Джулия Каминито

Вода в озере никогда не бывает сладкой

© L’acqua del lago non e1 mai dolce, Giulia Caminito – © 2021

Giunti Editore S.p.A./Bompiani

This edition was published by arrangement with MalaTesta Literary Agency, Milan, and ELKOST International Literary Agency, Barcelona

© Князева А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом Историй», 2023

* * *

Всякая жизнь начинается с женщины, так случилось и со мной. С рыжеволосой женщины, что входит в комнату, на ней льняной костюм, который она вытащила из шкафа ради особого случая. Она купила его на блошином рынке на Порта Портезе, там, где продают не совсем грошовые шмотки, а фирменные вещи, но с большой скидкой, с ними рядом висит табличка «Цену уточняйте».

Эта женщина – моя мать, она сжимает в левой руке черный кожаный портфель, сделала себе укладку с помощью бигуди и лака, расческой подняла челку. У нее желто-зеленые глаза и оставшиеся еще с конфирмации туфли на низком каблуке. Она входит, и комната становится меньше.

Служащие сидят за столами, а моя мать простояла три часа на углу здания, прижав портфель к груди, и, рассказывая это, она вспоминает, что ноги стали ватными, а слюна – кислой.

Она подходит к одному из столов, покачивая бедрами; ее опережает запах парфюма, которым она пытается перебить душок от приготовленной на обед чечевицы. Она говорит:

– Я к инспектору Раньи, мне назначено.

Она повторяла эту фразу перед зеркалом, и в трамвае, и в лифте, и стоя на углу: «Мне назначено».

Мягко, задорно, решительно, с пришепетыванием, как ни в чем не бывало, и теперь она говорит это девушке без обручального кольца на пальце, с волосами, собранными в хвост на макушке; та смотрит на нее и видит слегка помятый льняной костюм и потрескавшуюся кожу на ручке портфеля.

Девушка смотрит в лежащую перед ней записную книжку.

– Как вас зовут?

– Антония Коломбо, – говорит моя мать.

Девушка еще раз сверяется с записной книжкой, куда занесены все посетители инспектора Раньи; быстро пробегая пальцем по строкам, ищет ту самую Коломбо, но не находит.

– Вас нет в списке, синьора.

Моя мать изображает на лице гримасу, которую она отрабатывала снова и снова, размышляя, какую мину состроить в нужный момент. Ей пришлось продумать каждое мгновение этой встречи, в подробностях представляя, что произойдет, и гримаса удалась ей на отлично: выражение лица деловой женщины, утомленной задержками и чужим непрофессионализмом.

Моя мать говорит:

– Послушайте, я договорилась о встрече еще неделю назад. Я адвокат, и синьора Раньи обещала, что сегодня примет меня, мы сильно опаздываем с подачей документов.

Гримаса на ее лице – притворная, а нетерпение – такое же настоящее, как жмущие туфли и потные высокие мужчины в трамвае.

Они обмениваются еще парой реплик, и Антония Коломбо продолжает стоять на своем – она убеждена, что так и следует поступать: занять позицию и не сходить с нее.

Девушка с записной книжкой сдается, ведь рыжеволосая женщина уверена в том, что говорит, а никто из коллег даже не поднял глаз от вверенных им бумаг, потому что спор еще не разгорелся в полную силу. Поэтому она открывает дверь с табличкой «Инспектор Раньи», и моя мать входит, переступая порог, отделяющий ее от будущего.

Она видит перед собой еще одну женщину, одетую в костюм из пиджака и юбки из черной в зеленый горошек ткани, и ждет, пока дверь закроется у нее за спиной.

Она и инспектор смотрят друг на друга; чиновница будто копается в ящике стола, но затем быстро закрывает его, позади нее – огромный книжный шкаф с пособиями по юриспруденции, и моя мать точно знает, что никогда не обзаведется таким количеством макулатуры, ведь она занимает место и стоит денег.

– Вы кто такая? – спрашивает инспектор Раньи, закидывая ногу на ногу.

– Антония Коломбо, – отвечает моя мать и добавляет: – Мы не знакомы, и мне не назначено.

На несколько секунд наступает непроницаемая тишина, пока Антония не решается снова заговорить:

– Вы меня не знаете, но у вас на столе лежат мои документы, запрос на регистрацию, я уверена, он там, в этой кипе, там есть и я; я живу на улице Монтеротто, дом шестьдесят три, точнее, не живу, мое место жительства официально не признано, это двадцать квадратных метров в цокольном этаже, счета приходят не на мое имя, а я обязана платить штрафы за то, что самовольно заняла жилое помещение; я уже внесла залог, чтобы не съезжать, хочу оформить все по закону, ведь уже пять лет прошло.

Инспектор вскакивает со стула, теперь видно, что она невысокого роста. Она снимает очки, круглые, в черепаховой оправе, в ярости швыряет их на стол, криком приказывает моей матери пойти прочь.

– Я была в ваших инспекциях, прошлась по всем инспекциям, принесла документы, что вы просили, я вышла замуж за мужчину, который жил со мной, убедила его усыновить моего ребенка, я создала семью, я отвечаю всем требованиям, – говорит моя мать.

Инспектор принимается куда-то звонить, потом бросает трубку, грозится вызвать полицию, требует, чтобы моя мать убиралась сию же секунду, – как она вообще посмела обманом проникнуть к ней в кабинет? Эту фразу она говорит, повысив голос:

– Как вы посмели?

Моя мать садится на пол по-турецки, подол льняной юбки задирается, открывая белые, усыпанные родинками бедра. Она простирает руки над головой и говорит:

– Я никуда не пойду, буду сидеть здесь – ради моего дома!

И она не двигается с места, сидит, раскинув руки в стороны, ее портфель лежит на полу, он пуст. Моя мать – никакой не адвокат, у нее не назначено встреч с важными людьми, у нее есть дом, где она извела мышей и тараканов, откуда выбросила кучу шприцев, и ей нужен ответ.

Инспектор отходит от стола и, нарочно задев мою мать коленом, бросается к двери, открывает ее и зовет на помощь служащих со словами:

– Здесь какая-то сумасшедшая расселась на полу, выведите ее.

Девушка с хвостом, несколько мужчин, швейцар и консьержка сбегаются на зов и видят неподвижную, как ствол дерева, женщину, мою мать: руки воздеты к потолку, платье задралось и собралось гармошкой на бедрах. У нее каменное лицо, и с ее губ срываются оскорбления и разухабистые песни.

Она думает, что никто из них не знает, как это – дойти до состояния, когда терпеть уже невозможно; после одного-двух-трех-четырех-пяти соцработников, после одного-двух-трех-четырех-пяти почтовых отделений, после одного-двух-трех-четырех-пяти государственных адвокатов, после одного-двух-трех-четырех-пяти работников местного жилищного управления, после одной-двух-трех-четырех-пяти анкет, которые нужно заполнить, после одного-двух-трех-четырех-пяти штрафов, счетов, жалоб, угроз.

Служащие поднимают ее, тащат силой, хватают за руки и за ноги, и тогда ее блузка на ней расстегивается, обнажая бюстгальтер без косточек и полную грудь, юбка рвется, из-под нее виднеются трусы. Лучший наряд моей матери изодран в клочья, и она брыкается и вопит, как обезумевший дикий зверь.

А я как будто нахожусь там и смотрю на нее из угла кабинета, осуждаю ее – и не прощаю.

Дом там, где сердце

Мы живем в районе, который моя мать не любит называть окраиной, потому что для этого надо иметь хоть какое-то представление о центре, а мы в этом самом центре не бываем совсем, я никогда не видела Колизея, Сикстинской капеллы, Ватикана, виллы Боргезе, Пьяцца-дель-Пополо, мы никогда не ездили на экскурсии с классом, если я куда и хожу, то только вместе с матерью на местный рынок.

Все наше жилище – пять метров в длину, четыре в ширину, мне в нем нравятся только залитая цементом площадка и клумбы, на них растет одна трава, никто даже не подумал посадить цветы, и моя мать тоже не захотела, ведь сажать что-то – значит остаться.

Квартира – это кухня, что прячется внутри шкафа, раскладушка, втиснутая под кровать Мариано, электрический обогреватель, который можно ненадолго включить, только если совсем холодно, плакат с битлами над обеденным столом и четыре разномастных стула; квартира – это слышать скрип кровати, когда родители занимаются «этим», потому что комната одна на всех, и не выйти на улицу, не закрыться в ванной, ведь и с улицы, и из ванной тоже все слышно.

Дом – это я, девчушка, которой знакома только бетонная площадка, здесь мы с братом чувствуем себя королями, это наше место и больше ничье, мы копаем, прыгаем, готовим крапиву с муравьями и мелками, принесенными из школы, изображаем на земле числа, линии, треугольники, квадраты, садимся в них и твердим, что это все наше, что мы живем здесь, внутри начерченных на бетоне фигур.

«Д-о-м», – произносим мы, нужно лишь провести несколько линий: представить стены и крышу, окна, двери.

У нас есть это место, царство наших игр и детских мечтаний, потому что так захотела наша мать. Раньше здесь были владения тараканов, мышей и шприцев – последние забрасывали с улицы через решетку, ведущую в цоколь, или оставляли те, кто спал под дверью подъезда.

Наша мать надела позаимствованные у отца высокие резиновые сапоги, собрала все шприцы, один за одним, и сожгла их перед тем, как выбросить золу.

– Если вдруг найдешь шприц, – всегда говорит она, – избавься от него, потому что, если потом на него наступит ребенок, ты тоже будешь в этом виновата, ведь ты же ничего не сделала.

Она купила яд, попросила отца принести со стройки лопату и принялась охотиться, убивать, истреблять.

После месяцев работы дворик, к которому обращена беззубая пасть нашего дома, был очищен, и мать за руку привела туда нас и сказала: «Играйте».

Чтобы заполучить это жилье, она заняла денег у бабушки: нужно было выплатить отступные родственникам старушки, которая здесь и померла.

В этом бедном районе, населенном героинщиками и дряхлыми стариками, никто бы не мог позволить себе эту заросшую плесенью халупу, да и у моей матери тоже не хватило бы денег, поэтому она договорилась с владельцами, подала заявку на регистрацию по месту жительства, чтобы затем начать поиски другой квартиры, а пока принялась ремонтировать временное жилище.

Она думала, что много времени не потребуется, что ей так или иначе удастся свести концы с концами, что нам подыщут новый дом, а мы пока поживем тут, подождем.

Но мы ждем слишком долго, так долго, что моя мать все же сдается, чинит и драит полы, перекрашивает потолок, прочищает слив в ванной, потому что муниципалитет Рима не собирается предоставлять нам новый дом.

Все держится на честном слове, уже готово рухнуть, но последний корешок умудряется уцепиться за рыхлую почву. Так продолжается до тех пор, пока моя мать снова не беременеет, а отец (мой, а не Мариано) не получает травму на работе: он падает со строительных лесов, и его разбивает паралич.

К свидетельствам о браке и об усыновлении добавляется еще одно – об инвалидности, к заявкам на пособие по безработице – заявки на субсидии для многодетных семей и на устройство моих братьев в детский сад. Мы живем, умоляя город, мэра, Италию помочь нам, приютить нас, спасти, сохранить, не забыть, наша жизнь – это непрекращающаяся мольба.

Когда рождаются близнецы, мне шесть лет, а Мариано ненавидит всех, сильнее всего – отца, который ему не отец, он из угрюмого мужчины превратился в громоздкий и обременительный придаток, как плита, он больше не работает, пылесос, который ничего не собирает с пола, водонагреватель, который после пяти минут работы снова заставляет мучиться от холода. Он стал развалюхой, и Мариано мечтает его выбросить.

Мой отец, известный крепкими оплеухами и неуемной тягой к сексу, прикован к инвалидному креслу, добытому матерью через родственников в какой-то больнице, сам он почти не может шевелить ногами и за ужином почти не ест: какой смысл в еде?

Дома теперь живут мужчина, неподвижный, как статуя, как мраморная глыба, как плитка на полу, как дверной косяк, как бетонный парапет во дворе дома, и суетливая женщина, которая собирает, двигает, начищает до блеска, наводит порядок, клеит, травит, щеткой выметает воду, когда дом затапливает во время затяжных дождей. Неподвижный мужчина – это мой отец, а неутомимая рыжеволосая женщина – это Антония Коломбо.

У меня нет игрушек и мало подруг, мне достаются лишь жалкие пародии на вещи: кукла, скроенная из оставшихся лоскутков ткани, изрисованный альбом другой девочки, ботинки, купленные на рынке, – мы несем их домой без коробки, в пакете, у них уже протерта подошва. Вместо рождественской гирлянды – мандарины, вместо куклы Барби – ее фотографии, вырезанные из журналов.

Я считаю, что мы – отбросы, невостребованные карты в сложной игре, выщербленные стеклянные шарики-побрякушки, которые уже не могут катиться: мы неподвижно лежим на земле, как мой отец, свалившийся с неправильно установленных лесов на незаконной стройке, без договора и страховки. И снизу, оттуда, куда мы рухнули, мы наблюдаем, как другие вешают себе на шею колье из драгоценных камней.

Близнецы – крохотные вопящие существа – спят в огромной коробке, набитой одеялами, на кухонном столе, и вонь от их подгузников смешивается с запахом супа.

Мы с Мариано не понимаем, почему мы еще здесь, почему еще ни разу не пытались сбежать; мы – я и этот темноволосый парнишка – тайно составляем план, подгадываем момент для побега, но все равно не готовы свернуть за угол, скрыться за поворотом жизни.

* * *

Мы едва знаем карту Лацио, нашего региона, и улицы Рима, нашего города, потому что радиус нашего перемещения – район, ведь там, за его пределами, все слишком дорого, и там никто не стал бы доверять моей матери, не стал бы расплачиваться за работу ветчиной и хлебом.

Вот как рассуждает моя мать: тот, кто тебя не знает, никогда тебя не выручит, поэтому мы остаемся здесь, где всем известно, кто мы такие, и где она может создавать длинные и короткие цепочки связей, основанные на признательности и покровительстве.

Мариано – старший из детей, и он воспринимает каждого из нас как препятствие между ним и Антонией, ведь она какое-то время была матерью-одиночкой, и тогда, чтобы выжить, они стали единым целым.

Что до меня, то брат кое-как меня терпит, потому что я не плакса и умею молча слушать, когда он вываливает на меня свои сказки, а с ними и внутренних демонов; это мрачные, жуткие истории, в которых очередная девочка погибает, а волк всегда торжествует. Он на четыре года старше, в детстве разница в возрасте кажется больше, поэтому он представляется мне взрослым, почти стариком. Именно он вмешивается, когда меня задирают, – честно говоря, я не сильно высокого мнения о других девочках и смотрю на них с раздражением, ведь мне кажется, будто у них есть что-то, чего нет у меня, только я пока не нашла для себя способ дать им отпор.

Одна из них, светленькая, похоже, австриячка, зовет меня «Морда-как-у-летучей-мыши»: с ее слов, у меня вытянутые вперед губы – «уточкой». Поэтому в ванной я встаю на носочки, смотрю в зеркало, но не вижу ничего особенно уродливого, к тому же я знаю, что летучие мыши в прошлом были обычными мышами, а не утками. Только вот детские насмешки могут ранить и без причины: если ты не такой, как все, с каким-то изъяном, тебе несдобровать; если же ты вписываешься в коллектив, то можешь оставаться незамеченным. Мы уже достаточно ущербные сами по себе и не можем позволить себе губы уточкой или огромные уши.

Когда я рассказываю об этом Мариано, он приходит за мной в школу, просит показать, где та девочка, кричит ей:

– Заткнись, уродина! – и ударяет ее кулаком.

У меня по спине пробегают мурашки, я восхищаюсь братом, который одним жестом поставил хамку на место, его вспыльчивость становится для меня чем-то вроде тайного сокровища.

Его поступок не оценили ни учителя, ни мать – она несколько дней подряд заставляет Мариано ходить со связанными за спиной руками и говорит: «Пусть обходится без них или же просит помощи у нас; раз уж он не умеет обращаться с руками как следует, значит, останется без них».

У Антонии для каждой проблемы находится оригинальное решение, она редко шлепает нас или отвешивает пощечины, а предпочитает лишить чего-нибудь.

Если мы шумим дома, то остаемся без ужина; если заигрываемся и не помогаем с близнецами, она отправляет нас в школу без полдника или отбирает у нас пенал: она прирожденная забастовщица, образец сопротивления и стойкости.

У нее свои принципы, взявшиеся неизвестно откуда, может, перенятые от моей бабушки, сложившиеся в течение жизни или, может, просто появившиеся на свет вместе с ней: она неверующая, вышла из партии, ей ведомы только справедливость, упрямое стремление к тому, чтобы делать все правильно.

Меня по-особенному тянет к цветам, не к нескольким жалким цветочкам, которые сами по себе вырастают во дворе, весенним чахлым маргариткам, а к розам в чужом саду, к жасмину, к гортензиям – я вижу их, когда мы с матерью проходим по улице, и хочу сорвать.

Однажды я все-таки решаюсь на это, потому что хочу настоять лепестки розы в пластиковой бутылке с водой, так делают мои одноклассницы, а потом хвалятся в школе своими вонючими, но эксклюзивными духами собственного изготовления. Антония замечает, что я пытаюсь сорвать розу – та вылезла наружу из сетчатой ограды, – и начинается ссора.

– Чужое брать нельзя! – ругается она.

– Но ведь она растет на улице, а улицы общие, – возражаю я.

– Значит, ты вдвойне воровка: общее тем более трогать нельзя, – цедит мать сквозь зубы.

Ломать вещи, портить их – кощунство, последствия которого моя мать моментально исправляет, она находит способ починить или использовать вещь не по прямому назначению, но когда дело касается общественного имущества, она не знает компромиссов: нельзя топтать траву на площадке, бросать бумажки мимо урны, рвать розы в парке, портить библиотечные книги.

Книгами она просто одержима, потому что дома нет телевизора, только радио, и особенно теперь, когда отец или лежит в кровати, или сидит в кресле, чтение – единственный способ скоротать время, а так как у нас нет ни денег, ни места для собственных книг, мы берем общие, они для нас – настоящие святыни, их нужно хранить аккуратной стопкой. У матери записано, когда нужно вернуть книги, она вечно подгоняет, чтобы мы успели дочитать их вовремя, следит, чтобы мы не пачкали и не мяли страницы, а если это происходит, тащит нас в библиотеку, заставляет извиняться перед библиотекарем, перед другими детьми и платит за испорченную книгу, даже если ей говорят, что не нужно, она возражает: конечно, нужно.

Когда я осмеливаюсь сказать ей, что то, что принадлежит всем, как будто бы не принадлежит никому, она отвечает:

– Выбрось это из головы, иначе вырастешь гадиной.

* * *

Антония больше не наряжается, приходит в том же, что носит дома, потная, с заколкой-крабом в волосах, у нее круглое лицо, но узкий лоб, длинные ресницы, нос не крупный, но и не курносый, она не худая, не толстая, с виду совершенно здоровая женщина.

Она постоянно твердит это и нам: важно выглядеть здоровым, тощие ноги – не дело, а впалые щеки только пугают.

Антония решила: чтобы заполучить то, что ей нужно, она должна стоять до конца, ее появление на сцене столь же нежеланно и опасно, как софит, что срывается с потолка и падает на подмостки. Ей следовало освещать других, а она претендует на главную роль.

Неблагополучная, несчастная, нелюбимая женщина с пачкой документов, она выбрала среди работников того, кто кажется дружелюбнее остальных, и записала его имя на бумажке: Мурри Франко.

– А теперь слушай меня, Мурри Франко, я Коломбо Антония, и если вы мне не поможете, я вернусь сюда и спрошу с тебя, – заявляет моя мать, отдавая ему документы папку за папкой.

Мурри Франко пытается быть вежливым:

– Послушайте, синьора, вы проникли сюда обманом, и наша начальница об этом не забыла, вряд ли решение будет принято в вашу пользу.

Коломбо Антония не сдается:

– Значит, я положу вам на стол еще пятьдесят заявлений, пока не надоем настолько, что вы не сможете не обращать на меня внимания. У меня теперь уже четверо детей и муж-инвалид.

И так – еще месяц, два, три, и если работник меняется, она знает, что придется начать сначала, поэтому, не застав Мурри Франко на месте, она говорит, что придет на следующий день или запишется еще раз.

Вернувшись домой, она говорит с нами о Франко так, как будто он аптекарь или владелец газетного киоска, кто-то знакомый, часть известного, внушающего доверие мира; мы же не знаем, как он выглядит, какое у него лицо, телосложение, он кажется нам чужаком, мы не понимаем, что он делает для нашей матери, поэтому начинаем ревновать, и сильнее всех это ощущает Мариано.

– Она видится с этим типом, а твой отец и слова ни сказал, – однажды с укоризной бросил мне брат, будто я в этом виновата, как и в том, что у меня есть отец, а у него – нет, или же в том, что такой отец ему не нужен.

– А что ему говорить? – отвечаю я, глядя на отца: он сидит в кресле-каталке, его колеса упираются в ножку стола, на коленях у отца лежит раскрытая газета «Манифесто», он изучает каждую страницу минимум по полчаса и, думаю, уже забыл, о чем читал.

– Да хоть что-нибудь, – отвечает Мариано, бросая на отца взгляд, полный осуждения: брат всегда смотрит на него так.

Папа – как потухшая, перегоревшая лампочка; я подхожу, кладу руку ему на колено, пусть он и не чувствует прикосновения, спрашиваю, кто такой этот Франко и не хочет ли отец что-нибудь ему сказать.

Папа не смотрит на меня, но отвечает:

– Скажи брату, чтобы закрыл рот.

Они с Мариано сражаются на расстоянии, что разделяет кресло отца и кровать брата, ведь они всегда в одной комнате – невозможно сбежать, невозможно сделать вид, что не слушаешь.

– Ее арестовали, – добавляет отец, пока Мариано раздраженно натягивает кроссовки: он хочет пойти на пробежку.

– Кого? – спрашиваю я, глядя вниз, на газетную страницу.

– Ну эту… как ее… инспекторшу, – поясняет отец, но я не знаю, кто такая инспекторша и что она инспектирует, поэтому ищу подсказку среди напечатанных на бумаге слов, пытаюсь разобраться, затем читаю имя, на котором отец держит палец: Виктория Раньи.

Я не знаю, кто это, читаю ее имя снова и снова – Виктория Раньи, – я даже произношу его вслух, и тут мать входит в квартиру, неся с собой канистру из-под средства для мытья полов: она никогда не возвращается с пустыми руками, приносит стеклянные банки, пластиковые бутылки, куски фанеры – то, что другим не нужно, нам точно пригодится.

– Виктория Раньи что? – спрашивает она, ставя бутылку на стол, у которого мы сидим. – Мариано, ты куда собрался? – добавляет она, но Мариано, не удостоив ее взглядом, уходит, поэтому не застает, как на лице матери впервые проступает удовлетворение, не видит, как разглаживаются суровые морщины на лбу, не может уловить, как в ее глазах зажигается огонек, как губы расплываются в улыбке.

Антония вырывает газету у отца из рук, читает, перечитывает, потом я вижу, как ее губы начинают дрожать, вижу, что она плачет.

Я ошарашенно гляжу на нее – я почти ни разу не видела, как она плачет: ни в больнице, когда она рожала близнецов, ни когда умерла ее бабушка, ни когда отец упал с лесов.

– Она под следствием, ее отправят за решетку, – рыдая, произносит мать, и я не понимаю, рада она или расстроена.

– Вы с ней дружили? – спрашиваю я робко, и она разражается смехом, глаза у нее еще влажные, но она громко хохочет.

