серьезным выражением лица Малморды явно скрывалось желание ухмыльнуться до ушей. Сопровождающие его ленстерские воины тоже маршировали с суровыми лицами. Клан О’Фелан давно ждал, когда их вождь станет королем провинции, и Малморда наконец-то претворил их мечту в жизнь. Ох, как же брату сейчас хотелось улыбаться и хохотать. Когда он проезжал мимо, я видела, как дрожат уголки его губ.

Наконец Ситрик спрыгнул с лошади и подошел ко мне. Я встретила его с распростертыми объятиями.

– Все прошло, как задумывалось?

Он кивнул:

– Как и сказал Шехналл, монастыри почти никто не защищал. Да и Доннаха оказался именно там, где мы поджидали. Повезло: он ехал впереди своего войска, и сражаться пришлось с сотней врагов, а не с четырьмя. Харальд лично сразил пятнадцать человек.

Я взглянула на войско брата. Лицо Доннахи перепачкалось в крови и грязи. Я догадалась, что пленить его стоило труда.

– А что же Малморда? Сколько воинов потерял он?

Ситрик провел языком по зубам:

– Взять Доннаху в плен оказалось сложнее, чем предполагал дядя, но викинги Дублина исполнили свой долг. Правда, пришлось поскорее отступить, пока нас не нагнало остальное войско Доннахи. – Он нахмурился и перевел взгляд на пленника, рухнувшего на колени, как только лошади остановились. – Я не понимаю, почему Малморда не убил старого короля прямо на поле боя.

Сын уже не выглядел таким радостным, как во время торжественной встречи. Я посмотрела на викингов, сопровождающих его, и увидела, что в Дублин вернулись далеко не все наши воины.

– Это того стоило, – заверила я, схватив его за руку. – Теперь Малморда займет ленстерский трон, и остановить два ваших войска не сможет никакой враг.

– Это какой же? Мы подданные верховного короля Шехналла. Я потерял воинов, помогая дяде, а не себе.

– Подожди еще чуть-чуть, – успокаивающе сказала я. – Тебе осталось лишь одолеть Бриана Бору в грядущей битве, и ваш уговор будет выполнен. Тогда ты сам сможешь стать занозой в боку Шехналла. Подписав мирное соглашение, он лишился прошлой неуязвимости. Его могуществу приходит конец.

Ситрик фыркнул, но мои слова явно его успокоили. В конце концов, он сам на это пошел, прекрасно понимая, во что ввязывается. Разумеется, с гибелью людей из собственной дружины смириться нелегко, и сегодня он впервые познал горечь этой утраты. Во время осады Дублина войском Шехналла мы потеряли обычных рабов, которых Ситрик не знал лично – в отличие от воинов, ушедших биться против Доннахи.

– Думаешь, Бриан заглотит наживку? – спросила я, и Ситрик кивнул.

– Мы оставили в живых одного из воинов Доннахи, чтобы тот рассказал, кто пленил короля. Если клятвы, принесенные на заключении мирного договора, не пустой звук для Бриана, ему придется поспешить на выручку. Шехналл считает, что он осадит Дублин.

Я вновь заключила сына в объятия:

– Я так рада, что ты дома.

Ситрик ненадолго расслабился и прижался усталым телом к моему плечу.

– Довольно о войне. Где Онгвен?

– Пойдем в чертоги и поговорим с глазу на глаз.

Его мышцы вновь напряглись, и он отстранился:

– Где она?

– Она покинула город. – Я погладила сына по щеке, по-прежнему запятнанной грязью и кровью. – Мы считаем, что она подкупила братьев Харальдссонов, чтобы те отвезли ее домой в Корнуолл. Вместе с ней исчезли медвежья мантия Глуниарна и драгоценности, которыми ты ее одарил. Я же говорила, что ей нельзя доверять.

Ситрик побледнел, стиснув зубы:

– Ты уверена? Кто-то мог взять ее в…

– Нет. Есть свидетели, что она сбежала из Дублина. Спроси Фалька, если не веришь мне. Неблагодарная девица, каких свет не видывал. По крайней мере, она не потащила с собой Эдизию.

Я ждала ответа, но сын лишь молча взирал на королевские чертоги. Когда он заговорил вновь, в его глазах сверкали слезы.

– Ты ее чем-то обидела?

– Я? – ахнула я. – Да как ты можешь винить меня? Онгвен сбежала по собственной воле. И ребенка бросила! Где ты видывал такую бессовестную мать?

– Она стоит передо мной. – Он облизнул нижнюю губу. – Однажды ты бросила меня.

Его слова словно ударили меня по щеке, вот только боль обожгла не лицо, а сердце.

– Только затем, чтобы Глуниарн не сжег меня на погребальном костре вместе с твоим отцом, – рявкнула я. – Я не успела забрать тебя с собой… но я знала, что Глуниарн не причинит тебе вреда.

Сын поднял было руку, чтобы оттолкнуть меня, но я увернулась и прижала его голову к груди.

– Прости меня, родной. Я ненавижу, когда тебе больно, но ты должен взять настоящую жену. Женщину из королевской семьи, которая понимает свои обязанности. Трахайся с рабынями сколько угодно, но твоих детей должны рожать другие.

Ситрик вырвался из моих крепких объятий, и внезапно меня переполнила ярость. Я преградила ему путь, не позволив уйти.

– Ты въехал в Дублин вместе с Гиллой. Его жена, уладская принцесса, уже носит ребенка. Если у Гиллы родится сын, однажды он попытается свергнуть тебя с трона. Тебе пора позаботиться о своей династии, и как можно скорее.

Ситрик провел рукой по волосам. Несколько мгновений спустя его глаза высохли.

– Хватит уже о женах. Можно мне смыть с себя кровь, пролитую ради твоего брата?

Я кивнула и указала на королевские чертоги.

– Ступай в свои покои, и лекарь осмотрит раны. А после тебя ждет величайший пир в истории Дублина.

Ситрик направился к чертогам бок о бок с Харальдом. Он помахал ликующей и хлопающей в ладоши толпе, а потом рассыпал по ступеням самоцветы, за которые тут же принялась драться собравшаяся внизу детвора. Когда народ смотрел на Ситрика, он видел короля-победителя, и только я знала о переполняющих сына чувствах. Он действительно любил Онгвен, пусть я и не могла взять в толк за что.

Я убрала кудри с плеч. Теперь, когда непростой разговор об Онгвен состоялся, можно выдохнуть с облегчением. Я выкинула девицу из головы и задумалась о сказанном сыном – напрямую или намеками.

Малморда не проявил себя в битве.

Когда он обучался ратному делу под началом отца, его меченосцы говорили, что сильный и стремительный Малморда мастерски владеет клинком и не ведает жалости. Отчего же тогда он не сразил Доннаху на поле боя? Если брат собирался стать верховным королем и уничтожить потомков Племен богини Дану, ему не пристало вечно прятаться за спинами союзников.

Я подошла к Малморде сразу после того, как он передал пленника стражникам-викингам.

– С победой, братец. – Я распростерла руки, широко улыбаясь.

Малморда рассмеялся и обнял меня:

– Спасибо, сестрица. Доннаха ни за что не совладал бы с воинством Дублина, пришедшим нам на помощь.

Он повысил голос, чтобы его слова слышали окружающие. На лицах дублинцев сияли горделивые улыбки, и пока мы с братом рука об руку шли к королевским чертогам, они приветствовали Малморду торжественными возгласами и хлопали его по спине.

Когда толпа осталась позади, я положила подбородок на плечо брата.

– Ты ранен, Малморда?

– Да. Поединок с Доннахой выдался непростым.

– Но ты его одолел?

– Конечно. Разве ты не видела, за чьей лошадью он плелся?

– Ты сам его победил?

– Что тебе наговорил Ситрик? – нахмурился брат.

– Ничего.

Он остановился и провел рукой по моим волосам.

– Гормлат, у каждого свои таланты. Никто не может вечно полагаться только на силу мускулов. – Он постучал себя по лбу. – Вот причина моих будущих побед. Да и к чему сталь, когда нам с тобой повинуется танец огня?

– Ты использовал волшебный огонь?

Он покачал головой:

– Еще нет. Мы пока слишком уязвимы. Но этот день скоро настанет.

– Надеюсь, что так, – прошептала я. – Пока вас не было, в город явился красавец монах. Светловолосый, зеленоглазый. Назвался братом Томасом.

В глазах Малморды мелькнуло узнавание, тут же сменившееся страхом.

– Он тебя заподозрил?

– Не думаю, но и не знаю наверняка.

Малморда скрипнул зубами и стер со лба грязь и пот.

– Совсем скоро я исполню свой замысел, Гормлат. Нам не придется жить в вечном страхе перед Туата Де Дананн.

Он направился в королевские чертоги, оставив меня на ступенях. Скоро. Скоро мы одолеем Туата Де Дананн раз и навсегда. Я взглянула на гладкую кожу моих рук. Скоро мне исполнится сорок два. Дождусь ли я первого «скоро»?

Как я и обещала сыну, мы закатили самый роскошный пир в истории Дублина. Столы ломились не только от ирландских блюд, но и от деликатесов и фруктов, доставленных средиземноморскими и датскими купцами. Музыканты виртуозно играли на волынках и флейтах, наполняя зал красивой музыкой, под которую танцевали женщины. Впрочем, как только Малморда поднялся из-за королевского стола и вскинул руку, в чертогах воцарилась абсолютная тишина.

– В этом городе почитают разных богов. – Он указал на провидца. – Саги об Одине, Торе и Локи. – Он кивнул старому священнику, который сидел с ним по соседству. – А также Единого Бога, Иисуса и Святого Духа.

Толпа с недоумением смотрела на гостя из Ленстера и гадала, к чему эта речь. Некоторые покосились на Ситрика, пытаясь понять, что думает о словах Малморды король, но тот скорее улыбался, чем гневался.

– Однако наш остров знавал и другие вероисповедания. Вспомните древние ирландские учения о фоморах и Туата Де Дананн, некогда правящих страной. На легендах о них основываются наши законы. Древние обычаи объясняют, кто заслуживает сидеть на троне и как управлять страной. И неважно, что говорят жрецы Иисуса и провидцы викингов, – на нашем острове по-прежнему почитают старых ирландских богов.

Гости зашептались, гадая, не оскорбил ли их Малморда.

Мой брат взглянул на тлеющий в очаге огонь, и его губы внезапно искривились в мрачной гримасе.

– Мой враг Доннаха до сих пор влачит жалкое существование, и мои воины гадают, как долго я намереваюсь это терпеть.

Неуверенность во взглядах гостей сменилась гневом.

– Да! – завопил кто-то. – Почему Доннаха еще жив?

Малморда облизнул губы:

– Священники утверждают, что я обязан проявить к Доннахе милосердие, раз он не пал на поле боя. Мой племянник Ситрик предлагал никого не слушать и покончить с ним. Но как я могу расправиться с врагом, если это навлечет на меня вечное проклятие преисподней? Ведь хладнокровное убийство беспомощного пленника – смертный грех.

Собравшиеся в зале христиане закивали.

– Вместо этого я взываю к древнейшим законам этого края – законам старой Ирландии. Согласно древнему праву, королем не может быть потерявший ногу, руку или зрение. Даже легендарный Нуада, предводитель Туата Де Дананн, отказался от ирландской короны, лишившись на поле боя руки.

Он взмахнул рукой, и двери в королевские чертоги распахнулись. Пятеро ленстерцев втащили в зал связанного по рукам и ногам Доннаху, тщетно пытающегося сопротивляться.

Брат достал из кармана острый кинжал и поднес его к огню.

– Король Ситрик! – вскричал он. – Разрешаешь ли ты выколоть этому человеку глаза в твоих чертогах?

Ситрик швырнул на тарелку кусок мяса:

– Хочешь расправиться с ним так – твое право, дядя. Доннаха – твой пленник.

Я видела, что сыну не нравится решение Малморды. Викинги предпочитают достойные победы. Такие мужчины, как он, скорее выбрали бы смерть, чем стали цепляться за жизнь, лишившись зрения и власти. Но я поняла, почему брат поступает именно так. Одно дело – сразить противника на поле боя, а совсем другое – перерезать ему горло, когда он связан и беспомощен. Позволяя Доннахе остаться в живых, Малморда не навлекал на себя гнев христиан, но лишал соперника возможности вернуться на трон.

Стражники покрепче схватили Доннаху и заставили его встать на колени, а мой брат медленно и неумолимо подходил ближе.

– Убей меня, – выдавил Доннаха. – Убей, трус.

Малморда покачал головой:

– Я ценю свою душу куда выше твоей жизни.

Он встал на колени, почти нос к носу с Доннахой, и медленно поднес раскаленное острие кинжала к глазу заклятого врага.

От пронзительного вопля бывшего короля Ленстера у меня заложило уши. Даже многие закаленные в сражениях воины отвели взгляд, когда шипящая сталь проникла в мягкую плоть.

А я продолжала смотреть.

Удивительно, что из бело-голубого глазного яблока вылилось столько красной крови. Она струилась по щекам Доннахи, стекала на подбородок и попадала в широко открытый в истошном вопле рот. Понадобилась помощь еще трех воинов, чтобы намертво прижать к полу дергающиеся ноги бывшего короля.

Вырвав кинжал из глазницы, Малморда вонзил его в другой глаз. Доннаха вскрикнул еще раз – тоньше, но тише, чем в первый раз. Теперь вместо мужественного рыка он беспомощно всхлипывал. Вдруг все резко прекратилось: и шум, и движение. Доннаха бессильно рухнул на пол, лишившись сознания, но не жизни. Воины выволокли его из тронного зала и сунули обратно в клетку.

Малморда победоносно вскинул над головой руку, сжимающую кинжал.

Толпа молчала. Среди собравшихся было слишком много викингов, которые понятия не имели, что это означает.

Я поспешно встала и подняла над головой кубок.

– Теперь, когда Доннаха ослеп, мой брат – король Ленстера! Поздравляю, Малморда.

Остальные последовали моему примеру и тоже подняли кружки. Дублинцы постарше восторженно кричали. Они еще не забыли, как отец Доннахи, Доуналл Клоин, пятнадцать лет назад ползал по клетке Амлафа и как его пленение привело к катастрофической войне. Ослепление его сына стало подобающим, пусть и необычным отмщением.

Ситрик встал из-за стола с высоко поднятой кружкой:

– Да здравствует новый король Ленстера!

Малморда расхохотался и вскинул руки в воздух:

– Музыку! Танцы!

В зале вновь зазвучали голоса, а музыканты заиграли зажигательную мелодию. Малморда подхватил одну из дочерей Харальда и закружил девушку в танце. К ним присоединились и другие пары.

Я дотронулась до плеча Ситрика:

– Поздравь дядю, как полагается. Теперь мы союзники. Сильный Дублин и сильный Ленстер вместе добьются куда большего.

– Ослепление Доннахи – поступок труса, – фыркнул сын.

– Может, и так, но христианам он понравился. Не забывай, что новая вера крепнет день ото дня.

– А мои воины недовольны.

– А им какое дело? Малморда – не их король.

– Все равно… Короли не заслуживают подобной расправы.

– Помолчал бы, – не выдержала я. – Знаешь, что не нравится мне? Завывания монашек, которых вы приволокли. А они чего заслуживают? Истошно кричать, пока твои воины развлекаются с ними ночь напролет?

– Это другое.

– Почему? Потому что они женщины?

Ситрик вздохнул:

– Какое тебе вдруг до них дело? Ты же ненавидишь монашек.

Я откинулась на спинку стула. Ситрик прав: я ненавижу монашек больше всего на свете. Меня не волнует, выживут они или нет. Я бы предпочла, чтобы они померли и заткнулись, но суть вовсе не в этом.

– Почему у мужчины есть право умереть достойно, а у женщины – нет?

– Доннаха – бывший король. Он заслуживал достойной смерти.

– Многие монашки – дочери королей. Разве они не достойны чего-то лучшего, чем это?

– Мама, однажды тебе придется кое с чем смириться, – рассмеялся Ситрик.

– С чем же именно?

– С естественным порядком вещей. Мужчины сильнее женщин.

Я окинула сына усталым взглядом.

– Из меня король получился бы куда лучше, чем из всех вас. У меня даже яиц побольше, чем у вас с Малмордой, вместе взятых.

Ситрик расхохотался еще громче и схватился за кружку.

– Да здравствует король Гормлат! Король с пятью яйцами! Обязательно дай мне знать, когда раздобудешь собственное королевство.

Я позволила сыну дразнить меня: а что еще оставалось? Но окидывая взглядом королевский стол, я видела не воинов, а мальчишек, отчаянно желающих похвал и восторженных взглядов прислуживающих женщин. Даже Ситрик, гордо сидящий на почетном месте с прямой спиной, все еще убивался по Онгвен. Когда же он поймет, что каждая кроха свободного времени и каждая мысль короля принадлежит его королевству?

Я пихнула сына локтем и шепотом спросила:

– Как думаешь, когда Бриан заявится сюда и потребует освободить Доннаху?

– Да когда угодно, лишь бы не сегодня вечером.

Он встал из-за стола и пошел в дальний конец зала, где одна из девиц с рынка строила ему глазки. Ситрик приобнял ее за пояс и повел в свои покои. Я вздохнула. Малморда сказал, что совсем скоро здесь все изменится.

Никчемные потаскушки, кружащие вокруг моего сына словно блохи, первыми почувствуют перемены на своих шкурах.

Возле границы Манстера, 999 год

Фоула

Едва мы покинули крепость в Клон Уик Нуйше, зарядил дождь, а небо от горизонта до горизонта затянулось унылой серой пеленой. До зимнего солнцестояния оставались считаные недели, и в Ирландии резко похолодало. Колючий ветер царапал мою кожу незримыми кинжалами.

Всего через пять дней путешествия верхом при такой погоде я могла думать только о теплом очаге в уютном ро, домашней похлебке и желании снова обнять Броккана. От этих мыслей в моем горле словно застревал комок, ведь до Киллало оставалось десять дней пути.

Впрочем, воинов Бриана не угнетали ни холод, ни неторопливое движение нашей процессии. Серьезные выражения, царившие на их лицах по пути в Мит, сменились добродушными улыбками, громкой болтовней и бесконечными песнями. Только Слойне выглядела понурой. Она не находила себе места, когда ее сестру только собирались отдать на воспитание Шехналлу, само же расставание с Бейвин повергло ее в глубокую тоску. Я старалась сделать для нее все, что могла, но в ответ на непрошеное внимание Слойне только огрызалась и еще глубже уходила в себя. Бедная Кива несколько дней боялась и рот открыть.

Сегодня Слойне ехала, опустив голову, а ее плечи тряслись с каждым шагом лошади. Чем я могла ее утешить? Я отчаянно пыталась хоть как-то подбодрить принцессу, но разговоры о теплом огне и домашней похлебке не производили не нее впечатления.

– Фоула! – Ко мне подъехал Лонон. – Я заглянул попрощаться.

Он всегда выглядел жизнерадостным, но в этот момент его лицо светилось от удовольствия, даже несмотря на могучие порывы ветра. Раз он покидает королевскую процессию, то совсем скоро вновь увидит семью. Превыше всего на свете Лонон ценит свое домашнее счастье.

Он взял меня за руку.

– Да пребудет с тобой благословение Господа.

– И тебе того же, Лонон.

Я ощутила укол грусти от предстоящей разлуки. Добродушный и веселый Лонон помогал мне не чувствовать себя чужой во время этой поездки. Многие воины Бриана стали относиться ко мне куда теплее, увидев, что он говорит со мной как с близкой подругой. Теперь они наконец-то перестали избегать меня и таращиться на шрамы. Что-то в поведении Лонона наводило на мысль, что он устроил это нарочно, но об этом не догадывался никто, кроме меня.

– Значит, мы уже в Манстере? – Я взглянула на горизонт. – Кажется, Мурха говорил, что мы доберемся до границы лишь завтра вечером.

Лонон откашлялся:

– Нет, мы еще не пересекли границу.

– Да? Тогда куда же ты собрался?

– Через лес неподалеку отсюда можно срезать путь до владений моего клана. С нами поедут и другие. – Ухмыляясь еще шире, он указал на восток.

– Передавай семье наилучшие пожелания. Особенно Сайв.

– Обязательно. А ты передавай привет Броккану.

– Как же хочется скорее увидеть его.

Меня саму поразили глубина и искренность чувства, прозвучавшего в голосе. Три года назад, когда Роунат отдала сына на мое попечение, я гадала, сумею ли полюбить другого ребенка так же, как Ифу. А теперь и жизни не представляла без Броккана.

Лонон наклонился ближе:

– Осталось совсем чуть-чуть. Как только вы пересечете границу, король Шехналл отправится домой. Тогда король Бриан ускорит ход. – Он мотнул головой в начало процессии, где ехали два правителя. – Ну и натерпелись мы за последние пять дней, скажу я тебе. Шехналл оказался вдвое заносчивее, чем о нем говорят.

– Я с чем угодно смирюсь, лишь бы мы ехали в сторону Киллало, – рассмеялась я. – Удачи тебе, Лонон. Надеюсь, однажды мы встретимся вновь.

– Надеюсь, Фоула. – Взмахнул рукой, прощаясь. – Я тоже на это надеюсь.

Он поскакал к воинам, ждущим на лесной тропе. Всего их было около восьмидесяти, но лишь половина верхом. Не теряя больше ни минуты, они направились в лес. Лонон и еще четверо всадников помчались вперед, а остальные последовали за ними.

Провожая Лонона взглядом, я утешалась его предположением, что на следующий день король Бриан прикажет нашему отряду двигаться быстрее. До самого вечера я с удовольствием встречала каждые новый холмик и рощицу, ведь это означало, что воссоединение с Брокканом все ближе.

Скучает ли он по мне? Или ему так весело с Тарлахом, что он и не замечает отсутствия тети?

Я сказала племяннику, что уезжаю всего на месяц, а минуло два. Оказалось, что никто не собирался разъезжаться по домам сразу после заключения мирного соглашения. Шехналл припас для гостей столько вина, что мрачнолицый король Ленстера Доннаха уехал из дуна лишь четыре дня спустя. Еще через неделю в родные провинции отправились короли Коннахта, Брефне и Улада. Разумеется, короли Леа Куинн и Леа Мога не могли покинуть чертоги, пока не разъедутся все гости.

Во время затянувшегося праздника верховные короли успели подружиться настолько, что Шехналл вызвался проводить нас до манстерской границы. Изрядно подвыпив, он возвестил, что верховные короли Ирландии теперь живут в мире и согласии и ирландский народ обязан убедиться в этом воочию. Предложение поддержали радостные тосты от короля Бриана и Мурхи. Как же все это странно. Я наблюдала за общением Шехналла и Бриана каждый вечер. Два короля, долгие годы враждовавшие и грабящие друг друга, теперь казались лучшими друзьями.

– Слойне, подъезжай к нам! – громко позвал Тейг, ехавший в первых рядах процессии. Я подняла взгляд и успела заметить, что король Бриан и Мурха смотрят в нашу сторону и машут Слойне руками.

– Мне и здесь хорошо, с Фоулой, – хмуро откликнулась принцесса.

Тейг что-то шепнул отцу и поскакал к нам с усталым и нетерпеливым видом.

– Слойне, король Шехналл желает поговорить с тобой перед расставанием. Ты обязана подъехать.

– Чтобы папа выдал меня замуж? – Слойне закатила глаза. – Вот уж спасибо.

– Клянусь, отец ничего такого не замышляет.

– Дурень ты. Если он и не выдаст меня за самого Шехналла, то выдаст за одного из его сыновей, а они там один другого краше.