* * *

Антонии надо показать, чего нам не хватает: горячей воды нет, из розеток торчат оголенные провода, нам негде развернуться, свет плохо проникает внутрь, и то редко, однако когда они приходят к нам, она продолжает твердить:

– Мы справляемся, у нас чисто.

Новая начальница – из бывших соцработников, когда она читает в нашем деле, что четверо детей живут на двадцати квадратных метрах, она хватает красную ручку и выводит на первой странице: «Срочно!»

Теперь они основательно принимаются за нас, приходят смотреть, как мы живем, видят сидящего на кровати отца, который даже не здоровается, видят близнецов, которые вцепились в юбку матери – вдвоем они того гляди повалят ее на пол, – у шкафа лежит мешок с их одеждой, спят они в коробке, прижавшись друг к другу, они еще не пробовали жить отдельно друг от друга.

Мариано во дворе, и мы слышим, как он вопит, притворяясь, будто попал в беду, он кричит «Помогите, помогите!» своим взрослым голосом, но мать говорит:

– Не волнуйтесь, он в порядке, просто пытается привлечь внимание.

Чужаков двое, из-за них наш дом кажется еще меньше, теперь он всем нам кажется подсобкой, чуланом со швабрами и чистящими средствами.

– Полиция! – вопит Мариано за окном, а затем швыряет на землю петарду.

Чужаки что-то записывают, задают матери вопросы о состоянии квартиры; когда они уходят, отец ложится набок и начинает храпеть, я принимаюсь грызть сырую морковку, а мать кричит Мариано с порога:

– Гаденыш, это были люди из муниципалитета, на ужин сегодня получишь сухари.

Две недели спустя новая начальница звонит матери, очередь на жилье, как известно, длинная, и наше дело долго стояло на месте, но она хочет, чтобы мы съехали из подвала, он для нас слишком маленький, она подыскала нам квартиру, мы не можем получить ее по стандартной процедуре, но чиновница сумеет дать нам ее во временное пользование и выпишет справку, с которой мы имеем право жить там в ожидании дальнейших указаний.

Мать делает кучу копий этой бумажки, разносит их по всем учреждениям: на почту, в банк, в налоговую, держит в кошельке, крепит на стену, хранит ее рядом с нашими документами и коробочкой с первыми выпавшими молочными зубами.

Мы с Мариано, опечаленные и подавленные, прощаемся с нашей цементной площадкой.

Наше новое жилище находится в районе для богатеньких, на Корсо Триесте, рядом с офисами и банками, оттуда пешком можно дойти до парков Вилла Ада и Вилла Торлония, а в десяти минутах – клуб «Пайпер», соседний район Париоли, самый шикарный в городе; в шестиэтажном здании с двумя внутренними двориками муниципалитету принадлежит только одна квартира, и теперь в ней живем мы.

И вот мы, с коробками, безделушками, кактусами, высаженными в стаканчики из-под йогурта вместо горшков, с зубными щетками в банке из-под фасоли вместо красивого стакана, с вешалками для одежды, сделанными из картона и клейкой ленты, и с грязным бельем, спрятанным на дне огромных мусорных пакетов, становимся владельцами этой обители.

Здесь три спальни, кухня, гостиная, настоящая прихожая с настоящей лестницей, настоящая ванна, настоящая дверь, настоящая плита, настоящие жалюзи.

Мы с Мариано ставим два мешка с нашими кособокими игрушками посреди спальни – она кажется слишком большой для нас двоих, настолько, что нам даже немного страшно.

С тех пор как мы поселились здесь, я плохо сплю, запрещаю брату выключать свет, с завидной точностью просыпаюсь в полночь от кошмара, который мне никогда не удается запомнить как следует, знаю лишь, что падаю и меня никто не ловит.

По ночам я больше не слышу тяжелого дыхания отца, не слышу плача близнецов, только вижу, как Мариано встает, подходит к окну и смотрит вниз, на улицу.

Соседи сверху жалуются, что близнецы совсем не спят, что мы с Мариано слишком быстро бегаем, что мать громко слушает радио, пока моет посуду, что отец каждое утро ругается: вместо того чтобы сказать «Какой чудесный день!», он сквернословит так, что хоть святых выноси.

В новом доме есть товарищество собственников, есть управляющие, собрания, на которые нас не пускают, потому что на самом деле квартира не наша, мы ее не покупали и, в отличие от остальных, ничего нашего здесь пока нет.

Во дворе полно роз – желтых, красных, коралловых – и плодовых деревьев, но срывать ничего нельзя, каждую среду приходит садовник и опрыскивает их чем-то вонючим.

Когда в первый день мы с Мариано играем под окнами, сверху на нас выливается ведро воды: какая-то синьора не одобряет, что мы устроили гвалт.

Мариано кричит ей:

– Стерва!

А она угрожает вызвать карабинеров.

Тогда уже мать прикрикивает на нас и запрещает Мариано шуметь, потому что эти люди поселились тут раньше нас, нельзя вести себя как в старом доме, мы должны подстраиваться под других, уважать их.

Ходить за продуктами в этом районе нам сложно – все слишком дорого; в школу мы пришли в середине года, и учителя считают, что мы так отстали, что лучше остаться на второй год; брата постоянно выгоняют из класса, а я говорю все меньше, отвечаю короткими, рублеными фразами, пишу криво, и я ужасно завидую, как получаются «o» и «m» у других девочек.

Единственная подруга матери – консьержка, сицилийка, низенькая, не слишком разговорчивая, но шустрая и дотошная в уборке; она выслушивает чужие жалобы, споры и другие россказни, но о себе не говорит, сортирует почту, у нее есть стойка с ключами от всех квартир, подвалов, от всех замков в доме – они ничем не различаются внешне, и только консьержка знает, какой ключ отпирает какую дверь, это ее тайна.

Консьержку зовут Нунция, у нее есть дочь Роберта, которая, как и мой отец, прикована к инвалидному креслу, но она ниоткуда не падала, а родилась такой, она плохо разговаривает, часто роняет голову на грудь или смотрит таким отсутствующим взглядом, будто она не здесь.

Возвращаясь из школы, я всегда останавливаюсь посреди двора и, если никто не видит, бросаю на землю портфель и иду к фонтану – он из белого камня, грязный, но в воде плавают кругами шесть золотых рыбок. Я часами стою, опустив руку в воду, пытаюсь их погладить, они ускользают, уплывают, потом снова приближаются, а я все загребаю и загребаю, складываю ладони горстью, собираю веточки, что падают на поверхность.

Мне кажется, эта игра никому не мешает, мы не шумим – ни я, ни рыбки, – к тому же я составляю им компанию, не вычерпываю слишком много воды из фонтана, не пью ее.

В саду есть уголок, куда солнце попадает даже зимой, – там, если поднять глаза, можно увидеть кусочек неба, – подходящее место, чтобы забыть, что находишься в самом центре города; Нунция сажает туда свою дочь Роберту, ведь той нравится солнце. Их квартира рядом с каморкой консьержки, она самая маленькая во всем доме, и, к счастью, к ней ведет меньше всего ступенек; впрочем, воздуха там тоже немного.

Роберта – молчаливая девочка, временами она издает клокочущие звуки, облизывает губы, растягивает слова, просит о чем-то, и только ее мать понимает о чем; однако дать понять, что она хочет посидеть на солнышке, ей удается легко.

Я замечаю, что многие соседи проходят мимо и не здороваются с ней; на меня они тоже смотрят косо и идут дальше, не останавливаясь, не глядя на рыб, поэтому я сама говорю:

– Привет.

Громко говорю это всем, чтобы увидеть, как они отреагируют, ответят или нет; кто-то бормочет: «Доброе утро» или «Добрый вечер», – а кто-то – ни слова, даже не утруждает себя ответом.

Одна из соседок, немка, сердито смотрит на нас из окна, а когда спускается во двор, то прогуливается туда-сюда, улыбается другим женщинам, но нам – никогда; она глядит на меня, упирает руки в боки, отступает, идет к консьержке, жалуется и потом возвращается, и вот однажды она, пунцовая, набрасывается на меня: она – стража, а я – бандитка, – хватает меня за руки и вытаскивает их из воды.

– Прекрати, а то испортишь воду! – пронзительно вопит она, у нее голубые глаза и высокий лоб.

Вся эта возня пугает рыб, они суетливо – с вытянутыми хвостами и отчаянием в глазах – наворачивают круги в фонтане, похожем на котел. Роберта нервничает, сучит ногами, немка хватает меня за руку и тащит ко входу в подъезд, к лестнице, которая ведет к нашей квартире.

– Ну, шагай, – приказывает раскрасневшаяся соседка, и я взбегаю наверх, перескакивая через ступеньку, иду искать мать.

Я вижу, что один из близнецов висит у нее на шее, а второй стоит босыми ногами на столе и виляет попой, как будто танцует.

– Мам, – говорю я; от бега по лестнице я вся взмокла, – та немка наорала на меня у фонтана, сказала, что я испорчу в нем воду.

– Я тебе сто раз объясняла, нельзя играть во дворе, здесь тебе не старый дом: фонтан здесь для красоты, ясно тебе? Не чтобы играть, а чтобы дом был красивый, как девочкам завязывают бантики.

– Я стояла молча и смотрела на рыб, да и вообще, зачем этим дуракам красивый дом, в котором ничего нельзя трогать? – возражаю я.

– А зачем им бусы, оборки, кружева? Нет от них никакого проку, люди просто наряжаются, и все.

Еще несколько дней я прохожу мимо фонтана, глядя на него как на ушедшего возлюбленного, даже рыбки и розы – безделушки, ненужные цацки, никому до них нет дела.

Вскоре я замечаю, что Роберта не сидит там, где обычно, хотя дни были солнечные, она больше не спускалась во двор, и мать тоже это замечает, поэтому идет узнать почему.

Выясняется, что и здесь постаралась немка, она сказала консьержке, что ее пускающая слюни дочь – не самое приятное зрелище, хватит и «этих», то есть нашего семейства, так никто не захочет купить квартиру в нашем доме, из-за нас жилье теряет в стоимости.

Тогда мать ждет, пока не вернется немка, спускается вниз с близнецами на руках, со мной и Мариано, говорит нам подойти к стене дома и снять футболку, потом сама снимает блузку и в одном лифчике встает к стенке, как приговоренная к расстрелу, а когда соседка с мужем заходят во двор, мать говорит им:

– Если вы не разрешите девочке спускаться в сад, мы так и будем тут стоять каждый день, я и дети, без одежды – в знак протеста.

Она кричит, и из окон, выходящих во двор, высовываются люди; немка же стоит как вкопанная, как столб, как вешалка, а затем говорит:

– Я вызову полицию.

– Вызывайте, мы не сдвинемся с места. Как можно запрещать девочке сидеть на солнце? Девочке, которая не может ходить. Так я и скажу карабинерам, а если нас прогонят, мы все равно вернемся, вы не представляете, какой я могу быть упрямой, если захочу, даже не представляете.

Вмешивается муж немки; они все орут друг на друга, а мы так и стоим, прислонившись к стене, полуголые – Мариано разделся до трусов, а у меня задрана юбка.

Мы готовы устроить революцию.

– Видите эти ворота? – спрашивает муж немки, который явно старше ее лет на десять. – Мы установили их после войны, потому что старые украли фашисты. У этого дома есть история, – замечает он сдержанно, с плохо скрываемым раздражением. Возможно, именно этот его спокойный, но в то же время язвительный тон еще сильнее задевает мою мать.

– А кто теперь фашисты? Вам есть дело до ворот, а до детей – нет, вы не разрешаете им играть, не поздороваетесь, не улыбнетесь, не даете им даже посидеть в уголке, что вы за люди? Я чуть не подхватила ВИЧ, чтобы моим детям было где поиграть.

Рыжеволосая женщина бьет себя в грудь, притворяется, как будто колет себя в плечо шприцем.

Они не знают, что сказать, и молчат.

Мы по условленному знаку одеваемся и гуськом шагаем за матерью, она предупреждает, что мы еще вернемся.

И мы правда возвращаемся, каждый день после школы идем закатывать сцену во дворе, пока Роберта не возвращается на свое место в солнечном уголке сада.

– Нужно стоять на своем, пока не добьешься желаемого, и если продолжаешь настаивать, тебя ничто не остановит, – говорит мать, обращаясь к Мариано, когда видит, как счастливая с виду Роберта в своем махровом слюнявчике размахивает и вращает руками в воздухе.

Наша мать – как героиня комикса, как Анна Маньяни в кино, это она бушует, она не сдается, она ставит их всех на место.

Мы с Мариано, в коротких штанишках, с напряженными икрами, стоим в коридоре, из которого двери ведут в комнаты, стоим и смотрим в глаза нашему страху: никогда не стать такими, как Антония, не сделать достаточно, не выиграть ни одной битвы.

Затонувший вертеп

Однажды утром, когда я захожу на кухню, Антония вручает мне кепку травяного цвета с косым козырьком и говорит:

– Сегодня я тебя кое-куда отведу.

– А где Мариано? – спрашиваю я, потому что его плошки с завтраком нет на столе.

– На улице. Он с нами не пойдет, – холодно отвечает мать. – Одевайся, а то опоздаем.

– А близнецы и папа? – допытываюсь я.

– Консьержка за ними приглядит, – резко замечает она. – У тебя веснушки на носу, – добавляет она, рассматривая меня так, словно видит впервые.

Я – маленькая она, а она – взрослая я: те же вьющиеся рыжие волосы, те же болотно-зеленые глаза, то же неумение сочетать цвета, пить из узких высоких бокалов, те же веснушки на носу.

Для меня все, в чем мы похожи, – невыносимое уродство. Веснушки – хуже прыщей, глаза – и не зеленые, и не карие, слишком бледная кожа выглядит болезненно, а хуже всего – волосы, они притягивают неприятности.

Мы с матерью едем на автобусе, потом на метро с двумя пересадками до виллы Аурелия, оттуда – на электричке по недавно отремонтированной ветке. Мне кажется, будто я пересекаю галактику, мои махровые розовые шорты – как скафандр, кособокая кепка – шлем, через стекло которого я смотрю на звезды.

Сиденья обиты тканью в мелкий ромбик, подголовники ярко-синие, с одной стороны у них специальное уплотнение, выступ, на который можно опереться головой и вздремнуть.

Мусор и бумажки выкидывают в металлический контейнер, он издает скрип, когда закрываешь крышку, поэтому напоминает мне пасть механической акулы – как из фильма «Челюсти». Я забавляюсь с крышкой, поднимая и опуская ее со щелкающим звуком, пока женщина рядом с нами не начинает фыркать, тогда мать грозится, что отберет у меня кепку и мне напечет голову.

Из-под сиденья дует холодный воздух из кондиционера, и наши ноги в парусиновых туфлях мерзнут. Козырьки и заборы на станциях сделаны из железа и зеленого оргстекла, а когда я спрашиваю, где мы сейчас, пытаясь понять, как далеко мы уехали, Антония отвечает:

– В поезде. – И на этом разговор окончен.

Она захватила с собой кроссворд и теперь решает его, со мной не советуется; я подглядываю тайком и вижу, что она только что написала по вертикали слово «Созвездие».

– Какое?

– Что «какое»?

– Какое созвездие?

– Я в них не разбираюсь.

– Может, Большая Медведица?

Она не отвечает и уже перешла к следующему слову, номер двадцать семь по горизонтали.

Я не помню, чтобы мы хоть раз так долго куда-то ехали, разве что когда ездили на море в Остию, к бабушке, но там мы бываем редко и недолго, потому что отец остается один, бабушка терпеть не может близнецов, а мать переживает, что Мариано напорется на шприц, если так и будет бегать по пляжу босиком в темноте.

– Куда мы едем? – спрашиваю я, елозя на жестком набивном сиденье.

– Смотреть дом, – отвечает Антония, как будто речь о стуле или о пляжном зонтике, о чем-то обыденном.

– Чей дом? – спрашиваю я.

– Наш дом, – говорит мать, и мне кажется, что она надо мной издевается, в рыжих волосах прячется ложь, а поезд везет нас в пустыню.

У нас нет дома, только место, куда нас пускают пожить по доброте душевной. Я говорю «по доброте», потому что не хочу признавать, что это происходит из жалости – возможно, это самое подходящее слово, или нет… может, лучше подойдет «поддержка», или «помощь», или «нужда», или «обман».

Распахнув глаза, я читаю вслух названия остановок, и Антония сообщает, что мы в северной части Рима, это виа Кассия, вот станция «Чезано», здесь находятся казармы, а мне кажется, что мы пересекаем целый континент и скоро встретимся с разными народами, вторгнемся на вражеские земли.

На голубой табличке на следующей станции написано: «Ангвиллара-Сабация» – и мать говорит, что пора выходить. Я чувствую, как ноги не слушаются, но молчу, тем временем поезд уходит, а мы спрашиваем дорогу.

– Озеро далеко? – спрашивает Антония, и мы узнаем, что до него четыре километра, автобусов нет, так что нужно или идти пешком, или ловить попутку.

Мать выходит со станции, перед ней несколько навесов, чтобы укрыться от дождя, газетный киоск, фургончик с кофе, перекресток двух улочек, вокруг – поля и деревенские домики.

Чуть дальше виднеется церковь, мне она кажется некрасивой и унылой, заметно, что ее построили недавно, по форме она напоминает цирковой шатер, на стенах резьба, дверь со стеклами и ручки на ней, как в больнице, только по кресту на куполе можно понять, что это за здание. За церковью прячется спортивная площадка воскресной школы, а перед ней – небольшая площадь, пятачок с неработающим фонтаном.

Антония идет к навесам, ждет, пока кто-нибудь остановится и предложит нас подвезти, нелепо машет руками, совсем не улыбается, нас никто не замечает, а мать крепко сжимает мою руку, точно револьвер.

Моя мать редко надевает платья по фигуре или с декольте, она носит шорты по колено с карманами по бокам, мужские футболки с круглым вырезом, номерами и логотипами строительных фирм, поэтому отец говорит, что она похожа на рабочего.

И у меня, и у вышеупомянутого «рабочего» рыжие волосы, мы замерли, словно в молитве, в ожидании ответа, мимо проезжает всего три машины, ни одна из них не останавливается.

Я говорю Антонии:

– Поехали домой.

Она раздражается и тянет меня за руку к себе.

– Не глупи, это чудесное место, тут даже озеро есть, – с уверенностью заявляет она.

* * *

Снаружи дом напоминает небольшую фабрику вроде тех, где делают рыбные консервы или ботинки на тонких шнурках, где на заднем дворе сваливают отходы, рабочие отмечаются на входе каждый день в семь утра, но на самом деле это социальное жилье, целый комплекс, окруженный типовыми частными домами, рядом две площадки: для тех, кто на поводке, и тех, кто с погремушками, – и небольшой участок земли, залитый цементом, но цветом похожий на песок на гавайском пляже.

Комплекс выходит на главную улицу, рядом магазин стройматериалов, оптика, где по акции продают две пары очков по цене одной, и недостроенное здание.

Все окна расположены на одной высоте, на квадратных балкончиках поместятся разве что столик, две табуретки, горшок с алоэ и шкафчик для метелок и прочих мелочей; за входной дверью расходятся в стороны две одинаковые лестницы. Само здание небольшое, не старое, но и не новое, напоминает женщину среднего возраста, которая, хоть и не наряжается в кружева и жемчуга, не любит выходить в люди, не замазав синяки под глазами.

Антония ведет меня на первый этаж, где нас встречает синьора в платье в цветочек – спереди у платья V-образный вырез и запа2х, а на спине завязочки, как у фартука, – она жмет нам руки и улыбается, широко и натужно улыбается, ее зловещий энтузиазм наводит на мысли о том, что тебя могут ограбить.

Мать представляет ее мне, и она говорит:

– Мирелла, очень приятно познакомиться.

Я называю только свое имя, без «очень приятно».

Квартира почти такая же большая, как в доме на Корсо Триесте, и Мирелла особенно напирает на то, что здесь есть балкон, где можно спать (что необходимо летом) и удобно сушить белье, на кухне есть все необходимое, газовая плита работает. Она говорит, район спокойный, и продолжает: социальное жилье здесь совсем не такое, как в Риме, взрослые работают, дети играют в парке, ванная, надо отметить, просторная, так что мой отец, приноровившись, сможет без проблем мыться сам, диван и шкафы можно оставить. Есть три спальни, добродушно добавляет она, но одна из них практически каморка, – я думаю, ее отдадут близнецам, им придется, как и раньше, делить все на двоих: они как ломтики сыра для бутербродов, запечатанные в тесную упаковку.

Мать говорит:

– По мне, так все прекрасно.

Я спрашиваю:

– Для чего прекрасно?

Мне никто не отвечает.

Они обмениваются любезностями и рукопожатиями, болтают о том, что из мебели останется, а что вынесут, что нужно будет подписать, а я не могу уяснить, о чем они договорились, не понимаю, на какие деньги мы купим эту квартиру, да и зачем, если у нас уже есть квартира, причем не в этой глуши, где не ходят автобусы, а церкви страшные, как супермаркеты.

Я вхожу в комнату, которую, должно быть, отдадут нам с Мариано, осматриваюсь и вижу, что на полу лежит серая плитка, похожая цветом на кожу акулы, не блестящая, без рисунка, с виду не паркет, не терракота, просто шершавая плитка, даже смахивает на цемент. На стенах уродливые обои в разноцветный горошек, как будто это комната для младенцев, грудничков, самых горластых, раздражающих детей, стены из гипсокартона пропускают каждый шорох, а еще в комнате ужасно жарко, солнце бьет в окно, комната – как душная теплица, а я – лимонное дерево.

Меня утешает лишь то, что я буду спать рядом с братом, слушать, как он сопит во сне, наблюдать, как он гасит свет, как бросает носки в корзину для грязного белья, как разговаривает во сне: «А теперь хватит, лошадь, луна, прощай, позови меня, зачем?..»

Синьора Мирелла и моя мать обнимаются, и мать говорит:

– Эта квартира – просто спасение.

* * *

Я впервые вижу озеро не в день зеленой кепки, а в день переезда.

Мать начала организовывать его заранее: составила списки, нашла коробки и скотч и принялась виртуозно упаковывать вещи; я видела, как она закрывала коробки с кучей тарелок и стаканов, словно там только поролон и папиросная бумага, как она бережно, на руках, вынесла вешалки и люстры, сама, потея и проклиная все на свете, часами таскала сушилки, стулья с мягкой обивкой и полки.

Я ограничилась только тем, что она мне поручила: приводила в порядок одежду, распределяла по стопкам – по одной для каждого члена семьи, – отделяла зимние вещи от летних, упаковывала в коробки, подписывала и складывала в угол.

Мариано все это время не делал ничего в знак протеста против решения матери, которое казалось ему противозаконным, фашистским.

Майклу и Роберто пять лет, у них одинаковые лица, различающиеся только одной родинкой; одинаковыми глазами они наблюдают, как мы цапаемся, обзываемся, кочуем с места на место.

Когда мы приезжаем в новую квартиру, снова начинается череда мешков и мебели, нам помогает один из друзей матери, его зовут Винченцо, они знакомы с детства. Мы называем его по имени, отец называет его «этот». Грузовик его, его силами наши пожитки поднимаются в новую квартиру и бросают там якорь, он же отправляет отца на лифте на нужный этаж, и он же предлагает скататься поглядеть на озеро, прежде чем уехать на опустевшем грузовике. Винченцо, мать и я едем к озеру, оставив близнецов на Мариано, который, точно пришелец, бродит по квартире, ищет Млечный Путь, ищет лесенку, чтобы подняться на свой корабль и скрыться.