Тейг подвел лошадь еще ближе и наклонился, чтобы встретить взгляд сестры.

– Прошу тебя, Слойне. Я понимаю твою боль. Обещаю, что Бейвин уже через год вернется домой.

Раньше я не слышала, чтобы Тейг давал волю чувствам: он всегда вел себя сдержанно. Теперь от его осторожности не осталось и следа.

Слойне еще сильнее ссутулилась в седле:

– Год – это очень долго, Тейг.

– В твоем возрасте – да. Поверь, ты и не заметишь, как он пролетит.

У нее задрожали губы.

– Перед смертью мамы я пообещала ей присмотреть за Бейвин. Как же его выполнить, когда сестра так далеко?

Тейг наклонился и приобнял ее рукой:

– А я обещал матери присмотреть за тобой. Что же мне говорить, когда я по вечерам обращаюсь к ней в молитве? Что на тебе лица нет от горя?

Слойне выдавила слабую улыбку:

– Что же, постараюсь повеселеть.

– А вот это – другое дело.

– Только не надо снова просить подъехать к вам и поговорить с королем Шехналлом. Я попрощаюсь с ним перед отъездом. Все.

– Он сочтет тебя невежливой.

– А вот и нет. Он просто подумает, что я трепещу перед его великолепием.

Тейг фыркнул:

– Да уж, этот гордец вполне может такое возомнить.

Он прав. Пусть за проведенное в Киллало время я не успела хорошо узнать короля Бриана, некоторые вещи сразу бросались в глаза. Да, он хитрый расчетливый лжец, но скромный. Он не расхаживал по дуну в шелках и драгоценностях. Его слова всегда казались обдуманными и взвешенными. Король Шехналл – полная противоположность Бриана. Он носил роскошные одеяния и увесистую меховую мантию, подбитую шелком. Его голос разносился по всей округе, и даже в хвосте процессии я слышала, как он выкрикивает приказы слугам.

– Ну поедем со мной, – вкрадчиво попросил Тейг, не желая отступать. – Это не займет много времени. Ты подведешь отца, если откажешься повиноваться.

Слойне склонила голову набок:

– Куда королю Бриану управлять всей Леа Мога, если он не способен управиться даже с собственной дочерью, да?

Судя по недовольному выражению на лице Тейга, Слойне попала в яблочко, но брат не поторопился это признать. Сильные мужчины не любят, когда женщины выставляют их дураками. Тейг повернулся ко мне.

– Фоула, хоть ты ее убеди.

Я могла лишь моргать, не в силах вымолвить и слова. Боги, как же отчаялся Тейг, раз просит меня помочь? Это не сулило ничего хорошего Слойне. Так или иначе ей придется заплатить за неповиновение.

– Поклянись, что твои обещания не напрасны, – сказала я. – Может, тогда Слойне почувствует себя спокойнее.

– Какие обещания? – нахмурился Тейг.

– Ты пообещал, что король Бриан не собирается выдавать ее за принцев из Мита, а Бейвин вернется домой уже через год. Поклянись, что это правда, и Слойне наверняка выполнит твою просьбу.

Слойне покосилась на меня, а затем ухмыльнулась:

– Да, братец. Если ты поклянешься, что не лжешь, я поговорю с королем Шехналлом.

– Хорошо. Я клянусь, – выпалил Тейг и развернул скакуна. – А теперь поторапливайтесь.

– Поедешь со мной? – шепнула Слойне мне на ухо. – Я не хочу ехать туда одна.

Я кивнула, и мы вместе поскакали к первым рядам процессии.

Пока мы подъезжали, Шехналл успел оглядеть Слойне с ног до головы. Бедра, груди, волосы, зубы – словно стадный конюх подбирал подходящую кобылу для племенного жеребца. Гордая Слойне не опустила голову под этим пристальным взором и смотрела только на отца, едва заметно улыбаясь.

– Слойне, король Шехналл желает поговорить с тобой перед отъездом, – сказал король Бриан.

– Так и есть, – подтвердил Шехналл, ухмыляясь. – После пира твою красоту восторженно обсуждали в каждом уголке моих чертогов. Мой второй сын, Фланн, без ума от тебя.

– А это кто? – спросила Слойне, нахмурив лоб.

Король Шехналл сверкнул глазами:

– У Фланна темные…

– Нет, – перебила Слойне, указывая на ближайший холм. – Это кто?

Все оглянулись. К нам скакали пять тяжеловооруженных всадников. Тейг тронул свою лошадь, заслоняя Слойне и обнажая меч.

– Постой, – сказал Мурха. – Это Лонон.

Лонон? Мое сердце забилось чаще. Он же собирался домой. Зачем ему возвращаться? Когда Лонон подъехал ближе, я заметила, с каким мрачным и суровым выражением он сидел в седле. Его волосы, руки и лицо потемнели от грязи, а лошадь взмокла от пота.

– Что стряслось? – крикнул Мурха.

Лонон натянул поводья и набрал в грудь воздуха, прежде чем ответить.

– Доннаха, король Ленстера, попал в плен.

Король Бриан побледнел.

– Как это случилось? – спросил Тейг.

– Доннаха оставил войско позади и поехал вперед с сотней сородичей. Когда никто из них не вернулся, остальные отправились на поиски. – Лонон помолчал, переводя дух. – Враги перебили всех сородичей Доннахи, кроме одного.

Король Шехналл не смог скрыть удивления.

– Он что-то рассказал?

Лонон кивнул:

– Доннаху взяли в плен викинги Дублина. Кажется, с ним сражался сам Ситрик.

У короля Бриана побагровели щеки, и он сплюнул на землю.

– Значит, Ситрик Шелкобородый осмелел настолько, что взял в заложники короля, находящегося под моей защитой?

– А что я говорил вчера вечером? Я еще не встречал человека заносчивее Ситрика, – прорычал Шехналл. – Стоило раздавить его еще в прошлом году, когда представилась возможность.

– Но зачем ему навлекать на себя наш гнев из-за короля Ленстера? – задумчиво произнес Тейг.

– Малморда из клана О’Фелан – его дядя, – объяснил Мурха. – Именно он следующий претендент на трон после Доннахи. – Он повернулся к Шехналлу. – Ты знаешь эту семью лучше нас. Малморда и Ситрик – близкие союзники?

Шехналл кивнул:

– У Ситрика нет никого ближе матери Гормлат. Если она попросила помочь дяде, он послушался. Впрочем, сейчас не до причин. Нужно действовать. Если Ситрик нарушил условия нашего соглашения, я обязан лично бросить ему вызов. Это моя и только моя ответственность.

Бриан покачал головой:

– Ответственность лежит и на мне. Ленстер относится к Леа Мога, и Доннаха принес мне клятву верности в Клон Уик Нуйше. Теперь он под моим покровительством. Я не могу допустить, чтобы с ним обошлись подобным образом.

Шехналл крепче сжал поводья.

– Тогда Север и Юг сохранят верность принесенным клятвам и отправятся на войну вместе.

– Неужели нельзя найти мирное решение? – спросила я.

Короли и их сыновья дружно покосились на меня. Стараясь не запинаться под их испытующими взглядами, я продолжила:

– Разве вы сами не говорили на церемонии, что хотите положить конец раздорам в Ирландии? Разве не стоит сначала попробовать…

Шехналл смотрел на меня, как на осмелившуюся заговорить гигантскую коровью лепешку.

– Язык держи за зубами, женщина, а мысли – при себе. О каком мире может идти речь, если Ситрик Шелкобородый уже пленил Доннаху?

Я склонила голову, жалея, что открыла рот. Вопросы посыпались из меня прежде, чем я успела подумать. Каких же глупостей я наговорила. Я выразила собственное мнение, а значит, дала совет королю. Нельзя так поступать. Я отвечала за сохранность Броккана и не имела права ставить под угрозу его будущее.

Мурха глядел на меня на мгновение дольше, чем остальные, а затем повернулся к Шехналлу.

– Он уже достроил городские стены?

Шехналл подумал над ответом:

– Не уверен, но предположу, что да. Он слишком умен, чтобы дважды совершить одну и ту же ошибку.

– Значит, нужно готовиться к осаде?

Шехналл кивнул.

– Мы потеряем немало воинов, – заметил Тейг. – До конца зимы еще долго. Многие погибнут от холода, не успев скрестить клинки с врагом.

Верховный король наклонился, сверкая темными глазами.

– Так поезжай домой, мальчик. Я уже сказал, что Ситрик – моя ответственность. Он не уйдет от наказания, оскорбив мое достоинство, и меня не остановят самые лютые метели.

– Спокойно, Шехналл. – Король Бриан примирительно поднял руку. – Мы пойдем на Дублин вместе, даже не сомневайся. – Он помолчал, изучая воинов за нашими спинами. – Сейчас у меня пятьсот человек. К концу месяца я соберу еще тысячу. Что скажешь?

– Я приведу тысячу воинов до конца недели и еще двенадцать сотен к следующему полнолунию.

Король Бриан кивнул:

– Для начала осады хватит и полутора тысяч, которые поступят в наше распоряжение к концу недели. Остальные послужат подкреплением.

Шехналл протянул Бриану руку:

– Тогда не будем тратить ни мгновения. Я немедленно поскачу назад в Мит и начну собирать войско. На сей раз мы не пощадим дублинцев.

Король Бриан сжал предплечье короля Шехналла и устремил задумчивый взгляд на восток.

– Где мы встретимся?

– Вы знаете Гленмаму? – спросил Шехналл.

– Да, я бывал в этой долине, – ответил Мурха.

– К северу от нее есть лес – там и встретимся. Викинги не посылают разведчиков так далеко на запад, но наши войска окажутся достаточно близко к Дублину, чтобы застать защитников города врасплох.

– Договорились, – кивнул король Бриан.

Шехналл натянул поводья и взмахнул рукой так, чтобы жест увидели его воины.

– Встретимся у Гленмамы через семь дней, Бриан. Даю слово.

– Даю слово, что мы будем там.

Шехналл позвал свою дружину, и они помчались назад в Клон Уик Нуйш. Громоподобный стук копыт постепенно затих вдали, и наступила абсолютная тишина, которую не осмелился нарушить даже ветер.

Пока воины перешептывались о пленении Доннахи, король Бриан и его два старших сына смотрели друг на друга.

– Не знаю, – пробормотал Мурха. – Возможно.

Король Бриан цокнул языком:

– Он немало нам пообещал. Даже побольше воинов, чем я.

Мурха вздохнул:

– Это верно, и все же… возможно.

Мы двигались к Гленмаме, пока солнце не провалилось за горизонт. Воины спешно разворачивали шатры, стремясь успеть до наступления темноты. Как только поставили мой, я развела костер. Кончики пальцев замерзли так сильно, что любое прикосновение причиняло боль, и следующие десять минут я старательно заворачивалась во все имеющиеся меха и одеяла. Их тепло и жар огня постепенно согрели меня.

– Ты поела?

Я оглянулась. За моей спиной стоял Мурха, протягивающий мне яблоко и несколько кусков сыра.

Сев на корточки, он положил еду мне на колени, и меня затопила благодарность. В такую холодину совсем не хочется высовывать из-под мехов руки.

– Я принес еще кое-что, – сказал Мурха, снимая с пояса меч.

– Мне он не нужен.

– Слойне и Кива утром отправятся в Киллало, но отец потребовал, чтобы лекарь последовал за войском в Дублин, – с трудом выдавил он.

Бросив быстрый взгляд, я заметила на лице Мурхи тень стыда. Он поднес меч ближе. Клинок выглядел тоньше обычного, но остроты ему явно не занимать, а рукоять украшена позолотой. Слишком искусная вещь для кого-то вроде меня.

Я отпихнула меч.

– Я даже не знаю, как с ним обращаться.

– Мы не просим тебя участвовать в битве. Ты останешься в лагере и станешь ухаживать за ранеными.

Я вновь взглянула на острый клинок.

– Не всегда можно ампутировать…

– Я не об этом, – хмуро перебил Мурха и замялся. – Это…

– Крайняя мера?

Он кивнул.

– Если дублинцы решат сразиться за пределами городских стен и одолеют каждого воина Манстера и Мита, а потом доберутся до меня… Что же, я едва ли сумею спастись. Скорее дублинский викинг убьет этим мечом меня, чем я поражу его.

На этот раз я отпихнула меч так резко, что он лязгнул о клинки, висящие на поясе Мурхи. Принц, поколебавшись, убрал меч в ножны.

– Что же, я сомневаюсь, что дублинцы решат покинуть город.

– Тогда зачем мне твой меч?

Прежде чем ответить, Мурха подумал.

– «Вряд ли» не означает, что этого не случится. Если бы каждое событие можно было предсказать, наша жизнь бы никогда не менялась.

Он придвинулся ближе и поднес ладони к танцующим языкам пламени. Тянулись долгие минуты. Мы молчали. Мурха, замерев, глядел на огонь, словно каменная статуя. Он отвел взгляд, только когда я подложила в костер ветку. Я подивилась глубокой задумчивости, царящей на его лице.

– Скажи, – прошептал он, – готовиться к войне или поберечь людей и вернуться в Манстер? Как не нарушить ни данное слово, ни мир?

– Я не знаю.

– Ты любишь делиться своим мнением – наверняка оно есть и сейчас.

Я откусила немного сыра. Он подсох, и жевать его было больно, но по крайней мере у меня появилась возможность обдумать ответ.

– Мне не стоило ничего говорить королям. Пожалуйста, забудь обо всем, что я сказала.

– Не могу.

Я постаралась подобрать нужные слова:

– Помнишь, что ты сказал на пиру? Ты хочешь, чтобы Ирландия жила в мире. «Узы дружбы надежнее, чем страх клинка».

Мурха кивнул:

– Думаешь, перед началом осады мне стоит спросить у дублинцев, чего они желают? Предложить им дружбу вместо сражения? – Он потер рукоять одного из своих мечей. – Отец скажет, что своими дурными поступками они не заслужили нашу дружбу.

– И я его понимаю, – ответила я. – Но если всегда делать то, чего от тебя ждут, наша жизнь никогда не изменится, правда?

На его лице мелькнула тень неуверенной улыбки.

– Не слушай меня. – Я опустила взгляд. – Я ничего в этом не понимаю.

– Ты понимаешь побольше многих. – Мурха запустил пальцы в волосы. – Я уже предложил отцу вызвать короля Ситрика на переговоры. Увидев наше войско и узнав, что осаду поддерживает Шехналл, он может прислушаться к нашим словам. Отец сомневается, что… – Мурха вздохнул, и на мгновение мне показалось, что он вот-вот продолжит, но вместо этого он сложил руки на груди, пряча пальцы под меховую оборку плаща. – Неважно. Доброй ночи, Фоула. Спокойных тебе снов.

Оставив меня у костра, он поговорил с несколькими воинами по пути к королевскому шатру и исчез внутри.

Я сидела в одиночестве, пока не погас огонь. Когда я протянула руки, чтобы в последний раз насладиться теплом затухающих углей, поблизости послышалось карканье птицы. Нет, во́рона. Шенна. Я смотрела на верхушки деревьев, пока птица не похлопала крыльями, позволяя ее заметить. Я кивнула в ответ.

Дозорные на опушке леса не обратили на меня внимания. Судя по неловкости на их лицах, они решили, что я собираюсь облегчиться. Обычно меня раздражало отвращение к естественным потребностям человека, но сегодня оно сыграло на руку.

Я притаилась за большим дубом. Вскоре ворон нашел меня и уселся на одну из нижних ветвей. В лунном свете я приметила черные крылья, острые когти и бледно-зеленые глаза. Значит, это не Шенна.

– Покажись, ведьма, – прошептала я.

Птица тут же стала расти, а перья бесследно исчезали под ее кожей. Вскоре рядом стояла красивая женщина с длинными светлыми волосами.

– Здравствуй, Гобнет.

Я не ожидала увидеть ее здесь. Хранители редко покидают крепость на острове Феннит. К тому же под началом Гобнет не меньше двух десятков учениц, умеющих превращаться в птиц.

– Добрый вечер, Фоула, – ответила она. Ее бледную кожу покрыли розовые мурашки, ведьма пыталась прогнать холод, обхватив руками обнаженные плечи.

Я расстегнула плащ и предложила его Гобнет.

– Наверное, у тебя очень важное послание, раз ты решила доставить его сама. Я помню, что ты терпеть не можешь обличье птицы.

– Ради тебя я сделаю что угодно.

Неужели? Я до сих пор не простила ее за суд над Роунат. Тогда Гобнет поступила отнюдь не по-дружески, но сейчас не время ворошить прошлое. Вместо этого я одарила ее улыбкой, которую она ждала. Я надеялась, что так она поскорее передаст послание Совета и уберется восвояси.

– Томас хочет, чтобы ты вернулась на остров.

– Да, Колмон уже говорил.

– В тот день ты ехала на подписание мирного договора, а сейчас – на войну.

– Не на войну, а на осаду.

Она поджала губы:

– Так сказал сам король Бриан?

Я кивнула, и Гобнет расслабила плечи.

– Хорошо. С него сталось бы послать воинов штурмовать стены. Такому алчному человеку и тысяча погибших не покажется слишком высокой ценой.

Несомненно, король Бриан безжалостный, коварный, свирепый… но не алчный. Он не бросает жизни воинов на ветер. Однако я не стала спорить с Гобнет. Заступись я за короля, и она заподозрит меня в неподобающей привязанности.

– Король Шехналл тоже ведет войско на Дублин, – сказала я вместо этого, изо всех сил желая доказать свою ценность. – Они считают, что увидев, сколько воинов стоят у стен города, Ситрик захочет вступить в переговоры. Вы же хотите подслушать их?

Она взяла мою руку в свою:

– Это слишком опасно, Фоула.

– Кто так считает? Совет или Томас?

Гобнет отстранилась и со вздохом скинула плащ:

– Если короли скажут, что снимают осаду, возвращайся домой. Но ты права. Большинство хранителей желают узнать, о чем пойдет речь, пусть Томас и придерживается иного мнения. В Ирландии власть меняется куда быстрее, чем мы ожидали, и утекает не в те руки.

– Чьи же руки по нраву вам?

– Уж лучше бы все осталось как есть. Если Бриан обретет еще большее могущество, он захочет стать верховным королем всей Ирландии. Настанут смутные времена. Каждый мелкий правитель захочет урвать лакомый кусочек.

Совет считал, что в Ирландии смутные времена не заканчивались никогда, поэтому заявление Гобнет меня озадачило. Потомки больше не принимают участие в жизни смертных. Какое нам дело до их верховного короля?

– Мне пора. Береги себя. Томас никогда не простит меня, если с тобой что-то случится.

Я взяла из ее рук плащ:

– Постараюсь, Гобнет. Спасибо, что прилетела поговорить со мной. Я знаю, что ты могла послать кого-то еще.

Она улыбнулась, и ее глаза уже не выглядели такими усталыми.

– Я сама рада повидаться с тобой. Хорошо выглядишь.

– Ты про заклинание?

Гобнет покачала головой:

– Нет, я вижу сквозь свои чары. Я про твою истинную внешность. Ты… лучезарная. У тебя теперь такие густые волосы, а кожа чуть ли не светится – прямо как раньше. – Она дотронулась пальцем до жидких волосков на левой половине моей головы. – Никогда бы не подумала, что среди смертных тебе будет так хорошо.

– Я тоже.

– Главное, не забывай соблюдать наши законы и соблюдай осторожность. Если смертные решат сразиться друг с другом, расплачиваться за это должны они, а не ты.

– Разумеется.

– Вот и хорошо. Я попрошу Шенну приглядеть за тобой. Позови его, если понадобится помощь или захочешь передать весточку.

Улыбнувшись напоследок, Гобнет вновь обернулась птицей. Зеленоглазая ворона попрыгала по моему плечу, трижды коснулась клювом уха и взмыла в ночное небо. Ее ждало путешествие на остров Феннит, где она передаст мои слова хранителям. Как воспримет их Совет? А Томас?

Что же, осталось только ждать.

Я помчалась к своему шатру и завязала вход изнутри. Перед тем как закрывшийся полог преградил путь лунному свету, я краем глаза заметила на земле блестящий предмет. Короткий меч с узким клинком и позолоченной рукоятью.

Дублин, 999 год

Гормлат

Девятьсот воинов Дублина выстроились возле королевских чертогов. Они заполонили рынок, площадь и широкую улицу, ведущую к городским воротам. Секиры, мечи и щиты сверкали на утреннем солнце. Чем не прекрасный день, чтобы сразиться на глазах у богов и умереть с их именами на устах, служа своему королю.

Ситрик проводил смотр войска: некоторых хлопал по плечу, других подбадривал словами. Его отец Амлаф тоже славился умением воодушевлять воинов.

– Гонец приближается, – сказал Харальд, указывая на только что открывшиеся ворота. Сегодня он выглядел особенно свирепо. Длинные светлые волосы были заплетены в косу за его спиной, в руке красовался щит с вороном Амлафа. Оказывается, в доспехах он не так уж и уродлив. Раньше я этого не замечала.

– Ну наконец-то, – прорычал Ситрик.

Осмотрев воина, стоящего перед ним, он одобрительно кивнул и направился в центр площади, где ждали Харальд, Фальк и его дружина. Гилла потирал руки – то ли от холода, то ли от волнения. Харальд утверждал, что его племянник достойно сражался во время набегов и на поле боя столь же бесстрашен, как его отец Глуниарн.

Я молча стояла за спиной Фалька. Мужчины не посвящали меня в тактические замыслы, поэтому я не могла ничего добавить и ничем возразить. Окинув Дублин взглядом, я отметила, что стены теперь высокие и надежные. Ни одно войско не сумеет преодолеть их без серьезных потерь, и это утешало. На сей раз мы готовы к появлению врага у ворот.

Вскоре гонец добрался до площади. Это оказался одетый в лохмотья дряхлый старик, при ходьбе опирающийся на дубовый посох. Шехналл – та еще изворотливая лиса. Соглядатаи Бриана, наверняка не спускавшие глаз с ворот Дублина, вряд ли обратили внимание на убогого бедняка. А вот пошли Шехналл разодетого всадника, у короля Манстера наверняка возникли бы подозрения.

– Какие вести от короля Шехналла? – спросил Ситрик, как только старик дохромал до центра площади.

Вместо ответа тот широко распахнул рот и ткнул внутрь длинным грязным пальцем. От открывшегося зрелища у меня сжались внутренности. Во рту гонца не было ни единого зуба, а на месте языка чернел короткий обрубок. Он сунул руку под плащ, вынул пушистое перо и положил его на правую ладонь.

– Найди чернила и пергамент, – приказала я рабыне, стоящей рядом со мной, и повернулась к другой девице. – А ты принеси из моих покоев столик.

Первая рабыня тут же помчалась на рынок, а вторая по ступеням взлетела в королевские чертоги.

Мы молча ждали их возвращения. Старик устремил невидящий взор на море, чуть покачивался на легком ветру и, казалось, не замечал повисшего над площадью напряжения. Он сдвинулся с места, лишь когда рабыни поставили перед ним столик с письменными принадлежностями. Встав на колени, гонец окунул кончик пера в чернила.

– Умно, – заметила я достаточно громко, чтобы услышал сын. – Если бы его поймали разведчики Бриана, они не нашли бы никакого послания.

Ситрик даже не взглянул в ответ. В любой другой день я бы рассердилась, но сейчас не время давать волю подобным чувствам. Я знала, что у сына кипит кровь: он изнывает от желания сразиться с врагом. Его терпение стремительно иссякает, пока дряхлый старик карябает на пергаменте послание Шехналла.

Отложив перо, гонец откинулся назад. Ситрик выхватил пергамент и нахмурился пуще прежнего.