Площадка возле мола забита припаркованными машинами, вдоль него тянется железная ограда, и мы с Антонией поднимаемся на пирс, пока Винченцо пьет кофе в баре неподалеку.

– Что там, внизу? – спрашиваю я, перевесившись через перила, чтобы рассмотреть опоры пирса, всматриваясь в темную воду, но ничего особенного там не видя.

– Грязь, – отвечает мать и прибавляет: – Не смотри вниз, лучше посмотри вокруг.

Она поднимает мне голову и указывает на холмы, другие селения, замок Браччано, набережную озера в Тревиньяно, лес, горы Чимини вдалеке; вон там, говорит она, Витербо, а там – Манциана, говорит, что на променаде можно купаться, что растущие вдоль него деревья – тополя, что вода всегда теплая; и я снова смотрю вниз.

– А что внизу, под пирсом? – спрашиваю я снова, потому что увидела, как в воде что-то блеснуло.

– Ничего, одна вода, – отрезает Антония, продолжая любоваться другими берегами и пляжами в других поселениях. – Мне нравится здешний свет, вон там, над домами, – прибавляет она наконец.

Я упорно гляжу туда, где в воде будто промелькнул призрак: осколок, рыба, сдутый мяч.

Какой-то светловолосый мальчишка сидит на перилах, свесив ноги, и указывает туда же, куда смотрю я, на то загадочное место, говорит, что там с незапамятных времен лежит затонувший вертеп, с младенцем Иисусом, с волом и осликом, по праздникам его подсвечивают, это местная традиция.

Я подаюсь вперед, вглядываюсь снова и снова, но не вижу ничего, вода прозрачная, но ее толща не дает мне разглядеть вертеп.

Тогда я говорю:

– Не может быть.

Он отвечает:

– Приходи в Рождество, сама все увидишь.

Я с вызовом смотрю на паренька: на нем дурацкие шорты цвета хаки, как будто он только выбрался из леса.

Мать обрывает наш разговор и уводит меня, говорит, что это ерунда, не появится там ни головы, ни глаза, ни ноги, ни одеяний, и я колеблюсь, не зная, кому верить: матери, которая не видит ничего, или мальчишке, который видит все.

* * *

Когда мы уезжаем из Рима, моему брату пятнадцать, и чем старше он становится, тем заметнее становится его нос: длинный, но с узкими крыльями, с опущенным вниз кончиком и горбинкой на переносице, – он напоминает отвесную гору или изрезанный берег какого-нибудь северного моря. Такого носа нет ни у кого из нас, это единственное, что досталось ему от отца, даже фамилия у Мариано не его, брат не знает ни его имени и фамилии, ни даты рождения, ни места работы и проживания, он бы не узнал его в толпе, не смог бы разыскать его бы под Рождество, чтобы, как водится, поздравить с праздниками.

Мать называет нос брата характерным, я – накладным, потому что кажется, будто он совсем не подходит к лицу и его прилепили туда случайно, такого нет ни у меня, ни у Антонии, ни у Роберто, ни у Майкла, ни тем более у моего отца. Более того, со временем отец понял, что этот нос – его шанс отыграться, стать невыносимым, без лишних телодвижений: он перенял у детей манеру ранить, не напрягаясь.

Не нужно ждать особого случая, чтобы указать Мариано на то, что у него какая-то посторонняя штука на лице: мол, когда он кивает, то может резать хлеб, как ножом, а когда отрицательно качает головой, все сшибает со стола.

– Сначала появляется нос, а потом уже Мариано, – говорит отец, покуривая на балконе и сбрасывая пепел в горшок с алоэ; он всегда сидит на одном и том же стуле, скрипучем, с грязной обивкой, на сиденье уже обозначились очертания его задницы.

В новом доме в Ангвилларе есть лифт, поэтому отец мог бы попросить нас с матерью спуститься вместе и отвезти его на детскую площадку посидеть в тенечке, на солнце или и там и там одновременно, поставить коляску наискосок, подремать – в общем, посидеть как угодно, найти свое место в мире, но он не хочет. Его перемещения выглядят так: с кровати на кресло-каталку, оттуда на просто кресло или просто стул, со стула на диван, с дивана в ванну, из ванны на унитаз, с унитаза на кровать и затем по новой.

Каждые три дня он вынуждает нас проводить безрадостный ритуал мытья, и мы должны ему помогать, усаживать его, подталкивать, тереть щеткой, пока он сквернословит и кричит, что поубивал бы нас всех, в ванне ему тесно; однажды он даже режет себе руку, неудачно ударив ею по мыльнице, сделанной из глиняного черепка, и кровь течет по краю ванны, попадая на пол, а на швах между плитками остаются следы.

Отец как будто хочет, чтобы мы расплачивались за то, что он выжил, точно в том, что именно он упал с лесов и при этом не умер на месте, виноваты мы, это мы допустили халатность.

Антония ненавидит отцовские шутки, то, с каким видом он насмехается над ее сыном, как поднимает уголки рта и обнажает зубы, потемневшие от табака и покрытые налетом.

– Мне не смешно, – вечно повторяет она.

Чаще всего Мариано не обращает на него внимания, но в остальных случаях он обрушивает на отца весь свой гнев, обзывает его, бьет кулаками, подходит к креслу-каталке сзади и ударяет его раскрытой ладонью по шее, таскает за волосы, а потом отходит и кричит:

– А теперь встань и попробуй меня поймать!

Мой брат – невысокий, но весь будто наэлектризованный, заводится с полуоборота и везде сеет смуту: дома устраивает небольшие стачки, а в школе – настоящие восстания.

– Всего пятнадцать лет, а уже с гнильцой, – заявляет мой отец.

С тех пор как мы уехали из Рима, Мариано ходит в геодезический техникум в Браччано, соседнем городке, утром он садится на восьмичасовой автобус и до семи вечера не появляется дома; иногда у него такие красные от ярости глаза, что он даже меня не видит как следует, а его нос превращается в разящий клинок.

В школе его не устраивает ничего: оценки – форма угнетения со стороны учителей, туалеты как будто нарочно не моют, чтобы унизить учеников, на физкультуре заставляют играть в футбол, в учебниках истории полно вранья, компьютерный класс воняет расплавленным пластиком, а завхозы воруют туалетную бумагу. И против всех этих несправедливостей Мариано бунтует. Отвечает на уроке, не подняв руки; перебивает учителей, заводя разговор о неизвестных им книгах; устраивает сидячие забастовки перед кабинетом директора, рисует плакаты и развешивает их около душевых, ломает автоматы со снеками, потому что все их производит «Ферреро» и стоят они слишком дорого.

– Они кормят нас только тем, что видят по телевизору, едой из рекламы, – заявляет Мариано за ужином, в ответ получая ласковый взгляд матери, мое молчание и насмешки отца.

– Это ты его таким вырастила, рано или поздно кто-нибудь его пристрелит, – говорит Массимо, мой отец, Антонии.

* * *

– А ты чья дочка?

– Антонии…

– Какой Антонии? Внучки Патуццо?

– Нет, не знаю, кто это.

– А чья тогда? Вы вообще кто такие?

Брат многое рассказал мне о нашем городке – например, что нужно представиться, прежде чем требовать к себе внимания, ведь ты существуешь только тогда, когда люди понимают, кто ты такой, когда даешь ясно понять, из какой ты семьи, откуда родом, где и что у тебя за участок, дом, вилла или квартира, из какого ты района, держишь ли магазин, делаешь ли скидки, закрываешься ли по четвергам, как здесь принято, учится ли твой брат с чьим-нибудь сыном, кто ты по профессии, твой ли красный «фиат» припаркован прямо на тротуаре – или у тебя есть автоматические ворота и ты паркуешься за ними, – опускаешь ли ты жалюзи, когда по улице проезжает катафалк.

Народ здесь помешан на прозвищах, им надо заново тебя окрестить, все важные люди получают новые имена: их выбирают по профессии, по месту жительства, по тому, кем был дед, например Рыбак, Жаба, Сивуха, и никто не сможет отнять у тебя имя, данное местными, оно навеки останется с тобой, как костюм, сшитый на заказ. Как правило, логику проследить легко: если торгуешь хлебом, ты Печка, если у тебя длинный нос – Носач, – но бывают и случаи, в которых причина не до конца ясна, ведь зачастую прозвище достается в наследство, или же обстоятельства его появления изменились, или оно возникло в результате ссоры двадцать-тридцать лет назад, память о ней осталась только в словах – самых грубых, закостенелых, что оставляют во рту металлический привкус.

– С местами здесь поступают так же, как с людьми, – говорит Мариано. – На Прачечной площади уже нет никакой прачечной, на Солдатской аллее нет солдат; то же и Консервная улица, Коричная, поворот дороги, называемый Кружевной каймой, или какой-то Крест, то есть перекресток.

Если не знаешь, как называется то или иное место, на тебя поставят клеймо чужака, безотцовщины, а значит, местные не смогут узнать, за кого ты проголосуешь на выборах, кто твой семейный врач, какую повозку ты соорудишь к карнавалу, готовишь ли ты бычков в кляре во время рыбной ярмарки. Они не могут попросить тебя об одолжении, поэтому не желают оказывать тебе услугу, не здороваются на почте, в мясной лавке сделают вид, что не слышали, когда скажешь, что подошла твоя очередь, потому что здесь всегда, что бы ни случилось, сначала их очередь.

Мне как раз нужно переходить в среднюю школу, и от матери я узнаю, что в последнее время из столицы в Ангвиллару люди прямо валом валят: дома здесь стоят меньше, жизнь спокойней, на электричке можно за час добраться до площади Святого Петра и района Трастевере, городок растет в глубь суши, по направлению от озера, застраивается типовыми таунхаусами, платными парковками, заправками, супермаркетами, государственными школами, спортзалами; приезжие из Рима смешиваются с теми, кто родился здесь, и эта гремучая смесь порождает раздоры, тревоги, подозрения.

Местные никак не могут уразуметь, кто мы такие и тем более что нас сюда привело.

Из раза в раз мы придумываем для этого весомые поводы или же просто небылицы: тетушек аристократического происхождения, аллергию на смог, любовь к деревенским улочкам, – говорим, что в Риме теперь даже помидоров не купить, нам нравится запах сена или коров, мы обожаем прогулки и походы, когда-нибудь мы сядем на велосипеды и объедем все озеро кругом.

Я не знаю, какие отношения связывают мою мать и синьору Миреллу, знаю лишь, с самого детства, что о подробностях лучше молчать: об отце мы говорим только, что он инвалид, о доме – что мы в нем живем, и все. Мы не лжем и не притворяемся, а умалчиваем, втолковывает нам мать, рассказывать в поселке о мелочах, заботах и пустяках, касающихся нашей семьи, куда хуже, чем сражаться с местными нравами нагишом и со связанными руками.

Мать считает, что в столице мы жили как в тюрьме и она приняла наиболее верное решение, чтобы больше не иметь дела с людьми, которые, несмотря на деньги, так и остались нечистыми душой: дом в Риме напоминал пруд с лягушками, головастиками, личинками, червями, нам же нужна была гладь озера, чтобы ходить под парусом, так она меня и соблазнила – рассказами о парусниках и попутном ветре.

Антония работает горничной, но кроме этого умеет еще много всего: чинить сломанную мебель, запускать барабан стиральной машины, умеет менять лампочки и продувать батареи отопления, шить одежду несложного кроя, штопать носки, сочетать одежду и собирать наряды с минимумом затрат, делать из дерева шкафчики и полочки для ванной, если нужно, косить траву и управляться с розами; она – прирожденный садовод, поэтому в теплицах, на балконе и в саду у нее все цветет и пахнет, а перед тем как уйти на работу, она еще и успевает полить газон.

Антония заправляет в этих домах так же, как и в нашем: наводит порядок в ящиках шкафа, отчитывает детей, выбирает чистящие средства, наказывает, как развешивать белье, полирует серебро подручными средствами, возмущается при виде оставленных где попало тапочек, ненавидит разбросанные игрушки, убирает каждый овощ, кусок сыра или колбасы в отдельный контейнер, а на него лепит наклейку со сроком годности, составляет списки покупок, в которых нет места вредным сладостям на полдник и кока-коле, расчесывает девочкам волосы и заплетает косички, когда те возвращаются из школы, – и все боятся ее разозлить.

В чужих частных домах, как правило, больше одного этажа, иногда там есть бассейн, гараж, табличка «Осторожно, злая собака» у входа над звонком, длинношерстные коты на диванах – и все это полностью принадлежит Антонии. Ни одна прищепка, винная пробка, салфетка или пульт не скроются от нее, от ее безраздельной власти, чувства вкуса, не сбегут из того места, куда она решит их запрятать.

Хозяева безотчетно доверяют моей матери, позволяют ей вести бюджет, дают ключи от автомобиля, чтобы отогнать его к механику, оплачивают отпуск, праздничные дни на Рождество и в августе, дарят одежду, которую больше не носят и которую мать приносит домой и заставляет меня, Мариано и даже отца примерять; последнему обычно достаются рубашки чересчур большого размера и брюки, мать сразу же подшивает их, пусть он и надевает их, лишь чтобы добраться от кровати до обеденного стола.

Все эти годы мать могла бы воровать украшения, фарфоровые статуэтки из Каподимонте, серебряные ножи, слоников из кристаллов Сваровски, но ничего подобного, ведь эти вещи ей не принадлежат, а к тому, что ей не принадлежит, Антония относится с почтением и сдержанностью, которые принято выказывать в адрес покойников.

Если мой отец, даже в шутку, просит ее принести что-нибудь, чего у нас нет, что-нибудь обычное, вроде закончившейся пасты, соли, рулона туалетной бумаги, мать обиженно негодует, ледяным тоном сообщает, что мы останемся без ужина, и, громко хлопнув дверью, уходит в магазин за тем, чего недостает, – так она напоминает всем: что есть в доме и чего в нем нет – зависит только от нее.

Скоро, совсем скоро все в округе начинают звать нас детьми Антонии, Рыжей.

Плох тот народ, что не испытал боли

Чтобы вырасти, нужно трудиться: детство не длится вечно, тебя не будут без конца защищать, нянчить, поить, умывать, выручать; настанет день, когда придется стать самостоятельным. Сегодня он настал и для меня.

Мать решает, что школа в Ангвилларе или в Браччано не пойдет мне на пользу: конечно, здесь безопасно, но школы лучше в Риме; в Мариано уже никто не верит, поэтому единственная девочка в семье должна учиться, быть лучше всех, поступить в университет, стать врачом, инженером, финансистом, писать романы, но прежде всего она должна читать как одержимая, без продыху.

Многие советовали матери школу в Джустиниане, оживленном районе на севере Рима, посередине которого проходит виа Кассия, где жилые дома с вахтерами и камерами наблюдения стоят вперемежку с панельными домами и китайскими ресторанами.

В моей школе учатся дети как из самых бедных кварталов, Оттавии и Пальмаролы, так и из семей позажиточнее, из жилых комплексов с автоматическими воротами и домофонами с кучей кнопок для вызова, но в ней не встретишь отпрысков настоящих богачей: родители стараются отправлять их в частные школы.

Если у моей школы и есть название, я его даже не слышала, для меня она с самого начала зовется так же, как и район, где она находится, и как станция, на которой я каждое утро выхожу из электрички, той самой, что когда-то впервые отвезла меня из Рима в Ангвиллару; для меня эти вагоны – место умирания, побега, отчаяния: чересчур переполненные – чересчур много пассажиров с окраин – перроны, которые разваливаются на глазах, чересчур дорогие проездные, опоздания поездов, из-за которых приходится бежать со всех ног, чтобы не опоздать на первый урок, контролеры, от которых нужно прятаться в туалете.

Местные дети делятся на две группы: те, кто учится в округе, и те, кто, как и я, ездит на общественном транспорте в Рим; и, каким бы диким это ни казалось, нас не так уж и мало, моя мать не единственная считает, что электричка удобная, а римские школы куда лучше здешних.

Каждое утро я встаю в семь и жду автобус до станции – наконец-то муниципалитет сподобился запустить их, – оказавшись на станции, я вижу чужие портфели, носы, синяки под глазами, они тоже направляются в школу; все выходят на разных остановках, мы смешиваемся со старшеклассниками, другими ребятами из средней школы, военными, которые едут из Чезано в Тремини, и работающими в Сан-Пьетро клерками с портфелями в руках.

Первое время я молчу, я, как личинка, кокон, сосредоточенно и почтительно слушаю гул собственных хромающих мыслей, воспринимаю людей в поезде, окна, подголовники, вдыхаю назойливые запахи замкнутого пространства: утренний пот, щекочущую нос отдушку дезодоранта, – сижу отдельно от всех, держа на коленях рюкзак – раньше его носил Мариано, потом мать подлатала дно картоном и передала его мне. Я написала на кармашке свое имя, за что мать меня обругала, ведь рюкзак, говорит она, потом сгодится Майклу или Роберто, нельзя его пачкать, нельзя на нем рисовать, нельзя делать его девчачьим. Был черным, черным и должен остаться.

Однако лица на станции всегда одни и те же, наши взгляды встречаются, мы узнаем друг друга в школе, даже если учимся в разных классах, – мы, дети из Ангвиллары, волчья стая, львиный прайд, начинаем встречаться на переменах, болтать в поезде, здороваться в коридоре.

Так я знакомлюсь с Агатой и Карлоттой.

Агата – хрупкая блондинка, ее улыбка похожа на полумесяц, а ресницы светлые, она постоянно жалуется, что недостаточно красива, приписывает себе недостатки, известные лишь ей самой, на самом деле она притягивает внимание сверстников, и не только высокими хвостиками и загорелой кожей; ее отец держит коров и свиней, а еще заготавливает сено, поэтому подолгу находиться на солнце – одна из семейных обязанностей.

Другая моя подруга раньше времени стала похожа на зрелую женщину: у нее мягкие очертания бедер, крепкие ноги, она носит блузки с вырезом, смеется по-особенному, с присвистыванием, она умеет быть покорной; ее асимметричное лицо мало кому нравится – слишком большие уши, широкий подбородок, маленькие темные глазки, но в ней есть уверенность, которой так недостает нам с Агатой, девочкам, переживающим из-за веснушек и кривых ног.

Но мне без разницы, зачем оценивать, принцессы мои подруги или нет; раз мы встретились по необходимости, мы – как три замка на скале, которым нужны войско и тот, кто будет командовать крепостью.

Мы еще достаточно маленькие, чтобы не наблюдать с одержимостью за своим и чужими телами, но уже достаточно взрослые, чтобы предугадать, что со временем мы начнем смотреть друг на друга с молчаливой враждой, примкнем к разным лагерям и будем метать в спину недругам отравленные стрелы.

– У тебя новая толстовка? – спрашивает Карлотта.

– Нет, у брата взяла, а что? – отвечаю я.

– Она зеленая, как маркер, черт-те что!

– Что было, то и надела.

– Ты похожа на мультяшку.

Тройка никогда не была моей любимой цифрой, из-за нее я как будто не в своей тарелке, потому что привыкла к большим числам, к семьям, где минимум пять человек, к застольям, на которых кто-то всегда кричит, к плачу в соседней комнате, и когда я слышу тишину, то мне страшно.

Нас слишком мало, чтобы мы могли утешить друг друга, и слишком много, чтобы я чувствовала заботу.

Я и мать, я и Мариано, я и отец, мы – банда, шумное семейство.

Наша же дружба втроем, с самого начала нескладная, вызывает у меня недоверие.

Кроме того, я не создана для дружбы: не понимаю, как она развивается, отчего возникает недопонимание, не знаю, когда ответить, когда промолчать, не могу позвать подруг в гости, некому отвезти меня в гости к ним; мать говорит, что нужно подождать еще минимум год, пока можно будет гулять после обеда, а еще во мне нет ничего интересного, мне нечего рассказать, у меня нет игрушек, косметики, нет одежды, чтобы одолжить подругам, я могу предложить им только толстовки брата, подгузники близнецов и отцовское инвалидное кресло.

Я не обсуждаю с Агатой и Карлоттой то, что происходит дома, киваю, когда они жалуются, что мама подарила кофточку в полоску или розовый велосипед вместо лилового, но моя зависть, как уж, припадает пузом к земле, ползет, не показывается, я скрываю ее где-то в районе кишечника, подкармливаю, когда могу, прячу и тешу себя надеждой, что иметь двух подруг важнее, чем быть им ровней. Поэтому я хвалю их новые кофточки и бусики, радуюсь, когда они оставляют милые надписи в моих школьных тетрадях, мы меняемся заколками для волос и комиксами, хотя мне приходится экономить на полдниках, чтобы их купить.

Время от времени равновесие нарушается и восстанавливается само собой, у меня не получается влиять на него: то они злятся друг на друга или на меня, то Агата, кажется, совсем не замечает меня, то крепко меня обнимает, почти душит в объятиях и просит накрасить ей ногти, пока мы едем в электричке; Карлотта то говорит, что в этой юбке я похожа на циркачку, то хочет сделать мне прическу и дарит свой ободок со стразами.

Не знаю, сочувствуют ли они тому, что я бедная, или же, наоборот, наслаждаются этим, ведь когда они дарят мне вещи, то могут ощутить собственное превосходство – думаю, и то и другое, – я же знаю свое место, этому я отлично научилась дома: если не пытаешься выйти за границы, остаешься там, где тебе положено, – в коробке, в шкафу, в ящике под кроватью, – значит, никому не мешаешь, не поднимаешь пыль, все тебя терпят и не пытаются дать тебе пинка.

Я часто извиняюсь перед подругами, даже не понимая, почему они разозлились, послушно выполняю непонятные просьбы, подчиняюсь неписаным правилам, угождаю то одной, то другой, киваю, когда одна за глаза обзывает другую, не встаю ни на чью сторону, во время ссор сохраняю нейтралитет, как Швейцария, и если нужно, чтобы все улеглось, размахиваю белым флагом. Я терплю, потому что быть с ними – значит не быть одной: и в школе, и в Ангвилларе, на экскурсиях, во дворе, на станции, у меня есть своя маленькая компания – мы вместе приходим в школу, обмениваемся дневниками для пожеланий, обсуждаем мальчиков постарше, хвастаемся подвигами и завоеваниями, которые по большей части сами и выдумываем, вместе переживаем трагедию маленьких девочек в огромном мире.

В наших отношениях нет места жалости, мы тайком строим друг другу козни, воруем вещи, которыми потом не можем похвалиться, потому что та из нас, у кого что-то украли, заметит пропажу, знаем, что мы друг для друга воровки и соперницы, но продолжаем играть свою роль с неизменными широкими улыбками. Когда приходит угроза извне, мы смыкаем ряды, поднимаем щиты, защищаемся, лжем – одна за другую, – притворяемся, будто больны, ведем войну против давления родителей, учителей-тиранов, злых языков.

Наша дружба – обычная, со смехом и слезами, где все играют роли победителей и побежденных, она натянутая, как резинка, что вот-вот лопнет, наша дружба – невинная, под ней не кроется ничего трагичного.

* * *

У моей школы – желтое лицо с морщинами и корочками на коже, и чтобы оказаться рядом с ней, нужно одолеть крутой подъем.

Кабинетов на всех не хватает, поэтому посреди двора поставили два морских контейнера – самое то, чтобы летом разводить плесень, а зимой помирать от холода, разные классы занимают их по очереди, ведь невзгодами нужно делиться.

Спортзала нет, вместо него площадка, залитая черным асфальтом, поэтому, чтобы мы могли заниматься физкультурой, администрация объединила все недельные уроки в два часа и договорилась с находящимся недалеко спорткомплексом: первые полгода у нас будет плавание в крытом бассейне, потом – теннис в помещении под куполом. Чтобы ходить туда, мы должны доплачивать, а еще сами купить все необходимое: шапочку, купальник, очки, ракетку.