– Проклятая латынь! – Он всучил мне листок. – Что тут написано?

Я самодовольно ухмыльнулась:

– Как повезло, что мать велела священнику обучить меня языку Библии.

Воины Ситрика сурово смотрели, как я изучаю послание. Малморда и вовсе пылал от ярости: в те дни нам надлежало заниматься латынью вместе, но он неизменно находил дела поинтереснее.

– Вот уж действительно, – огрызнулся Ситрик. – Мне-то с матерью повезло меньше.

Настала моя очередь пропустить слова мимо ушей. Вместо этого я внимательно вчиталась в послание верховного короля. Наверное, это ошибка. Не может же Шехналл предлагать такое на самом деле?

– Ну, что там говорится? – прошипел Гилла.

– Шехналл хочет, чтобы ты вывел войско из Дублина и сразился с Брианом в долине Гленмама.

– Что? – У Гиллы отвисла челюсть. – А как же наши стены? Здесь мы можем продержаться в осаде целых пять месяцев. Зачем нам лишаться этого преимущества?

Я подняла пергамент чуть выше:

– Король Бриан направляется к Дублину и тоже рассчитывает взять его в осаду. Шехналл утверждает, что у вас получится застать его воинов врасплох. – Я взглянула на сына, по-прежнему устремившего взгляд за пределы городских стен. – У Бриана сейчас всего пятьсот человек, и, если вы выступите немедленно, Шехналл не успеет явиться с подкреплением.

Малморда скривил губы:

– Коварный ублюдок. Он хочет, чтобы мы перебили друг друга.

– Выбирай выражения при его гонце, – предупредила его.

– Клал я на гонца! – огрызнулся брат. – Пожалуй, перережу ему глотку – посмотрим, как это понравится Шехналлу.

На лице старика не дрогнул ни один мускул. Он неотрывно смотрел на море, словно безмозглое животное, не подозревающее, что очутилось на бойне. Возможно, он тоже понимал, что Малморда угрожает впустую. Или ему наплевать, умрет он или нет. Я сомневалась, что старики с отрубленными языками так уж сильно дорожат жизнью.

– Какой прок убивать гонца? – возразил Ситрик. – Нам нужно ответить Шехналлу.

– Посмотрел бы я на его рожу, когда он узнает, что мы останемся в городе, – ухмыльнулся Малморда.

Ситрик крепко обхватил рукоять меча и дважды стукнул по ней пальцами.

– Мы не остаемся. Мы сразимся с Брианом, как он и предложил.

– Не будь глупцом, – сказал Фальк, схватив Ситрика за руку. – Гилла и Малморда правы. Зачем лишаться преимущества? Мы сможем продержаться в стенах города долгие месяцы. Сейчас зима, и первая же сильная метель прикончит половину воинов Бриана.

– Оставшись в Дублине, мне не снискать благоволения богов, – ответил Ситрик. – Я чувствую, что наскучил им. Когда я спрятался за стенами города в прошлый раз, Шехналл одержал победу и отобрал у меня кольцо Тора. Я не собираюсь повторять ошибку.

Харальд оглушительно ударил кулаком по щиту.

– Я с тобой, брат. Все знают, что у Бриана на службе викинги-наемники. Если позволить ему осадить нас, они успеют доплыть до Ирландии. Бриан подождет нас под стенами, а викинги нападут с моря, и мы погибнем в этой волчьей пасти.

Малморда помрачнел. Харальд говорил на удивление здравые вещи, и осада уже не казалась брату такой легкой прогулкой, какой он воображал ее раньше.

– Что, испугался? – спросила я, дотронувшись до его плеча.

Малморда покачал головой, но судя по его покрасневшему лицу, я не ошиблась.

Я тоже боялась. Боялась, что сын погибнет. Боялась, что его армия потерпит крах и Малморда лишится отличной возможности избавиться от верховного короля Леа Мога. Он обещал, что скоро мы сотрем крепость потомков Туата Де Дананн с лица земли. Ждать этого «скоро» я больше не могла. Мое время подходило к концу.

– А ты что думаешь, мама? – обратился ко мне Ситрик. – У тебя же всегда есть свое мнение.

Я взяла его за руку. Мое сердце колотилось с такой силой, что дрожали ребра. Я не хотела, чтобы он покидал город. Я хотела, чтобы он остался со мной и поберег себя… Но если Ситрик стремится чего-то достичь, отсиживаться в Дублине нельзя.

– Ступай, но будь осторожен. Вальхалла подождет.

Я взглянула в глаза сына, горящие так ярко, что сразу стало понятно: я не переубедила бы его, даже имей на то желание.

– Живи, – добавила я. – Викингам не пристало сражаться в заранее проигранной битве. Если Шехналл явится слишком рано или ты почувствуешь, что он предаст тебя, немедленно отступай.

Ситрик погладил бороду.

– А ведь Олаф прав, – заметил он, пристально глядя на городские ворота. – Он говорил, что рано или поздно мне придется проявить себя в бою. Что же, этот час настал. Я больше не могу прятаться.

При упоминании о предателе у меня что-то сжалось внутри.

– Думай не об Олафе, а о собственной судьбе. – Я наклонилась и поцеловала сначала его клинок, а затем и обруч Амлафа. – Удачи, мой сын. Мой король.

Ситрик кивнул:

– Объявите воинам, что мы отправляемся в путь. Скажите, что боги на нашей стороне и мы застанем врага врасплох.

Фальк, Харальд, Гилла и Малморда разошлись по площади, чтобы передать эти слова воинам.

Сам Ситрик направился в чертоги и жестом позвал меня за собой. Я ускорила шаг, радуясь, что у нас появится возможность поговорить с глазу на глаз. Сын прошел через тронный зал в свои покои, склонился над колыбелью и погладил волосы Эдизии.

– Такая красивая, – сказала я, глядя на рыжие кудри внучки.

– Почему ты мне солгала? – спросил сын, не сводя с нее взгляда.

Так вот в чем дело.

Я склонила голову набок:

– О чем солгала?

– Я спросил у Фалька, что случилось с Онгвен. Он повторил твою историю слово в слово.

– Ну разумеется.

Ситрик искоса взглянул на меня:

– Видишь ли, я никогда не знаю наверняка, говоришь ли правду ты, зато сразу чувствую, когда лжет Фальк. – Он понизил голос до шепота: – Что с ней случилось на самом деле?

– Как я и сказала, она покинула Дублин по собственной воле.

– Я ее любил, а она любила нас с дочерью. Она бы никогда так не поступила.

Я сердито и тяжело вздохнула: сложно поверить, что такой умный мужчина иногда бывает настолько тупым.

– Онгвен тебя не любила, Ситрик. Она обычная шлюха, которую привлекли твое золото и могущество. – Подцепив пальцем подбородок сына, я заставила его посмотреть мне в глаза. – Ты же знаешь, что такое настоящая любовь. Ума не приложу, как ты мог купиться на ее уловки.

Ситрик отвел мою руку в сторону:

– Нет, я не знаю, что такое настоящая любовь.

– Еще как знаешь. Я тебя люблю.

– Нет, не любишь, – горько рассмеялся он. – Ты любишь мою любовь к тебе. А это совсем другое.

Я опустилась на корточки рядом с ним.

– Я понимаю, что ты злишься из-за Онгвен, но пора перестать обвинять во всем меня. Я ее не выгоняла. Я даже удостоила ее честью сидеть рядом со мной на тинге, как твою жену.

Ладонь Ситрик крепче охватила рукоять меча. Второй рукой он погладил бороду, глядя на золотой обруч, а затем медленно снял его с запястья.

– Передай его Эдизии.

– Нет. Сам передашь, когда вернешься.

– Если вернусь.

Я изо всех сил влепила ему оглушительную пощечину.

– Прекрати!

Ситрик изумленно поглядел на меня.

– Через несколько минут ты выведешь войско из Дублина, чтобы расправиться с королем Леа Мога. Перестань проливать слезы над безмозглой шлюшкой и веди себя как подобает королю. – Схватив обруч пальцами, я прижала его к груди сына. – Перед смертью Амлаф пожелал, чтобы я отдала его тебе. Если снимешь его еще раз, опорочишь память отца.

Я вылетела из его покоев и умчалась в собственную спальню, чтобы не выпалить ничего больше. Неприкрытая правда об Онгвен сейчас лишь надломит Ситрика. Пусть лучше думает, что однажды сумеет разыскать ее, чем воображает холодное разбухшее от воды тело на дне Ирландского моря. Очень скоро гнев пригодится ему куда больше, чем скорбь.

Только когда протрубили в рог, я встала с кровати и снова вышла на улицу.

К воротам я направилась с самым безмятежным видом, на который только была способна. Ситрик сидел верхом на коне во главе войска. По левую руку от него при полном боевом одеянии стояли Харальд, Гилла и Фальк, а по правую – Малморда на молодом сером жеребце.

Я остановилась рядом с Фриггой и ее дочерьми, которые провожали Харальда безудержными рыданиями. Не обращая на них внимания, я помахала воинам рукой.

– Удачи! – вскричала я, когда открылись ворота. – Женщины Дублина желают вам успеха. Мы станем молиться, чтобы ваши секиры не знали промаха, а клинки не тупились.

Остальные женщины, собравшиеся у ворот, склонили головы и тоже зашептали благословения холодному вечернему ветру. Внимая им, Ситрик кивал, а затем воздел меч над головой.

– Воины Дублина и Ленстера! – воззвал он. – Пора вновь стать хозяевами своей судьбы. Пора избавиться от гнета ирландских королей, помыкающих нами. Бриан Бору идет на наш город, но мы не станем отсиживаться за стенами. Мы встретим его на поле боя, и еще до заката обагрим траву манстерской кровью!

И мужчины, и женщины прославляли короля и выкрикивали благословения, пока воины покидали город. Я смотрела, как они пересекают равнины, окружающие Дублин, и бесследно исчезают на горизонте, где высились западные леса.

Я так хотела отправиться с ними. Я проявила бы себя на поле боя не хуже многих воинов, следовавших за Ситриком.

Но женщинам уготован иной удел.

Ждать, волноваться и проклинать неспешную поступь времени.

По пути к Гленмаме, 999 год

Фоула

«Река…»

Как только я откинула полог шатра, внутрь просочился ледяной ветер. На мгновение я замерла. Я могла бы поклясться, что ветер донес до меня голос Роунат, но услышанные слова не имели никакого смысла. Какая еще река? Осторожно выбравшись наружу в надежде услышать что-то еще, я погрузилась в тишину. Ни голосов, ни дуновения.

На траве белел ночной иней, и только далекая красная полоса на горизонте предвещала рассвет. Должно быть, мне все это приснилось. Кто же просыпается в такую несусветную рань? Покрепче закутавшись в плащ и платок, я побрела к костру, возле которого воины помладше готовили из остатков провизии утреннюю похлебку. У нас заканчивались припасы, потому что изначально мы собирались возвращаться в Киллало, но никто не тревожился и не жаловался. Уже сегодня мы должны будем добраться до Гленмамы, где с нами поделится провизией войско Шехналла.

Взяв плошку жидкого варева, я пошла обратно к шатру: по крайней мере, теплая еда греет руки, пусть и вряд ли утолит мой аппетит.

– Фоула, иди сюда.

Я замерла. У королевского шатра стояли Мурха и его отец. Оба уже надели доспехи и опоясались мечами, словно готовясь к битве. Я не могла не обратить внимание, что дорогую кольчугу, которую так ценили викинги, носил только король Бриан, а остальные воины, включая Мурху, были защищены лишь кожаными туниками и шлемами – а то и вовсе обходились без доспехов.

– Да, Мурха? – спросила я, подойдя ближе.

– Надень самую теплую одежду. Мы доберемся до Дублина только к вечеру и не остановимся даже если начнется метель.

Я кивнула.

– В пути держись рядом с моей семьей. А когда покажутся стены Дублина, обустрой лагерь для раненых. Я отрядил десяток воинов тебе в помощь. Они раздобудут растопку и продовольствие до появления подкрепления, а подчиняться будут тебе.

– Хорошо.

– Ты уже немало нам помогла, Фоула, – сказал король Бриан, сдержанно кивнув. – Я рад, что ты с нами.

Король нечасто говорил со мной лично, и я едва ли заслужила похвалу. За минувшую неделю у меня не было задач сложнее, чем найти подходящую мазь для мозолей или мелких порезов и помочь нескольким воинам с несварением желудка. С этим справился бы любой смертный лекарь. Тем не менее я не собиралась оскорблять правителя Манстера, отказываясь от добрых снов.

– Благодарю вас, король Бриан.

Мурха ненадолго отвлекся, чтобы указать воинам, складывавшим шатры, на нужную повозку. Затем он снова взглянул на меня.

– Хорошо. А теперь ступай. Тебе еще нужно успеть собраться.

Я неуверенно улыбнулась ему на прощанье. В последние дни мы с Мурхой мало разговаривали, разве что обменивались приветствиями при встрече. Возможно, его отец рассердился на предложение разрешить конфликт с Ситриком мирным путем, и Мурха не хотел мне об этом рассказывать.

Вернувшись в шатер, я быстро собрала вещи. В последнюю очередь взяла меч, оставленный Мурхой. Я терпеть не могла оружие. По крайней мере, кинжалом Колмона можно нарезать овощи, прорубать путь через лесные заросли и отсекать нитки во время шитья. А вот мечи… Их выковали, чтобы приносить смерть. Я даже через кожаные ножны чувствовала, какое острое лезвие у этого тяжелого клинка. Нет. Я не собиралась его использовать даже если от этого будет зависеть моя жизнь. Положив меч к другим вещам, которыми была навьючена лошадь, я пообещала себе при первой же возможности вернуть его Мурхе.

Забравшись на лошадь, я заметила вдали Лонона. Этим утром вместо привычной веселой улыбки на его лице застыло мрачное серьезное выражение. При виде него мне вспомнился день нашей первой встречи – когда Сайв висела на волосок от гибели. Я осторожно поприветствовала его, не желая мешать размышлениям.

– Доброе утро, Лонон.

– Как дела, Фоула? – Он подъехал ближе и поправил рукав моего плаща, чтобы прикрывал обнажившееся запястье, но так и не улыбнулся. – Смотри не замерзай. Если холод доберется до костей, от него уже не избавиться.

– Не волнуйся, – беззаботно ответила я. – Я привыкла к морозам. Я больше переживаю за тебя, ведь ты уже столько недель не ел маминой похлебки.

Друзья Лонона захихикали, а он только добродушно пожал плечами:

– Само собой, я скучаю по домашнему уюту и горячей еде, но тебе не о чем волноваться. Уверен, что скоро я вновь увижу семью.

– Точно? Разве осады не длятся неделями?

Хоть это заставило его улыбнуться:

– Обычно – да, но наш король – Бриан Бору. – Он ухватился за поводья лошади и помчался дальше. – Следуй за мной! – крикнул Лонон, обернувшись. – Поболтать успеем и дома, когда все закончится.

Моя лошадь послушно последовала за ним в начало процессии, и вскоре впереди нас остались лишь король Бриан и Мурха, ждущие запоздавших воинов. Все шатры уже были сложены, а остатки провизии погружены на телеги.

Король Бриан молча взмахнул рукой, и поход на Гленмаму начался. Я толкнула лошадь ногами и поплотнее закуталась в плащ. Небо затянули густые серые облака, скрывающие взошедшее солнце. Справа от меня на голых ветвях боярышника до сих пор белели остатки ночного инея, и взглянув на дерево, я вдруг встретилась взглядом с Шенной. Как только я заметила ворона, он вспорхнул высоко в небо и скрылся из виду.

Шли долгие часы, а небо так и не прояснялось. Солнце исчезло за бесконечной плотной пеленой черных туч, пророчивших не то дождь со снегом, не то метель – смотря насколько сильно похолодает. Я и сама не могла решить, что хуже. Дождь со снегом насквозь промочит одежду, а метель, особенно рядом с побережьем, измучит порывами ледяного ветра.

– Добрались, – сказал Мурха отцу, когда наш путь перегородила река. – Вот и Гленмама.

Я огляделась. Густой лес, из которого мы только что вышли, тянулся дальше на юг, но на другой стороне реки деревья уступали место илистой равнине, что вела к долине, выбранной королем Шехналлом. С южной стороны Гленмаму закрывал крутой холм, поросший редким боярышником. Северный кряж выглядел более пологим. Его усеивали булыжники и густые заросли утесника. Зимние морозы уже позаботились об остальной растительности: если не считать нескольких участков возле реки, вся трава в долине увяла.

– Нужно забраться повыше. Вот. – Мурха указал на южную сторону долины, где располагалось плато с небольшой рощицей. – Оттуда видно всю Гленмаму.

– Подъем слишком крутой, да и конница там не поместится, – отозвался Тейг, качая головой.

– Знаю. Я не собираюсь вести туда все войско.

– Предлагаешь разделиться? – Тейг вполголоса выругался. – Отец, ты даешь на это добро?

Король Бриан внимательно посмотрел на сыновей. Затем запустил руку под мантию и вынул тонкую тупую веточку, гладкую и бледную от частых прикосновений. Я не поняла, зачем она ему и что означает. А вот Мурхе с Тейгом, похоже, такого ответа хватило, и в следующий раз Тейг обратился к старшему брату уже без вызова в голосе.

– Сколько?

– Восемьдесят.

Король Бриан сжал плечо младшего сына.

– Будь осторожнее. Отправь разведчиков на восток и на север.

Тейг кивнул и повел свой отряд вперед. С южной стороны долина действительно была крутой, и некоторые воины бежали рядом с лошадьми, облегчая их ношу.

Как только отряд Тейга забрался на плато и скрылся в роще, Мурха подозвал Лонона.

– Возьми Фоулу и еще пять человек, – вполголоса произнес принц другу на ухо. – Переберитесь через реку и спрячьтесь в лесу. Если что-нибудь случится, первым делом сообщи об этом сыну Охи.

– Я что, теперь для тебя обычный гонец? – нахмурился Лонон.

– Если Шехналл нас предаст, от простого гонца будет зависеть судьба Манстера. Он пошлет за этим гонцом лучших всадников. А если это будет мой лучший всадник, его не настигнут.

Лонон неохотно кивнул.

Зачем все эти предосторожности? Причиной им природная недоверчивость короля Бриана и его сына? Или Мурха действительно думал, что Шехналл собирается их предать? Закончив отдавать приказы, принц улыбнулся. Судя по тому, как неспешно воины вели скакунов к реке на водопой, они не особо тревожились. Я гадала, изменилось бы это, подслушай они разговор Мурхи с братом и Лононом.

– Слышала? – Лонон легонько пихнул меня локтем.

– Да.

– Тогда пойдем.

Меня удивили раздражение и разочарование, с которыми он произнес эти слова.

– Разве ты хочешь сражаться? – спросила я, нахмурившись.

Поняв, какой вопрос я хотела задать на самом деле, Лонон покачал головой.

– Нет, конечно. Но нет ничего хуже, чем смотреть, как умирают друзья, и понимать: оставшись с ними, ты мог бы их спасти.

– Но я…

– Не сейчас, Фоула, – резко оборвал меня Лонон. – Мурха дал нам приказ, и мы обязаны его исполнить.

Я сжала бока лошади ногами, но прежде чем она успела шагнуть вперед, из леса за нашими спинами раздался оглушительный рев. Животное встало на дыбы, заслышав страшные звуки: лязг мечей, удары копий по щитам и топот копыт.

Из-за деревьев выскочили воины с обнаженными мечами и секирами. Их сопровождала конница, готовая ударить в тыл нашего войска. На их руках блестели золотые обручи, а на щитах красовались изображения воронов. Дублинцы! То, чего никто не ожидал, все-таки случилось: Ситрик и его войско покинули город, чтобы сразиться с нами в чистом поле.

– Назад! – заревел Мурха. – Держите строй!

– Скорее, Фоула! – Лонон схватил поводья моей лошади. – Надо переправиться через реку, пока нас не заметили.

К реке. Так вот что утром нашептывал мне ветер. Я ударила лошадь каблуками, и мы помчались вперед. Река была так близко, что пахло мхом и влажной почвой.

Вдруг лошадь подо мной споткнулась, подвернув переднюю ногу. Раздался зловещий треск, и мы покатились по траве. Я вскрикнула от боли, содрав кожу на руке, а затем еще и животное приземлилось на мои ноги. С оглушительным треском я ударилась головой об острый булыжник.

– Вперед!

Первым, что я услышала, был прозвучавший вдалеке приказ короля Бриана. Первым, что я почувствовала, был клюв Шенны, ущипнувший мою руку. Ворон склонил голову набок и буравил меня желтыми глазками. А потом принялся клевать меня, пока я не нашла в себе силы отпихнуть его свободной рукой. Я быстро утерла кровь, стекающую по лицу. В полусотне шагов от лесной опушки выстроившееся в шеренгу войско короля Бриана приближалось к стене щитов дублинских викингов. Король Манстера, шагающий в центре переднего ряда, сразил молодого викинга, который не успел добраться до соратников из-за раненой ноги. Никто из дублинцев, занятых укреплением строя, даже не вскрикнул при виде его гибели. Сотни врагов готовились занять место павших в бою.

Я попыталась подняться на ноги, и тело пронзила невыносимая боль. Сломанная лодыжка, разорванное до самой кости предплечье, трещина в черепе… К счастью, никто еще не видел мои раны – по крайней мере, я на это надеялась. Тело павшей лошади наверняка скрыло меня от чужих глаз, а значит, можно использовать дар и исцелиться. Впрочем, в первую очередь меня сейчас волновало спасение, а не утаивание волшебного таланта.

Я кое-как развернулась, проверяя, жива ли моя лошадь. Увы, немигающие безжизненные глаза животного и безо всякого дара подсказали, что падение убило его. Вместо того чтобы направить дар за пределы своего тела, я коснулась им черепа и лодыжки. Скрыться от стольких воинов пешком будет непросто, но другого выбора нет.

Ожесточеннее всего сражение шло у леса, где викинги Дублина изначально набросились на наше войско. Их были сотни, если не целая тысяча – вдвое больше, чем у Манстера. Должно быть, они всю ночь крались по лесу, стремясь подстеречь нас на подступах к городу. Шехналл утверждал, что Ситрик не пошлет разведчиков так далеко на запад: либо он солгал, либо дублинцы оказались куда предусмотрительнее, чем рассчитывали наши военачальники. Впрочем, поразмыслить об этом можно и позже. Сначала надо выбраться из гущи сражения. Что же говорил Мурха? Нужно скакать с Лононом в Киллало. Но куда делся Лонон?

Я перевела взгляд на южную сторону долины, где тоже кипела битва. Там не было ни построений, ни стен щитов, только сумятица и звон клинков да секир. Молодой воин с густой черной бородой вонзил меч в солдата Манстера и яростно завопил. Истошный крик умирающего разнесся по всей долине, а бородач продолжал размахивать клинком, угрожая всем встающим на его пути. Подле него сражался седеющий викинг постарше, он рубил секирой любого, кто осмеливался напасть на чернобородого сзади. От рук этих двоих полегло столько воинов Бриана Бору, что несколько всадников наблюдали за ними, как зеваки. Один из них, черноволосый кудрявый воин верхом на сером жеребце, хохотал в голос, глядя, как чернобородый викинг сражает одного манстерца за другим.

Единственным спокойным местом оставалась северная часть Гленмамы, но чтобы попасть туда, нужно было пересечь реку. Словно почувствовав, что я приняла решение, Шенна вспорхнул в небо и закружил надо мной.