Первые пару месяцев я учусь на втором этаже, занятия в комплексе еще не начались, поэтому вместо физкультуры мы играем в вышибалы на цементной площадке, а для разминки бегаем по кругу.

Агата и Карлотта учатся в другом классе, а с прочими девочками я веду себя осторожно и скрытно, я им не доверяю, некоторые из них – второгодницы, они старше меня, для них я всего лишь ребенок, беспомощный комочек детства, другие стараются как можно быстрее повзрослеть и только подбивают друг друга начать курить и запираются в туалете с мальчишками; когда я отвечаю, что не хочу, сразу становлюсь отщепенкой, на их взгляд, я как разваренная репа на ужин, пресный и скучный гарнир.

Я создаю хрупкие однодневные союзы, не вступаю в разговор первой; едва звенит звонок на перемену, вылетаю из класса и ищу подруг, во дворе мы сидим на парапете, который, как мы решили, теперь наш. Все это: моя парта, мой пенал, туалет, где мы придерживаем друг другу дверь, парапет – неизвестное, пугающее пространство, которое мы хотим обозначить как обжитое, очеловеченное, которым хотим овладеть.

Разговоры моих подруг и одноклассниц на самом деле не сильно отличаются друг от друга, но для меня между ними лежит пропасть, поднимаются высокие волны, а я плыву, держа курс, который сама выбрала для себя.

Одноклассники носят спортивные костюмы из блестящей синтетики, и меньше половины из них могут похвастаться милым обаянием, присущим едва подросшим детям: они хохочут над бессмысленными, пошлыми шутками, хохочут подолгу, им недостаточно просто улыбнуться, и они часами, днями, месяцами смакуют одну и ту же хохму, как помешанные или одержимые; один из них умеет шевелить ушами и бесконечно этим горд, другой настолько худой, что у него через футболку проступают ключицы, у третьего вечно сальные волосы, и он никогда не снимает кепку; интересные парни – как из другой галактики, они старше, учатся в других классах, а в Ангвилларе, особенно там, ребята из школы – пустое место, никак не объяснить, кто они, и вот их уже и след простыл.

Моя единственная задача – не получать плохих оценок, заниматься даже в электричке и вечерами показывать матери, что я делаю все, что от меня требуется, чтобы ее не вызывали в школу, потому что тогда придется рассказать, почему она пришла одна, кем работает, откуда мы родом, а я не хочу, чтобы она об этом рассказывала.

Учительница математики обожает раздавать нам прозвища, и меня она окрестила Кислотность-Четыре-С-Половиной, потому что я язвительно, по ее мнению, отвечаю на то, что она считает сочувствием. У учительницы английского обсессивно-компульсивное расстройство, и если мы ошибаемся в форме глагола или множественного числа, она заставляет нас сто раз писать это слово – у меня вся тетрадь исписана предлогами, местоимениями, непереходными глаголами. Учительница итальянского ненавидит мои сочинения, считает, что я всегда отхожу от темы, поэтому то и дело ставит мне тройки с минусом, даже с двумя минусами; как только мы начинаем шуметь, она выходит из себя, захлопывает журнал и, держа его обеими руками, замахивается им и что есть силы ударяет об стол. Но главное наказание – учительница технологии: я неряха, недорисовываю до конца круги, смазываю все линии, линейка дрожит у меня в руках, а папка досталась мне от Мариано, на ней еще остались написанные или процарапанные им буквы «А», похожие на знак анархии, мать так и не смогла их стереть. Я пашу как проклятая, чтобы получить проходной балл по технологии, и неплохо справляюсь на устном экзамене: заучиваю наизусть, как строят панельные дома и делают разводку проводов, как сделать прочный каркас и саму постройку, стараюсь досконально изучить, как производят текстиль и керамику. Показываю отцу чертежи, а он лишь потешается над ними и, то и дело теряя терпение, пытается объяснить, как, по его мнению, надо их рисовать, но ни он, ни мать не учились, не чертили, не писали, не переводили, или, если когда-нибудь и занимались этим, жизнь заставила их все забыть.

Когда чертежи задают на дом, Мариано исправляет их за мной, сидит над листом часами, хотя очевидно, что он бы мог найти себе занятие поинтереснее, чем орудовать циркулем и черной гелевой ручкой; однако нам не удается одурачить учительницу: она просит меня повторить чертеж в классе, и я – еще и потому, что левша, – начинаю сажать на лист кляксы и не могу провести ни одной линии перпендикулярно другой.

Но тиранить меня начинают не из-за сложностей в учебе, наоборот, быть неумехой, отстающей – способ защитить себя, потому отличники заодно с учителями, они предатели; одноклассники готовы наброситься на меня, точно каннибалы, и разорвать на куски, потому что мое тело деформируется, вытягивается, расслаивается, и они дотошно цепляются к каждому несовершенству, к каждой вещи не по размеру, к каждому пятнышку на лице.

Никто не избежит издевательств, и понять, почему они появляются, невозможно; в моем случае, чтобы разразилась война, достаточно неудачной стрижки.

Мы никогда не могли себе позволить поход в парикмахерскую, и всех, детей и взрослых, стригла мать, в том числе и саму себя; недавно она решила, что меня пора как следует постричь, потому что я слишком сильно обросла, а кончики стали сечеными, она отрезала мне волосы по подбородок, а две передние пряди сделала еще короче, так что ими нельзя прикрыть уши – теперь мои рыжие пористые волосы, постриженные под каре, как бы обрамляют их.

Как только я вхожу в класс, одноклассники замечают, что с моей прической что-то не так, и тут же начинают хохмить: говорят, что у меня огромные уши, а еще я похожа на мухомор или на красный мох, называют Красной Шапочкой, слоненком Дамбо; когда на перемене я выхожу в коридор, рисуют на парте человечков с гигантскими ушами; стоит мне я повернуться к ним спиной, изображают летящий самолет, намекая, что с такими здоровенными ушами я того гляди взлечу.

Я снова смотрюсь в зеркало, как в начальной школе, когда смеялись над моими губами «уточкой», изучаю свои уши и не замечаю, что с ними что-то не так, поэтому начинаю во всем винить мать.

– Ты подстригла меня слишком коротко, как мальчишку, – восклицаю я в слезах, когда прихожу из школы.

– Неправда, тебе очень идет, – защищается она.

– Я похожа на какого-то тупого пупса, у меня ни сисек нет, ни волос.

– Есть у тебя и то и другое, а ты дурочка, раз плачешь из-за такой ерунды. Бывают в мире вещи и похуже, чем твои волосы, нашла из-за чего расстраиваться.

– Для тебя все хуже, чем мои проблемы.

– Ты понятия не имеешь, что такое проблемы, – говорит мать. – Я не собираюсь тратить деньги на стрижку, и так нормально. Надень ободок, заколи волосы, если они тебе мешают, и иди учись: школа не для того, чтобы наряжаться, – отрезает она и, фыркнув, отправляется гладить белье, как будто мало ей забот в чужих домах, надо и в своем все делать.

Я бегом отправляюсь к себе и пытаюсь открыть дверь, но комната заперта на ключ, я стучу снова и снова – Мариано забаррикадировался там с подружкой, говорит, она пришла вместе делать уроки.

Я думаю, что ненавижу их всех, сажусь на пол, оперевшись спиной о дверь, и жду, когда «подружка» брата оденется и он наконец впустит меня.

По правде говоря, одноклассникам быстро надоедает смеяться над моими ушами – всем, кроме одного.

* * *

Его зовут Алессандро, он выше меня ростом, может положить подбородок мне на макушку. Он носит очки в тонкой оправе, отлично играет в футбол и постоянно чеканит мяч на школьном дворе; у него темные и густые кудрявые волосы, каждый месяц у него новая пара кроссовок, его родители держат кондитерскую, куда ходят все местные.

Он считает, что насмешки прекратились слишком быстро, и продолжает подтрунивать надо мной: одинокий всадник в бронзовых доспехах против меня, пешей и безоружной. Теперь он зовет меня исключительно «Ушастая» – в классе, в коридорах, на перемене, у выхода, в автобусе, на котором мы едем на экскурсию; пишет это мне на парте, в тетради, постоянно кричит при всех:

– Ушастая, иди сюда! Ушастая, сделай то-то! Ушастая, вали отсюда.

Сначала я злюсь, жалуюсь дома и в школе, пытаюсь обратить на это внимание учителей, но, кажется, всем без разницы, что меня это задевает, они только улыбаются и пожимают плечами, мол, со всеми бывает, и со мной тоже.

Тогда я решаю, что лучше всего не обращать на него внимания, я не оборачиваюсь, когда слышу: «Эй, Ушастая!» – не здороваюсь, когда он проходит мимо, не хожу туда, где могу его встретить; если на уроке нас обоих вызывают к доске, не подсказываю ему, упорно не реагирую, полна решимости постоять за себя, я отступаю и прячусь в укрытие и тем самым вывожу его из себя, ведь насмешки должны вызывать досаду, а шутки – порождать обиду.

Однажды утром мы бегаем кругами во дворе, как всегда во время разминки, и Алессандро говорит мне:

– Аккуратно, Ушастая, а то споткнешься.

Он ставит мне подножку, и я грохаюсь на землю.

Я падаю лицом на асфальт, ударяюсь подбородком, рассекаю кожу, кровь из раны хлещет на футболку, черная асфальтовая крошка саднит ладони, колени дрожат: я не ожидала нападения, не смогла его предотвратить.

Он смотрит на меня, но не радуется, видит кровь и на секунду теряется, чувствует, что перестарался, протягивает руку, чтобы помочь мне встать. Я не подаю ему руки, встаю сама и молча иду в туалет, чтобы смыть грязь и кровь.

– Ушастая, прости, я не нарочно, – пытается извиниться Алессандро, он поджидает меня около туалета, но я не отвечаю.

Он пытается загладить вину и называет меня по имени, но я продолжаю молчать, выхожу на улицу и снова принимаюсь бегать кругами, несмотря на то что ноги болят, потом устраиваюсь в теньке и наблюдаю, как ребята, Алессандро в том числе, играют в вышибалы. Его команда выигрывает, и я смотрю, как они ликуют.

Учительница ничего не заметила, не пожалела меня, она приходит на физкультуру в твидовой юбке, сапожках и берете, у нее всегда ярко-розовый лак на ногтях, она больше курит, чем бегает.

Вечером я объясняю матери, что упала, споткнувшись о корни сосны, торчащие из-под асфальта на площадке.

Мать говорит:

– Я схожу в школу и потребую их выкорчевать.

Я отвечаю:

– Пожалуйста, не надо.

Этот случай заставляет Алессандро угомониться, но ненадолго. Вскоре он снова принимается за старое, подговаривает остальных звать меня так же, как и он, чтобы настоящая я исчезла навсегда, он создает мне новую личность, по прозвищу Ушастая: она уродливая, щуплая, плоскогрудая, не умеет целоваться и чертить равнобедренные треугольники.

Когда одноклассники устраивают вечеринки, он настаивает, чтобы меня не звали, затем узнает наш домашний номер телефона, звонит, произносит только одно слово: «Ушастая», – и тут же сбрасывает или молчит, если думает, что трубку сняла мать или Мариано. Он подговаривает звонить и других, как правило, незнакомцев, поэтому телефон часами трезвонит даже по ночам, но я не сдаюсь, не говорю матери, что происходит, потому что, если она возьмет дело в свои руки, мне придется признать поражение.

Конечно, если я признаюсь матери или Мариано, они вмешаются, проблема решится: мать будет рвать и метать, Мариано подкараулит Алессандро около школы и изобьет, как уже было однажды. Они умеют восстанавливать справедливость, но в этот раз я вижу ситуацию иначе: я чувствую, что повзрослела, и хочу научиться защищать себя сама.

Школа становится мне в тягость: ни дня без шепотков, смешков, обнаженных клыков, – такое чувство, будто из меня высасывают все соки, как будто вампиры пьют кровь из вен, потому я вялая и постоянно хочу спать.

Начинаются занятия в крытом бассейне, и дела идут еще хуже: купальник, который сшила мать, мал мне в бедрах, поэтому его приходится постоянно поправлять, у меня розовая шапочка для бассейна, как у старушек, с резиновыми цветами, и из-под нее торчат рыжие вихры, ноги худющие и все в веснушках, грудь плоская, как доска, небритые подмышки и голени; очевидно, мой конец близок: не будет больше той меня, девочки, которая не бывает первой во всем, но и не плетется в конце.

Поводов издеваться надо мной становится все больше, я как будто сама на них напрашиваюсь: ношу слишком большие салатовые шлепанцы, не умею плавать брассом, то и дело рискую захлебнуться.

По возвращении в класс я сажусь за парту с таким видом, будто забираюсь на вершину башни.

Другие девочки на Рождество получают свои первые мобильники, серые и длинные, как бананы, звонят подружкам и сбрасывают, чтобы показать, что помнят друг о друге, обмениваются сообщениями с ошибками и всякими «я тя лю».

Меня нет на этой фотографии, я сама себя исключила, вырезала, как вырезала и из группового портрета во время экскурсии в Музей этрусков на вилле Джулия, нам показывали кучу черепков и осколков, статуэток, шкатулок – в общем, скука смертная. Когда мне отдают снимок, напечатанный на плотной блестящей бумаге, я начинаю орудовать ножницами и отрезаю себе голову – маленький квадратик в левом верхнем углу. Клац-клац, и вот квадратик падает на пол. Квадратик, а на нем лицо Ушастой, не мое, я не знаю, кто она, и мечтаю как можно скорее забыть ее.

Я поднимаю портрет и кладу его в отцовскую пепельницу, я знаю, что он тушит в ней окурки не глядя, так вышло и на этот раз, после ужина, сигарета насквозь прожигает фотографию.

* * *

Когда я обнаруживаю, что между ног стекает кровь, я не злюсь, не пугаюсь, а решительно иду к Антонии, держа в руке трусы, по пояс голая, и спрашиваю, что делать. Она отводит меня в ванную, достает прокладки, вытаскивает одну из упаковки и приклеивает к чистым трусам, расправив и прижав крылышки поплотнее к ткани, потом объясняет, что с сегодняшнего дня я еще много лет буду каждый месяц повторять этот ритуал. Она показывает, где хранятся теперь уже наши прокладки, трех видов: самые темные – для первых дней, фиолетовые – когда будет меньше болеть живот, розовые – на конец цикла, если будет мало крови.

Если крови слишком много, сразу же говори мне; если ничего не происходит, сразу же говори мне; если в школе разболится живот, отпрашивайся домой; если чувствуешь, что давление упало или кружится голова, ложись в кровать.

Нужно постоянно мыться, даже если от вида крови нехорошо, нужно принять душ, все время пользоваться биде, сразу же стирать трусы и простыни, иначе останутся пятна.

Но самое главное – осторожней с парнями, это твоя ответственность, ты должна за всем следить, даже когда они говорят: «Доверься мне», – даже если они как будто понимают, на самом деле нет, знай, что ты теперь можешь иметь детей, и как сделать так, чтобы их не было, это твоя забота. Не будь как я: в семнадцать я уже родила Мариано от парня по прозвищу Тони, он до сих пор сидит в тюрьме за убийство.

– А Мариано в курсе? – спрашиваю я.

– Нет, и не должен. Хватит нам бесполезных мужиков.

Антония заливает мои грязные трусы отбеливателем, а у меня вдруг сворачивает живот.

С этих пор мать озадачена, ведь теперь нам с братом как-то неловко спать рядом, нужно что-то решать.

Она протягивает веревку из одного угла комнаты в другой, сшивает вместе несколько простыней и вешает между нашими кроватями, теперь я могу переодеваться за шторой и передвигаться так, чтобы он меня не увидел.

– Это что за цирк? – интересуется брат, заходя в комнату.

– Твоей сестре нужно личное пространство, – отвечает мать.

Так возникает пропасть между мной-девочкой, которая могла слышать, как Мариано разговаривает во сне, и мной-женщиной, которая должна перестать слушать, теперь у нас разные игры, разная одежда, постельное белье из разных комплектов, над моей кроватью висят плакаты, над его – флаги политических организаций; это похоже на театр теней: я вижу, как брат, точно марионетка, появляется и исчезает за полотном ткани.

Мое тело действительно меняется, и все, кроме меня, этим обеспокоены, отец становится непривычно ревнивым и подозрительным, спрашивает, с кем я общаюсь, кто мне звонит, кто мои друзья и враги. Он взял моду листать мои тетради и дневники, если у него выходит их заполучить, его гнетет то, что я в этом мире – как неоперившийся птенчик, без отца, который бы мог меня защитить.

Раньше он будто совсем не боялся за меня, но когда я начинаю сбрасывать кожу, как змея, отец упорно требует, чтобы Мариано приглядывал за мной, постоянно твердит: «Смотри, чем она занята, куда ходит». Мариано отвечает, что в няньки он не нанимался, и они переходят на крик.

За завтраком, обедом и ужином все ругаются и клянут друг друга, но причиной самой жуткой ссоры становится ракетка.

Занятия в бассейне закончились, и мы вот-вот начнем играть в теннис, а ракетки у меня еще нет, потому что подержанную мы не нашли, а новая слишком дорогая.

Мать, видя, что я в последнее время мрачнее тучи, решает, что ракетку обязательно нужно купить, и откладывает деньги, экономит на других покупках: сигаретах для отца и брата, плате за электричество, телефон, продуктах, краске для волос, которой она пользуется.

– И зачем ей эти уроки тенниса? Пустая трата денег, что на помойку выбросить, – распаляется отец за ужином, нависая над тарелкой с вареной морковью и мягким сыром.

– Массимо, да не в уроках дело, туда все дети ходят, значит, и наша пойдет, так нужно, и именно сейчас, – отвечает мать и так грохает стаканом об стол, что вода выплескивается наружу.

– Он прав, что за чушь? Ей еще и тринадцати нет, она сходит на два занятия и забросит, – подливает масла в огонь Мариано, неожиданно вставая на сторону отца.

Теперь, когда я стала женщиной, эти двое вспомнили, что они мужчины, и заключили новый внезапный союз.

– Может, я недостаточно ясно выразилась: я не спрашиваю у вас разрешения, я говорю, что теперь буду откладывать деньги на ракетку, и чтобы ее купить, каждому придется чем-то пожертвовать, – заявляет мать и бросает на брата резкий взгляд.

– И что, всем так можно? Мы все получим по ракетке? Я, например, тоже хочу, – заходится Мариано с полным ртом хлеба.

– Не надо меня шантажировать, ты ничего не получишь, твоей сестре сейчас тяжело. Я, как мать, знаю, о чем говорю, а ты, как брат, должен попытаться понять. А ты вместо этого вечно шляешься где-то, по своим делам, собраниям, сходкам – думаешь, мы ничего не видим и не понимаем?

– А чего это ей тяжело? Потому что у нее прыщи и плоская жопа? И это, по-твоему, сложности? Какая же ты лицемерка.

– Это я вас всех содержу, вы без меня никто.

Мать встает и грохает тарелкой об стол, та разбивается, куски моркови разлетаются во все стороны, на скатерти проступает пятно, близнецы ревут.

Я холодна и неподвижна, как восковая свеча, потухшая и нетвердо стоящая в своем подсвечнике.

Несмотря ни на что, через неделю я получаю ракетку, а домашние перестают разговаривать между собой: как обычно, Антония что-то отняла у отца и у брата, и теперь это разговоры и внимание с ее стороны.

Начинаются уроки тенниса, и я осознаю, что должна стараться изо всех сил; я осторожно укладываю ракетку в чехол, это одна из первых новых вещей, что у меня есть, и она только моя, я чувствую, что должна беречь ее.

Каждый раз, когда прихожу домой, я рассказываю Антонии, чему научилась, как правильно подавать, как должны пружинить ноги, сколько мячей отбила, сколько штрафных кругов пробежала. Теннис мне не нравится, но я предана своей ракетке, гляжу на нее с нежностью: она дорогого стоила – пришлось слушать ругань Мариано и то, как бранит его мать, – поэтому я должна оберегать эту вещь.

Стоять на корте и играть в теннис получается куда лучше, чем плавать в бассейне; мой спортивный костюм не особо красивый, он обычный и ничем не примечательный, без заплаток, без нарисованных цветочков, ракетка дешевле, чем у остальных, зато начищенная до блеска, я гордо несу чехол через плечо, хвастаюсь им на остановке, щеголяю перед подругами: она новая, повторяю я, совсем-совсем новая.

У них есть мобильники, есть проколы в ушах и жемчужные сережки, зато у меня есть ракетка, а на все остальное наплевать.

Пока однажды кое-кто не решает ее сломать.

Чем меньше внимания я обращаю на Алессандро, тем сильнее этот подлец заводится, его лицо вспыхивает от ярости всякий раз, когда я упорно не гляжу в его сторону, он чувствует себя бесполезным, как будто моет по мытому.

Он становится хитрее, как комар, который точно знает, где лучшее место для укуса: он берет из дома секатор, прячет его в рюкзак и, пока я умываюсь в туалете, портит струны на ракетке, режет их, точно вены. Он вырезает дыру в самом центре сетки – теперь этой ракеткой нельзя играть, – прячет секатор, возвращает ракетку туда, где я ее оставила, на скамейку, и, ускользнув от невнимательных взглядов учителей и глаз одноклассников, которые явно заодно с ним, возвращается на корт.

Я нахожу искалеченную ракетку возле сумки, где ношу чистую футболку и сменные трусы; с порезанными струнами она больше не такая крепкая и сильная, как раньше, а слабая, дряблая, это непонятный и беспомощный овальный предмет с непонятно зачем нужной ручкой.

Я вижу, что Алессандро смотрит на меня и самодовольно ухмыляется, гордый своим упорством, я уверена: это его рук дело.

Партии и тренировки возобновляются, но я больше не могу играть, я сижу на скамейке, как пораженная молнией, как лампочка без электричества, в голове скачут мысли, одна обгоняет другую: сколько стоит починить ракетку? когда я наконец решусь признаться во всем матери? как она на меня посмотрит – как на дурочку, потому что я не уберегла свое сокровище?

После двух уроков я поднимаюсь с лавки и подхожу к Алессандро.

– Можем поговорить? – спрашиваю я.

– О чем, Ушастая?

– О ракетке.

– Нет.

– Это ведь ты, да? – Я показываю ему сломанную, проломленную, продырявленную ракетку, а он только пожимает плечами.

Тем временем остальные уходят с крытого корта, и учительница, пользуясь случаем – раз уж мы последние, – поручает нам собрать желтые мячи и конусы для разметки поля.

– Это ты? – повторяю я, не обращая на нее внимания.

Теперь мы одни.

– Может быть, – улыбается он.

Он уверен, что это просто шалость, безобидное баловство, как ущипнуть за бок, столкнуть с качелей или дернуть за волосы.

Я думаю о нем, о часах на запястье, которые стоят как три мои ракетки, об уложенных гелем вихрах, о мопеде, который ему уже пообещали на четырнадцатый день рождения, о брендовых футболках и очках с диоптриями, о безумно вкусных пирожных с кремом, которые печет его мать, о нежно-розовой глазури, а потом о скатерти в клеточку у нас дома, о разбитой тарелке, о моркови, о стиральном порошке по акции, о Мариано, который теперь меня терпеть не может и видит только мою тень за шторой, думаю о немке, которая запрещала мне играть с рыбками, о воротах, которые украли фашисты, об Антонии, которая делает вид, что «колется», тыкая себе в руку воображаемым шприцем, о коробке, где приходилось спать близнецам, об отце, лежащем без ног в отделении интенсивной терапии, – и заношу руку для удара.

Я вскидываю ракетку в воздух, держась за рукоять обеими руками, и бью Алессандро по колену – один раз, два, три, пять… На седьмом ударе он с криком падает на землю.

Кровь из раны льется на кирпично-красный пол, парень пытается подняться, но у него не выходит, я отшвыриваю измазанную кровью ракетку; я знаю: расскажи я обо всем учительнице, она бы придумала, как починить ракетку, вызвала бы родителей Алессандро в школу, а они бы наверняка извинились, – но мне сейчас нужно не это. Пока он валяется на земле с разбитым коленом, я направляюсь за его сумкой, открываю ее, забираю его ракетку и кладу в свой чехол, не говорю, что это честный обмен, не претендую на извинения и компенсацию.

Он чертыхается, вопит до хрипоты, я выхожу с площадки, бегом спускаюсь по ступенькам, что ведут из зала на улицу, иду дальше мимо заправки, на привокзальную площадь, на плече у меня чехол с ракеткой, я сажусь на скамейку и жду свою электричку, отправление в 13:23, до станции Витербо Порта Романа, вижу Карлотту; она спрашивает, как у меня дела.

Я отвечаю:

– Кажется, поезд опаздывает уже на пять минут.

Может, дело не в розах, сорванных в парке, не в книгах, вовремя не сданных в библиотеку, не в том, что ты жуешь с раскрытым ртом, не в том, чтобы обгонять другие машины по обочине, не в том, чтобы ругаться с другими детьми из-за пачки жевательного мармелада, не во лжи и не в дурных намерениях, но именно так можно стать «гадиной».

Мир – это слишком холодный бассейн

В детстве залитая цементом квадратная площадка, которую мать облагородила для нас с Мариано, была единственным местом для игр. В начальной школе не было ни сквера, ни футбольного поля, на переменах мы слонялись по коридорам, потому что поперек двора лежала поваленная сосна: это место огородили красно-белой лентой, чтобы обозначить, что детям нельзя туда подходить, но сосну так никто и не убрал, а если ленты рвались, кто-нибудь связывал обрывки между собой. Все пять лет из окна нашего кабинета я наблюдала, как дерево с его огромным стволом, усыпанное иголками и шишками, с корнями, сгнившими из-за того, что они слишком долго лежали под цементом, дремлет, растянувшись на земле, как будто его судьба – отражение наших ошибок.

Все детские площадки возле нашего первого дома были завалены шприцами, даже днем на скамейках там сидели мужчины и женщины с вытянутыми вперед руками, и в венах у них все еще торчали иглы: они забыли вытащить их, и никто не утруждал себя тем, чтобы помочь им.

Когда Антония видела кого-то из них, она подходила и говорила:

– Пожалуйста, кто-нибудь, достаньте иглу у него из руки.

А мне хотелось разрыдаться от ярости. Эти люди могли напасть на нее, втянуть в свои дела, покалечить – я боялась их и совсем им не сочувствовала.

Мать установила такое правило: играть вдвоем только рядом с домом и никого не звать в игру. У нас не было никаких качелей, горок, пустырей, где можно врезаться друг в друга на велосипеде.

Антония боялась, что если мы отойдем от дома, то столкнемся с играми, которые она не раз видела в детстве, – там, где детям нет места, где царит упадок.

Антония рассказала мне, что однажды, когда она была маленькой, в их районе расклеили афиши, на которых было написано, что в округе строится общественный бассейн, где будут уроки плавания для местных, детям и пенсионерам скидки. Администрация города обещала им новые здания, автобусные маршруты, вывоз мусора, остановить ночную торговлю наркотиками.

Строительство и правда началось: вырыли котлован, приехали бульдозеры, залили цементом фундамент, прибыли инженеры, появились планы эксплуатации, прикатили мэр и член управы – все хотели посмотреть на то, что так никогда и не достроили.

Бассейн был закончен, но официально его не открыли. Все залили бетоном, сделали гидроизоляцию, поставили трамплины, но воду так и не пустили.

Со временем местный бассейн превратился в собственный призрак, пародию на самого себя, насмешку: то, что должно было дать району новую жизнь, стало его погибелью. Жители начали сбрасывать в бассейн мусор и старую ненужную мебель, матрасы, протертые кресла, битый кафель из ванной, выхлопные трубы; вместо хлорки туда лили яды и средства от насекомых, вместо спасателей развелись крысы и тараканы.

И все равно эта свалка ненужных вещей, испускавшая мерзкий запах халатности и забвения, стала местом детских игр. Ведь у детей не было других мест для встреч: ни скверов, ни площадей; в церковь они намеренно не совались. Именно там моя мать с подругами назначали встречи, так и говорили:

– Увидимся у бассейна.

Бассейн был похож на прорвавшийся гнойник несдержанных обещаний, дети сидели на трамплинах, свесив ноги над рассадником болезней. Дети играли в прятки, используя как укрытие остовы того, что должно было стать кабинками для переодевания, курили, затаившись за огромным полотнищем, на котором еще сохранилась надпись «Скоро открытие!»

Были назначены время и место, все было сделано, но открытия так и не случилось. От дождей потрескалась краска, отвалилась кафельная плитка. Фирма, выигравшая тендер, объявила себя банкротом, началось следствие о хищении средств, но его не довели до конца, судебные документы запихнули в кипу других подобных им документов, нераскрытых дел, неопознанных трупов.

Мать призналась, что тогда она перестала надеяться: когда власти обещали навести чистоту и порядок в районе, помочь тем, кто оказался на улице, дать квартиры семьям, в которых родители остались без работы, построить новую игровую площадку, новую трамвайную ветку, новую больницу, она лишь горько усмехалась.

Антония перестала ждать, пока кто-то наведет порядок, она решила взяться за дело сама. Ее дети не будут играть в бассейне, напоминающем не то лужу, не то мираж в пустыне. Если надо убраться, она уберет; если надо запретить – запретит; если надо установить границы – установит.

Когда мать замечает, что прямо на площадке перед нашим домом в Ангвилларе ставят карусели, она видит в этом знак, что она все сделала правильно; возможно, она забыла, насколько опасными могут быть детские игры, забыла, что на ярмарке, если хочешь выиграть золотую рыбку или плюшевого слона – самый ценный приз, – ты должен как следует прицелиться и выстрелить.

* * *

Аттракционы в пригороде ставят раз в год на две недели, во время пасхальных каникул. В одном углу площади устанавливают странные серебристые космические корабли, которые то поднимаются, то опускаются, нос у них красный, как у ракеты, катаются на них в основном дети: тащат родителей, тыкают пальчиками вверх, думая, будто механическое, повторяющееся движение карусели – то же самое, что полет к неизведанному.

Не обходится и без аттракциона, который мы называем «пинок под зад»: к вращающемуся кругу снизу привешены качели на цепях, и когда карусель разгоняется, они взмывают ввысь; побеждает в этой игре тот, кто сможет достаточно сильно пнуть летящее впереди него сиденье и добраться до приза, который обычно висит на шесте. Это соревнование может вылиться как в простую детскую шалость, если карусель крутится медленно, так и в бешеную гонку, если за ним стоят разухабистые ребята вроде нас, подростков, – да, это мы, или по крайней мере мы хотим ими казаться, ведь нам всего по двенадцать лет, мы ни рыба ни мясо, нас тошнит от красномордых ракет, но нет денег на мопеды и сигареты.

Все наше внимание приковано к трем аттракционам.

Первый – силомер, стойка с привешенной к ней овальной боксерской грушей: чем сильнее ударишь, тем больше очков получишь. Мальчишки часами, днями простаивают у него, соревнуются, у кого удар крепче: кто-то пытается бить с разбегу, кто-то задирает вверх локти и хмурит лоб; кому не удалось заставить грушу хотя бы пошелохнуться, тот проиграл, и его ждет позор. Мы, девочки, сбиваемся в кружок у силомера и наблюдаем, как побеждают и проигрывают мальчишки, болеем или хохочем, издеваемся над ними – безбородыми, бесполыми еще существами, – подначиваем: ну же, будь мужиком. На того, кто ударил сильнее, смотрят с уважением, он, как рыцарь в доспехах, гордо шагает, выпятив грудь вперед. Нам, девчонкам, не разрешается участвовать, да и не хочется: женщина, которая дерется и может задать трепку, теряет очарование, она непривлекательна, – и те из нас, кто подходит к силомеру, делают это с издевкой, ударяют вполсилы и обычно не получают и половины балла, мы бьем с той же силой, что и грудные младенцы.

Второй – любимый аттракцион Карлотты – автодром. В самом центре площади, прямо под балконом нашей квартиры, устраивают черный крытый трек, под тентом носятся двухместные машинки c потертым кожаным рулем, у каждой номер на боку, и вся забава в том, чтобы вреза2ться в других водителей; толстый резиновый бампер, закрывающий машину со всех сторон, смягчает удар. Но нам мало просто сталкиваться потехи ради – мы нацеливаемся друг на друга, мальчишки присматриваются издалека, нарезают круги, выбирают машину, чтобы что есть силы врубиться в нее, при каждом столкновении раздаются треск и ругань. Но Карлотта любит автодром не за это, сам по себе он – детская игрушка, а мы захватили его, сделав непригодным для малышей; дело в том, что работник за пультом придумал новое развлечение – игру на поцелуи.

Во время езды вдруг включается сирена и аттракцион останавливается, тогда работник называет номер машинки, водитель должен вылезти из нее и поцеловать кого захочет, а тот, кого поцеловали, получает жетон на бесплатный круг. Карлотта страстно горит желанием выиграть как можно больше поцелуев, и в компанию себе она всегда выбирает Агату, потому что ее целуют чаще, чем меня, я же похожа на привидение. От одной лишь мысли о том, что могут назвать номер моей машинки, меня начинает трясти, ладони потеют, я не знаю, к кому подойти, не знаю, что делать. Конечно, среди мальчиков есть те, кто мне нравится, те, чей поцелуй меня бы обрадовал, и больше всех – одного из ребят. Его зовут Андреа, он долговязый, с длинной челкой, разделенной на прямой пробор, в отличие от остальных, он не говорит на диалекте, носит яркие футболки, у него большие круглые глаза, и нравится он многим из нас: он умеет выкручиваться, выходить из ситуации, если на него наезжают, отвечает, если с него спрашивают, не отступает без боя, он не забияка, первым не полезет на рожон.

Меня дрожь берет, когда я представляю, как он вылезает из-за руля и направляется в мою сторону, когда называют номер его машинки, но он никогда так не делает, заставляет друга встать за него, а сам остается на месте. Я не понимаю, куда он смотрит, на меня или нет, о чем думает, над чем смеется, когда шепотом обменивается шутками с приятелями.

Карлотте нравится выбирать, кого целовать, и я ненавижу ее за то, как непринужденно она это делает: ей неведомы муки ожидания, кажется, она готова ко всему, к любым препятствиям и изменениям своего тела. Хотя парни, на которых падает ее взгляд, не особенно этому рады: есть в ней что-то, что их отталкивает, возможно, ее лицо, плохо выщипанные брови, округляющиеся бедра.

Радость, с которой она дарит свою никому не нужную любовь, смущает меня, я отворачиваюсь всякий раз, когда она поднимается со своего места; чтобы укрыться от поцелуев – тех, которые я сама не дарила, и тех, что не дарили мне, – мне остается лишь ездить кругами, выбирать, на ком бы выместить свою злобу, разгоняться и вреза́ться в противника на всей скорости, с каждым разом удар все сильнее, водитель всем телом подается вперед, наклонив шею и изогнув спину. Мне куда больше удовольствия приносит растерянный вид парней, когда девчонка задает им трепку, чем самодовольный, которым они провожают девочку, что собирается их поцеловать. Я, в бесформенной толстовке, в капюшоне, закрывающем уши, волосы и половину лба, на своем месте, такая же, как они.

– Чего ты бесишься? – спрашивает меня Агата, когда время заканчивается и мы вылезаем из машинки; она выиграла четыре жетона и могла бы провести на автодроме остаток вечера, я же потратила все деньги, которые утром дал Мариано, мне остается лишь стоять за ограждением вместе с прочими неудачниками и смотреть.

– Я не бешусь, в этом суть игры: сталкиваться, а не целоваться, – отвечаю я.

Я говорю это резко, сурово, тоном, какого я раньше за собой не замечала, но победив Алессандро в бою за ракетку, я все чаще чувствую, как этот голос зарождается где-то в районе сонной артерии.

С того дня мой одноклассник ни разу со мной не заговорил, у него не хватило смелости признаться, что его побила девчонка, учителя расспрашивали, родители возмущались, требовали компенсацию, грозились подать в суд на школу, их сыночку пришлось ехать в травмпункт, он больше не может играть в футбол.

– Хочешь пострелять? – спрашивает Андреа, и я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, к кому он обращается, поэтому не отвечаю. – Хочешь пострелять? – повторяет он и достает деньги из кармана джинсов: это он мне.

Третий аттракцион, который приковывает наши взгляды, – тир: вдоль стены расставлены пустые банки из-под «Колы», «Спрайта» и «Фанты», уже порядком помятые, тебе дают пистолет или ружье с пульками; чем больше раз попадешь, тем более значимый приз получишь. Уронил три банки – уходишь ни с чем; десять – получаешь маленькую мягкую игрушку: лягушку, мышь или жирафа; тридцать – бутылку из-под шампанского, доверху наполненную шоколадными конфетами; выбил все – выигрываешь огромную плюшевую игрушку, двухметрового розового медведя с бантом на шее и блестящими черными глазами, как у медузы.

Я никогда не стреляла, по мне, так тир – баловство, способ стрясти побольше денег, наверняка бо2льшая часть банок приклеена к полкам, поэтому можно уронить не больше тридцати банок, я видела, как люди пытались, но им удавалось настрелять разве что на кулек конфет, чтобы потом съесть их, сидя на парапете, и вернуться с заляпанными шоколадом и табаком джинсами.

Я испытующе смотрю на Андреа и говорю:

– Ладно, давай попробуем.

Он платит за первый круг и начинает стрелять, пистолет держит неправильно, слишком поспешно прицеливается – видно, что с оружием он незнаком, максимум, что он может, это позвать друзей порубиться вместе «до смерти» в видеоигры, сидя на полу в гостиной. Не думаю, что настоящие пистолеты держат как морковку, брокколи или баклажан, как нечто безобидное; нужно четко знать, куда ты хочешь попасть.

Я наблюдаю, как он сбивает несколько банок, другие лишь слегка задевает, остальные не двигаются с места. К нам подходят друзья, Агата и Карлотта подначивают Андреа: мы все знакомы, хоть и не представлялись друг другу, переговариваемся, ведь в наших краях, чтобы влиться в компанию, достаточно малого.

Андреа говорит, что теперь моя очередь, кладет деньги на прилавок, и я читаю в его глазах вызов: то, что казалось дружелюбием, очевидно, обернулось поводом для насмешек. Ведь на автодроме я протаранила его, как сделал бы безответно влюбленный человек, страстно желая быть понятым и принятым, теперь моя очередь страдать.

Я беру в руку пистолет, хозяйка тира говорит, сколько у меня выстрелов, и если захочу больше, нужно доплатить, но тогда счет обнуляется. Один круг – один приз.

Я киваю, и народ расходится, никого не интересует, как стреляет и промахивается рыжая девчонка, которую дурно постригла мать, которая донашивает одежду за братом-анархистом; может, я могла бы их повеселить, но даже смех, если я ему причиной, ничего не стоит.

Когда учительница итальянского увидела, как Алессандро входит в класс на костылях, у нее глаза были на мокром месте, она пробормотала, прижав ладонь ко рту:

– Этого не должно было случиться.

Я сжимаю игрушечный пистолет в кулаке, медленно поднимаю ствол, и в ту секунду, когда прицеливаюсь, прикрыв один глаз, по спине не бегут мурашки, сердце не колотится, только хочется прокричать:

– Смотрите, ну же, теперь я тоже в игре!

Я стреляю, и банки падают, слышится позвякивание алюминия, стук пластиковых пулек, я выбиваю пять и останавливаюсь, кладу руку на прилавок. Не знаю, как мне это удалось, я просто почувствовала, как напрягается предплечье, как палец нажимает на курок, глаза находят мишень, как если бы я впервые запела и оказалось, что у меня ангельский голос.

Андреа весь внимание, пытается отпустить шутку про удачу, списать все на попутный ветер, смеется.

Я снова поднимаю пистолет, целюсь в шестую банку и стреляю, сбиваю еще шесть подряд, перезаряжаю оружие. Хозяйка тира, с сальными волосами, в платье цвета розового шиповника, улыбается и что-то говорит на диалекте, которого я не знаю, поэтому даже не пытаюсь понять ее слова.

Кто-то умеет стоять на одной ноге, как фламинго, кто-то – танцевать, попадая в ритм, который задает барабанщик, кто-то складывает и вычитает без листа бумаги и калькулятора, а я умею стрелять, у меня кривые ноги, огромная толстовка и голова, где нет места мыслям о неясном будущем.

Одна лишь возможность сражаться за приз, получить его, для меня важна, может, другим все равно, но я хочу иметь много вещей, мне нужна куча обуви, куча помад, резинок для волос; этот громадный розовый медведь с круглыми ушами и таким же носом – достойная добыча, настоящее достижение.

Я снова поднимаю пистолет, внимательно смотрю на банки – одна, две, три, дальше; в детстве я никогда не каталась на карусели с лошадками, но мечтала наряжаться как принцесса, носить корону, крепко держать в руке скипетр, но за карусель надо платить, за короны надо платить, за хрустальные туфельки надо платить.

Остается последний выстрел, я чувствую, как за спиной собирается толпа, я притягиваю незаслуженное, нездоровое внимание, люди шепчутся: она совсем ребенок, у нее и мышц на руках нет, у нее денег даже на новые трусы не хватит.

Я буду бегуном, упавшим в двух шагах от конца дистанции, тем, кто останется вторым на фотофинише, лошадью, запнувшейся на последнем повороте, сброшенным жокеем, футболистом, запоровшим пенальти, утешительным призом. Проиграть можно из-за мелочи, проигрывают из-за волнения, из-за невнимательности – это человеческий фактор.

Я стреляю в последний раз, банка из-под «Колы» покачивается, и я понимаю, что никакого обмана нет: все мишени сбиты. Кладу пистолет на прилавок.

Подруги визжат, теперь они наконец-то считают, что дружат с воительницей, а не с уродиной, которую можно бросить у автодрома, которую в школе зовут Ушастой, которая носит вырвиглазные футболки с блошиного рынка. Но я не могу порадоваться, часть меня еще стоит там, застыв на месте, и стреляет.

Я поднимаю глаза на хозяйку тира, она смотрит на меня в ответ.

– Мне нужен приз, – говорю я и вытягиваю руки перед собой. Я готова удержать весь мир, всю Вселенную.

Женщина с трудом вытаскивает из ларька двухметрового медведя, ее даже не видно за игрушкой, она не знает, как дать его мне, я не знаю, как забрать его, он в два раза больше меня, ростом с человека, настоящий гигант. Наконец женщина ставит его на землю и говорит:

– Поздравляю.

Она не рада, скорее удивляется тому, что увидела, спрашивает себя, не обдурила ли я их, если да, то как мне это удалось, кто стрелял вместо меня. Я тоже сомневаюсь, думаю даже, не обернуться ли, чтобы проверить.

В конце концов я решаюсь взглянуть на стоящую передо мной груду меха, может, нужно обнять медведя, придумать ему имя или, наоборот, бросить его здесь, сказав, что мне нет до него дела.

– Спасибо, что заплатил за меня, – говорю я Андреа, он не может решить, удивляться ему или впадать в ужас.

– Говорят же, новичкам везет, – снова пытается отшутиться он и все пялится на медведя, думает, что тот сейчас повалится на него; Андреа хотел бы посмеяться надо мной, ведь я выиграла совершенно идиотский приз, который никому не нужен, но почему-то ему не смешно.

Я не знаю, что еще добавить, и тут вижу Мариано – он идет от дома к площади забирать меня: уже девять вечера, детям пора спать.

– Это что еще такое? – спрашивает брат.

– Медведь, – отвечаю я и прибавляю: – Помоги занести его домой.

Мариано оглядывает остальных мальчишек, как если бы на их месте росли кусты и камни, без лишних расспросов берет медведя за голову, я держу его за лапы, и так мы тащим исполина до квартиры, поднимаем на этаж, пропихиваем в дверь и, наконец, затаскиваем в комнату, где спрятать его будет невозможно.

Мать включила радио, слушает музыку и напевает отцу что-то из репертуара Патти Право, пока он курит на балконе, они и не подозревают о розовом медведе в соседней комнате.

Но на следующий день мать замечает медведя за шторой, разделяющей комнату на две половины, мою и Мариано, глядит на него, спрашивает, откуда он взялся.

– Выиграла, – объясняю я.

– Как это выиграла?

– На ярмарке.

– И где дают такие призы?

– Там, где стреляют.

Она молчит, потом вспыхивает как спичка, ее челюсти сжимаются, глаза стекленеют.

– Сейчас же верни его.

– Ни за что, я его выиграла.

– Не верю. И он тебе не нужен.

– Всем он нужен.

– Нет, никому он не нужен, это же розовый медведь. Этот мир съехал с катушек, раз детям приходится стрелять, чтобы получить мягкую игрушку.

Я кричу, что она не отберет его у меня, захлопываю дверь у нее перед носом, желая, чтобы от этого хлопка задрожал весь дом; мать продолжает орать, что нельзя стрелять понарошку и всерьез тоже нельзя. Но я даже не слушаю, просто смотрю на свой приз: он огромный, невозмутимый, словно сфинкс.

* * *

На дворе лето 2001 года, я закончила среднюю школу, оставила в прошлом учительницу математики с ее любовью к прозвищам-проклятиям, забыла теннисный корт, купальник, который мал в бедрах, спрятала ракетку в шкаф; я не заплатила за свои ошибки, не научилась чертить круги циркулем и проводить прямые линии, я не имею ни малейшего представления о том, что происходит в мире, живу в подвешенном состоянии, в лимбе, между поражениями и неожиданными победами.

Мое детство осталось в прошлом, как и мультики, воительницы в юбках, танцующие перчаточные куклы, реклама магазинных сладостей, музыкальные клипы на MTV, о существовании которых я узнала, лишь увидев их на чужих экранах, по кадрам, случайно попавшимся на глаза, или же тогда, когда я вырвалась из-под материнского надзора и смогла днем ходить в гости к подругам, а там, завороженная, часами внимала всему, что раньше было под запретом, пока подруги болтали как ни в чем не бывало, привыкшие к топ-моделям, открытым пупкам и вечно включенным микрофонам.

Дело в том, что мне тринадцать, а я еще ни с кем не целовалась. Уже июль, конец месяца, и дома разразилась очередная битва: мать выставила вперед щит, Мариано вытащил острый меч, они стоят посреди гостиной и готовы бросить друг другу вызов.

– Мои одноклассники поедут на поезде, – объясняет брат.

– Никуда ты не поедешь, тебе всего семнадцать, – отвечает мать; близнецы сидят на полу и соревнуются, кто соберет больше пыли.

– Нет, поеду, этот митинг – событие мирового масштаба, говорю же, утром от Термини идет поезд…

– В последний раз повторяю, ни на каком поезде ты не поедешь.

– Тебя что, совсем не волнует, что с нами творит власть? Спонсируют фальшивые войны, думают только о деньгах, об инвестициях. Тебе пофиг на банки, на деньги, которые мы им должны? Вот именно ты сколько должна, у тебя и дома своего нет…

– Ты говоришь о том, чего не понимаешь, ты что вообще знаешь о войнах, о корпорациях, о домах? Твое дело – учиться, работать и не угодить за решетку.