Я осторожно выползла из-под лошади и застыла на месте. Ко мне приближался самый рослый мужчина, которого я видела в жизни. Его внимание привлекла кучка воинов Мурхи, держащих оборону возле реки. Мощные руки и длинные светлые волосы, собранные в косу за спиной, придавали викингу на редкость свирепый вид. Правой рукой он сжимал секиру, а в левой держал высокий щит с эмблемой ворона. Он с изяществом танцора уворачивался от каждого брошенного в него копья, и безжалостно рубил каждого врага, подобравшегося слишком близко.

Я подползла к реке и укрылась за крупным булыжником. Что же делать? Лонона нигде не видно. Наверное, он поскакал дальше, как только моя лошадь упала. Я не винила его: послание Мурхи было важнее всего. Мне повезло оказаться у самого узкого участка быстрой реки. Здесь вполне могла переправиться лошадь со всадником, а значит, и я доплыву до другого берега. Я оглянулась и увидела, что рослый воин с вороном на щите подбирается все ближе. Дольше медлить нельзя.

Скрываясь за булыжниками, я подкралась к густым зарослям утесника.

– Фоула! – шепотом позвал Лонон из-за соседнего куста. – Скорее уходи оттуда.

Услышав его голос, я испытала невероятное облегчение.

– Ты тоже! А как же послание Мурхи?

– Один из моих сородичей перебрался на другой берег. Я послал его в Киллало, а сам вернулся за тобой.

– Где твоя лошадь? – прошептала я.

– Мертва. – Лонон указал на реку. – Если мы переправимся здесь, я смогу спрятать тебя в лесу.

Он поднес палец к губам и взмахом руки приказал следовать за ним.

– Куда это ты собрался, малец? – Высокий викинг с секирой оказался в считаных шагах от нас с Лононом. – Это как же ты отчаялся, чтобы прятаться в кустах? Да еще и с девицей, которая уродливей меня.

– Фоула, уходи.

Поднявшись, Лонон подтолкнул меня к реке и обнажил меч, сжимая рукоять до побелевших костяшек. Я никогда еще не видела Лонона в бою, но мне хватило и пары движений, чтобы понять: он куда быстрее этого викинга.

– Фоула, уходи! Сейчас же!

Лонон бросился на противника, но в последнюю минуту метнулся вправо и рубанул мечом по его ногам. Викинг успел отскочить и расхохотался. Клинок Лонона прошел в волоске от его кожи, но в глазах врага горело веселье.

Не теряя ни мгновения, Лонон вновь бросился в атаку. На сей раз викинг ожидал нападения, и Лонону пришлось перенести вес на другую ногу, чтобы парировать мощный удар секиры, метивший ему в руку. Викинг отпихнул его щитом, заставив тяжело рухнуть навзничь. Меч вылетел из его рук – не дотянуться. Схватившись за живот, Лонон вскочил и нырнул к своему оружию. Викинг последовал за ним так неторопливо, словно давал противнику шанс вновь завладеть мечом. Он играл с моим другом, как волк с обреченным ягненком.

В этот момент я заметила, что к нам со всех ног мчатся три сородича Лонона. Услышав их возгласы, он поднялся и сделал отчаянный выпад. Викинг рубанул секирой, отражая атаку, а потом развернулся и попытался отсечь противнику голову. Лонон выставил меч на пути его топора и парировал удар с такой силой, что дублинец присел на одно колено, невольно ослабив хватку на своем оружии.

– А ты прыткий малец, – заметил викинг. – Или все-таки нет?

Он молниеносно выбросил свободную руку и ударил Лонона в живот. Поначалу я ничего и не заметила: мгновение назад в руке викинга точно ничего не было. А теперь из туники моего друга уже торчала серебряная рукоять.

Лонон с силой дернул за нее, обнажая тонкий и острый клинок, залитый кровью.

– Лонон! – Я подбежала и заключила его в объятия, а дублинец бросился на воинов, пришедших на подмогу. – Скорее, нужно уходить, – настойчиво прошептала я, обнимая его за пояс.

Я повлекла Лонона к реке, но у него подкосились ноги. Из раны в животе струилась густая горячая кровь. Он смотрел на меня, пытаясь сморгнуть стоящие в глазах слезы.

– Уходи, Фоула, – прошептал он, опускаясь на землю. – Ты уже… ничем… не поможешь.

Я встала перед ним на колени и как можно бережнее опустила его голову на траву.

– Сейчас я остановлю кровотечение, и мы вместе отсюда выберемся, – сказала я, разрывая подол юбки.

Шенна опустился на землю рядом с нами и глядел, как я бинтую рану. У меня затряслись руки. Обрывок ткани соскальзывал с заляпанных кровью кожаных доспехов. Я начала стаскивать с Лонона тунику. Я думала, если прижать ткань к ране напрямую, кровотечение можно будет остановить, но потом увидела дыру в животе Лонона и поняла, что мои старания безнадежны. Удар пришелся прямо в почку.

– Уходи, Фоула, – выдавил Лонон, кашляя кровью. Она уже проступала между его зубов и стекала с языка. – Ты не спасешь меня.

Неправда. Я могла его спасти. Лонон не заслужил смерти – он заслужил право вернуться домой и обнять любимую жену и маленького сына. Мои пальцы задрожали. Я едва сдерживала волшебный поток, стремящийся к раненому. Но мне нельзя было использовать дар исцеления на глазах у Шенны. Броккан нуждается во мне. Я не должна допустить, чтобы нас с малышом разлучили.

По моим щекам полились слезы.

– Прости меня, Лонон.

Я отдернула руку, и он содрогнулся.

– Все хорошо. Уходи. – Его веки тяжелели с каждым словом. Каждая капля утраченной крови лишала его сил. – Передай сыну… и Сайв… что я их…

Голос затих на полуслове. Как же я могла позволить ему умереть? Я не могла не…

– Лонон, прошу. Не уходи.

Мне не хватило сил даже на ломкий шепот. Слишком поздно. Грудь Лонона больше не вздымалась. Я знала, что не дождусь ответа.

– Прости меня, Лонон. Пожалуйста, прости.

Слезы обжигали щеки. Что же я натворила?

Каркнув, Шенна подлетел поближе, и взмахом руки я отогнала его от Лонона.

– Пошел вон! – рявкнула я. – Даже не думай.

Вдали зазвучал рог. Звук разнесся по всей долине, поэтому я не могла понять, кто обращается к войскам: ирландцы или викинги. Я сложила руки Лонона на его груди и мутными от слез глазами взглянула на поле боя. Рослый викинг уже расправился с воинами, пришедшими на помощь Лонону, но ко мне не вернулся. Вместо этого он отправился искать новых врагов подальше от реки.

Ударив себя в грудь, он оглушительно заревел:

– Трусы! А ну, сразитесь со мной!

Лишь один человек ответил на этот вызов. Высокий манстерский воин, впрочем, уступающий викингу и ростом, и шириной плеч. Когда он развернулся к нам, я увидела, что в каждой руке он сжимает по мечу. Мурха. Со стали капала кровь. Подбежав к противнику со всех ног, он поочередно взмахнул клинками. Они сверкнули так близко, что между ними остался совсем ничтожный зазор.

Немногие воины пользовались двумя мечами. Колмон рассказывал, что некогда обучался этому стилю, но предпочитал меч и щит. «Чтобы драться двумя мечами, – объяснял он, – нужно постоянно оставаться сосредоточенным. Слишком много острых клинков, которыми недолго и порезать мое красивое личико».

Мурха двигался плавно и уверенно, но я уже видела, как рослый викинг сразил Лонона и еще трех манстерцев, не получив ни царапинки.

Мурха бросился на врага, делая выпад обоими мечами сразу. Один лязгнул о секиру, а другой угодил в подставленный щит. Викинг отбил нападение, но от напряжения наморщил лоб. Желая перехватить инициативу, он шагнул вперед, целясь в шею противника и прикрывая бок щитом от ответного выпада. Мурха отшатнулся, с трудом отразив удар. Руками, толщиной похожими на стволы деревьев, могучий викинг вновь занес секиру и рубанул с такой силой, что почти выбил меч из правой руки принца.

Враг ухмыльнулся и бросился вперед в надежде нанести смертельный удар. В последний момент Мурха развернулся и поднял правую руку, направляя острие клинка в живот противника. Тот вовремя заметил уловку и изо всех сил обрушил щит, прижимая меч к земле. Но Мурха успел ослабить хватку на рукояти, и щит опустился куда легче, чем рассчитывал викинг. Быстро повернувшись, принц атаковал врага левым мечом, и клинок вошел в бедро великана.

Викинг пошатнулся: теперь увесистые доспехи и оружие только мешали ему. Он с трудом удерживал равновесие, и тяжесть собственного тела гнула его к земле – туда, где уже ждал выставленный меч Мурхи. На сей раз клинок поразил шею.

Когда поверженный противник растянулся на земле, Мурха взглянул на меня.

– Оставайся тут, – выдавил он, тяжело дыша, и снова ринулся в гущу сражения. Свирепый воин с длинной черной бородой уставился на павшего викинга, широко открыл полные ярости глаза и завопил. А потом перевел взгляд на Мурху.

Казалось, что в этот момент затряслась сама земля. Послышались вопли и мстительные кличи. Я обернулась к лесу, из которого внезапно выскочил целый табун свежих лошадей и влетел в тыл викингов, не защищенный стеной щитов. Это воины из отряда Тейга объехали долину кругом, не попавшись на глаза врагам, и теперь атаковали сзади, пока их соратники с королем Брианом во главе давили спереди.

Те немногие всадники Ситрика, которые следили за боем из седла, помчались на подмогу викингам, но манстерцы заняли возвышенность, и благодаря этому преимуществу их копья не ведали промаха.

Кудрявый черноволосый всадник на сером жеребце увидел, что его соратники падают из седел, и натянул поводья. Он резко развернулся и изо всех сил погнал коня в сторону Дублина.

За его спиной продолжалось ожесточенное сражение: вопли, топот лошадей, лязг скрещенных клинков. Численное превосходство оставалось за викингами, но могучий натиск всадников Тейга разбил с тыла стены их щитов и уравнял положение.

Я свернулась в клубок в зарослях утесника. Не осталось сил смотреть на битву и видеть, как мои знакомые падают наземь и погибают. Томас и Колмон приказали бы немедленно бежать и возвращаться к ним, но я не могла так поступить. Ноги отказывались нести меня к крепости Потомков.

– Глядите! – вскричал кто-то. – Это же Шехналл!

Тут же послышался звук рога.

– Назад! – возвестил другой голос. – Отступаем к городу!

Викинги пустились в бегство. Всадники гнали лошадей к надежным дублинским стенам, а пехотинцы мчались за ними из последних сил.

– Вставай! – Мурха схватил меня за запястье и вложил в мои руки сумку и меч, которые он, должно быть, снял с моей павшей лошади.

– Я не оставлю здесь Лонона.

– Он мертв, Фоула. Сюда могут прийти враги. Найди моего отца и оставайся рядом с ним.

Я не могла отвести взгляда от Лонона – он одиноко лежал на холодной земле, распахнув мертвые глаза.

– Зачем? А ты куда? – услышала я собственный голос.

– В погоню за дублинцами. Если мы перехватим Ситрика до того, как он доберется до города, этой войне настанет конец. – Он проследил за моим взглядом и посмотрел на павшего друга. Наклонившись, принц закрыл глаза Лонона, снял с его руки кольцо и вложил в мою ладонь. – Передашь его сыну. А теперь ступай.

Не сказав больше ни слова, Мурха вскочил на лошадь и помчался к Дублину. Тейг и его всадники последовали за ним, отчаянно желая настичь короля Дублина до того, как он скроется за стенами.

Оставшиеся манстерцы собрались вокруг короля Бриана. Гленмаму усеяли тела мертвецов. Среди них стонали от мучительной боли раненые, лелеющие раздробленные кости и кровоточащие раны. Кровь и кишки окрашивали грязь в багровые тона. Дрожа всем телом, я на ходу достала из сумки травы для обработки ран. Пусть мне нельзя применять целительский дар, я собиралась сделать все, что в моих силах, и спасти как можно больше людей.

– Фоула! – позвал отец Маркон. – Сначала помоги королю.

Я подошла к ним, борясь с головокружением, и король Бриан вытянул левую руку. На предплечье виднелась царапина от удара секиры: дорогая кольчуга уберегла от глубокого пореза.

– Ждем, – сказал король Бриан отцу Маркону, пока я обрабатывала рану. – Теперь мы ждем короля Шехналла.

Он устремил взор на приближающееся войско владыки Мита.

– Шехналл сильно припозднился, – прошептал священник на ухо королю.

– Да, – согласился тот. – Удобно, не правда ли?

Отец Маркон бросил сердитый взгляд на приближающегося Шехналла.

– Если он нарушил клятву, мой король, его покарает Господь.

Раньше я не слышала смеха менее веселого, чем тот, что издал король Бриан.

– Улыбайтесь, отец Маркон. Сейчас он наш друг и союзник. Не дайте ему причины думать иначе. По крайней мере, пока мы не узнаем наверняка, что он нас предал.

Священник кивнул, а король все не сводил пристального взгляда с митского войска. Он приветственно поднял руку и улыбнулся.

Как он мог?

Как он мог улыбаться человеку, которого подозревал в пособничестве дублинскому королю? Как мог улыбаться, когда долина наполнилась мертвецами, утраченными грезами и остановившимися сердцами?

Дублин, 999 год

Гормлат

Еще до возвращения воинов я знала, что сражение обернулось неудачей. Готова была поклясться, что посреди ночи я услышала, как наши рога трубят отступление. Жена Гиллы уверяла, что мне показалось. «Это все дождь, снег и ветер, – утверждала она. – Битва слишком далеко, чтобы услышать ее в городе».

Ее слова не помогли унять мои страхи. Глубоко внутри я уже знала, что наше войско разбито.

Через день после торжественных проводов Ситрик и его воины вновь вошли в город через дублинские ворота. Из девяти сотен, отправившихся в Гленмаму, вернулось всего четыре. Фальк передал лошадь на попечение конюха и похромал к своим детям. Заляпанный кровью Гилла соскользнул со скакуна, не заботясь о том, примет ли кто его поводья, и упал в объятия жены.

– Харальд мертв, – сказал Ситрик, слезая с лошади. – Мурха мак Бриан убил его за считаные моменты до нашего отступления.

Он швырнул на землю поврежденный щит, и тот рассыпался на куски. Левую руку и бороду сына запятнала кровь, но он гордо стоял, выпрямившись в полный рост.

Я заключила его в объятия:

– Хвала богам, что ты не пострадал.

Я почувствовала, как его тело напряглось. Он молча смотрел на море, погрузившись в скорбные мысли.

Липкие призрачные пальцы скорби терзали и меня. Мы проиграли. Харальда больше нет.

Я не ожидала, что утрата приемного сына так удручит меня. Харальд был слишком туп, чтобы меня забавлять, и слишком уродлив, чтобы вызывать восхищение, но в бою он не знал себе равных. Воинские навыки этого отпрыска Амлафа Рыжего признавали все. Его смерть будут оплакивать многие люди, но я сильнее прочих чувствовала утрату. Только Харальду я могла доверить охранять Ситрика, зная, что он не станет покушаться на дублинский трон.

С противоположного конца площади послышались громогласные рыдания, и я мгновенно догадалась чьи. По румяному лицу Фригги струились слезы, а ее дети – пять дочерей и сын – обнимали мать со всех сторон. Все семеро молчали и жались друг к другу, точно облепившие камень моллюски.

– Харальд сражался достойно?

– Еще как, – кивнул Ситрик. – Вот что хуже всего. Никогда еще не видывал такого воина, как этот Мурха. Он сражался двумя длинными мечами, без щита, и сразил не менее пятидесяти наших бойцов. С ним никто не мог тягаться. Даже Харальд.

Поцеловав руку сына, я произнесла единственные слова, которые могли его утешить:

– Значит, Харальд уже пирует в Вальхалле с отцом и Рагналлом.

Отстранившись, Ситрик стащил кольчужную рубашку.

– Многие наши воины теперь в Вальхалле, – произнес он, повысив голос. – Король Бриан ожидал нападения. Вот почему Гленмама обагрена не манстерской кровью, а нашей.

Фальк подошел ближе, едва волоча ноги. С обеих сторон его поддерживали Фрейя и Арни.

– Ты! – Я щелкнула пальцами, взглянув на стоящего позади раба. – Приведи лекаря. Скажи ему, чтобы явился немедленно!

– Не волнуйся, Гормлат, – ответил Фальк с мужественной улыбкой. – У меня лишь пара царапин на ноге.

Он уселся на пень, и дети помогли ему снять тяжелую кольчугу и кожаный нагрудник.

Пока Ситрик молча кипел от гнева, я смотрела на воинов, вернувшихся с ним. Увидев немало знакомых лиц, я недосчиталась многих других… В том числе моего брата. Я дернула сына за рукав.

– Ты видел Малморду после того как дал сигнал к отступлению?

Он покачал головой:

– А ты, Фальк?

– Я и вовсе не видел его на поле боя, – ответил тот. – Но это не значит, что он пал.

Покосившись на Ситрика, он принялся неловко распутывать кожаные ремешки. Поняв, что означает повисшее молчание, я нахмурилась:

– Значит, Малморда не участвовал в сражении?

– Его воины сражались, – пожал плечами Ситрик. – В последний раз я видел его, когда он ждал на холме со своей дружиной.

Услышав ответ Ситрика, Гилла зарычал и побрел к нам.

– Ублюдок Шехналл предал нас, – заявил он, в который раз откашлявшись кровью. – Бриан ждал нападения в Гленмаме. У нас не было ни единого шанса.

Я заставила себя на время забыть о пропавшем брате.

– Обсуждать это сейчас бессмысленно. Вы должны немедленно покинуть Дублин. Позвольте мне договориться с королями за вас.

Гилла сплюнул на землю густой комок крови.

– Нет. Это сделает мужчина. – Он повернулся к Ситрику. – Если пожелаешь, я останусь здесь. Шехналл – мой дядя. Он скорее убьет любого из вас, чем меня.

Я схватила короткий меч Ситрика и приставила его к горлу Гиллы.

– А может, вы с Шехналлом сговорились? Сам напомнил, что ты сын его единоутробного брата. Интересно, кого Шехналл сделает королем, избавившись от Ситрика?

– Я чуть не погиб, – огрызнулся Гилла и прижал руку к ране в боку, из-за которой его туника насквозь пропиталась кровью.

– «Чуть». Удобное слово. – Я прижала клинок к его подбородку – к тому же месту, куда много лет назад всадила нож в его отца.

Гилла побледнел, и я толкнула его навстречу Ситрику прежде, чем он успел сильнее заляпать мое платье кровью.

– Возьми с собой эту жалкую двуличную пиявку и всех воинов, которым доверяешь. Я постараюсь убедить Бриана не отбирать у тебя корону. Теперь он – король Леа Мога, и решать твою судьбу предстоит ему, а не Шехналлу.

Ситрик стиснул зубы:

– Я не брошу свой народ. Он сожжет рынок, сожжет их дома, сожжет…

– Но не сожжет их самих. – Я взглянула на женщин и детей, которые уныло глядели на ворота и до последнего надеялись, что их родные и близкие вернутся домой. Ни один король-христианин не осмелится перебить столь жалких беспомощных существ. – Их Бриан пощадит, а вот если доберется до тебя, пока его кровь кипит, ты еще до восхода отправишься в Вальхаллу к Харальду.

Сын потянулся к окровавленному мечу.

– Нет! – настойчиво шепнула я. – Твое время еще не пришло. Это пока не конец.

Фальк схватил Ситрика за руку.

– Пойдем. Двинем на север. Если сегодня ты выживешь, однажды мы вернемся и вновь завоюем Дублин.

Ситрик не двинулся с места.

– Послушай его совета, – вкрадчиво попросила я. – Ты отважно сражался, но Шехналл нас предал. Как иначе объяснить это поражение? В следующий раз мы сразимся с ними на наших условиях. Накажем врагов мечом, и они пожалеют, что решили нас провести. – Заключив сына в объятия, я прижала губы к его уху. – Когда я смогу поручиться за твою сохранность, я пришлю тебе кольцо, подаренное отцом. Если же гонец передаст браслет, знай, что послание ложное.

Грудь Ситрика поднялась от резкого глубокого вдоха.

– Если бы… Если бы только…

– Этого не случилось, – перебила я, не позволяя сыну терзаться мыслями о поражении. – Боги желали, чтобы их развлекли, и ты это сделал. В следующий раз их благоволение достанется тебе. А теперь уходи, пока сюда не явилось манстерское войско.

Холодно кивнув мне, Ситрик направился к кораблям вместе с Фальком и Гиллой. Уцелевшие воины побежали за ними. В сторону лонгфорта хромали даже те, кто едва стоял на ногах: им помогали жены и дети. Некоторые уже были на пороге смерти, но все равно предпочли последовать за Ситриком. Лучше умереть среди друзей, чем с холодным манстерским клинком в животе.

Я взглянула на Фриггу, продолжающую завывать как баньши. Лейф изо всех сил старался утешить мать. Хороший мальчишка и довольно крупный для тринадцати лет. Весь в отца.

– Фригга! – крикнула я. – Пусть Лейф уплывет с Ситриком.

Фригга подняла зареванное лицо, поражаясь, что я с ней заговорила.

– Нет. Он останется со мной.

– Он слишком рослый для своих лет. Манстерцы наверняка решат, что он тоже участвовал в битве. – Я указала на стены, из-за которых уже доносились громкие крики. Враги приближались. – В качестве воздаяния Король Бриан может перебить всех оставшихся в городе воинов. Помнишь, как он поступил с сыновьями Имара? Хочешь в один день потерять и мужа и сына?

Фригга поникла, но все же подтолкнула Лейфа к лонгфорту. На прощанье он поцеловал мать, стиснул челюсть и помчался к гавани.

– Садись на корабль Ситрика! – крикнула я вслед. – Скажи, что я попросила.

Лейф не ответил, но я увидела, что он забрался в лодку с Фальком и Ситриком. Вот и славно. Видишь, Харальд: я сделала для твоего сына все, что могла.

Вопли за стенами становились громче, и я приказала всем женщинам и старикам встать рядом со мной. Мы смотрели на море, провожая взглядами уплывающих мужчин. Они покинули Дублин, чтобы однажды вернуться. А мы приготовились встретить вражескую армию, которая вот-вот войдет в наш город.

Ей не потребовалось много времени.

Как и предсказывал Ситрик, победоносно вступив в город, воины Манстера тотчас подожгли рынок. Я с болью во взгляде наблюдала, как деревянные прилавки исчезают в языках пламени. Враги не пощадили и деревья за стенами города – Торов лес, как его до сих пор называли викинги. Несколько женщин у меня за спиной зарыдали.

Я могла погасить огонь и спасти рынок одним мановением руки. Осмелилась бы я? Малморда отговорил бы меня, но где он сейчас? Если мне все равно придется бежать, почему бы напоследок не уничтожить армию, унизившую моего сына? Я чуяла пламя даже с закрытыми глазами: под веками, на кончиках пальцев. Меня переполняла нетерпеливая, неукротимая сила, однажды познавшая волю, – в ночь, когда погибла Онгвен.

– Гормлат, – позвал знакомый голос.

Я распахнула глаза. Внезапно вражеские воины расступились, и два манстерца подвели ко мне третьего мужчину, то хромающего, то ползущего по грязной дороге. Его длинные темные кудри прилипли к шее, а лицо распухло от побоев так сильно, что левый глаз не открывался.

– Встань, Малморда! – вскричала я. – Не позорься, ползая в ногах у наших врагов, словно животное.

Брат не услышал моих слов – или же просто не сумела его пристыдить. Он тяжело дышал и смахивал кровь, сочащуюся из рассеченной брови. Неудивительно, что Фальк и Ситрик не желали говорить о нем.

Я перевела взгляд на мужчин, сопровождающих пленника. Одному из них явно перевалило за шестьдесят: я не сомневалась, что этот старик и есть король Бриан Бору. После всех рассказов о его деяниях я ожидала увидеть свирепого варвара, но он аккуратно стриг бороду и носил опрятные одежды, пусть сейчас они были заляпанны кровью и грязью.

Мужчина помладше следил за Малмордой, словно голодный волк. У него был серьезный вид и длинные светло-каштановые волосы, а сам он превосходил короля ростом и шириной плеч. Он до сих пор не снял доспехи, так и остался в насквозь пропитанной кровью кожаной тунике. Я подозревала, что кровь принадлежала не ему. Опустив взгляд на его пояс, я увидела два длинных меча в кожаных ножнах. Значит, это тот самый Мурха мак Бриан. Он оказался неожиданно молодым и худощавым. И все же он сразил Харальда и полсотни наших воинов.

Король Бриан схватил моего брата за ворот мантии и сильным рывком поднял на ноги.

– Где Ситрик Шелкобородый? – вскричал Бриан.

Малморда беспомощно задергался, но, к моему облегчению, сумел удержать равновесие.

– Его уже нет, король Бриан, – спокойно ответила я.

– Он умер от ран?

– Нет, его еще не призвали в Вальхаллу.

– Ты ведь ирландская принцесса, верно? – удивился Бриан. – Дочь короля Ленстера. Почему ты рассуждаешь о Вальхалле?

– Потому что это вера моего сына. Он отпрыск Амлафа Рыжего.

Опустив руку на эфес меча, Мурха бегло осмотрел город цепкими глазами.

– Этот трус сбежал.

Фыркнув, Бриан толкнул Малморду в спину. Брат сделал два шага ко мне и снова рухнул. Вблизи я увидела, что кровь течет не только из порезов на его шее, брови и носу, но и изо рта. Судя по тому, как Малморда морщился от боли, у него сломано несколько ребер. Решение держаться подальше от гущи сражения в окружении верной дружины не пошло ему на пользу.

Когда слуги обработали его раны, рынок уже догорал. Жадный, ненасытный огонь поглотил все до последней щепки.

– Вы уничтожили наш рынок и наш лес, король Бриан. Чем же мы заслужили подобное отношение?

Чем дольше король Манстера смотрел на меня, тем глубже становились морщины вокруг его глаз. Его лицо хранило предельную бесстрастность, я не смогла догадаться, о чем он думает.

– Твой сын нанес этой стране уже немало оскорблений, – наконец произнес он. – Сжег женский монастырь в Ласке. Разграбил Доунах Арегед. Вместе с твоим братом пленил короля Ленстера Доннаху, находящегося под моей защитой.

– А какое Манстеру дело до того, что происходит в Ленстере? – просипел брат. – Не будь ты трусом, сразу двинулся бы ко мне, а не напал на город моего племянника.

– Придержи язык, – рявкнул Мурха. – Хотя кому рассуждать о трусости, как не человеку, который прятался на тисовом дереве, пока его воины сражались и погибали.

Малморда указал на кровавое пятно, украсившее бедро Мурхи.

– А вот и вся твоя хваленая неуязвимость, Мурха мак Бриан.

– Просто царапина, – фыркнул Мурха. – Шестилетний сын наносил мне раны потяжелее.

Я шагнула вперед прежде, чем Малморда окончательно опозорился. Даже двухлетка пролил бы больше крови Мурхи, чем мой брат, – хвастаться тут явно нечем.

– Может, нам стоит поговорить позже. За городскими воротами полно мертвецов и раненых. Им нужно помочь или проводить в последний путь.

– Верные слова. – Бриан склонил голову. – Но сперва я должен кое с чем разобраться.

Он повернулся к своему войску: ни дать ни взять, стадо дикарей, но чего еще ждать от манстерского сброда? Богатство превратило их короля в приличного человека, но ничуть не изменило подданных. Их физиономии скрывались за длинными спутанными волосами и неопрятными бородами. Совсем скоро они наверняка примутся заливать глотки сицилийским вином прямо в королевских чертогах. Еще чего! С этой своры хватит и той козьей мочи, которую монахи величают элем. У меня сжималось сердце при мысли, что еще приберут к рукам эти варвары: наши украшения, кубки, меха, фибулы с гагатами… Разве же дикари способны оценить такую роскошь по достоинству?

– Воины Манстера и Мита! Дублин мой! – вскричал король Бриан. Манстерцы встретили его обращение ликующими возгласами, и король благосклонно улыбнулся в ответ на эту чрезмерную лесть. – Сегодня мы заночуем в городе. Ешьте, спите и отдыхайте. Жители Дублина, вам ничто не угрожает, но любой, кто нарушит мир, распрощается с жизнью.

Объявив это, он направился к чертогам. Некоторые воины последовали за ним, а остальные принялись грабить наши жилища.

Мурха не пошел с отцом и не заинтересовался добычей. Вместо этого он пристально посмотрел на меня.

– Где Доннаха? Он еще жив?

– Да, – улыбнулась я. – Если желаешь, я приведу его.

– Сделай милость.

Напоследок одарив моего брата полным отвращения взглядом, Мурха последовал за отцом. Как только он ушел, я протянула Малморде руку и помогла ему встать на ноги, а затем повела хромающего брата к моему старому дому на площади. С прибытием короля Бриана нам уже были не рады в дублинских чертогах. Лучше уж скрыться подальше от любопытных глаз.

– Почему ты не сражался? – прошипела я на ухо брату.

Малморда ухмыльнулся, и его запятнанные кровью зубы блеснули на зимнем солнце.

– Я кое-что подарил Мурхе, поцарапав его ногу. – Он вынул из потайного кармана в рукаве стеклянный флакончик.

– Яд?

Брат кивнул:

– Он умрет еще до восхода.

Наши лекари обработали раны Малморды, и мы с братом направились в королевские чертоги. Мокрый снег уступил место метели, и теперь Дублин покоился под белым саваном, который скрыл грязь и кровь, запятнавшую город утром.

Король Бриан восседал на троне – троне Ситрика, – а молодая женщина с обгоревшим лицом и изуродованным плечом занималась порезами на его руке. При виде нее у меня скрутило внутренности, хотя обычно меня не смущали шрамы и раны. Возможно, сложно было принять такое во внешности женщины? Я гадала, как короля не воротит от прикосновений такого чудовища.

Пока она обрабатывала раны, Мурха и другой сын Бриана, Тейг, уселись рядом с отцом. Еще один незнакомец – судя по одеждам, христианский епископ – занял место слева от короля. Бриан перевел взгляд на нас с братом, лишь когда эта уродина закончила перевязывать его руку.

Я помогла Малморде дохромать до стульев, стоящих напротив трона. Поплотнее закутав плечи в шерстяной плащ, я решила уступить первое слово им.

– Фоула, помоги, пожалуйста, нашим гостям, – сказал король Бриан.

Женщина с обезображенным лицом направилась к нам. Чем ближе она подходила, тем отчетливее я ощущала ком желчи в горле. Мало было шрамов на лице, так еще и волосы на левой стороне скальпа оказались седыми и редкими. Когда она протянула ко мне руки, я увидела, что и левая конечность усеяна уродливыми рубцами.

– Не прикасайся ко мне! – рявкнула я. – И брата моего не трогай.

Она молча отстранилась и вышла из чертогов.

– Итак, где же Доннаха? – обратился ко мне Мурха со стальными нотками в голосе. – Ты обещала его привести.

– Чтобы дублинцы, да нарушили обещание? – процедил Тейг сквозь зубы. – Быть того не может.

Сохраняя бесстрастный вид, я кивнула рабыне, ждущей у дальней стены.

– Приведи нашего гостя. Король Бриан желает на него взглянуть.

Та кивнула и выскользнула из дверей.

Я изучала стены тронного зала, отвлекаясь лишь на то, чтобы уложить на груди свои длинные кудри. Манстерцы кипели от ярости, поэтому дразнить их оказалось особенно приятно. Интересно, кто же начнет пялиться первым? Мурха? Тейг? Епископ? Или сам старик? Ага, епископ не разочаровал. Отец Маркон тут же отвернулся и что-то прошептал на ухо королю, но я-то видела, куда он смотрел мгновением раньше.

Наконец рабыня вернулась, рядом с ней охромевшим оленем брел Доннаха, бессвязно бормоча себе под нос и шарахаясь от невидимых кошмаров вечной темноты.

Бриан и Мурха вскочили.

– Доннаха? – Мурха подбежал к бывшему королю Ленстера. Теперь его выколотые глазницы увидели все присутствующие.

– Что вы с ним сделали? – рявкнул король Бриан.

– Мы сразились в честной схватке, – пожал плечами Малморда.

– Ничего подобного, – огрызнулся Доннаха и закашлялся с такой силой, что его скрючило от боли. – Меня выследили твои разведчики, но ты не смог одолеть меня в бою. Поэтому ты привез меня сюда, заковал в цепи и выколол мне глаза.

– Я сделал то, что должно, – кивнул Малморда. – Теперь я правлю Ленстером.

– Как это? – спросил Тейг.

– Сейчас очередь клана О’Фелан править провинцией, поскольку Доннаха больше не имеет права на трон. – Брат указал на пустые глазницы прежнего короля. – Вы же сами знаете, что народ не примет правителя с такими изъянами, иначе жди голодных лет.

– Это древние суеверия, – ответил епископ, опуская на стол сцепленные руки. – Иисус не признает их истинность.

Малморда расхохотался:

– Пусть сначала ваши священники убедят в этом народ. Простой люд по-прежнему верен старым традициям. Боюсь, если Доннаха попытается снова занять трон, еще до заката в провинции начнется бунт, а до рассвета в его живот вонзится клинок.

Ни король Бриан, ни Мурха, ни Тейг, ни даже епископ не могли с этим поспорить. В Ирландии хватало заблудших христиан. Короли по-прежнему имели нескольких жен, священники становились отцами, а простой народ полагался на древние поверья. Сколь бы манстерцы ни жалели несчастного слепца, рыдающего перед ними, они понимали, что на трон Доннаха уже не вернется.

Мурха грозно взглянул на Малморду.

– Ты не достоин стать ко…

– Но станет, – перебила я.

Все взгляды переместились на меня. Да, настала моя очередь взять слово. Мне надоело прятаться в тени. Ситрик рассчитывал на мою помощь, и я хотела показать сыну, на что способна.

– Он будет королем, потому что я так сказала, – продолжила я. – Моя дочь замужем за Олафом Трюггвасоном, а он нынче конунг Норвегии. Я связана узами дружбы и с правителем Оркни, Сигурдом Толстым. Именно поэтому вы позволите моему брату занять трон Ленстера, а сыну разрешите вернуться на дублинский трон.

– Нет уж, – ответил Тейг. – Надо просто убить тебя, пока не явились твои союзники.

Я подняла кубок, и рабыня поспешно налила в него вина.

– Вы, конечно, вправе так поступить, но я бы не советовала. – Я взмахнула рукой, и рабы принесли кубки гостям. Они все отказались от вина, и я улыбнулась. Во многих отношениях мужчины обидчивы, как малые дети. – Если вы убьете нас с братом, Сигурд или Олаф сочтут Дублин лакомым кусочком. Они захватят город и объявят войну вашим землям. Их драккары войдут в устья манстерских рек, и викинги перебьют вас во сне – точь-в-точь как Амлаф сорок лет тому назад.

Король Бриан постучал пальцами по деревянному трону. В отличие от сыновей, он-то хорошо помнил моего покойного мужа. Первым делом Амлаф разграбил именно его родной город.

– Ну а если вы примете нашу дружбу, мы поклянемся в верности и не станем мстить. Если вы желаете мира и порядка, мы готовы повиноваться. – Я пригубила вина. – Верховный король Шехналл передал вам власть над Леа Мога, а Дублин – это один из южных городов. Мой сын станет верен вам, а не ему, и вы получите несметные богатства Дублина. Ведь Шехналл сегодня не помог вам в бою. – Я опустила кубок на стол. – Говорят, он… припозднился.

– Отчего вдруг такая сговорчивость? – спросил Мурха. – Еще вчера вы пытались нас убить.

– Это вы привели войско к нашим стенам. Войну развязали не мы, а вы.

– Вы пленили Доннаху.

– А какое отношение это имеет к вам? – спросил Малморда. – Только жителей Ленстера должно заботить, кто сидит на их троне.

Король Бриан глубоко вздохнул, сжав губы в тонкую нить.

– Дублинцы славятся вероломством. Почему я должен верить, что вы не нарушите и эти клятвы?

– Твоя дочь достигла зрелости. А Ситрику нужна жена.

– Я слышал, что он уже женат.

– На рабыне, да и церемония была языческой. Это не в счет.

Тейг повернулся к отцу.

– Отец, не делай этого. Слойне еще слишком юна.

Я приподняла бровь:

– Разве ей не пятнадцать?

– Именно, – огрызнулся Тейг. – Слишком юна.

– Когда отец выдал меня за Амлафа, я была на два года младше ее.

Казалось, Тейг вот-вот выйдет из себя. Его отец наклонился ближе.

– Мы поразмыслим над этими предложениями. А пока мы забираем себе богатства Дублина. Меха, вино, золото и прочие драгоценности – все до последнего колечка. Кроме того, все ваши рабы обретут свободу.

Я кивнула, соглашаясь на его условия, – а что еще оставалось?

Рабыня, стоявшая позади меня с кувшином вина, рассыпалась в слезливых благодарностях королю за его великодушие. Ну и тупица. Как только Бриан и его войско уберутся из города, она снова будет точно так же наливать мне вино.

Мурха помог Доннахе забраться на соседний стул. Я заметила капельки пота, проступившие на лбу манстерского принца. Доннаха весил немало, но вспотел Мурха отнюдь не от приложенных усилий. Лицо его покрылось нездоровым румянцем.

– Приведи нашего лекаря, – обратился он к рабыне. – Ее зовут Фоула. Этому человеку нужна ее помощь. – Он молча посмотрел на Доннаху. – А мне нужно помолиться перед сном. – Внезапно взгляд его голубых глаз упал на меня. – Где ближайшая церковь?

Я выглянула на улицу из дверей чертогов.

– Море сегодня спокойное. Ты легко сможешь доплыть на лодке до Ока Эрин.

– Слишком далеко.

«Слишком далеко» для утомленных битвой рук – вот что он имел в виду.

– Тогда остров Долки. Он всего в нескольких милях к югу и ближе к берегу. Церковь разрушена, но земля под ней остается священной.

Мурха кивнул.

– Я бы приказала рабу приготовить тебе лодку, но вы их только что освободили, – лукаво ухмыльнулась я. – Придется грести самому.

– Это не сложно, – отозвался Мурха, поспешно покидая чертоги.

Что же, я сделала для Ситрика все, что могла. Пора уйти отсюда и немного передохнуть.

– Доброй ночи, король Бриан, – сказала я, собираясь встать. – Вы с семьей по праву заняли наши чертоги, поэтому мы с братом переночуем в моем доме на площади. Если мы вам понадобимся, ищите там.

Король Бриан постучал пальцами по деревянному столу.

– Подожди. Сначала я хочу предложить еще один брачный союз. Я приму условия, которые мы только что обсудили, если ты на него согласишься.

– Союз между кем и кем?

– Между тобой, – ответил он, – и моим сыном Мурхой.

Малморда удивленно покосился на меня. Если бы я породнилась с королевской семьей Манстера, брат остался бы в выигрыше. Как жаль, что Мурхе суждено умереть еще до восхода. Тем не менее мне стоило вести себя осторожнее. Когда Мурха умрет, король Бриан наверняка попытается подсунуть мне другого сына. Следовало сразу показать, что я не несмышленое дитя, которое можно использовать как разменную монету.

– Мой ответ – нет. – Я нарочито неторопливо поднялась, показывая королю, что не боюсь его. – Я скорее умру мучительной смертью, чем снова выйду замуж.

Я зашагала прочь, а король Бриан громко расхохотался мне вслед.

– А вот это, дорогая, устроить легче легкого.

Дублин, 999 год

Фоула

ха проводил меня из покоев Доннахи в мое временное жилище. Он торопился поскорее покинуть ослепленного короля и вернуться к остальным воинам. Я его не винила. Приготовленная мной настойка помогла бывшему королю Ленстера заснуть, но он все равно представлял собой жалкое зрелище.

Я молчала – просто не могла вымолвить ни слова. Целый день прошел в заботах о раненых: я кивала им, держала за руку, обрабатывала раны. Я старалась отгородиться от собственных чувств и воспоминаний о минувшей битве, словно ото сна, который со временем забудется. А теперь эта стена рассыпалась на части с каждым новым шагом. Каждый вдох давался все труднее. В глазах стояли слезы, а голова гудела от боли.

– Долго еще до дома? – спросила я, стараясь унять дрожь в голосе.

Оха указал на скромное жилище неподалеку от разграбленного рынка. Я ускорила шаг, желая поскорее добраться до двери.

– Я слышал, что сказала тебе королева. Не принимай ее слова близко к сердцу, – мягко попросил Оха, открывая дверь. – Ты сегодня оказала нам немало помощи, и король Бриан очень тебе благодарен.

Я подняла голову и попыталась понять, что он имеет в виду. Ах да, королева. Моя внешность вызвала у нее такое отвращение, что Гормлат запретила к ней прикасаться. Меня это совершенно не задело. На самом деле я тоже испытала отвращение к ней – ей нет никакого дела до павших воинов. Она злилась из-за поражения, но не скорбела по тем, кто сложил головы в бою. Когда она приказала уйти, я повиновалась с радостью.

Насилу улыбнувшись Охе, я вошла в дом. Кто-то уже развел в очаге огонь, и в комната встретила уютным теплом. Оха улыбнулся мне в ответ, отдал сумки и закрыл за собой дверь снаружи. Наконец-то я осталась одна. Я бросила на стол меч Мурхи и кинжал Колмона и поставила на пол сумки.

Я ненавидела Дублин, ненавидела все на свете. Развязав платок, я ухватилась за застежку плаща, но пальцы тряслись так сильно, что не получилось даже расстегнуть булавку. Я рухнула на стул и с силой потянула за застежку, но когда плащ соскользнул на пол, вместе с ним исчезла и завеса сна. Перед моими глазами вновь встал Лонон. Он падал на землю. Смотрел в небо. Погибал.

Что же я наделала? Я ведь могла его спасти, но… застыла на месте. Я не знала, что предпринять, и Шенна не сводил с меня пристального взгляда.

Закрыв лицо ладонями, я опустила веки и вновь воскресила эту картину в памяти. Если бы я спасла Лонона, Шенна доложил бы о моем преступлении, и у меня отобрали бы Броккана. Но ведь это неправильно. Неправильно. Я беспомощно разрыдалась. Слезы струились по лицу, и я больше не могла сдерживать всхлипы и содрогалась от них всем телом. Лонон погиб. Он вернулся спасти меня и погиб.

Момент его смерти снова и снова вставал перед глазами. Кровь, клинки. Бегущий Мурха. Падающий Лонон. Пристальный взгляд желтых глаз Шенны. А я стояла неподвижно и не могла ничего изменить.

Я проснулась от того, что мой рот накрыла чья-то рука.

Когда я попыталась вскочить, меня прижали обратно к кровати. Я кусалась, царапалась и кричала, изо всех сил пытаясь освободиться, но не могла совладать с незнакомцем.

– Прекрати. Это я, Тейг. – Одним резким движением он заломил мою руку за спину, ухватил за волосы, не давая пошевелиться, и прошептал: – Мурха в беде. Ему нужна твоя помощь.

– Что?

Его прерывистое дыхание обожгло мое ухо.

– Ты должна сейчас же пойти со мной. – Медленно отпустив меня, Тейг отстранился и подхватил обе мои сумки. – Помалкивай и поторапливайся.

У меня ушло несколько мгновений, чтобы подавить тошноту и осмыслить сказанное Тейгом. Мурхе понадобилась моя помощь? Что могло случиться?

Дрожащими руками я надела плащ и повязала голову платком, а потом взглянула на стол, на котором по-прежнему лежали меч и кинжал. Рядом с тусклой деревянной рукоятью блестел золотой эфес. Я ненавидела меч всем своим существом, но и оставаться беззащитной я не желала. Схватив кинжал, я спрятала его под плащом.

Как только я вышла на улицу, ночь резко выдохнула в мое лицо ледяной воздух, и я невольно содрогнулась всем телом. Тейг прижал палец к губам и жестом позвал за собой. Я молча повиновалась и побежала следом, пока мы не остановились позади королевских чертогов.

– Пожалуйста, Тейг, объясни, что стряслось.

Он лишь покачал головой, внимательно оглядывая площадь.

– Нельзя никому попадаться на глаза, – беззвучно прошептал он, указывая на манстерских воинов, которые веселились перед чертогами. Добрая их половина уже выпила достаточно, чтобы все расплывалось перед глазами.

– Зачем таиться от ваших людей?

Тейг не ответил. Дождавшись, пока луна скроется за тучей, он мертвой хваткой сжал мое запястье и потянул за собой. Мы бежали до самого побережья. Этой ночью море казалось спокойным и ровным, словно зима сковала воду холодным дыханием. Впрочем, Тейг не позволил мне долго наслаждаться чудесным видом.

– Садись на коня, – велел он.

– Какого коня?

Тейг свистнул, и к нам подбежал бурый жеребец. Принц погладил его морду, а затем подтолкнул меня к скакуну и помог забраться в седло.

– Куда мы едем? – прошептала я.

– К Мурхе.

– А где он?

Вместо ответа Тейг запрыгнул на коня позади меня и погнал его вперед. Меня испугала скорость, с которой мы помчались. Я давно привыкла к верховой езде, но Тейг заставлял жеребца нестись таким галопом, словно за нами гнались исчадия ада.

Совсем скоро он натянул поводья, и конь остановился. Тейг спрыгнул на землю и помог спешиться мне, а затем потащил к утлой облепленной ракушками лодочке, стоящей на берегу. Бросив мои сумки внутрь, он уперся руками в корму.

– Тейг, куда мы плывем?

– На остров, – пробурчал он, толкая лодку к воде.

Я взглянула на горизонт и увидела вдали крошечный участок суши – не больше торчащей из воды скалы. Но мне ведь нельзя туда плыть. Едва я покину Ирландию, чары Гобнет развеются.

– Нет. – Я отступила от берега. – Я не… Я не умею плавать.

Тейг заскрипел зубами.

– Я сын твоего короля. Делай, как я велю.

Он произнес это так резко и заносчиво, что внезапно меня обуял страх. Тейг почти никогда раньше не говорил со мной. Зачем он привел меня сюда на самом деле? Почему мы совсем одни?

Я покачала головой, нащупывая кинжал в подкладке плаща.

– Отвези меня назад в Дублин. Если Мурхе нужна помощь, он придет за ней сам.

Тейг стиснул зубы, закусывая губу.

– Он не может никуда идти, – выдавил он, и его подбородок, мгновение назад казавшийся таким волевым, задрожал. – После переговоров с королевой мы с Мурхой и Охой отправились помолиться в старую церковь на острове Долки. Как только мы высадились, Мурха потерял сознание. Мы не смогли привести его в чувство. Пожалуйста, Фоула. Ты должна помочь ему.

Я сомневалась, что такой здоровый мужчина, как Мурха, мог добраться до острова, налегая на весла, а потом в одночасье лишиться сил… Однако по глазам Тейга я видела, что он не лжет. Он искренне напуган.