– Ты не понимаешь.

– Нет, это ты не понимаешь… не понимаешь, что тебе семнадцать, что не поедешь ты ни в какую Геную, останешься там, где я скажу, чтобы тебя было видно и слышно.

– А не ты ли вечно хочешь всех спасти? Не ты рвешься на забастовки, кричишь, что нельзя прогибаться?

– Я старше, я больше повидала, я знаю, что делаю, а ты нет, ты еще ребенок.

– Один черт я поеду, ты меня не удержишь.

Отец пытается вставить свое слово:

– Антония, мы тоже собирались на митинги, выходили на улицы. Молодежи нужны стачки, им нужно идти в первых рядах.

– Да что ты, нужны? Слушай, у тебя нет ног, а я мою полы в чужих квартирах, а потом лижу задницы их хозяевам. Молодежи нужно учиться, больше ничего. Вашей политике конец.

– Это вашей политике конец, – вскидывается Мариано.

Я сижу с тем же выражением лица, с которым смотрю на проносящиеся мимо грузовые вагоны, я понятия не имею, в чем суть спора, мне хочется заткнуть уши и закричать, я против этой семьи, всех ее нужд и метаний.

Мариано говорит, что мать – неудачница, скандирует: «Не-у-дач-ни-ца!» – чтобы она точно поняла как надо. А несколько дней спустя он встает пораньше, соврав, что идет к другу, едет на электричке, затем на метро до вокзала Термини, где садится на поезд до Генуи.

У нас нет мобильников, телевизора, компьютера – нет технических средств, нет возможности оставаться на связи, мы заперты в прошлом, пока мир несется галопом, обгоняет нас, топчет своими твердыми копытами.

Мать звонит друзьям брата, звонит другим матерям, отцам, учительницам в отпуске, спрашивает, спрашивает всех подряд, кто дал Мариано деньги на билет, от кого он узнал номер пути, с кем поехал, где останется на ночь.

Антония включает новости по радио, слушает, сидя за обеденным столом, прижав приемник к уху, будто боится, что отберут, она похожа на девочку-призрака, девочку-тень, запертую в подвале, пока на ее дом сверху валятся бомбы.

– Да он завтра же вернется, Антония, вот увидишь, – говорит мой отец, грубиян, разгильдяй, нигилист.

– Заткнись! – возмущенно вскидывается она, и ее звонкий голос прошибает стены. – Это ты завел разговор о площадях, о борьбе, ты позволил ему уехать, это ты виноват.

Крики перекрывают друг друга, на их фоне раздается каркающий голос диктора, он говорит, что ситуация изменилась, процессия перестроилась, теперь повсюду неразбериха, хаос, страх, полиция начала задержания, голос рассказывает, кто-то упал, кто-то бежал, голос говорит – процессия в черном, «черный блок», семьи, общественные центры, голос путается в деталях и вдруг сообщает о гибели молодого человека, еще много раз повторяет – черный блок, черный блок, потом – огнетушители… Родители перекрикивают радио, заходятся, что это последний раз, что они разведутся, разъедутся, жизнь врозь, ты – здесь, я – там, тебе бы к врачу сходить, тебе бы пора выписать антидепрессанты, ты несчастный калека, ты бешеная стерва.

На меня накатывает тревога, так происходит только здесь, в этих стенах, где множатся мои страхи, от Мариано нет вестей, и мне кажется, что он уже исчез, что его поглотило спиралевидное движение галактики.

Мать бросает вещи в рюкзак и громко заявляет, что едет за сыном, где бы его ни носило, и ни один полицейский, ни один заговор корпораций, ни одна армия ее не остановят.

– Мы уроды, – кричит она на отца и бросает в него стаканом с остатками вина.

Она хватает его за локоть, которым он заслонил лицо, она вся превратилась в порыв, в разрушение, она и не думает останавливаться. Она не видит и не замечает широко распахнутых глаз близнецов, ей плевать, что я, замерев у выключенной батареи, наблюдаю за происходящим. Я вижу мать точно через прозрачные, как вода, стенки пузыря, ее образ преломляется, меняется.

Антония действительно едет в Геную, Антония действительно находит сына, Антония действительно привозит его обратно домой, тратит время, тратит силы, посещает неизвестные мне места, разговаривает с неведомыми мне людьми. Она не рассказывает, как ей это удалось, как прошли эти несколько дней.

Дома ее ждет разлом, трещина, пульсирующая от боли рана, лопнувший гнойник, скальпель, рассекающий края кожи.

Я ухаживала за отцом, за его рукой, а он в молчании смотрел на кафельную плитку над раковиной, я готовила котлеты, заправляла салат, укладывала близнецов, всю ночь напролет сидела на унитазе, потому что, когда я нервничаю, мне постоянно хочется в туалет, спала по два часа, положив голову на раковину. На следующий день я начинала все заново, через день – то же самое. Я отлично стреляю холостыми, ломаю ракетками коленные чашечки, но семья для меня как наркоз, я не могу ему противостоять.

Мариано возвращается с видом человека, повидавшего окопы и траншеи, мать приказывает ему собирать манатки, и побыстрее.

Она говорит:

– Я не намерена больше это терпеть, эти переживания, ты не заслуживаешь быть моим сыном, ты ничего не заслуживаешь.

Мы с отцом сомневаемся, что правильно поняли смысл происходящего, мы думали, что вихрь событий наконец улегся, думали, что пришло время накладывать на рану швы.

– Теперь проваливай из дома и поезжай к бабушке в Остию, я умываю руки, – продолжает мать, подгоняя его действиями и голосом, она достает из ящиков рубашки брата, его носки, шерстяные шапки, сигаретные фильтры, а за ней мертвыми глазами наблюдает мой огромный розовый медведь. Он наслаждается зрелищем, разрухой, и кажется даже, что улыбается и знает, чем кончится дело.

– Раз ты такой взрослый, такой самостоятельный, теперь давай сам.

Я знаю, что Мариано хотел бы броситься к ногам матери, умолять о прощении, знаю, потому что вижу, как глаза его наполняются горячими слезами отчаяния, как дрожит его взгляд, мы без матери – ничто, без нее нам никак, но Мариано ничего не делает, не простирает руки, не признает, что мать была права, не соглашается, что да, Генуя – это было слишком.

Отец покачивается на стуле, локоть у него перебинтован, лицо покрылось испариной, июльская жара как будто заставляет его плавиться, он все твердит:

– Антония, ну что за глупости.

Но Антония не слушает его, ясно давая понять, что здесь не парламент, где обе партии имеют равный вес, здесь все в ее власти.

Массимо смотрит, как Мариано берет собранные матерью вещи, как готов унести под мышкой свое будущее. Годы и годы мерзких оскорблений, косых взглядов, грубых слов, годы, проведенные бок о бок с этим мальчишкой, который перенял все от тебя, гадким, назойливым ребенком, мелкой пакостью – теперь ему, кажется, стало жаль, что брат уходит со сцены.

– Мариано, ты не обязан слушаться, – говорит Массимо, и выражение его лица столь же неясно, как туманное утро.

Но Антония не обращает на него внимания и провожает брата до двери.

Мариано буквально на миг обращает взгляд к нам: ко мне, к отцу, к близнецам.

Отец в отчаянии вцепился в колеса кресла, осознавая, что не может встать и вмешаться, он беззащитно наблюдает за тем, как мать принимает решения.

Дверь закрывается со щелчком, брат уходит, и между нами опускается пелена будущей расплаты и отчуждения.

Несколько дней спустя я спрашиваю у подруг, видели ли они новости про Геную, они отвечают, что в это время был повтор серий «Лета наших надежд», Джоуи влюблен в Пэйси куда сильнее, чем кажется. Я улыбаюсь и киваю, я нема как рыба.

* * *

Кончается июль, и в август я врываюсь на велосипеде, однако педали за меня крутит кое-кто другой.

Лишь у некоторых особо удачливых ребят есть мопеды, мы же рассекаем на велосипедах, подаренных на день рождения. Я не умею кататься на велосипеде, у меня никогда его не было, поэтому пришлось договориться с одним из мальчишек, Федерико. Он ниже меня ростом, с правильными чертами лица, каждый день он учтиво дожидается меня у дома, помогает оседлать велосипед, устроиться в седле и сам крутит педали стоя, везет меня туда, где мы, непутешественники, изгнанники римских и окрестных школ, решили провести каникулы.

Это место мы зовем площадью, хотя на деле это перекресток в квартале Резиденца Клаудия, застроенном типовыми частными домами, он тянется от железнодорожной станции до дороги, ведущей к озеру Мартиньяно.

На площади нет ничего особенного, один лишь фонарный столб, вокруг которого мы обычно усаживаемся, и дорожки, по которым мы гоняем на велосипедах. На этом перекрестке нет баров, газетных киосков, бильярдных клубов, место наших встреч не рядом с озером, но это новый район в Ангвилларе.

Вокруг тоже ничего примечательного: гостиничный бассейн с платным входом, где зимой и летом проводят занятия по плаванию и водному поло, поля, принадлежащие небольшим хозяйствам и частникам, тут и там лежат стога сена, какой-то давно заброшенный дом.

Агата и Карлотта утверждают, что Федерико в меня влюблен, это настоящая любовь, из-за нее можно и преодолеть крутой подъем, ради меня он готов пожертвовать дружбой и мужской солидарностью, я же испытываю к нему только благодарность и стараюсь держать дистанцию, во время езды я держусь руками за его торс, но не слишком крепко, а когда мы прибываем на место, говорю с ним редко и без особенного трепета.

Федерико – друг Андреа, это они и еще несколько мальчишек нарекли площадку нашим гарнизоном, точкой сбора, они часами сидят там, курят и обсуждают концовку чемпионата по футболу, если у кого-нибудь есть мяч, разыгрывают пару передач, но их любимое развлечение – залезать в заброшенный дом.

Я пока еще совсем не осознаю своих сексуальных желаний и потребностей: я пару раз терлась промежностью о подушку на кровати, но зачем – сама не поняла, урывками помню картинки из комиксов Мариано, разговоры на улице, рекламные щиты. У меня скудная фантазия, а реальный опыт ограничивается тем, что я видела обнаженными моих братьев и ничего при этом не почувствовала, – в общем, опыт нулевой. Родители уже много лет не занимались любовью, и никто из нас не горит желанием разбираться почему. Сейчас они далеки друг от друга, но гордо защищают свою боль, одновременно сходную и совсем разную.

Более-менее четкие представления о сексе есть только у Карлотты, она поверяет нас с Агатой в свои тайны: что ей предлагают, что хотят получить взамен; она рассказывает об этом, широко раскрыв глаза, гордая своими победами, но вызывает у меня только скуку и приступы тошноты.

Мы с Агатой стыдимся своей неосведомленности, мы не поспеваем за ходом событий, не знаем нужных слов, не умеем знакомиться, мы застряли в конце детства, мы, плоские, как доски, без груди, без задницы, похожие на манекены, будто плаваем на поверхности воды.

Рассказы Карлотты интересуют Агату больше, чем меня: она говорит о Франческо, Винченцо, Лоренцо, новый день – новое имя в списке того, что она сделала, что пережила.

Единственное, в чем я могу признаться в сложившихся обстоятельствах, – это мой интерес к Андреа, только от него у меня по телу бегут мурашки и колотится сердце. С того дня на аттракционах прошло несколько месяцев, ни ему, ни подругам я не говорила, что Мариано выгнали из дома, никому не дала понять, что в стенах нашей квартиры идет холодная война. Андреа, кажется, уважает меня, поэтому и держится особняком – не просит у меня сигареты и деньги в долг, не меня подвозит на велосипеде, не со мной гуляет в полях, где колет кедровые орехи, бьет по ним камнем, как будто это червяки.

Скоро о Карлотте начинают ходить слухи и сплетни, вокруг множится ложь и клевета. Имена тех, кому она отдала свое тело, кому дала себя потрогать, кому позволила положить руку между бедер, имена тех, в расстегнутых джинсах, тех, кто заставлял ее вставать на колени, множатся, из двух их стало, должно быть, двадцать, тридцать, и кажется, что все парни в округе уже видели Карлотту голой, всех она удовлетворила, все получили, что хотели.

В один из вечеров, когда мы с Агатой ночуем у Карлотты, мы ютимся втроем на полуторной кровати и слушаем подробный рассказ о близости, которая нам еще чужда.

Когда мы спрашиваем, как и что нужно делать, Карлотта отвечает:

– Легко, садишься сзади, прижимаясь к спине, тянешься рукой вперед и трогаешь его.

В эту секунду я открываю глаза, смотрю на потолок, на плакаты на стенах – поп-звезды, актеры, «Титаник», он пошел ко дну, Джек не смог спастись – и думаю, что нам тоже не спастись.

Карлотта настаивает, чтобы я предложила это Андреа, они никогда не отказывают, если девчонки просят их потрогать, я же отвечаю, что не могу. На самом деле я просто не хочу, но не знаю, как это объяснить.

– Если сидишь сзади, то тебе и в лицо не смотрят, – замечаю я, и фраза повисает в воздухе.

На следующий день мы с Агатой сидим под фонарем на площади и несколько часов ждем Карлотту, она должна была прийти к четырем, уже шесть, а ее все нет. Федерико сообщает, что она полезла в заброшенный дом с пятью парнями… и бог знает, когда они вернутся.

Агата говорит:

– Да ну тебя.

А я все так же чувствую, что не готова ни к осуждению за отказ, ни к этой пытке. Мы тоже должны были пойти за Карлоттой в тот дом, трогать, сосать, удовлетворять, но мы не двигаемся с места, я – как бетонная глыба, мне нужно только одиночество, подавление желаний.

Когда Карлотта возвращается из заброшенного дома, за ней по одному выходят пятеро парней, кого-то мы знаем, кого-то нет, на губах подруги играет довольная, но кривая улыбка, как у комического актера в финале спектакля: уйдя за кулисы, он разрыдается, потому что зрители недостаточно бурно аплодировали.

Первые успехи, которые позволили Карлотте почувствовать себя популярной, желанной, сходят на нет, приобретают новые оттенки.

Я встаю и иду по дорожке, ведущей в сторону заброшенного дома, я никогда в него не забиралась, но все же хочу узнать, что внутри, какие откровения о том, что нас ждет, когда мы вырастем, какие предзнаменования будущего, какие обряды инициации кроются там.

Я оказываюсь в самом обыкновенном двухэтажном коттедже, от сантехники остались одни дыры, повсюду запах канализации, на полу использованные презервативы, пара пивных бутылок, старые пачки из-под сигарет, окурки, краска – кто-то разрисовал стены, кто-то написал свое имя, среди прочих я замечаю имя Карлотты, отмеченное маленьким красным сердечком.

Стены дома как будто вот-вот рухнут от грохота недопонимания, прижатых друг к другу тел, от желаний и провалов, от мыслей о груди, которая никак не хочет расти, о целлюлите на бедрах, о шортах с низкой талией – ужас, как можно такое носить, когда живот выпирает, – тебе уже тринадцать, сядь на диету, откажись от мороженого и конфет, ешь как можно меньше, пока совсем не исчезнешь.

Следующая неделя – конец августа, мы тоскуем по лету, которое уже не вернется. Нас ждут старшая школа, уроки, одноклассники, необходимость делать выбор.

Мы договариваемся пойти в бассейн у гостиницы, чтобы отпраздновать конец каникул, целый день прыгать в воду с трамплина, надоедать посетителям с детьми, есть мороженое «Магнум», усевшись на солнышке и скрестив ноги. Федерико замечает, что я копаюсь в кошельке, а там пусто, делает широкий жест и платит за меня, я бурчу под нос «спасибо», лучше бы это предложил кто-нибудь другой, например одна из моих подруг.

На мне раздельный купальник, его одолжила Агата, и в нем я чувствую себя выставленной на всеобщее обозрение, поэтому хожу, прижимая к груди полотенце, стараюсь держаться в тени, но все равно обгораю за считанные минуты. Вижу, что Андреа жестом зовет меня, хочет сбросить в бассейн, но я лишь качаю головой.

Уже несколько ночей я плохо сплю, скрючившись и прижав к груди колени, втягиваю шею, стискиваю зубы; хоть я и не сняла простыни-перегородки в комнате, моего брата по ту сторону больше нет. Я звонила ему из автомата, он сказал только:

– В Остии очень жарко.

У нас же в доме все холодное: наши тела, мы, замерзшие, неповоротливые, как снеговики, слоняемся из одной комнаты в другую, – я не хочу тоже впадать в оцепенение, запираю его на два оборота в тесной комнатушке, где хранятся мои семейные воспоминания.

Задумавшись, я не замечаю, что сижу на солнце; тень сдвинулась, ушла от меня, я вижу, как остальные ребята плещутся в бассейне, бегают по бортику, ныряют, и тоже погружаюсь в воду, потому что духота уже буквально оседает у меня на коже, но тут же вылезаю обратно. Запах хлорки напоминает о средней школе, о том, о чем думать совсем не хочется, и я торопливо закутываюсь в полотенце.

Оглядываюсь, не могу найти глазами Карлотту и спрашиваю у Агаты, куда она пропала, та говорит, что Карлотта ушла в душевую, а потом хотела поехать домой. Я спрашиваю у Федерико, не собирается ли он тоже восвояси, мне дурно, меня сморила жара и собственная беспомощность, он отвечает – хорошо, будет ждать меня на улице у бассейна.

Я собираю вещи – шампунь с эвкалиптом, который стащила у отца, и мочалку, – держу ее в правой руке, а флакон в левой, иду в раздевалку, с меня капает вода, я оставляю следы, захожу внутрь, зову подругу:

– Карлотта?

Слышу, как шумит вода в одной из душевых кабинок.

– Я тебе шампунь принесла, – добавляю я.

Наступает тишина, звук воды умолкает, кто-то шепчется, их двое, а я как будто в тоннеле среди всего того, на что не способна: неумение отдаваться, неумение приласкать, неумение получить удовольствие.

Дверь кабинки открывается, первым выходит Андреа, он пытается ускользнуть, не глядя на меня, поправляет плавки, берет полотенце, завязывает на талии. Мы в женской душевой, я все еще сжимаю в руке щетку, от меня пахнет эвкалиптом.

Карлотта выходит из той же самой кабинки, придерживает ладонью верхнюю часть купальника и говорит:

– Вот и я.

Я стою не шелохнувшись, Андреа тоже, мы как полный волнения равнобедренный треугольник. Лучше бы я прислушалась к себе и не пошла ее искать – так же, как я делаю, когда знаю, что отец опять уперся колесом кресла-каталки в ножку стола и застрял или один из близнецов описался, – у меня чуйка на неприятности.

Не ответив на ее приветствие, я, как была, с мокрыми рыжими волосами, в голубых шлепках с липучкой спереди, из которых слишком сильно вылезают пальцы, разворачиваюсь и выбегаю из раздевалки, затем из бассейна, держу в руке шампунь и мочалку, выхожу на аллею. Федерико спрашивает, что случилось, он готов ехать домой, но я не отвечаю.

Меня оскорбили, и я пытаюсь выработать стратегию, почувствовать нутром, как нужно реагировать, как поднять пистолет и прицелиться. Она знала о моих чувствах, знала о моей беспомощности, о молчании, о непонимании, слушала, как я изливаю душу, как признаюсь в, казалось бы, очевидной влюбленности; если бы я не встала со своего места, не пошла в раздевалку, она бы никогда не созналась в содеянном, в том, что за моей спиной совершила преступление.

Это первое в жизни предательство обрушивается на меня, но я не даю ему вылиться слезами, как бы задерживаю их на ресницах, точно сжимаю это событие прессом, клещами, и оно сплющивается под натиском моего отвращения. Я быстро иду к дому, захожу внутрь, еще мокрая, с мочалкой, с эвкалиптом, под шлепанье сланцев.

Родители сидят по разные стороны стола и пристально смотрят друг на друга, силой мысли насылают на противника все беды мира. У меня мокрые ноги, я теряю равновесие, голову напекло, перед глазами все плывет, я делаю два шага и падаю на пол.

Через несколько дней в Нью-Йорке падают башни-близнецы.

Мелолог

Заканчивается лето, и мать находит четыре книжки, которые я взяла в библиотеке, – две в ванной, две на тумбочке в комнате.

Я вижу, как она, облокотившись на стиральную машину, с отвращением перелистывает страницы, то вперед, то назад. У книги ярко-розовая обложка, название выведено выпуклыми зелеными буквами: «Наш дом – стихийное бедствие».

– Кто такая эта Линда Ромзи? – спрашивает мать, она три раза пытается прочесть имя писательницы и всякий раз ошибается, она стоит ко мне спиной, я – босиком и в пижаме – у порога.

– Не знаю, это она книжку написала, – отвечаю я, в животе урчит.

– А кто знает? Кто она вообще такая? Что пишет? – Мать держит книгу за корешок, размахивает ею, точно пытаясь вытряхнуть что-то спрятанное между страниц, разгадку тайны о том, кто я, зачем я появилась на свет.

– Подруги посоветовали…

– И зачем тебе эти книжки? – Она повышает голос и оборачивается. – Все лето коту под хвост, ты ничего не делаешь. Хочешь пойти в классический лицей? Ты хоть знаешь, что для меня значил классический лицей? Да я о таком даже не мечтала, закончила три класса средней школы, всему научилась сама, смотрела на других девчонок с ранцами, а сама уже работала в доме одной старухи, лестницы мыла, через пару лет залетела, сделала аборт, снова залетела, родился Мариано, а ты: наш дом – стихийное бедствие? Я тебя в библиотеку записала для того, чтобы ты читала нормальные книги. Поступишь в лицей и будешь им там рассказывать об этой Линде, как ее там, о цветных книжонках, тебе что, восемь лет? Ты просила библиотекаря что-нибудь тебе посоветовать, как я учила?

– Да, но она дала мне какие-то сложные книги…

– Так вот ты какая, как начинаются сложности, тут же все бросаешь. Давай, делай то же, что и остальные, занимайся ерундой.

– Мам, это же просто развлечение, – говорю я, указывая на книгу, которую она все еще сжимает в руке.

– Книги не держат в туалете, это не журналы из парикмахерской. Время идет, дорогуша, уже прошло, а ты так ничего и не прочла. Хочешь учить латынь, греческий? Наш дом – стихийное бедствие?

Мать швыряет книгу на стиральную машинку, потому что она библиотечная, будь она наша, я уверена, она бы разорвала ее в клочья, сожрала страницы или вытирала бы ими капли соуса с пола. Она поворачивается ко мне, у нее взгляд человека, который так просто не оставит тебя в покое.

– Теперь будешь мне показывать все, что берешь в библиотеке. Хочешь пойти в классический лицей, как и твои подруги? Так начинай учиться. Школа – это привилегия. Ты не будешь целыми днями валяться пузом кверху, ты или учишься, или останешься пустым местом. Поняла меня? Хочешь быть пустым местом?

Я молчу, думаю о круглом лице библиотекарши, ее кривой сальной челке (она явно нечасто моет голову), пальцах с обкусанными ногтями, о разноцветных кольцах, голубое – на большом пальце, о книгах, которые она приносит из цокольного этажа, берет там и приносит, о списке, который она дала мне, когда я спросила совета, потому что матери хотелось, чтобы я читала серьезные, настоящие книги, от которых бегут мурашки, которые доводят до слез.

– Я же недавно видела дома книгу одной английской писательницы, как там ее зовут? – невозмутимо продолжает она.

– Джейн Остин, – отвечаю я, чувствуя, что ноги горят, как будто их засунули в горячую лужу или оставили плавать в кипящем бульоне, – почему-то наш разговор напоминает мне о нем.