Тейг протянул мне руку. Я наскоро замотала голову и лицо платком и поплотнее закуталась в плащ. Никто не заметит, как изменилась моя внешность, если я не стану снимать верхнюю одежду. К тому же я могу предложить как можно скорее перевезти Мурху в Дублин, сославшись на нехватку трав. Возможно, он попросту съел что-то несвежее. Или виной всему недавняя кровопролитная битва, и его изможденный рассудок попросту не выдержал такого накала страстей. Я не раз наблюдала, как воины всю ночь после сражения лежали в поту и страдали от кошмаров, а на следующее утро как ни в чем не бывало просыпались здоровыми.

Пока мы плыли к острову, Тейг молчал греб изо всех сил. Его мокрые от пота каштановые волосы прилипли к шее, а лицо выглядело мрачным и предельно сосредоточенным. Я не сводила глаз с острова, к которому мы приближались с каждой минутой, и крепче держала концы платка. Ноющая боль в левой руке и плече постепенно проходила, и мне уже было не так сложно сидеть с прямой спиной.

Как только лодка пристала, Тейг схватил сумки и помог мне выбраться на берег. Затем он помчался к заброшенной церкви, даже не оглянувшись в мою сторону. В полуразрушенных стенах горел яркий огонь, разгоняющий царящую на острове тьму. Приглядись Тейг внимательнее, он наверняка заметил бы произошедшие со мной изменения. Потуже затянув платок на голове, я припустила за ним.

– Сюда, Фоула, – помахал мне Тейг. Мурха лежал без сознания на земле рядом с ним. Оха стоял на коленях перед павшим принцем. Старый конюх смачивал тряпку в бочонке с морской водой и бережно протирал лоб Мурхи.

– Как он? – спросила я, опускаясь на землю рядом.

– У него лихорадка. – Оха убрал тряпку со лба Мурхи и с приоткрытым ртом наблюдал за дыханием принца. – Никогда не видел, чтобы жар появлялся так быстро.

Я дотронулась до щеки Мурхи и тут же отдернула руку. Его кожа горела. Что же с ним?

– Что не так? – спросил Тейг, переводя взгляд с брата на меня.

– Не знаю. Такую сильную лихорадку могло вызвать только заражение раны. Он пострадал во время битвы?

Тейг провел пальцами по волосам:

– Малморда задел его кинжалом, когда брат стаскивал его с дерева. Мурха уверял, что это обычная царапина. – Он кивнул Охе: – Покажи ей.

Оха опустил одеяло, и моим глазам предстал небольшой порез на бедре – вовсе не такой глубокий, чтобы привести к заражению. Я прижала пальцы к коже по обеим сторонам от раны, и в ноздри тут же ударила отвратительная вонь. Пострадавшая плоть пожелтела, а вены вокруг разреза обрели странный сиреневый цвет. Значит, Мурху отравили, и яд уже распространился по телу. Мое сердце заколотилось с такой силой, что я чувствовала каждый удар горлом.

Наклонившись поближе, Тейг взглянул на рану.

– Когда я уходил, было не так плохо. – Он покосился на Оху, и тот кивнул. – Нашего дядю убили с помощью яда, и его рана выглядела точно так же. Ты знаешь, как ему помочь?

– Я не… – Я отшатнулась. – Я…

Я крепко схватила Мурху за запястье и дотронулась до его тела даром исцеления. Да, в крови свирепствовал сильный яд, который подбирался все ближе к груди. Как только отрава тронет сердце, оно перестанет биться. Ни одно лекарство смертных уже не помешает ей закончить начатое.

– Попробуй, прошу тебя, – взмолился Тейг, вновь повышая голос.

Как я могла сказать ему, что он просит невозможного? Как могла поведать, что мне запрещено спасать Мурху? В голове вновь и вновь звучали слова Томаса: «Того, кто нарушит законы, ждет смерть». То же самое предупреждение неотступно преследовало меня, когда погибал Лонон. Теперь я знала, что новые законы – ошибка. Много лет назад Роунат пыталась открыть мне на это глаза, но я была ослеплена любовью к Томасу и не желала слышать правду. Впрочем, какая разница, если я ничего не могла изменить? Спасу Мурху, и меня будут судить, а потом казнят. Кто же тогда присмотрит за Брокканом?

Я убрала дрожащую руку с бедра Мурхи.

– Ему уже не помочь.

Прерывисто дыша, Тейг закрыл глаза ладонями. Оха с искаженным от горя лицом смотрел под ноги.

– Ты должен рассказать королю.

– Да. – Тейг выдохнул, стараясь взять себя в руки. – Я тотчас отправлюсь к нему. Перед смертью Мурха захочет повидаться с отцом и получить благословение от священника.

Я вынула из сумки листья пижмы.

– Я сделаю все, чтобы он испытал как можно меньше боли, но у вас мало времени.

– Я тоже останусь здесь, – сказал Оха и бережно взял Мурху за руку.

– Нет, – ответила я. – Если вы хотите, чтобы король Бриан прибыл сюда вовремя, грести нужно вам обоим.

Оха молча кивнул мне, а Тейг сжал руку брата.

– Дождись меня, Мурха. Прошу, не уходи без меня. – В его глазах стояли слезы, и мне казалось, что он едва сдерживает рыдания. – А потом, клянусь Богом, я убью Малморду собственными руками.

Он вскочил и побежал к лодке, за ним последовал и Оха.

Как только они ушли, я размотала платок. Из-за морской пены и моего дыхания ткань намокла и едва пропускала воздух. Сняв ее, я потерла пальцами кожу на шее, которая вновь сделалась гладкой, но так и не сумела сделать глубокий вдох. Грудь так стеснило, что дыхание причиняло боль.

– Фоула, это ты? – пробормотал Мурха и неуверенно приподнял веки. – Перед глазами… словно пелена, – тяжело выдохнул он, оглядывая руины церкви невидящим взглядом.

Я поспешно присела рядом и взяла его за руку.

– Да, Мурха, я здесь.

Вздохнув, он повернулся на звук моего голоса.

– Лучше бы тебя здесь не было.

– Если хочешь, я подожду снаружи.

Он крепко обхватил мои пальцы своими: я не ожидала, что у него остались на это силы.

– Нет, я не об этом. Ведь если… ты здесь… вот так… значит, я умираю.

Я накрыла его ладонь свободной рукой. К этому моменту я уже дрожала всем телом так сильно, что стучали зубы.

– Да, – едва выдохнула я.

Поначалу я сомневалась, что Мурха услышал, но затем он едва заметно кивнул. Выступившая в уголке его левого глаза слеза медленно стекла по щеке.

– Ты, наверно, считаешь, что я это заслужил?

– Нет. Конечно нет.

Я обхватила его ладонь еще крепче, и он накрыл мои пальцы своими, мозолистыми и грубыми.

– Но ведь… Я же не хороший человек. Ты сама так сказала.

– Это не так. Я не это имела… Не надо меня слушать.

По телу Мурхи пробежала дрожь, и его веки вновь опустились. Подождав немного, я отстранилась. Его кожа горела вплоть до мозолей на ладонях, и я хотела сделать все возможное, чтобы помочь принцу дождаться священника, который проводит его в мир иной. Христиане очень ценили эти обряды, и я не желала лишать их Мурху. Я подняла тряпку, которой пользовался Оха, намочила ее в бочонке с морской водой и протерла лоб принца.

– Где мой брат? – пробормотал он.

– Они с Охой отправились за священником и твоим отцом.

– Тогда мне недолго осталось. К умирающим принцам священники слетаются быстрее ворон. – Мурха рассмеялся отрывистым сухим смехом, который обернулся приступом кашля. Его щеки, минут назад полыхавшие, резко побледнели. Он так напоминал юношу, которого я тайно исцелила много лет назад. Взрослый статный воин, но сущий ребенок в свете угасающей жизни. Какими мы приходим в этот мир, такими его и покидаем. Я смахнула с лица Мурхи непослушную прядь волос, но она вновь соскользнула на лоб. Я не торопилась убирать пальцы с его щеки. Когда я смотрела на принца, у меня разрывалось сердце.

– Как думаешь, я попаду в рай?

Я плохо помнила странные поверья христиан и не хотела ляпнуть что-то не к месту. Я порылась в памяти, вспоминая проповеди священников, услышанные по пути в Манстер.

– Обязательно попадешь, если перед смертью тебе отпустят грехи. Не волнуйся. Они скоро привезут священника.

– А ты сама как будто… не очень-то и веришь в это.

– Я верю, что ты хороший человек, и это главное.

Я невольно вспомнила о щедром, добром и отважном Лононе, который погиб без отпущения грехов. Неужели это означало, что он не попадет в рай, в который верят смертные? Нет уж. Если небесная обитель действительно существует, Лонон непременно окажется в ней. Ему обязательно достанется там почетное место.

Мурха дотянулся до моей руки и положил ее на свою грудь.

– У тебя печальный голос.

Он утешал меня, лежа на смертном одре. Он меня, а не я его. Слезы полились по щекам: я больше не находила сил сопротивляться скорби. Я скорбела по Лонону, по всем павшим в битве при Гленмаме… и по Мурхе.

– Тебя не должно было там быть… – пробормотал он. – Я пытался… послать… его… за тобой…

Он стиснул зубы, и я догадалась, что его терзает невыносимая боль. Мурха старался не выдавать мучений, но его дыхание стало резким и прерывистым. Я и не применяя дар поняла, что его легкие наполняются жидкостью. Ему осталось совсем недолго.

– Мне нужно было спасти Лонона. – Слова вырвались прежде, чем я сумела их остановить. Мурха наверняка уже меня не слышал, но я хотела их произнести. – Вместо этого я послушалась законов, в которые сама не верю. Только ради Броккана. Чтобы уберечь его от беды.

Я всю жизнь повиновалась Томасу и делала все, что он просил. Даже когда Ифа пожелала свободы, я не помогла ей бежать из крепости. Это Роунат попыталась вызволить ее с острова Феннит и спрятать, чем и навлекла на себя гнев Томаса. А я всегда поступала как безвольная трусиха. Неизменно увядала под взглядом Томаса и забывала, как собиралась ему возразить.

Вот и сейчас я стала жертвой его очередной лжи. Он пытался убедить нас с Ифой, что все смертные мужчины злодеи, чтобы мы во всем ему повиновались. А теперь, когда моей дочери не стало, он дал мне задание и рассчитывал, что я потерплю неудачу. Что вернусь к нему разбитой и опустошенной.

– Я не… не любил… – простонал Мурха.

– Тише. – Я снова протерла его лоб. Морская вода уже не приносила принцу облегчения, но я все равно положила на его голову свежий компресс. – Все это уже не важно. Побереги силы.

– Нет, важно, – сказал он, повышая голос. – Иначе… так и будут… в оврагах… Не дай… войне…

Я утерла слезы со своих щек, но они продолжали упрямо литься из глаз.

– Мурха, прости меня. Мне так жаль, что я не могу помочь…

Очередной вдох застрял в горле у принца, и приступ боли заставил его перекатиться набок. На мгновение он взглянул в мое лицо широко раскрытыми глазами.

– Кто ты? – спросил он, наморщив лоб, и вновь рухнул на меховую подстилку, корчась от мучительной боли. Вот и все. Оставались считаные минуты.

Спаси его.

Голосок на задворках моего сознания становился все громче. Он подчинял себе мысли и требовал ответа. Когда погибал Лонон, у меня не было времени на раздумья – я просто оказалась к этому не готова. Я даже сочла странным его нежелание покидать поле битвы. Что же он тогда сказал? «Нет ничего хуже, чем смотреть, как умирают друзья, и понимать: оставшись с ними, ты мог бы их спасти». Теперь я знала, что он имел в виду.

Спаси его.

Но я не могу. Мне нельзя применять дар.

Но ведь это бессмыслица. Роунат говорила правду. Существует лишь один способ спасти эту страну – помочь смертным жить в мире. Я превыше всего заботилась о сохранности Броккана, но что с ним станет, если из-за смерти Мурхи разразится кровопролитная война?

Голова Мурхи безжизненно склонилась набок. Биение его сердца становилось все тише. Пора принять решение. Пора сделать выбор. Я должна набраться смелости и прислушаться к собственному сердцу, а не к тому, что твердили другие.

Спаси его.

Склонившись над ним, я прижала левую руку к его груди, а правой коснулась отравленного пореза на бедре. Мой дар побежал по венам и устремился к Мурхе, растворяя яд в его крови. Его сердце забилось чуть сильнее, а жар постепенно пошел на убыль. Как только отрава полностью покинула тело, я вынула нож из подкладки и поднесла клинок к пламени.

– Фоула… – Мурха моргнул. – Что происходит?

Я схватила платок и снова замотала им волосы и лицо.

– Мурха, я попробую выжечь яд из твоей раны. – Клинок раскалился докрасна. – Будет больно.

Мурха закрыл глаза и кивнул. Не теряя ни мгновения, я прижала клинок к порезу. Он громко закричал, но я не собиралась останавливаться. Чтобы Тейг и Оха поверили, что я вылечила Мурху обычными средствами, я обязана притвориться, что решилась на крайние меры. Смертные лекари должны счесть избранный мною метод правдоподобным. Шенны рядом нет, но я не сомневалась, что Томас рано или поздно прознает о спасении Мурхи. Любой слух о чудотворном исцелении с моим участием станет моим смертным приговором. А вот если Томас поверит, что я вылечила обычную инфекцию, он может и не догадаться, что я нарушила законы. Это мой единственный шанс на спасение.

Я нагрела кинжал еще немного и прижала его к нижней части раны. На коже Мурхи вздулись крупные розовые рубцы, но я не торопилась убирать раскаленный клинок. Затем, стараясь не задеть мышцу, вырезала кусок обожженной кожи.

– Где он? – раздался знакомый громкий голос.

В старую церковь ворвались король Бриан, отец Маркон, Тейг и Оха. На короле не было лица. Его глаза и щеки опухли. Я отстранилась и позволила им подойти к Мурхе.

– Он дышит куда лучше, – произнес Тейг дрожащим голосом. Откинув покрывало, он уставился на пострадавшую кожу на ноге Мурхи, которая была покрыта крупными красными рубцами и черными ожогами. Из места, куда я вонзила нож, сочилась кровь. – Что ты с ним сделала?

– Выжгла яд из раны, – ответила я. – Думаю, теперь он выживет.

Король Бриан погладил сына по волосам.

– Мурха… – нежно позвал он. – Ты меня слышишь?

Тот кивнул:

– Я слышу твой голос, даже когда нас разделяют целые мили.

Король рассмеялся и утер побежавшую по щеке слезу. Внезапно все мы нашли силы выдохнуть. Мурха протянул руку Тейгу, и младший брат заключил старшего в объятия.

– Я уж думал, ты умираешь.

– Я тоже, – через силу рассмеялся Мурха.

Король Бриан встал и прислонился к участку стены, еще не успевшему полностью обрушиться.

– Значит, Малморда отравил тебя? Дублин и Ленстер за это заплатят. Переговоры окончены.

Мурха покачал головой:

– Нет, отец. – Он рукавом вытер с лица пот и попытался сесть. – Мы должны притвориться, что ничего не произошло. Знаешь, что они тогда подумают? Что воинов Манстера невозможно убить ни клинком, ни ядом. Если мы воспользуемся этой возможностью, мы сломим их волю и сумеем заключить длительный мир. Мы должны привлечь их к себе, а не оттолкнуть.

Я почувствовала неимоверное облегчение. Значит, надежда на мир еще не угасла.

Тейг похлопал брата по ладони.

– Ты запоешь совсем по-другому, когда узнаешь, что пообещал им отец.

Король взглянул на старшего сына и тут же опустил взгляд. От знаменитого каменного выражения лица короля Бриана этой ночью не осталось и следа. Чуть раньше его черты искажало неприкрытое горе, а теперь – стыд.

– Мы с Гормлат договорились, что ты возьмешь ее в жены.

– Гормлат? – повторил Мурха. – Нет. Я же говорил тебе: я не собираюсь больше жениться.

Он оттолкнул Тейга и ударился затылком о землю. Я чувствовала, что боль от ожога на его ноге становится все сильнее. Я бы охотно дала ему какое-нибудь снадобье, чтобы притупить ее, но не могла этого сделать. Рана должна была выглядеть страшной и болезненной, чтобы про меня не пошли опасные слухи.

– Да, я помню об обещании, – ответил король прежде, чем Мурха успел что-то добавить. Он опустился на колени перед сыном и взглянул на него так, словно тот все еще стоит на пороге смерти. – Поэтому я женюсь на ней сам.

– Вы? – отец Маркон вскинул брови. – Брачный союз с верховным королем Леа Мога – слишком большая уступка для этих изменников.

Король Бриан пожал плечами:

– Малморда уже принял предложение от имени Ситрика. Мы оскорбим дублинцев, если заменим Мурху человеком более низкого положения. – Он потрепал сына по щеке. – А я-то думал, что слишком стар, чтобы снова жениться.

– С Гормлат тебе придется непросто, – мрачно заметил Тейг, – но выбора у нас нет. Нужно разлучить ее с сыном, а ее дружба с ярлом Оркни слишком опасна, чтобы позволить ей выйти за кого-то другого.

Мурха неохотно кивнул:

– Значит, решено.

Король Бриан взглянул на меня так, словно только что вспомнил о моем присутствии.

– Тебе можно доверять? Ты никому не расскажешь о том, что мы обсуждали?

Я кивнула:

– И не упоминай, что Мурха едва не погиб. Если кто-нибудь спросит, зачем тебя привезли на остров, объясни, что ты обжигала зараженную рану, но она оказалась несерьезной.

Я вновь кивнула. К счастью, наши с королем желания полностью совпадали.

– Как пожелаете.

Они подняли Мурху с земли и потащили к лодке. Я приготовилась следовать за ними. Потуже затянув на голове платок, я опустила левое плечо. Нужно только дохромать до лодки и не дать платку развязаться. Как только мы пристанем к ирландскому берегу, заклятие Гобнет вновь вступит в силу, и никто так и не узнает о моем преображении.

Услышав за спиной шелест, я подняла сумку.

– Возьми это, – сказала я, решив, что Оха или Тейг вернулись мне помочь.

Но это оказался кое-кто другой.

По каменной стене над моей головой прыгала с места на место лоснящаяся черная птица, с каждым шагом обрушивая на землю крошево старой извести. Затем ворон вспорхнул в небо и улетел.

Дублин, 999 год

Гормлат

сидела на кровати и наряжалась перед свадебной церемонией. Все рабы уже разбежались: они предпочли убраться из города раньше, чем Бриан и его обещания свободной жизни. Некоторые удрали на юг, прихватив остатки золота и серебра, которые не прибрали к рукам манстерские воины. Остальные стащили лодки и устремились к английским берегам. Им стоило поторопиться: надвигалась очередная буря, которая могла отправить их на морское дно. Хорошо бы так и вышло. Свадьба короля Дублина и принцессы из Манстера заслуживала грандиозного пира, но чтобы все это приготовить, испечь, подать и разлить, требовались рабы. Король Бриан согласился поделиться украденным вином, но без еды и музыки церемония обещала стать унылым событием.

Все это не имеет значения. Ситрик снова сидит на дублинском троне – вот что действительно важно. Король Бриан согласился выдать Слойне за моего сына и пообещал оставить Ситрика королем. Да и как он мог поступить иначе? Как я и рассчитывала, моя дружба с Олафом и ярлом Оркни его напугала. В кои-то веки ко мне хоть кто-то прислушался. Оказалось, что Бриан Бору отнюдь не глуп.

Я нацепила сережки и пристегнула к платью фибулу. Больше у меня не осталось украшений, если не считать колец, которые я носила в тот час, когда воины Манстера ворвались в Дублин. Я любовалась сиянием драгоценностей в скудном солнечном свете, проникающем через приоткрытую дверь.

– У меня для тебя кое-что есть.

В мой дом вошел Малморда с небольшим мешочком в руках. Брат бросил его на шерстяное одеяло, и завязки распустились.

– Мои украшения! Да еще и самые ценные! – Я невольно улыбнулась при мысли, что Бриан и его воины не сумели наложить свои грязные лапы на все, чем я владела. – Теперь-то я покажу этим манстерским варварам, что такое настоящая утонченность.

Брат присел на кровать и пожал плечами:

– Не знаю, что и сказать. Я по дороге заглянул в чертоги, и эта Слойне диво как хороша собой. Такая миловидная и невинная. Боюсь, сестренка, сегодня она тебя превзойдет.

– В украденном платье и украденных украшениях?

– В платье и украшениях, завоеванных ее отцом в честном бою.

Я погладила кольца и браслеты, которые вновь вернулись ко мне, и решила не обращать внимания на колкости брата. Поражение при Гленмаме – и его вина. Я гадала, как у него вообще хватает духу оставаться здесь. Король Бриан отобрал у него власть над Ленстером и собирался передать ее сыну Доннахи. Даже для меня стало невыносимым позором слышать, как король другой провинции заставляет Малморду повиноваться. Подчинятся ли такому вождю его собственные воины? Впрочем, Малморда всегда был слабаком. Вот и сейчас он осыпал меня оскорблениями лишь потому, что дразнить кого-то другого у него не хватало смелости.

– А ведь я оказалась права, – заметила я с усмешкой.

– Насчет чего?

– Я же говорила, что Ситрик никогда не выдаст меня за Мурху без моего согласия.

Малморда молча сидел рядом.

– Сын меня любит.

– Это точно.

Я подивилась его спокойствию. Обычно подобные издевки вызывали у брата приступы гнева. Когда я повернулась к Малморде, он встретил мой взгляд, храня безмятежность летнего утра.

– Готова? – спросил он, поднимаясь на ноги. – Церемония вот-вот начнется.

– Невеста всегда немного запаздывает, – отмахнулась я, но тем не менее поспешила надеть последние кольца, вызволенные Малмордой.

– Запаздывает, но все-таки приходит.

Я встала и взяла его под руку. Что же, пожалуй, мне действительно стоит прийти на пир раньше Слойне. Если принцесса и впрямь настолько красива, как уверял брат, лучше не давать злым языкам повода сравнивать нас, появляясь в тронном зале одновременно с ней. Я знала, что и Ситрик хочет снова меня увидеть. Из-за постыдного поражения при Гленмаме он так и не показывался мне на глаза после возвращения в Дублин. Он всегда был гордым мальчиком, и я позволила ему побыть одному. Сегодня он наверняка забудет о горечи той неудачи и захочет, чтобы я увидела, как он женится на принцессе. Ему будет приятно показать мне, что он по-прежнему оставался королем.

Малморда открыл дверь с такой силой, что затряслись петли. Куда это он так торопится? Неужели эта Слойне такая красивая, что он хочет поскорее желал увидеть ее вновь?

– Вот уж не думала, что ты станешь так спешить в христианскую церковь, братец. Или тебе жизнь не мила без свадебных церемоний? – улыбнулась я. – Да, наверное, дело в этом. Сколько ты их там уже сыграл? Пять? Шесть? Я-то думала, тебя влечет к молоденьким девицам, а оказывается, тебе подавай святош с набожными физиономиями, которые щурятся на тебя с алтаря.

– Это верно – куда же я без набожных физиономий. – Когда мы добрались до рынка, он ускорил шаг. – А уж теперь-то в Дублине им не будет числа. Сначала новый монастырь на Оке Эрин, а теперь и вот это.