– И что, сложная она? Да по ней даже фильм сняли! – кричит мать мне в лицо. Моя книга на стиральной машинке кажется трупом, она мертвая и отвратительная.

Антония стучит пальцами по обложке, выискивает ошибки.

– Ты ведь ее даже не читала, – защищаюсь я.

– Я здесь ни при чем, я все время работаю, ты знаешь вообще, что значит работать? Не думаю, ты только жаловаться умеешь, только этим и занимаешься. Ты просто заноза в заднице.

Подавленная, я молча возвращаюсь в комнату, и в этой тишине гудят книги, которые я, быть может, никогда не прочту. Я не понимаю, почему мать так накинулась на меня, чего она хочет для меня, что задумала, что пытается показать, связано ли это с тем, что брат больше не живет с нами, поэтому теперь очевидно, что я ничего не значу, и мать любой ценой хочет набить меня знаниями, как набивают ватой лифчик или пальто, нафаршировать меня, точно индейку.

– Ты меня слушаешь?

– Да, слушаю.

– У тебя глаза как у дохлой рыбы. – Мать смотрит на меня, ее взгляд проникает внутрь живота, до самых почек. – Если средний балл в лицее будет ниже восьми из десяти, я тебя запру дома, нам с отцом придется потратить кучу денег на учебники, поэтому ты нам обязана.

– Ага.

– Мы будем читать вместе, если ты чего-то не поймешь, будем учиться вместе, мы должны справиться, иначе никак.

Голос матери дрожит, когда она открывает дверцу и вытаскивает мокрое белье, достает его из машинки, кредит за которую она еще не выплатила до конца. Мать ненавидит стирать вместе черное и цветное, но также ненавидит тратить воду – она закрывает кран, когда я чищу зубы, злится, если принимаю душ дольше десяти минут.

«Мы», частью которого я стала, как тюрьма, никто не спросил, хочу ли я там находиться.

Я выбрала лицей для богачей – это настоящее наказание, мука, глубокий порез, удушение. Выбрала школу, где сложно учиться, где преподают мертвые языки, на которых никто не говорит. Я убеждаю себя, что сделала это ради подруг, раз они идут туда, пойду и я, на самом деле это голос моей матери, который я ношу внутри, она как шишечка, как насекомое, и этому голосу я должна доказать, что тоже чего-то стою.

И это «мы», невидимое «мы», где-то там управляет мной, одновременно рождая воздушные замки и топи.

* * *

В первый день учебы я узнаю, что даже там, где учатся богачи, крошатся стены, из-под асфальта торчат корни, а спортзал воняет застарелым по́том.

Здание трехэтажное, такой крепко сбитый параллелепипед красно-кирпичного цвета, по периметру его растут сосны, сухие, почти без кроны, есть парковка и футбольное поле; в подвале надежно спрятаны волейбольная площадка, шведская стенка, порядком потрепанный гимнастический козел, кольца, свисающие с потолка, точно колбасы и ветчина в мясной лавке. Везунчики во время физкультуры сидят на третьем этаже и смотрят в окно на то, как парни играют в футбол; неудачники кукуют на цокольном этаже рядом с актовым залом, там холоднее всего, а стены сделаны из гипсокартона, если ударить кулаком, то проделаешь дыру, там стоит запах мха и плесени, косые лучи солнца просачиваются туда как будто случайно.

В этом месте я начала первый год учебы в лицее – в подполье, как мелкий грызун, как таракан.

И в этой школе мне есть чем похвастаться, обнаруживаются новые недостатки: у меня одышка, я ненавижу передавать и гасить мяч, ношу старые махровые носки, которые мне длинны, и спортивные костюмы с вытянутыми коленками. Мне всегда холодно, я хочу спать и жажду одобрения, мне необходимо, чтобы обо мне помнили, нужно постоянно представляться и твердить: я тут, тут, вот она я.

На заборе, в кабинетах множество надписей, оскорбляющих наиболее строгих учителей, зачеркнутых признаний, украденных номеров телефонов, на фасаде пятна и остатки яичной скорлупы от обстрела, который здесь устроили в конце прошлого года.

Эта школа тоже находится на виа Кассия, но дальше – чтобы до нее добраться, кроме электрички мне нужно садиться на автобус, двести первый, конечная остановка – южный въезд в богатый район Ольджата – с гольф-клубами и теннисными кортами, с домами, что достойны самого Римского форума, с горничными, садовниками, с охраной на территории, – роскошное место в самом отдаленном от центра районе.

Каждое утро я встаю в шесть, чтобы к восьми двадцати сидеть в классе, наспех завтракаю, залпом выпиваю молоко и съедаю пару печений, желудок сводит, с электричками дела все хуже: это скотовозки, люди уже дышат на стекла автоматических дверей, там и чихнуть нельзя, после каждого тычка начинается перепалка, и когда я выхожу на нужной станции, часто приходится бежать, рюкзак прыгает во все стороны у меня за спиной, потому что я вижу, как двести первый автобус подъезжает к остановке на противоположной стороне парковки.

В автобусе мало свободных мест, он проезжает мимо моей старой школы, которая теперь кажется крохотной, высохшей, вялой, как комнатное растение в конце февраля; автобус еле-еле ползет дальше, на некоторых участках дороги, где подряд стоит куча светофоров, не получается ехать быстрее, чем тридцать километров в час, на других дорога вдруг освобождается, и машины текут резво, как кровь в здоровых артериях.

Но иногда этого мало, бывают дни, когда одна задержка накладывается на другую, и нам приходится вылезать перед съездом на кольцевую автодорогу и добираться до школы пешком. Машины в пробке выпускают клубы выхлопных газов, и я, как лыжник во время слалома, лавирую между ними. Замечаю в стороне небольшой самодельный алтарь, Агата указывает мне на него: вокруг поставили низкую оградку, посредине лежат искусственные цветы, на ржавой жестяной пластине две фотографии, – кто-то сказал, что там разбились на мопеде две девушки, врезались в фонарный столб; мне кажется, это дурной знак – еще пять лет встречаться с ними и совсем их не знать, представлять себя на их месте, – фотографии на обочине, где протекает стремительный поток равнодушия, необходимость как можно быстрее добраться до пункта назначения.

Мы с Агатой оказались в одном классе, Карлотта же в конце концов передумала, вместо Рима выбрала классический лицей в округе, поэтому теперь она ездит в Браччано, там неподалеку раньше учился и Мариано.

После того случая в бассейне я с ней не объяснилась, между нами встала стена молчания и дождя, прошел град, и когда кто-то упоминает о ней, я говорю гадости и мысленно плюю на ее имя, как будто она паук или муравей и может захлебнуться в моей слюне. Я прекрасно понимаю, что до Карлотты донесут каждое мое обидное слово, а потому начиняю их камнями, заостряю углы, не скуплюсь на оскорбления, лишь бы уничтожить ее.

Если она здоровается, я отворачиваюсь; если проходит мимо, я подпрыгиваю на месте, как боксер, готовый нанести удар. Карлотта снова и снова пытается сблизиться, протиснуться в трещины в возведенных мной стенах, но я соскабливаю ее, как крошащуюся известь, я отторгаю ее, извергаю из себя на пол.

Я не интересуюсь, с кем она гуляет, с кем встречается, как у нее дела в новой школе, пропускаю ее рассказы мимо ушей, раздражаюсь на ее жалобы, торжествую при виде ее печали, в каждом ее слове я слышу обман, неумелое желание казаться кем-то другим и вернуться ко мне, пока я пытаюсь снова сбросить ее в яму пережитого позора, я раз за разом снова вижу, как она выходит из душевой кабинки, сжимая в руках полотенце, чувствую запах эвкалипта, ощущаю, как волокна мочалки впиваются в ладонь.

Мы с Агатой в одном классе, и для меня в этом есть выгода: я вытеснила Карлотту, она уже не может сказать, что мир принадлежит нам троим, и в тех редких случаях, когда мы будем втроем, она останется в стороне, на отшибе, я же притворюсь, будто рядом со мной привидение, буду упирать на темы, разговор о которых она уже не сможет поддержать, вспоминать лишь нам понятные школьные байки, емкие детали. Я притворюсь, что разговариваю только с Агатой, бодрым голосом, с не присущими мне интонациями, буду хвастаться чужими богатствами, придумывать небылицы, чтобы подчеркнуть то, как она далека от нас, показать, какой она не сможет стать, а мы – сможем, потому что если крутишься там, где деньги, то вдыхаешь их запах, роскошь заразна, убеждаю я себя и Карлотту, не глядя ей в глаза.

На самом деле, едва зайдя в автобус, я чувствую назойливый дух: девчонки брызгаются тяжелыми, как у офисных работниц, духами, парни зимой носят пальто на гусином пуху и шерстяные шапки с логотипами брендов – все они похожи между собой, сразу и не скажешь, кто есть кто. Тех, кто из Ольджаты или из Ле-Руге – районов, в которых одни трехэтажные особняки с садами перед домом и за ним, бассейнами с трамплином, персидскими коврами, гардеробными, – можно узнать с первого взгляда, они недолго будут ездить с нами на автобусе, лишь пока не обзаведутся мопедом, а потом и миникаром – миниатюрным автомобилем, который грохочет как трактор, но его можно водить и тем, кому нет восемнадцати. У меня даже велосипеда нет, а они уже за рулем, скоро мы будем смотреть друг на друга с обочин параллельных вселенных, а между нами проляжет Млечный Путь.

Даже Агата, а она никогда ни в чем не нуждалась, могла позволить себе разные безделушки, мне недоступные, сильно отстает, не поспевает за чередой одноразовых нарядов.

Мы и не мечтаем о новых кроссовках от «Найка» или «Адидаса», они же возвращаются с виа Кондотти после шопинга по случаю дня рождения, приходят в школу в туфлях «Прада» и с сумками «Гуччи», с трудом запихивают туда ручки и тетради, а мы носим те же ранцы, что и в средней школе.

Когда мы с матерью отправились в магазин за канцелярией, я попыталась уговорить ее купить ежедневник в черной обложке, но она взглянула на цену и сказала, что из двух тетрадей мы сами соорудим дневник, как делаем каждый год: достаточно разделить лист пополам, заполнить числа, дни недели, оставить строчки под домашнее задание.

И вот я, стоя перед отделом с открытками, на них стразы и мокроносые щенки, сорвалась на крик: я хочу настоящий дневник, не расчерченную тетрадку, не календарь, не очередную подделку, – а мать лишь пнула меня, ударив под колено, купила тетради, которые хотела, ручки, которые хотела, пенал, который хотела, бледно-розовый и слишком длинный.

С самого начала школа отвергает меня, выбросив как просроченный соус, подтаявший полуфабрикат, и именно поэтому я не сбегаю, бросаю якорь – это мой поношенный рюкзак и тетрадь вместо дневника, – выстраиваю баррикады, сражаюсь, вижу поле битвы – шагаю туда, как солдат.

Мои волосы отросли, они рыжие, длинные и одинаковые с обеих сторон лица, поэтому оно выглядит более точеным, уши теперь надежно спрятаны, защищены, я не осмеливаюсь делать высокий хвост или пучок; у меня нет груди и задницы, но я стройная, поэтому чаще надеваю те немногие облегающие вещи, что у меня есть, выставляю напоказ ключицы и тонкие запястья, в электричке тайком крашу ресницы тушью, глядя на себя в зеркало. Я чувствую, что как будто вылезла из своей скорлупы, я должна решиться стать лучшей версией себя, забыть о дурной славе, которую я снискала в прошлом.

Единственное, что может тебя спасти, когда нет денег, – это красота, твержу я себе, все чаще причесываюсь, указательным пальцем оттягиваю вниз кожу на щеке, чтобы подвести нижнее веко карандашом – так взгляд будет казаться глубже, приковывать внимание. У меня мало нарядов, но даже эти крохи сделают меня непохожей на мать, неухоженную женщину из рабочего класса, посудомойку, что покупает льняной костюм, чтобы прикинуться той, кем она не является. Мне нужно как можно скорее изжить в себе ущербного ребенка, превратиться в женщину, достойную любви. Мной овладела нестерпимая жажда перемен, и я очертя голову кидаюсь в нездоровое соревнование, конкуренцию тел и взглядов.

Проходит первая учебная неделя, и я сообщаю Федерико, что мы должны поцеловаться, мне нужно пройти крещение, но повторов не будет, и аплодисментов тоже, мы не пойдем вместе в заброшенный дом и не будем ездить на одном велосипеде, для меня этот мальчишка как замороженная рыба в морозилке – лежит там и, если что, может выручить, когда нечего приготовить на ужин.

Поцелуй выходит так себе: больше похоже на ощущение, когда нужно хорошенько что-то прожевать, чем на проявление чувств, слюна стекает из уголков рта, Федерико ниже меня ростом, от волос неприятно пахнет гелем для укладки, а его обходительность только мешает. Все случается за парапетом, рядом с нашей площадью, ни тайком, ни на виду, под соснами, с которых то и дело падают гусеницы. Федерико спрашивает, встретимся ли мы снова, а я вытираю губы тыльной стороной ладони: не хочу, чтобы хоть что-то напоминало о моей неявной просьбе.

Я отвечаю:

– Нет, у меня дела. – И тут же поворачиваюсь к нему спиной.

* * *

Подвальный кабинет превращает нас, учеников, в ночных животных, мы хлопаем глазами, как мотыльки крыльями, чтобы не уснуть.

Мы с Агатой сидим за одной из средних парт, впереди – заучки, позади – те, кто и слышать не хочет о книгах, я уверена, ни у кого из них нет такой же необходимости, как у меня, не скатываться ниже определенного среднего балла, чтобы не разбудить дракона о трех хвостах, что обитает внутри моей матери.

Мальчиков мало, почти все некрасивые, я постоянно твержу Агате, что в других классах есть хотя бы пара нормальных парней, а в нашем никого: один, с тонкими жидкими волосами, краснеет, едва открыв рот, другой – низкий и коренастый, со слишком крупным лицом, у третьего сальные патлы, а сам весь в родинках, четвертый выделился передними зубами – один налезает на другой, а еще у него нос кривой. Меня от них воротит, хочется их похоронить, развеять по ветру. Один только еще ничего, но о нем и речи быть не может, есть на то некоторые причины; его зовут Самуэле, он уже дважды оставался на второй год, он такой один в классе, по возрасту он еще проходит, его нельзя отчислить, поэтому он продолжает упорно и с показной беспечностью заваливать экзамены. У него детское лицо, пухлые губы, взгляд одновременно мягкий и грозный, он часто ходит в спортивном костюме и видавших виды кроссовках, но детали выдают сына состоятельных родителей: часы, браслеты, цепочки, обувь пусть и поношенная, но каждую неделю на нем новая пара, он ее убивает, постоянно играя днем в футбол. Самуэле всегда опаздывает, приходит без рюкзака, садится на первый ряд и спит или молча листает газеты и книги, которые ему по вкусу и которых нет в школьной программе. Нам, неловким, робким первогодкам, он внушает трепет, даже страх. На уроках он сворачивает самокрутки и крошит траву, чтобы скурить косяк на перемене, в остальное время он нас не замечает, как принц не видит лягушек, сразу после звонка он сбегает к своим бывшим одноклассникам или к ребятам постарше, которые входят в школьный совет и скоро поступят в университет.

– Он меня пугает, – признается однажды Агата.

Самуэле пришел ко второму уроку, от него разит перегаром, потому что он с утра пораньше выпил пару бутылок пива, на нем желтая толстовка, глаза опухшие, он заплетающимся языком говорит учителю английского, который пытается спросить его по домашнему заданию:

– Сегодня ночью луна упала с неба, скоро конец света.

В классе наступает благоговейная, вибрирующая тишина.

Уроки латыни и греческого – настоящее мучение, учительница непреклонна и безраздельно властвует над нами, ей не нужно даже повышать голос: каждый ее неодобрительный взгляд обрушивается нам на голову, как ночная тьма, она может уничтожить любого из нас, лишь назвав по фамилии. Даже Самуэле ее уважает: на ее уроках он тихонько дремлет и никому не мешает, – она же не замечает его, как будто он ничем не отличается от стоящего в углу папоротника.

Первые несколько месяцев мы в недоумении от этих языков, которые не понимаем и не хотим понимать, мы заучиваем склонения и глаголы, как роботы или заводные куклы, дома, в электричке, на кухне, до, после, во время уроков, таскаемся со словарями под мышкой, каждый из них весит несколько килограммов, как мешок муки или полная бутылка масла.

Мои словари греческого и латыни старые, все в пятнах, подержанные, достать их помогла подруга матери; страницы пожелтели, на полях теснятся нечитаемые пометки прежних хозяев, так что у меня нет свободного места, чтобы подписать карандашом спряжение, которое пригодилось бы во время контрольной, когда по партам передают вселяющие ужас тексты на греческом.

«Что я здесь забыла?» – спрашиваю я себя, снова и снова листая словарь, ведь даже в Греции уже не говорят на этом древнем языке.

Первые полученные оценки – жалкие «удовлетворительно», задания все исчерканы красной ручкой, и я не осмеливаюсь показывать их матери, поэтому прячу их и подделываю ее подпись в дневнике, если для других шесть из десяти – повод для радости, для меня это катастрофа.

С тех пор как Мариано переехал в Остию, Антония основательно взялась за меня, нагружает меня поручениями и упреками, которые раньше можно было разделить с братом: помыть посуду, приготовить еду, погладить белье, застелить кровати близнецов, – помоги тут, помоги там, и так постоянно. Закончишь с домашними делами – садись за уроки, каждый день одна и та же заунывная песнь. И никаких больше прогулок, изредка выпадает шанс встретиться с друзьями; я уже забыла вкус губ Федерико, Андреа – запретная тема, этот спектакль окончен.

Антония выслеживает меня, как охотник с ружьем преследует лисицу; однажды, вернувшись из школы, я обнаруживаю на кухонном столе новый словарь. Мать улыбается. Говорит, спросила у синьоры Феста, в ее доме мать убирается, что можно подарить читающему ребенку, а та ответила с безжалостной педантичностью: словарь.

– Теперь ты можешь сопоставлять значения с латынью и с греческим, будешь глубже изучать языки, вот бы мне так, здорово же? Здесь все слова есть, какое ни возьми…

Она наугад открывает словарь, показывает пальцем страницу, цепляет очки на кончик носа, читает: «Мелолог, происходит от melos и logos, понимаешь? Это то, чему вас учат, смотри, это значит… текст, сопровождаемый музыкой».

Она передает мне словарь, продолжая улыбаться, глаза ее мечтательно блестят, тогда я смотрю туда, куда она ткнула пальцем, и повторяю: «Мелолог…» – вслух читаю определение целиком.

Материнская радость со всех сторон лепится ко мне, после нескольких месяцев хмурых взглядов, рубленых фраз я не могу расстроить ее, поэтому перелистываю страницу и выбираю следующее слово, время как будто останавливается для нас, занятых познанием неизведанного. С каждым произнесенным мной словом мать все больше оживляется, повторяет его вслед за мной, пытается им овладеть, произносит его с акцентом, типичным для тех, кто говорит на диалекте, от него она так и не смогла избавиться. Некая сила заставляет меня делать то, чего хочет она, радовать ее, а не себя.

С появлением этого «дара» время сжимается, я учусь бесконтрольно, разрушая себя, беспрерывно, я не считаю себя умнее других, в моем случае это чистое упорство, я впадаю в раж, гонюсь за оценками, шесть превращается в шесть с половиной, шесть с половиной – в семь, семь с половиной – в восемь. Когда учительница отдает мне листок с заданием, на котором стоит цифра девять, я вскакиваю с места.

Одноклассники сначала молча смотрят на меня, потом начинают хихикать, но мне все равно, я вижу, как они на уроках и во время контрольных играют в телефон, передают друг другу записки, подглядывают к соседям в листочки, пока в моей голове отдается эхом, как мячик для пинг-понга, ритмично ударяющийся об стол голос Антонии: «Так вот ты какая, как начинаются сложности, тут же все бросаешь».

Об этой оценке я тоже не говорю матери, потому что одна хорошая оценка – это как банка, сбитая первым выстрелом, я должна стрелять дальше, пока не выбью все, а потом прийти к ней и доказать, что могу получить не только бесполезные призы вроде розовых медведей-исполинов, жевательного мармелада, шоколадных конфет, я стану поводом для гордости, не сдамся.

После третьей успешной контрольной – по всем предметам, даже по математике, – одноклассники замечают, что я способная, и поначалу не знают, как реагировать: я не настолько омерзительна, чтобы меня считали зубрилой, над которой можно глумиться, однако я не настолько богата и не так откровенно плюю на учебу, чтобы соперничать или дружить со мной. Поэтому перед тем, как их вызовут к доске, они просят помочь, кратко пересказать параграф или что-то подсказать, во время контрольных тянут руки к моему листку и пытаются подглядеть; я же пытаюсь помочь Агате, потому что она отстает, хоть и очень старается, по мне, так ей правда сложно учиться, и она не станет злоупотреблять моей добротой. Но когда Самуэле подходит к моей парте, стоит только учительнице итальянского выйти из класса, и резко выхватывает у меня листок с контрольной, чтобы посмотреть мои ответы в задании с открытыми вопросами, я не сижу молча, а энергично вскакиваю со стула и отнимаю у него лист.

– Сядь на место, – сурово приказываю я, не мигая глядя на одноклассника.

Сухопарый Самуэле смотрит на меня свысока, прищурившись, зрачки у него сужаются, как у кошки, – он не привык к отказам.

– Ты просто нищебродка, жалкая зубрила без гроша в кармане, – говорит он на диалекте: он оскорбляет меня, чтобы указать на мое положение, обвинить меня в этом, открыть всем глаза, что в нашем классе только я из бедной семьи, я чужая, отщепенка, ошибка выжившего.

Я не успеваю ответить, потому что возвращается учительница, Агата кладет мне руку на плечо, будто хочет утешить, она думает, что я разревусь, не сдержусь, но я сама убираю ее руку и принимаюсь прилежно разглаживать помятый листок с заданием, я расправляю его вдоль и поперек, одновременно буравя взглядом спину Самуэле.

У матери есть корзина, в которой полно лоскутов, обрезков ткани, она нашивает их на одежду, чтобы подлатать штаны, зашить прохудившиеся карманы, прикрыть разошедшиеся швы, прожженные дыры и упорно не желающие отстирываться пятна на кофтах.

Самуэле первым уходит на перемену, я следом за ним, вижу, как он поднимается по лестнице, и тоже направляюсь туда, поднимаюсь за ним на два этажа и так до самого конца, вот Самуэле проскальзывает на террасу, что расположена на крыше, нам запрещено туда ходить.

Я тоже выхожу на крышу, день холодный и ясный, солнце бьет в глаза, Самуэле сидит с другими ребятами, все они старше меня.

Только в эту секунду он замечает меня, мои рыжие волосы.

– Чего тебе? – Он поворачивается ко мне лицом, в уголке рта торчит незажженная сигарета, взгляд одновременно насмешливый и нервный.

Как уже бывало ранее, в голове проносятся образы: упорный труд, споры, мое отчаяние и стремления, те мои черты, которые никто не хочет понять и принять, библиотека, угрозы; страницы и страницы, страницы за страницами, и над страницами и за страницами улыбка матери, повторяющей: мелолог, melos и logos, музыка и слова; челка библиотекарши Тицианы, список книг, без которых ты никто, все те, что мне пришлось прочитать, пока другим доставались легкие, веселые, развлекательные книжки, часы учебы, драки отца и матери, их крики, книги, что я держу на коленях в электричке и в туалете, заходящее солнце, пусть я больше не гуляю на закате, оценки, которые улучшаются, ухудшаются, осуждают меня. Эти мысли порождают желание сражаться, мстить; время, когда я не могла за себя постоять, прошло, теперь я многое поняла: я умею стрелять, драться, оскорблять, целовать силой.