Он указал на деревянную церковь, наскоро возведенную на краю площади. «Церковь Христа», как назвал ее Ситрик. Когда ее достроят как положено, она станет настоящим шедевром. Возведение христианской церкви было одним из условий Бриана, когда он разрешил Ситрику остаться на дублинском троне и жениться на Слойне.

– Жить в Дублине становится опасно, Гормлат.

– А тебе опасно возвращаться в Ленстер после того, как ты надругался над Доннахой.

– Какие странные вещи ты говоришь королю Ленстера. Кто же меня тронет в собственных владениях?

Я замерла на месте.

– Король Бриан признал твое право на престол? Когда?

Повернувшись, Малморда крепко схватил меня за запястья.

– Когда я согласился выдать тебя за него замуж.

– Нет. Ты лжешь.

– Ты выйдешь за короля Бриана, а я поклянусь ему в верности как король Ленстера. Все уже решено.

Я покачала головой. У меня во рту пересохло, а сердце заколотилось как бешеное.

– Ситрик на это не согласится.

– О нет, он уже согласился. Мы обо всем договорились. Король – куда более завидный жених, чем принц, не находишь?

Я содрогнулась, вспомнив толстые пальцы Амлафа, скользящие по моему животу. Иногда короли омерзительнее многих других.

Я отчаянно попыталась вырвать руки из хватки Малморды.

– Нет! Не стану! Ни за что!

– Успокойся и выслушай меня, Гормлат. – Брат схватил меня за волосы и притянул к себе так плотно, что я почувствовала его дыхание на коже. – Тебе не придется долго оставаться замужем. Выведай местоположение крепости Потомков, и ты свободна.

Я стиснула зубы:

– Это невозможно. Братья нашей матери тщетно искали ее долгие годы.

– Теперь возможно все. Помни о том, что удалось подслушать матери. Снаружи крепость выглядит как невзрачный полуразрушенный монастырь, потому что чары Потомков скрывают ее истинные размеры от любопытных глаз. Мы знаем, что она находится где-то на берегу.

– Отпусти меня.

– Чтобы ты сбежала? Дай мне два года. Потом попросишь у Бриана развод, и я приеду, чтобы отвезти тебя в женский монастырь. – Пальцы Малморды грубо вцепились в мои кудри. – Но вместо этого я куплю тебе место на корабле, который ты выберешь сама. Я дам тебе золота, серебра… и ты наконец-то сможешь начать новую жизнь, о которой так давно мечтала.

Да как он смеет просить о таком! Я столько для него сделала, а ему все мало?

– У тебя что, нет разведчиков? Зачем тебе я?

– В Манстере обитает недоверчивый народ. С чужаками они не общаются, но ты станешь их новой королевой. Самой знаменитой королевой Ирландии. С тобой они охотно поговорят.

Призвав на помощь всю свою силу, я вывернулась из хватки брата и оттолкнула его.

– Нет.

– Ну же, Гормлат. Ты должна это сделать. Ты всегда помогала Ситрику – и посмотри, к чему это привело: он без малейших раздумий отдал тебя Бриану. Тебя могу спасти только я – твой брат, твой сородич. Дай мне два года. – Он шагнул ближе, глядя на меня широко открытыми глазами, полными отчаяния. – Прошу тебя. Всего два года. Если мы не сумеем найти эту крепость, мне тоже будет незачем здесь оставаться.

– Тогда почему бы не уплыть вместе? Да, ты хочешь стереть крепость Потомков с лица земли и стать верховным королем, но ведь это – мечта нашей матери. Забудь о ней. Потомки не знают, что мы живы. Если мы уплывем отсюда, они никогда не найдут нас.

Малморда поджал губы:

– Ирландия – наш дом. Кто они такие, чтобы выгонять нас отсюда?

– Малморда, они победили задолго до нашего рождения. Нас осталось только двое, а их – целые сотни.

– Я перебью их. Всех до единого. И займу верховный трон Ирландии, принадлежащий мне по праву. Мы – потомки богов, а ирландский народ – дети обычных смертных. – Он взмахнул рукой, обводя королевские чертоги, городские стены и земли за пределами Дублина. – Все это должно принадлежать нам, но я не добьюсь успеха без твоей помощи.

Отчаяние в его глазах сменилось суровым и ожесточенным выражением, и он вдруг настолько напомнил нашу мать, что я невольно отвернулась. Мой взгляд упал на лодки, оставшиеся в лонгфорте. Сама я не уплыву на них далеко, а все рабы, которых можно было подкупить, уже покинули город. Мои планы бегства внезапно показались ничтожными. «Выходи замуж, рожай, прячься», – всю жизнь твердила мать. Но какой во всем этом смысл, если меня поджидает подобная развязка? Меня предал собственный сын. Отвернулся, несмотря на всю мою любовь. Я вспоминала, какими глазами Ситрик смотрел на меня в детстве – словно кроме меня вокруг нет ни единой живой души. Значит, все это было впустую.

Малморда прав. Когда все кончится, останемся только мы с ним. Если ему не удастся добиться успеха, нам придется скитаться по всему свету, вновь и вновь начиная жизни с самого начала, невзирая на вечную молодость. Когда мать встретила моего отца, она была обычной рабыней. Не положи он на нее глаз, я могла бы сейчас сидеть в одной из тех лодок, что несли беглых рабов Дублина к английским берегам. А может, я бы уже давно пошла ко дну.

А уж там волшебный огонь не спасет.

Мое сердце по-прежнему колотилось, а подбородок и губы дрожали из-за отчаянных попыток сдержать слезы. Я не желала показывать Ситрику и Малморде, сколько боли они мне причинили. Пусть брат сейчас не сводит с меня глаз, все его мысли по-прежнему посвящены лишь собственному честолюбию. Ему все равно, кричу я или рыдаю – лишь бы выполнила его просьбу.

– Мать всегда в тебя верила, но чего ты добился? – насмешливо спросила я. – Ты не одолел Доннаху в честном бою. Даже не сумел отравить Мурху. Будь она здесь, она бы тебя устыдилась. Лучше бы она доверилась мне. Мне.

Малморда побагровел:

– Ох уж эти красивые слова, сестрица, ох уж твои хитроумные замыслы. И все же не забывай, что ты – женщина, поэтому можешь не думать о последствиях.

– Скажи на милость! – прошипела я. – Ты же сам выдаешь меня за…

– Гормлат, выходить замуж за короля – это не последствие. Любая нормальная женщина сочтет это благословением. Смерть – вот последствие, о котором я говорю, и мне нужно избегать его любой ценой. Если я умру, все закончится. – Он в два шага подошел ко мне и схватил за плечи. – Спрашиваю в последний раз: ты со мной или нет?

Породив на ладонях волшебный огонь, я сжала запястья брата. Он покраснел, силясь не закричать.

– Я с тобой, – ответила я. – Только не забывай, кто я такая и к какому роду принадлежу.

Я разжала хватку, выпрямила спину и протянула ему руку.

Малморда осторожно потянул за шелковые рукава туники, чтобы скрыть ожоги на запястьях. Впрочем, теперь он получил то, чего желал, и его гнев утих. Ожоги не причиняли ему столько боли, сколько причинили бы смертному, а шрамы на его коже не задерживались. Незначительное неудобство. Глубоко вздохнув, он взял меня за руку и повел в церковь.

– Двойная свадьба. Ну и денек.

– Два короля женятся одновременно? – нахмурилась я. – Кому это пришло в голову?

– Бриан хочет покинуть Дублин сразу после церемонии. Мурха по-прежнему очень слаб, – зло пояс- нил он.

– Должно быть, ты купил яд у какого-то шарлатана.

Малморда кивнул:

– Говорят, ему стало плохо, но жизни ничто не угрожало. Зельевар просчитался.

Он постучал пальцами по внутреннему карману плаща и извлек оттуда флакон, который уже показывал мне после битвы. Сосуд из франкского стекла блестел на солнце. Внутри еще оставалось немного яда.

– Выбросил бы.

– Нет. – Малморда сжал флакон в кулаке. – Он послужит напоминанием, что доверять нельзя никому.

– Хороший урок для нас обоих.

Малморда фыркнул и сунул сосуд в карман.

– Поговорим о более приятных вещах. Сегодня ты настоящая красавица. Даже Слойне до тебя далеко. – Он указал на собравшуюся возле церкви толпу, и я заметила там и хмурого короля Шехналла. – Гляди, как он бесится от зависти.

Я закатила глаза. До Шехналла мне не было никакого дела. Своими комплиментами Малморда пытался поднять мне настроение, но сегодня они ничем не могли помочь. Мы уже почти подошли к церкви, где ждали сын, который меня предал, и новый муж, которого я не желаю. Меня целиком поглощала ненависть. Бескрайнее море ненависти.

Церемонии венчания всегда казались мне на редкость унылыми. Веселые языческие ритуалы хотя бы быстро заканчивались, а вот христианские свадьбы неизменно получались долгими и занудными.

Я стояла, опустив голову и скрывая скуку за маской набожности. Мне стало интересно, лишь когда отец Маркон завел речь о выкупе за невесту. Что же мне подарит великий король Манстера и Леа Мога? Сколько же я стою?

Бриан повернулся к Мурхе, и сын передал ему золотое ожерелье, которое раньше носила Фригга. Как выяснилось, стою я не так уж и дорого. Я приняла дар, изо всех сил стараясь не выказать раздражения. Выкуп второсортный, но, с другой стороны, я ведь становлюсь третьей женой Бриана, а он – моим вторым мужем.

Дальше настала очередь Слойне. Я насмешливо наблюдала, сколько щедрых даров Ситрик преподнес новой невесте: ожерелья, кольца, фибулы из золота, серебра и гагата. Он даже отдал ей мои сережки с золотыми шарами.

Что же, вполне справедливо, что ей достались подарки получше. Выкупая юную невесту вроде Слойне, мужчина получает ее девственность. Он платит за право лишить ее чести и сделать менее ценной в глазах других мужчин.

Меня-то обесчестили давным-давно.

Я улыбнулась Бриану, показывая, что дар пришелся мне по душе, и позволила застегнуть ожерелье на моей шее. Вот и все. Мы поженились.

Почти.

Отец Маркон прочел последнюю молитву и повел молодоженов в покои, расположенные в задней части королевских чертогов. Он помпезно благословил нас с Брианом, и мы зашли в спальню верховного короля – так уж вышло, именно ее я некогда делила с Амлафом. Дверь медленно закрылась за нашими спинами.

Бриан подошел к столу и налил нам вина. Радуясь, что церемония наконец-то закончилась, я сняла плащ и села на кровать.

Когда я жила в Нортумбрии, лорд Вальтеоф рассказывал, что лордам Уэссекса дозволяется присутствовать на первой брачной ночи короля и королевы. Тогда меня это рассмешило до слез, но сейчас я только радовалась, что наши гости предпочли пить вино в тронном зале.

Бриан снимал с себя одежду, не говоря ни слова. Он был моложе, чем Амлаф в день нашей свадьбы, – по-прежнему силен и по-своему даже недурен собой… Впрочем, влечения к нему я не испытывала. Его волосы давно поседели, а кожа на руках загрубела и покрылась мозолями.

Я поймала себя на мысли, что предпочла бы выйти за Мурху. И зачем только брат настоял на замужестве за Брианом? Мурха по-прежнему полон жизни и надежды. Я бы с большим удовольствием испортила такого мужчину, как он. Внезапно я представила, как плачу за него выкуп в церкви, и с трудом подавила смешок. Сейчас смеяться не стоит – слишком уж холоден взгляд Бриана. Этот мужчина и сам слишком холоден, чтобы я могла его испортить. К тому же в отличие от Амлафа он меня не желает.

Как же мне стоит себя вести? Амлафу нравились громкие женщины. Одна рабыня в его постели стонала как баньши, другая выла волком. Когда он после выходил в тронный зал, воины приветствовали его одобрительными возгласами.

«Королю уже минуло семьдесят лет, а женщины все еще любят его! – кричал Глуниарн. – Послушайте! Они хотят еще!»

«Еще? – бормотала я себе под нос. – Разве что еще золота».

Ирландские мужчины совсем другие. Они ждут, что мы станем равняться на Эмер, жену легендарного воина Кухулина. У нее было шесть добродетелей: вышивка, мудрость, непорочность, красота, красивое пение и нежная речь.

Как же нежно должна звучать речь, чтобы не предпочесть женщину, которая сидит и помалкивает?

Однажды отец сказал это моей матери, когда она накричала на него за извечное пьянство. Мне часто казалось, что она жила бы куда счастливее, слушаясь его или хотя бы изображая кротость.

Бриан залез в кровать, и я позволила ему забраться на меня. Я вняла совету отца и не издавала ни звука. Все это было давно мне знакомо. Я неподвижно лежала, ничем не помогая и не мешая ему.

Выходя за Амлафа, я воображала, что самая страшная часть замужества – прикосновения мужчины. Однако быстро осознала, что испытания на мою долю будут выпадать не только по ночам. Мне приходилось приглядывать за его младшими дочерьми, устраивать пиры, держать рабов в ежовых рукавицах. Всегда быть там, где на меня могли глазеть сам король или его воины. Я быстро поняла, что меня привезли в Дублин в качестве украшения. Я стала еще одним прекрасным трофеем Амлафа. Украшения не имеют ни желаний, ни права голоса, и он ждал того же самого от меня. Станет ли Бриан таким же мужем? Я полагала, что да. Впрочем, нужно подождать всего два года… Два года, и я сбегу. Обрету свободу.

Он вошел в меня без лишней грубости, но не утруждая себя и нежностью. Отчего-то так оказалось легче. Холодные голубые глаза смотрели не то на подушку, не то на мои кудри. Глядя на его радужки, я невольно подумала о другом голубоглазом воине – столь же холодном, что и Бриан. Его кожу усеивали татуировки драконов, а его мысли занимали лишь месть и честолюбие. Он нарушил клятву, оставил Дублин без защиты, и бросил меня одну. Я не вспоминала о нем с тех самых пор, как он покинул нашу гавань, а теперь не могла перестать о нем думать и мечтать, чтобы на мне в эту минуту оказался он, а не Бриан.

Я отвернулась и полностью отдалась образу Олафа, который в седьмом поту чинит свой корабль

Хранить молчание стало куда сложнее.

– Готова, Гормлат? – Малморда прислонился к косяку и сдержанно улыбнулся мне. – Фригга сказала, что закончила собирать твои вещи.

Я не двинулась с места. Я прекрасно знала, что она уже закончила. Фригга быстро побросала мои вещи в сумку и разве что сощурилась при виде знакомого золотого ожерелья, когда складывала украшения. Я и без брата понимала, что на площади меня ждут воины Манстера. Верный слову, Бриан и не собирался задерживаться на свадебных торжествах. Зимой солнце светит недолго, а путь до Манстера неблизкий.

– Чтобы стать верховным королем, тебе сначала придется убить Бриана, верно?

Малморда кивнул:

– И Шехналла тоже.

– Вот и славно. – Я ненавидела обоих: Шехналла – за высокомерие, Бриана – за ханжество. Оба считали меня всего лишь трофеем. – Пусть им будет больно.

Брат рассмеялся:

– Я заглянул, чтобы поднять тебе настроение, и, кажется, мне это удалось. – Он присел на кровать и потащил меня за собой. – Пусть эта ненависть теплится внутри тебя. Пусть они тебя полюбят. Пусть расскажут тебе все. Обещаю, что однажды я причиню им настоящие страдания.

Он раскрыл ладонь, и по его коже быстро пробежал танцующий огонек.

Я кивнула и поднялась. Бессмысленно оттягивать расставание с Дублином.

Мы с Малмордой вышли на улицу, где ждали воины Манстера. Их повозки прогибались под нашими мехами, мечами и драгоценностями. Они неплохо поживились за наш счет. На площади стоял и Шехналл. Поскольку он явился только под конец сражения, ему не досталось никакой добычи. Увидев его, я чуть не засмеялась: теперь-то он понял, насколько просчитался. Шехналл вел себя слишком нетерпеливо, слишком нерешительно, слишком поспешно – и ему это дорого обошлось. На церемонии обмена клятвами верховные короли Леа Куинн и Леа Мога были равны. Теперь же один из них получил преимущество, которое только росло с каждым днем.

Ситрик ждал в первом ряду вместе с моим новым мужем и его сыновьями. Уродливая лекарша с обожженной кожей и обезображенными руками тоже стояла рядом. Я надеялась, что она не заговорит со мной на пути в Манстер, потому что я содрогалась от отвращения всякий раз, когда смотрела на нее.

– Готова, жена моя? – спросил король Бриан, когда я подошла. Он взял мою руку и чуть коснулся ее губами.

– Да, Бриан. – Улыбнувшись ему, я повернулась к его дочери – новой жене Ситрика.

– До встречи, Слойне. Приглядывай за моим сыном.

Мельком улыбнувшись мне, она опустила взгляд и нахмурилась. Ситрик неловко топтался рядом. Я заметила, что он попытался взять Слойне за руку, но принцесса тут же ее отдернула. Что же, ему предстоит повзрослеть и выяснить, что укрощать принцессу – далеко не то же самое, что покупать шлюху. Судя по бойкому нраву этой девицы, она не собиралась сдаваться мужу без боя. Сыну предстояло как-нибудь справиться с ней без меня.

Напоследок я повернулась к Ситрику и взглянула в его глаза.

– Прощай, любовь моя.

У него хватило совести покраснеть.

– Я обязательно скоро навещу тебя, мама, – пообещал он, поцеловав меня в щеку.

– Как это мило, – улыбнулась я.

Он протянул руку:

– Позволь помочь тебе сесть на лошадь.

Я взяла его под руку, и мы неспешно направились к моей кобыле, играя привычные для всех собравшихся зевак роли.

– Прости, мама, – прошептал Ситрик мне на ухо. – Я ничего не мог поделать. Я попытался вызвать на подмогу уладцев, но они не пожелали сражаться за меня. Чтобы удержать Дублин, пришлось помочь Малморде сохранить за собой ленстерский трон. Взамен Бриан потребовал тебя.

– Да, брат мне уже рассказал.

– Прошу, мама, не злись на меня.

– Как я могу на тебя злиться? – спросила я и дотронулась до золотого обруча Амлафа, висящего на запястье Ситрика.

– Я помню день, когда ты отдала его мне, – сказал он, широко улыбаясь: великодушно, по-королевски. Теперь он играл именно эту роль, а великодушные короли могут позволить себе проявить доброту к отвергнутым матерям.

– Да, я тоже помню. Ты так радовался этому обручу.

– Я всегда чувствовал себя намного сильнее, когда вспоминал, что его передал мне отец.

Забравшись на лошадь, я в последний раз посмотрела сыну в глаза.

– Вовсе нет. Я сняла обруч с Амлафа, когда он уже помер. Знаешь, на смертном одре он о тебе даже не вспоминал.

Ударив лошадь лодыжками, я направила ее вперед. Вскоре я поравнялась с отцом Марконом, который задумчиво любовался морем из седла.

– Можно ли сегодня поехать с вами, отец Маркон?

Он озадаченно взглянул на меня.

– Я бы хотела с вами поговорить.

– О чем же?

– А что есть сущее? – напыщенно произнесла я. – О Боге.

Он заметно расслабился:

– О чем же вы хотите спросить?

– У меня много вопросов, святой отец. Вы, наверное, знаете, что во время жизни в Дублине я отступила от истинной веры. Мне бы хотелось поговорить о ней, пока мы едем в Манстер. – Я опустила взгляд. – Быть может, с вами – если вы, конечно, не найдете это утомительным?

– О нет, ничего подобного, – оживился епископ. – Разговоры о Господе не способны меня утомить.

Выдавив из себя самую целомудренную улыбку, на которую я только была способна, я остановила лошадь рядом с епископом.

Все ждали только меня. Новый муж отдал приказ, и манстерское войско направилось домой. Толпа провожала нас и махала руками, но слез никто не проливал. Прощание с королевой не заслуживало рыданий.

Как же странно, что это настолько меня опечалило. Впервые приехав в Дублин, я месяц кряду плакала каждый день. В тринадцать лет пределом моих мечтаний едва ли были отвратительный муж, странные обычаи и грубое наречие местных жителей, но в какой-то момент – не помню уж, когда именно, – я со всем этим свыклась.

Ворота отворились, за ними показались заснеженные равнины. Сказочная красота немного помогла унять боль разлуки. Пусть все вокруг дрожат и ждут весеннего солнца, но только не я. Фоморы никогда не чувствуют холода.

– Говорят, раньше на этом берегу росли дикие цветы, – весело заметил отец Маркон.

– Да. – Моя улыбка померкла. – Пока Амлаф не заставил расчистить берег под выпас скота.

Прошлый раз я вспоминала о диких цветах, стоя на берегу реки и разговаривая с Олафом. Внезапно к моим щекам подступил жар. В тот день у реки мы не обменивались любезностями. Нет, тогда он заявил, что однажды Ситрик предаст меня, а я не поверила. Мой зять был таким же холодным и бесчувственным, как зимний снег, но он понимал власть и понимал людей. В пять лет он осиротел и лишился наследных земель, а теперь правит всей Норвегией. Кто-то утверждал, что ему улыбается удача, но причина его успеха не в этом. Олаф видит людей без прикрас.

– О чем же вы хотели поговорить, королева Гормлат?

Я уставилась на епископа:

– Прошу прощения?

– О каком аспекте веры?

– Ах да. – Я нарочито медленно похлопала ресницами и подъехала поближе. – Расскажите мне о южных церквях, отец Маркон. Отец часто восхищался их красотой.

На пути в Киллало, 999 год

Фоула

Я не сразу заметила, как прекратилась изморось, преследовавшая нас все утро, – лишь когда прояснилось небо, и мне пришлось зажмуриться от лучей низкого солнца.

Безоблачные зимние дни всегда холодны, но сегодня ветер задувал так резко, что болели пальцы и зубы. С каждым шагом лошади мне приходилось цепляться за ткань плаща, чтобы он не слетел. Долгое время я сосредотачивалась лишь на этих однообразных попытках сохранить тепло. Только заслышав скорбный женский плач, отвлеклась от них и подняла взгляд. Мы проезжали могилы павших воинов.

Свежевырытые могильные насыпи выглядели чужеродно на фоне обледенелой грязи и прибитого снегом папоротника. И тем не менее небо прояснилось, а вдали виднелись река и лес. В этот день холмы Гленмамы казались мирным местом, где можно было устроить привал.

После битвы король Бриан выбрал это место, приказав воинам похоронить здесь павших и пометить их могилы крестами. Должно быть, позже он заплатил плакальщицам из живущего поблизости клана. Эти воины погибли слишком далеко от дома, и их собственные родственницы не провожали их в последний путь.

Король Бриан поднял руку, и передние ряды процессии остановились. По перешептыванию воинов я поняла: объявили короткий привал, чтобы попрощаться с теми, кто не вернется домой, и отдать уважение павшим. Всадники спешились и подошли к могилам, а пехотинцы присели отдохнуть. Настроение стояло безрадостное. Одни воины выглядели мрачными и угрюмыми, другие – бледными и задумчивыми. Кто-то подошел помолиться к свежевырытым могилам.

Я понаблюдала за мужчинами и перевела взгляд на сами могилы. Где-то там лежит Лонон, похороненный вместе с остальными павшими. При мысли о том, как холодно и одиноко ему под землей, я с трудом сдержала слезы. На самом деле его там нет. Он отошел в мир иной.

Я дотронулась до сумки, в которую сложила все, что Лонон оставил на этом свете: его меч, кольцо и кожаный доспех. Им не место под землей.

– Фоула? – Дирмид, сородич Лонона, подвел свою лошадь к моей. – Король разрешил устроить привал, а потом мы с братом собираемся свернуть на западную дорогу. Ты все еще хочешь поехать с нами?

– Да.

– Мы не сможем потом проводить тебя до Киллало. – сказал Дирмид, устало взглянув на меня. Он явно предполагал, что я стану для них обузой, и пытался меня отговорить.

– Я знаю.

Я похлопала лошадь, и та бодро фыркнула. Кажется, Дирмида это успокоило. Едва слышно вздохнув, он вернулся к друзьям, которые уже вовсю наслаждались едой, оставшейся со свадебного пира. Ее запах донесся и до меня. Воины передавали друг другу куски жареной свинины, говядины, ячменного хлеба и сыра, а затем по очереди прощались с павшими товарищами. Плакальщицы завыли громче, что пришлось всем по душе. Женщины пронзительно завывали на языке скорби, которую нельзя облечь в слова, чтобы мертвые услышали их, увидели, что по ним скучают друзья, и упокоились с миром.

Когда я была маленькой и новые законы еще не вступили в силу, отец однажды привел меня на похороны смертных. Он рассказал, что плакальщицы считались уважаемой, но уже отживающей себя традицией. Христианские священники тогда попытались отослать их прочь, но женщины стояли на своем. Я покосилась на отца Маркона, но его слишком увлекла беседа с новой королевой, и он либо не замечал плакальщиц, либо не желал на них отвлекаться.

Дождавшись, когда большинство воинов вернутся, я спрыгнула с лошади. Я не собиралась читать христианские молитвы, просто хотела попрощаться с другом в последний раз.

Подходя к могилам, я краем глаза взглянула на плакальщиц. Одна встретила мой взгляд и закрыла рот. Ветер растрепал ее длинные седые волосы, открывая добродушное круглое лицо с зелеными глазами.

– Ифа?

Я моргнула. Не может быть. Ифа умерла.

Когда я снова открыла глаза, плакальщица уже заунывно рыдала, опустив взгляд. Конечно же, это не Ифа. Она совершенно не похожа на мою дочь. Тогда куда делась Ифа? Она ведь только что стояла рядом. Я взглянула на остальных плакальщиц, но не нашла среди них круглолицую женщину, которую узнала бы где угодно.

У меня за спиной послышались шаги по хрустящей траве.

– Что-то случилось, Фоула?

Я постаралась выровнять сбившееся дыхание.

– Нет.

Мурха похромал ко мне, уже не опираясь на посох, который для него изготовил Оха. Он взглянул мне в глаза, и я очень захотела сказать ему то, о чем все время думала. «Помнишь, что случилось той ночью, когда я тебя исцелила? Ты меня увидел? Почему ты не захотел жениться на королеве?»

– Тебе нужно беречь ногу.

Мурха медленно улыбнулся:

– Нечего воинам думать, будто их принц не может сражаться.

– А ты и не можешь. Рана еще не зажила.

Я взглянула на плотную перевязь вокруг его бедра. Я намеренно позволила ране погноиться несколько дней, чтобы убедить Шенну, что не растрачивала дар на смертных. Впрочем, черный ворон с тех пор не возвращался. Он отправился назад в крепость – назад к Томасу.

– Мы скоро двинемся дальше. Ты наелась?

Я кивнула.

– Когда мы отправимся в путь, ты поедешь впереди, с королевой Гормлат. Отец…

– Я не могу.

Мурха нахмурился.

– Я уеду с Дирмидом и его братом. Мне нужно передать Сайв вещи Лонона.

– С этим справится и сам Дирмид.

– Да, но я сказала Лонону, что передам Сайв его последние слова. Я… не могу нарушить обещание.

Мурха встал рядом со мной у края могилы.

– Ты же вернешься в Киллало?

– Конечно, ведь там ждет Броккан.

– Это я знаю. Я хотел сказать… Когда вернешься, останешься там?

Что я могла ответить? Я понятия не имела, что случится дальше. Видел ли Шенна, что я исцелила Мурху? Я полагала, что да. Это означало, что Томас узнает о моем проступке и будет поджидать меня в Киллало. Он заставит меня вернуться в крепость на суд… А приговор я знала заранее.

– Я хотел сказать тебе… – Мурха подошел еще ближе. – Мне давно уже стоило это сказать. Если хочешь, Киллало станет твоим домом.

Киллало? Домом?

– Обещаю, что в нашем дуне тебе никто не причинит вреда.

Я покачала головой:

– Я понимаю. Ты благодарен мне за то, что я вылечила твою ногу, но это ведь сущие пустяки.

– Неправда.

– Правда. Я тут лекарь, и мне виднее. – Внезапно я испытала такой сильный приступ злости, что не смогла удержать язык за зубами. – Ты только что спросил, не случилось ли чего. Я соврала, что нет. Но… я смотрела на плакальщиц и на мгновение увидела среди них свою дочь.

– У тебя есть дочь?

– Была. – Я откашлялась. – Ифа умерла.

– Мне жаль это слышать.

– Понимаешь, о чем я? Пусть Броккан и не мой сын, христианские священники отнюдь не зря меня ненавидят. Не нужно тебе обещать мне никакой дом.

Я приготовилась к неловкому молчанию и тому, что он откажется от своих слов. Пусть это станет для него уроком. Нечего разбрасываться обещаниями, которые не можешь выполнить.

Мурха вздохнул с едва слышным хрипом:

– Ты хороший человек, Фоула. Я каждый день убеждаюсь в этом, глядя на твои поступки. Не существует такого греха или ошибки прошлого, которые изменили бы мое мнение. Киллало – твой дом, и всегда будет твоим домом. И для Броккана тоже. Пока я жив, никто не посмеет вас оттуда прогнать. – Он сделал еще один шаг мне навстречу, снял с себя плащ и обернул его вокруг моих плеч. – Если ты твердо намерена повидаться с Сайв, то хотя бы не замерзай по дороге.

– Зачем ты мне его отдаешь? Ты же…

– Я возьму новый с любой повозки.

Я подняла голову, позволяя Мурхе застегнуть плащ, и наши взгляды пересеклись. Я не отворачивалась. В его глазах я увидела слова, которые он еще не сказал. Я почти могла их прочесть. Если бы только…

– Фоула, ты готова? – позвал Дирмид, уже ждущий меня на дороге.

Мурха застегнул плащ и сделал шаг назад.

– Будь осторожна, Фоула. Скоро увидимся.

Он развернулся и пошел к отцу, а меня согревало тепло его тела, оставшееся под плащом. Мурха сделал мне достойный подарок, но его предложение было еще ценнее. Дом, где я смогу жить, не думая о правилах и обязательствах. Дом, из которого меня никто не прогонит.

Только это было невозможно. Томас с легкостью заставит меня покинуть Киллало. Или любой из Потомков-воителей. Любая из наших ведьм.

Вот что меня так раздражает. Я злюсь, что Мурха предложил исполнить мою мечту, а я не могу ответить «да». Мы с Брокканом поселились бы в дуне, ничего не боясь и никем не притворяясь. Эта новая жизнь была так близко, но обрести ее я не могла… Впрочем, вовсе не по вине принца.

– Мурха?

Он остановился и оглянулся.

– Спасибо.

Он кивнул. На мгновение мне показалось, что Мурха что-то добавит, но он снова развернулся и направился туда, где стояли Тейг и его отец. Они заговорили с ним, кто-то из воинов пошутил, и все засмеялись. Я больше не видела в глазах Мурхи тех невысказанных слов.

– Готова, Фоула?

Ко мне подъехали Дирмид с братом. Я забралась на лошадь.

– Да. Поезжайте вперед.

Братья направили лошадей вверх по тропе, и я последовала за ними, напоследок еще раз взглянув на лица плакальщиц. Ифы среди них не было. Ни одна из женщин даже близко не напоминала мою дочь.

Отец говорил, что смерть приподнимает завесу между нашим миром и иномирьем. В такие минуты за нами порой наблюдают наши любопытные предки, Туата Де Дананн.

Неужели и моя дочь приходила навестить меня? Я действительно видела Ифу или всему виной мое воображение?

Этого я не знала. Ифа родилась смертной. Томас утверждал, что смертные дети Потомков не попадают в иномирье, когда их жизнь подходит концу, но он не мог знать наверняка. Непостижимый край, лежащий между миром живых и миром мертвых, хранил немало тайн.

Отвернувшись, я сосредоточилась на том, чтобы следить за дорогой и не отставать от Дирмида.

Я по-прежнему принадлежу к миру живых.

Возможно, скоро это изменится, но мое время еще не пришло.

Эпилог

Кранног, 999 год

Роунат

оде я не доверяю.

Она не рассказывает мне о том, что я хочу узнать. Вода сумбурна и примитивна. Она не различает правду и ложь, мечты и желания, надежды и грезы.

Земля совсем иная. Она всегда говорит правду, поэтому беседовать с ней куда легче. Но земля понимает одно только прошлое. Кости, кровь и пыль. Все это – останки былого. Земля не ведает ни настоящего, ни будущего. Лишь дни ушедшие, дни минувшие.

Ветер не похож ни на воду, ни на землю. Он снует то тут, то там: иногда лихорадочно задувает, иногда выжидает с неподвижностью камня. Он все видит и все понимает. И шепчет.

Я услышала за спиной шаги по траве. Я давно позабыла звук чужих шагов. Человеческих уж точно. Впрочем, я сохраняла спокойствие. Я знала, кто это.

Как обычно, я подняла взгляд в последний миг. Фоула однажды сказала мне, что из-за этого я кажусь равнодушной и раздражаю окружающих. Что же, иногда это было правдой.

Колмон молчал. Он хорошо меня знал и терпеливо ждал, пока я заговорю первой. Терпение давалось ему легко. Воитель всегда знал, когда поберечь силы, когда перейти в наступление, когда сделать ложный выпад. Разговор ничем не отличался от битвы.

– Ты пришел убить меня? – спросила я.

– Нет. – В его голосе послышалось раздражение. Мне оно только на руку.

– Тогда зачем же ты пришел, Колмон?

Мой двоюродный брат нахмурился. В последнее время он слишком часто хмурился, хотя я не знала, что теперь имеет смысл величать «последним временем». Прошло восемь лет с тех пор, как меня отправили на кранног. Возможно, пора называть это временем ушедшим, временем минувшим.

– Я превращаюсь в землю, – пробормотала я, помешивая похлебку.

Колмон нахмурился еще сильнее. Я и забыла, что он не умеет говорить ни с землей, ни с водой, ни с ветром. Он меня не понимал, и это раздражало.

– Вихрь поймал меня и опрокинул наземь и велел прийти сюда, – сказал Колмон. – Это действительно была ты? Ты умеешь управлять ветром?

Я кивнула. Он присел рядом:

– Тогда рассказывай все, что хотела.

Я решила говорить по существу. Так проще. Я осторожно выбирала слова даже наедине с Фоулой, а уж она-то знала меня лучше всех.

– Я хочу поговорить о сестре.

– У нее все хорошо, – проворчал Колмон. – Они с твоим сыном живут в Манстере, в дуне короля Бриана.

– Ей угрожает опасность, Колмон.

– Смертные? – Он сверкнул глазами. – Этого-то я и боялся.

– Нет, не смертные.

– Тогда кто?

– Ты, Колмон. И другие наши сородичи.

Встав на ноги, Колмон потянул меня за собой, и мы оказались друг напротив друга. Не лицом к лицу, потому что он намного превосходил меня ростом, но настолько близко, насколько это возможно для воителя и ведьмы.

– Я никогда не обижу Фоулу.

Он отпустил меня, внезапно устыдившись и резкого тона, и того, с какой силой его пальцы впились в мои предплечья.

– Времена меняются, – возразила я. – Приближается большая война. Две войны под личиной одной. Я уверяю тебя: моя сестра в опасности. Если она погибнет, погибнет и весь наш род. Тебе суждено либо навредить ей, либо спасти ее. Я точно не знаю.

Колмон отступил, не сводя с меня недоверчивого взгляда.

– Да ты же тут с ума сходишь, Роунат. Я даже слушать тебя не стану. Никто из Потомков не навредит Фоуле, а я – тем более.

– Обещаешь?

Это заставило его замолчать. Колмону нелегко давались обещания. Обещания влекут за собой поступки, а поступки приводят к смерти – особенно когда один из Потомков-воителей.

– Да, – наконец молвил он. – Обещаю.

Я кивнула и продолжила мешать похлебку. Я ему поверила. Что же, теперь я сделала для сестры все, что могла. Закрыв глаза, я вообразила, что Фоула сидит напротив. Рыжие кудри, ниспадающие до самых ног. Улыбка, с которой она глядела на озеро. Она заливалась смехом, пытаясь помочь мне прийти в себя так, как удавалось лишь ей одной.

Когда я открыла глаза, Колмон уже исчез.

Ветер запел вокруг меня.

– Да, – ответила я. – Надеюсь, что так.

От автора

Мне часто задают одни и те же вопросы про «Детей Богов и Воинов».

Первый из них: «А почему вы не написали обычный исторический роман?» Второй – тот же самый вопрос, но наоборот: «А почему вы не написали фэнтезийный роман и не перенесли его действие в собственный Вестерос или Средиземье?»

Вот мой ответ на первый вопрос. Я не могла сочинить роман про Ирландию X века и не включить в него Туата Де Дананн, а также другие мифы и легенды. Когда я садилась писать, все это так и просилось на страницы.

Как-то раз я попыталась переделать черновик книги в исторический роман. Такую книгу проще продать, да и сюжет получился бы более прямолинейным, но я не смогла этого сделать. Я заметила, что так из книги исчезает динамика: она словно съеживается, теряя отличие от исторического романа про любую другую европейскую страну.

Ответ на второй вопрос звучит примерно так же. Я думала превратить книгу в фэнтезийный роман и перенести действие во вторичный мир, основанный на ирландской истории. Такое произведение тоже легче бы продавалось, а возиться с датами и реальными событиями пришлось бы меньше. Но и это не получилось. Мне казалось, что я эксплуатирую ирландскую историю – историю, на которую и так мало кто обращает внимание, – вместо того чтобы делиться ею с миром.

В итоге ирландские мифы и ирландская история сплелись воедино и стали душой этой книги. Чем дальше развивались сюжетные линии Гормлат и Фоулы, тем невыносимее становилась мысль о лишении их волшебства. Магия стала их неотъемлемой частью, без нее они превратились бы в совсем других людей. О том, чтобы перенести действие романа куда-то еще, я даже не задумывалась.

Так что же насчет ирландской истории? Как сильно я пренебрегла фактами? Насколько осталась верна истине?

Что же, истина может несколько отличаться от того, чему вас учили.

Когда нам рассказывали о Бриане Бору в школе, его история казалась мне немного странной. Его повсеместно изображали как молящегося святого, тогда как исторические источники описывали прославленного свирепого воина. Королей Ирландии вообще обычно выставляют набожными добродушными мудрецами. Я понимаю, что подобные трактовки во многом связаны с англо-нормандским вторжением на остров 170 лет спустя и разрушением, которое оно за собой повлекло. И тем не менее, изучая исторические источники, я познакомилась с богатой, древней, увлекательной и небезупречной культурой, и это побудило меня воссоздать в своей книге более правдивую версию Ирландии. Я не смотрела на историю страны через розовые очки. Надеюсь, у меня получилось исполнить задуманное, даже несмотря на наличие в книге волшебных персонажей. Не все короли и королевы мудры. Они ссорятся и сражаются… а также любят, смеются и плачут.

Я старалась соблюдать историческую достоверность в том, что касается персонажей, политических маневров и сражений, но кое-что все-таки пришлось изменить. Амлафа Рыжего на самом деле звали Олаф, но я не хотела, чтобы в книге было два Олафа. Глуниарн умер в 989 г., а не в 992 г., но я подвинула хронологию ради более плавного течения сюжета. Короля Шехналла на самом деле звали Мал Шехнилл, но и его имя я чуть изменила, чтобы избежать путаницы с другим персонажей – Малмордой.

Конечно, больше всего вольностей я допустила, изображая Гормлат и Малморду. Историки не торопятся подтверждать мою гипотезу о форморском происхождении королевы Дублина Гормлат, топившей корабли волшебным огнем. Тем не менее ее взаимоотношения с мужьями, братом и сыном основаны на исторических источниках той эпохи. И да, Малморда действительно спрятался от Мурхи на тисовом дереве после битвы при Гленмаме. Как видите, в книге вы найдете не только вымысел: правдивых сведений тоже хватает.

Надеюсь, вы простите мне некоторые вольности. Художественный роман – не лучший способ рассказать о событиях прошлого. Имена персонажей, места их рождения, сражения и браки основываются на фактах, но разговоры, желания и страсти – это художественный вымысел, посредством которого я пыталась разобраться в событиях, происходивших в те неспокойные годы.

Если вы хотите больше узнать об ирландской истории X века, позвольте порекомендовать вам следующие нехудожественные произведения:

Шон Даффи. Бриан Бору и битва при Клонтарфе / Brian Boru and the Battle of Clontarf by Sean Duffy.

Дови О Кронин. Ирландия в раннее Средневековье (400–1200 гг.) / Early Medieval Ireland 400–1200 by Dáibhi Ó Cróinín.

Бенджамин Хадсон. Пираты-викинги и принцы-христиане / Viking Pirates and Christian Princes by Benjamin Hudson.

Дэвид Уиллис Маккаллох. Сражения ирландских королей / Wars of the Irish Kings by David Willis McCullough.

Девин Адер. История ирландской нации / Story of the Irish Race by Devin Adair.

Шона Лоулес,

январь 2022 г.

Благодарности

не нужно поблагодарить немало людей.

Во-первых, моего мужа Джерарда за то, что он меня терпит и читает (а потом и перечитывает) мои романы. Огромное тебе спасибо, что придавал мне уверенность в своих силах, радовался моим успехам и наливал бокал вина, когда что-то не получалось.

Хочу поблагодарить за поддержку своих детей: Дарру, Шэя и Финана. Ваши смех, болтовня и любовь – неиссякаемый источник моего счастья.

Папа и мама – вы были моими первыми учителями, друзьями и сторонниками. Спасибо за помощь, поддержку и внимание к моему творчеству.

Хочу также поблагодарить своих бета-ридеров: Майку Кёрнса, Хью Морланда, Терри Маскила, К. М. Батлера, Джо-Анн Оделл, Морриса Уильямса, Дэйла Стромберга и Эдварда Рикфорда. Отдельное огромное спасибо Абби Хименес. Ты потрясающая писательница, и твои советы очень пригодились, когда я искала агента. Читая ранние работы друг друга, разве мы могли подумать, что однажды нас обеих будут издавать?

Огромное спасибо Дереку О’Брайену из Парка культурного наследия Уэксфорда за помощь с проверкой романа на историческую точность. Я очень ценю все ваши замечания. Не забуду также поблагодарить Киру Бут, Эдель Оуэнс и д-ра Сару Акельман за помощь с произношением имен. Ох уж эти заковыристые старые ирландские имена!

Процесс издания книги стал для меня невероятным приключением. Хочу поблагодарить своего агента Эда Уилсона за безустанный труд и помощь с исполнением моей мечты. Мне ужасно понравилось работать с командой издательства Head of Zeus, особенно с редактором Грегом Ризом и Холли Доуни. Обложка превзошла все мои ожидания, поэтому я навсегда останусь поклонницей невероятно талантливой художницы Микаэлы Алькайно.

Люблю и помню всех друзей и родственников – спасибо, что общались и смеялись со мной все эти годы. Жду не дождусь новых увлекательных встреч в будущем.

Примечания

1

Ро (ирл. ráth) – круглое укрепленное жилище на земляном валу, распространенное в кельтских странах в железном веке и раннем Средневековье (прим. пер.).

2

Лонгфорт (ирл. longphuirt) – укрепленная гавань или береговая крепость, которую викинги строили в ирландских портах (прим. пер.).

3

Эрек (ирл. eraic) – вира; пеня за убийство свободного человека в Ирландии раннего Средневековья (прим. пер.).

4

Тинг (сканд. ting) – аналог вече в древнескандинавских и германских странах и областях; народное собрание свободных мужчин, имеющее законодательные полномочия и право избирать вождей или королей (прим. пер.).

5

В 919 г. в сражении при А Клиа (в английских хрониках известном как «сражение при Айлендбридже») войско дублинских викингов под командованием короля Ситрика Слепого разгромило войско верховного короля Ирландии Ниалла Глундуба и его союзников (прим. пер.).

6

Кранног (ирл. crannóg) – искусственный или естественный обитаемый остров или жилище на деревянных опорах посреди водоема (прим. пер.).

7

Закон фениев (ирл. fénechas), или брегонский закон (от искаж. др. – ирл. brithem – судья), – древнеирландское право, действовавшее на острове до нормандского вторжения и колонизации (прим. пер.).

8

Самайн (ирл. Samhain) – кельтский праздник окончания сбора урожая, отмечавшийся как начало нового года (прим. пер.).

9

Лунаса, или Лугнасад (др. – ирл. Lughnasadh), – кельтский языческий праздник начала осени (прим. пер.).

10

Леа Мога и Леа Куинн (ирл. Leath Moga, Leath Cuinn) – деление Ирландии на южную («половина Муга») и северную («половина Конна») части, по легенде произошедшее после битвы Оана Мора (Муг Нуада) и верховного короля Конна Ста Битв при Май Нуада в 123 г. н. э. (прим. пер.).

11

Маг Адер (ирл. Magh Adair – равнина Адера) – место коронования правителей Томонда (северного Манстера), ныне – национальный археологический памятник Ирландии (прим. пер.).

12

О Эхах Кобо (ирл. Uí Echach Cobo – потомки Эху из Кобо) – клан, правивший восточной частью Ульстера на севере Ирландии (прим. пер.).

13

Конхобар мак Несса (ирл. Conchobar mac Nessa – сын Несс) и Кухулин (ирл. Cú Chulainn – пес Куланна) – персонажи Уладского цикла ирландской мифологии, наиболее известные по сказанию «Похищение быка из Куальнге» (прим. пер.).

14

Ниалл Девяти Заложников (ирл. Niall Noígíallach) – полумифический верховный король Ирландии и прародитель клана О’Нил (прим. пер.).

15

Месгегра (ирл. Mesgegra) – король Ленстера из Уладского цикла ирландской мифологии (прим. пер.).

16

Ивар Бескостный – сын легендарного датского конунга Рагнара Лодброка и предводитель Великой языческой армии викингов, которая вторглась в Британию и Ирландию в IX в. (прим. пер.).

17

Фуидир (ирл. fuidir) – категория «полусвободного» человека в ирландском средневековом обществе. Фуидиры не имели права владеть землей, но в отличие от рабов не обязаны были оставаться на одном месте (прим. пер.).

Content

Шона Лоулес
Дети Богов и Воинов

Действующие лица

Монастырь Айона, 981 год

Горы Уиклоу, 992 год

Дублин, 992 год

Остров Феннит, 992 год

Дублин, 992 год

Остров Феннит, 992 год

Ирландское море, 992 год

Остров Феннит, 992 год

Нортумбрия, 996 год

Улад, 996 год

Ирландское море, 996 год

Граница Манстера, 996 год

Дублин, 996 год

Граница Манстера, 996 год

Дублин, 998 год

Киллало, 998 год

Дублин, 998 год

Киллало, 998 год

Дублин, 998 год

Мит, 999 год

Дублин, 999 год

Клон Уик Нуйш, 999 год

Дублин, 999 год

Возле границы Манстера, 999 год

Дублин, 999 год

По пути к Гленмаме, 999 год

Дублин, 999 год

Дублин, 999 год

Дублин, 999 год

На пути в Киллало, 999 год

Эпилог Кранног, 999 год

От автора

Благодарности

Примечания