Я сжимаю руку и, вложив в удар всю беспокойную силу, что кроется в моем хрупком теле, в выпирающих по бокам косточках, бесстрашие человека, вынужденного постоянно бороться, бью Самуэле кулаком по лицу и попадаю в правый глаз. Он отступает на несколько шагов, рассеянно ощупывает рукой подбитый глаз, а другим смотрит на меня; несмотря на то что он наполовину ослеп, Самуэле пытается разглядеть, не прячется ли кто-то еще за моей спиной, но там никого нет.

– Нищеброд здесь ты, усек? Нищий умом, все никак не научишься писать по-итальянски. Кто тебя боится? Папенькин сынок, – кричу я и плюю, слюна попадает ему на обувь.

Не знаю, достаточно ли сильно я ударила, больно ли ему, у меня болят и ноют костяшки, мышцы и сухожилия дрожат, на ресницах слезы от ярости, внутри меня бурлит злость, я должна была выпустить ее, теперь она снова принадлежит этому миру.

Моя злость растеклась по крыше, лежит на солнышке и строит рожи, скользит промеж теней и встает за спинами ребят, моя ярость – резкая, живая, у нее есть лицо, волосы, руки, она носит джинсы, вытертые на коленках, на плече у нее кожаная сумка с разошедшимися швами на одном боку, ее особые приметы – безрассудство и неумение сочетать цвета в одежде. Она нескладная, у нее маленькие, незаметные уши, длинные ноги и крохотные волосатые ступни. Когда она приходит, я снова оказываюсь дома, не в нашей квартирке в Ангвилларе, а в настоящем доме, который мы с Мариано в детстве рисовали мелом на асфальте: «Это д-о-м», – я забираюсь туда, остаюсь среди прочерченных линий.

* * *

Я сижу на парапете из смеси бетона и туфа, опоясывающем футбольное поле, учительница физкультуры сказала, что я кособокая, выносливость у меня – как у моллюска, чувство равновесия – как у огурца или у семечки. Она заставила меня трижды оббежать вокруг школы, и мне подумалось, что от окружающих я только такие приказы и получаю: бегать кругами, без достижения цели, без возможности найти укромное место.

Мальчишки из другого класса играют в футбол, кто-то принес из дома бутсы с шипами, кто-то вышел на поле в джинсах и свитере, они развлекаются тем, что как попало бьют по мячу, и он взлетает высоко-высоко над центром поля, ослепительно блестит на солнце, от него не убежать, он как метеорит обрушивается на землю.

– Ты с ума сошла или как? – Самуэле садится рядом со мной, держа руки в карманах; я не отвечаю. – Не все такие добрые, как я, рано или поздно нарвешься на неприятности, – добавляет он, его глаз слегка покраснел, судя по всему, мое нападение не нанесло ему особого вреда, жаль, что я его не выцарапала.

– Ты понятия не имеешь, что такое неприятности, – отвечаю я после минутного раздумья.

Самуэле смотрит на меня, с виду он не зол на меня и не обижен, у него лицо человека, пойманного на вранье, которое он до того тщательно продумал. Парень, который приносит из дома книги и читает их на уроках, не может быть идиотом, раздолбаем, ему не нужна была моя контрольная, он пытался таким образом привлечь внимание.

– Как зовут этого парня? – спрашиваю я, так и не дождавшись от него ответной реплики, и указываю на одного из ребят, у него длинные волосы, и кончики их торчат кверху.

– Не знаю, – говорит Самуэле и достает сигарету, сжимает ее между большим и указательным пальцами, словно хочет разломить пополам.

– Еще как знаешь, я видела, что ты с ним говорил.

– Ты что, следишь за мной?

– Не за тобой, а за ним.

Самуэле поднимается с парапета, зажав сигарету в кулаке.

– Ну так у него и спроси, как его зовут.

Когда он уходит, я не иду за ним, не прошу прощения, не собираюсь признавать, что перегнула палку.

Длинноволосого парня зовут Лучано, я уже спросила об этом у других ребят, я знаю, где он живет, номер его мопеда, оказывается, у его семьи есть огромный трехэтажный дом с двумя садами, мать носит одежду от «Луи Виттон», а отец ездит на «мерседесе» с широким кузовом, я знаю, что Лучано станет застройщиком, как и отец, знаю, что на день рождения ему подарят дорогие побрякушки, знаю, что в школе он популярен, нравится даже девушкам постарше, что они подбрасывают ему записки в рюкзак, на перемене пишут на доске его имя и рисуют рядом сердечки, пронзенные стрелой, изводят его тем, что пытаются втюхать свой номер телефона, отчаянно требуют внимания; я слезаю с парапета и подхожу к сетке, которой обнесено поле, смотрю, как Лучано смеется, как держится, и думаю: «А ведь у богачей такая же походка, как у средневековых бардов, рыцарей, солдат…»

Несколько дней спустя на перемене я говорю Агате:

– Подожди меня у автоматов с кофе, есть одно дело.

И тут же теряюсь в толпе учеников, наводнивших коридор, выхожу в сад и вижу Лучано, сидящего на заборе, он не курит, а жадно глотает абрикосовый сок; я подхожу и смотрю на него, пусть рядом сидят его друзья, здороваюсь, представляюсь, точно мы на официальном мероприятии или на бале-маскараде, пытаюсь держать себя в руках, никаких смешков, никаких полунамеков.

Лучано держит пакетик сока в одной руке, он зеленого цвета, на нем нарисовано два абрикоса, они сплелись веточками и сообщают, что в соке не содержится добавленного сахара; у парня хитрый взгляд, как у хищника, почуявшего добычу, он пожимает мне руку, крепко, но недружелюбно. Мы обмениваемся парой реплик. На мне надетая специально для этого случая черная юбка, я взяла ее у матери и вшила потайную резинку, потому что она мне велика, темные колготки, собранные на талии, кроссовки, купленные на местном рынке в прошлый понедельник, и огромный серый свитер, мое бледное лицо выделяется на его фоне, веснушки кажутся яркими пятнами, а волосы – неестественно рыжими.

– Хорошо, тогда увидимся в кино, – говорю я, не задавая вопросов, будто подтверждая что-то, о чем мы уже условились.

Лучано отвечает – хорошо, спрашивает мой номер телефона, я отвечаю, что мобильника у меня нет, только домашний, на меня накатывает чувство стыда, как будто что-то жжется в районе желудка, потом поднимается к горлу, я задерживаю дыхание, сглатываю унижение, как асбестовую пыль.

Лучано сдерживает ухмылку, но забивает в мобильник наш домашний номер, просит повторить, как меня зовут, он уже успел забыть. Я думаю о спринте до телефона, который должна буду выиграть у матери, чтобы ответить на звонок раньше нее и избежать вопросов о том, кто это, где живет, чем занимается, из какой семьи, как будто наша семья – знак качества и может похвастаться своими отпрысками.

Я немногословна, прощаюсь, не знаю, какой предлог мне придется найти, чтобы сходить в кино, как я туда доеду, чем буду платить, не знаю, кому рассказать, что я никогда не была в кино, разве что на площади летом, когда бесплатно показывали «Мама Рома» – любимый фильм Антонии, меня же он только измучил, так что на середине я уснула от скуки, – не знаю, с кем поделиться, что у нас нет телевизора, что мы перебиваемся радиодрамами, романами, которые по частям печатают в журналах, и книгами – словом, уходящими в небытие вещами, готовыми исполнить свою лебединую песню.

По дороге в класс я слышу, что кто-то наверху окликает меня, подняв туда глаза, вижу Самуэле, он свешивается с террасы, будто хочет спрыгнуть, спрашиваю, чего ему надо, но он не отвечает, исчезает за парапетом, на меня больше не падает его тень.

Вечером я признаюсь Агате, что влюбилась, это ложь, но врать о любви приятно, так я могу почувствовать себя полноценной, частью вселенского порядка, я заставляю Агату поклясться, что она ничего не скажет Карлотте, и добавляю:

– Она ничего не знает о любви.

С остальными одноклассницами мы почти не общаемся, разве что с несколькими девочками из Чезано, которые ездят с нами на электричке, делят с нами время и пространство, – понемногу мы начинаем видеть в них достойных доверия собеседниц. Одна из них, Марта, получает только отличные оценки и делает это с такой обезоруживающей легкостью, что я одновременно раздосадована и уязвлена: кажется, ей не нужно так сильно стараться, как мне, чтобы снискать одобрение; другая, Рамона, – дочка военного, родом из Неаполя, в школе ее часто передразнивают, когда она произносит слишком открытый звук «э», как делают на юге, но она умеет кое-что недоступное мне: смеяться надо всем, пожалуй, кроме крови. Однажды на уроке она порезала палец краем бумаги и, взглянув на него, упала в обморок.

Им я тоже поверяю тайну первого чувства, расписанного по нотам, изученного под микроскопом, искусственного, как конечность на месте той, которую оторвало взрывом гранаты.

Теперь я каждый день рассказываю им новости о Лучано, они думают, что он не позвонит, но я жду и не напоминаю о себе, и вот однажды днем, когда я сижу над домашкой по географии, звонит телефон, я бросаюсь к нему, чтобы ответить, предвкушая, что услышу его голос. Лучано говорит, что в субботу будут показывать боевик, который он бы посмотрел, но, кажется, его не особо волнует, чего хочу я.

Я отвечаю, что тоже собиралась сходить, хотя на самом деле услышала это название впервые, мы договариваемся встретиться на виа Кассия, у кинотеатра «Чак», попасть туда я смогу только на электричке и на автобусе с двумя пересадками, но Лучано не нужно это знать, не думаю, что наше свидание предполагает близкое знакомство, мне надо просто играть свою роль: улыбка, девчонка, поддакивать, мне нравится твой дом, нравится твоя мама, нравится твоя машина, мне нравится, как ты целуешься, нравится твое тело, мне нравится этот фильм, до смерти хотела его посмотреть, как ты догадался?

Заручившись поддержкой Марты, я сообщаю матери, что еду к подруге в Чезано делать уроки, и сразу после обеда бегу на электричку, деньги удалось выпросить у отца, но пришлось сказать ему, что я иду в кино, я решила сыграть на доверии, чтобы он почувствовал, будто и правда участвует в моей жизни, знает, что со мной происходит; о том, что буду там с парнем, я умолчала: когда разговор заходит о мужчинах, отец больше не может поручить Мариано строго, как надзирателю, следить за мной, поэтому изводится и не находит себе места, принимает мученический вид. Они с матерью все так же препираются, желают друг другу зла, рукоприкладствуют и заговорщически молчат.

Покрытая тайной, я направляюсь на первое в своей жизни свидание, безучастно наблюдаю за происходящим на экране – в этом фильме погибает даже главный герой, череда изуродованных тел и отрезанных голов, кровь хлещет фонтаном, животных пинают почем зря, дома поджигают; я не понимаю, может, это проверка и Лучано решил испытать меня, не могу уловить, в каком образе я должна предстать перед ним: чувствительной девушки из провинции или в доспехах дочери пролетариев, людей из народа; так и не разрешив сомнений, после сеанса я улыбаюсь ему и говорю:

– Кажется, нам стоит поцеловаться.

На том и порешили. Тем временем в зале зажигают свет, и до этой минуты мы сказали друг другу только «привет» и «как дела?». Когда он тянется к моему креслу, чтобы залезть рукой мне между ног, я медленно встаю и заявляю, что мы, может быть, еще увидимся.

Через мгновение я уже на улице, шагаю в сторону остановки «Могила Нерона» напротив, изрисованной граффити и окруженной банками из-под пива, я смотрю на нее уверенно и дружелюбно: здесь, если верить легенде, покоится человек, который поджег Рим.

* * *

В этом году Мариано решил, что не появится у нас на Рождество, на ужин приезжает только бабушка – ее везут к нам два поезда, с пересадкой, на коленях у нее два лотка лазаньи с грибами и ветчиной; войдя в дом, бабушка тут же заявляет, что нужно здесь все переделать, на кухне рядом с вытяжкой разрослась плесень, затирка между плитками не белая, дети устроили балаган, а сами худые как щепки, как жерди.

Во время ужина работает радио, диктор говорит, что люди с зажженными свечами молятся у здания Всемирного торгового центра, тишину за столом нарушают только близнецы, шутят, издают ртом разные звуки, щелкают своими детскими пальчиками, но мать быстро затыкает их и ставит в угол – одним лишь взглядом! Массимо все еще подавлен, на нем как будто лежит печать уныния, – разъехавшись, они с Мариано постоянно называют друг друга «мой отец», «мой сын», Антонию это приводит в замешательство, а у меня ощущение, что я дошла до эпилога романа, так и не поняв смысл финала.

Место Мариано за столом занимает наша неустроенность, гирлянды на балконе – единственное украшение, которым мы можем похвастаться, Антония решила, что слишком много денег ушло на книги, словари, одежду и туалетную бумагу, поэтому никаких подарков, тем более что, с ее слов, мы ни в чем не нуждаемся.

Близнецам никто не рассказывал небылицы про Деда Мороза, как и мне, как и Мариано, никто не прятал подарки в шкаф или под кровать, никто не подскакивал в полночь, не прокрадывался в гостиную, чтобы сложить горкой подарки в блестящей бумаге с бантиком на коробке. Дед Мороз – это чушь, он не имеет никакого отношения к Иисусу, его нарочно выдумали – таково мнение Антонии, и она придерживается его с тех пор, как мне исполнилось пять лет.

В начальной школе я притворялась, что верю, питалась фантазиями других детей, слушала их рассказы, им еще предстояло пережить потрясение, ведь нет никакого волшебства, за всем стоят взрослые, а я жила в своих грезах, хрупких, как пенопласт, старательно лгала, что верю в ложь.

Ужин заканчивается, я перехожу улицу и захожу в телефонную будку, опускаю монеты в прорезь. Слышатся долгие гудки, я надеюсь, что Мариано ответит, представляю, как он в одиночестве сидит на бабушкином бордовом диване с пачкой чипсов, буравит взглядом подоконник или олеандр во дворе.

– Алло? Мариано, это я.

– А… С Рождеством.

– И тебя, как ты вообще?

– Да нормально, спал.

– Почему не приехал?

– Антония опять бы начала беситься, она меня достала уже.

– И я тебя тоже достала?

– Нет, конечно, как папа?

– Сидит.

– Ты у нас теперь как камень, не прошибешь.

– А ты далекий, как Плутон.

– Зачем звонишь-то?

– Хотела кое-что спросить.

– Валяй.

– Парням нравится, когда трогаешь их и при этом сидишь сзади?

– Что за бред?

– Бред или не бред, ответь.

– Сидеть сзади, чтобы что?

– Чтобы трогать, нужно сзади сесть, так это делается?

– Нет, конечно, тебя что, кто-то заставлял так делать?

– Нет, просто интересно.

Заканчиваются деньги – заканчивается наша рождественская беседа. Я не успела упомянуть об этом и не нашла слов, чтобы сказать Мариано, что скучаю, что, кроме него, меня никто не понимает, никто не поднимается со мной по лестнице, волоча двухметрового розового медведя, никто не совершает ради меня бессмысленные и потому священные поступки.

Я возвращаюсь домой, погруженная в свои размышления, я уже далека от мыслей о рождественском куличе, который мы купили с десятипроцентной скидкой, об отце, который насыпал сахару в пакет и тряс им как погремушкой, но звук при этом глухой, как когда бросаешь мешок мусора на дорогу.

После похода в кино мы с Лучано продолжаем охмурять друг друга, строить глазки, сближаться, звонки на домашний теперь повторяются каждый вечер, правда, мне приходится просить Лучано перезвонить: если я зависаю на телефоне дольше пяти минут, мать жестом велит сворачиваться, потом жестом же показывает деньги, деньги, деньги, они кончаются, деньги, впустую потраченные деньги.

Мы не углубляемся в разные темы во время разговоров, обсуждаем одно и то же: его репетитора по английскому, проиграл он или выиграл в футбол, идет или нет с отцом смотреть матч на стадион, думала ли я о нем; конечно, отвечаю я, много думала, я каждый раз повторяю это «много», когда он спрашивает «сколько», потому что не могу представить себе что-то большее, чем «много», что идет после «много» – «очень много»? «Бесконечно»? «Космически бесконечно»?

– Я думала о тебе космически бесконечно, – говорю я ему, отрывая заусенцы.

С ним я не обсуждаю шероховатости нашей домашней жизни, не касаюсь вопросов бытия или других неудобных вопросов, сразу же перехожу к спискам вещей, которые есть у него и которых нет у меня, мне уже практически кажется, что они теперь и мои тоже, потому что эта хрупкая связь, неофициальная и тайная, может сделать меня частью его мира: по закону сообщающихся сосудов однажды богатство перельется через край, и я смогу вкусить его, я как нижний сосуд, что выжидающе смотрит вверх, раскрыв рот.

Самуэле сразу обозначил, что они с Лучано не друзья, что для него этот парень – пустое место; он подошел ко мне после урока латыни и высказал мне это на ушко, хоть я и не спрашивала его мнения. В ответ я только пожала плечами.

– И что с того? – спросила я, укладывая ручки в свой длинный розовый пенал.

Вне школы мы с Лучано видимся редко, иногда мне удается забежать в кафе, где он часами жует лакричные конфеты и обсуждает матчи, прошедшие и предстоящие, я сижу рядом и отвлеченно киваю. Потом под предлогом, что иду учиться к Марте, я отвоевываю еще несколько дней и в первый же отправляюсь домой к Лучано.

Мы вместе садимся на автобус, и я чувствую, как к рюкзаку и одежде липнут влажные, взволнованные взгляды других девушек: они догадались, что мы близки, и не могут уразуметь, почему Лучано встречается с кем-то вроде меня, рохлей, симпатичной, но не красоткой, у кого, может, водятся вши или кто носит дырявые колготки.

Особняк Лучано окружает живая изгородь из лавра, это первая такая изгородь в моей жизни, не в буквальном смысле, в символическом, я никогда раньше не думала ни о чем подобном, но теперь я мечтаю о том, чтобы у меня тоже была изгородь, так я могу поставить жесткие границы, отгородиться и защитить себя от взглядов.

Комната Лучано в цокольном этаже, но окна выходят на ту часть сада, которая ниже уровнем, чем сам коттедж, то есть это совсем не тот подвал, к какому я привыкла, не темный уголок, где воздух спертый, как в старых домах; это место в его семье называют «таверной», здесь у Лучано есть своя уборная и просторная гостиная, где стоит стол для игры в бильярд и для азартных игр, его комната в три раза больше моей; выясняется, что Лучано коллекционирует синие свитера от Ральфа Лорена, теперь он с придыханием демонстрирует их мне.

Мы тут же начинаем целоваться, его родителей нет дома, а даже если они вдруг вернутся, не станут ломиться в комнату сына и выяснять, где он, он живет так, будто уже взрослый, как будто работает адвокатом и с минуты на минуту отправится в круиз по Атлантическому океану, чтобы побывать на Северном полюсе.

Я никогда не спрашивала, встречается ли он с кем-то еще, не просила обозначить мое место, мою позицию в рейтинге, более четко обрисовать меня, не узнавала, какую музыку он слушает, какую жвачку любит больше, мятную или фруктовую, я знаю только, что у него есть куча одинаковых свитеров, что ему нравятся фильмы, где и хорошим, и плохим парням сворачивают шею, что он тщательно причесывается и делает укладку, чтобы кончики завивались кверху.

Чувствую его неявные, неловкие попытки потереться, прикоснуться ко мне и отодвигаюсь, сказав, что трогать его буду я, а мне его ласки не нужны; он не отвечает ни да, ни нет.

– Повернись спиной, – добавляю я, – не хочу смотреть тебе в лицо.

– В смысле? – спрашивает он, и я вспоминаю: осторожней с парнями, даже когда они говорят: «Доверься мне», даже если они как будто понимают, на самом деле они не понимают.

– В смысле смотри в окно, ваш сад покрасивше меня будет.

На том и порешили: я упорно гляжу на его затылок, он – на кусты мелких желтых роз.

* * *

Как устроить дома потоп? Другим это неизвестно, но мне очень даже.

На дворе январь, я застаю Антонию на кухне, она стоит, опершись на стол, даже не хочет присесть, упирается локтями в скатерть и листает мой дневник, то есть тетради, скрепленные канцелярскими резинками, на которых она написала числа и дни недели; она задерживается взглядом на одной из страниц, глаза у нее становятся огромными, черными, как у орка.

– Это что такое? – спрашивает она и тычет пальцем в страницу, упорно нажимает на бумагу, как будто хочет ее продырявить.

– Не знаю.

Я подхожу и всматриваюсь. Антония нашла рисунки, оставленные Лучано, когда я была у него, он стащил дневник и, смеясь, объявил, что сейчас его разукрасит.

Слышу, как капли дождя стучат по полу на балконе, вода вот-вот зальет всю квартиру, затопит кухню и ванную, шкафы и кровати.

– Кто это нарисовал? – спрашивает Антония, еще сильнее выгибая спину, она похожа на кита, что вознамерился проглотить меня, как планктон или мелкую рыбешку.

– Друг один…

Кельтские кресты [[1]], на страницах моего дневника кельтские кресты, голос матери, пронзительный, плотный, повышается больше чем на октаву, она держит дневник, несколько раз ударяет им по столешнице, словно хочет превратить в конфетти, я вот-вот захлебнусь, пойду ко дну, у меня холодеют ноги, несмотря на шерстяные носки, кажется, что батареи где-то далеко, а температура упала ниже нуля.

– Завтра я пойду с тобой в школу, – кричит Антония так громко, что вот-вот обвалится балкон, а с ним и все здание, затем я слышу щелчок замка: это отец заперся в комнате. – Даже не пытайся заболтать меня, не смейся, только попробуй сбежать, а ну иди сюда. – Мать хватает меня за локоть, снова открывает тетрадь и тычет меня носом в рисунки Лучано, как щенка, наделавшего лужу где не надо.

На следующее утро она говорит, что не пойдет на работу, надевает зеленую шерстяную шапку, голубые перчатки – безвкусное многоцветие, которому я тоже была подвержена в детстве, но сейчас избегаю его. Она едет со мной на поезде в школу, все это время на ее лице держится брезгливое выражение, на моем – уныние, ведь я не в силах повлиять на ход событий.

Едва мы заходим во двор, я чувствую, как рука матери снова вцепляется в локоть, как она тащит меня за собой, я смотрю под ноги, на трещинки в асфальте, выбоины, сосновые иглы и надеюсь, что прямо сейчас наступит апокалипсис и нас всех сотрет с лица земли раньше, чем это сделает моя мать. Шагая широко, как солдат, Антония поднимается на этаж, где находится кабинет директора, и, прямая как штык, встает перед дверью, ждет, пока ее впустят: как и в прошлый раз, ей не назначено, как и в прошлый раз, она не сдвинется с места, пока ее не примут.

Мы сидим перед директрисой, низкорослой женщиной с короткими черными волосами, у нее круглые очки, а еще шнурок с жемчужинами, чтобы бусы у нее не падали на пол, духи пахнут чем-то нежным, цветами и кардамоном, они не сочетаются с запахом трудового пота, исходящим от матери, и растяжками на ее коже.

Антония открывает дневник и показывает его директрисе.

– Кто-то из мальчишек, учеников вашей школы, нарисовал это в дневнике моей дочери.

Директриса рассматривает рисунки и смущенно улыбается, нервно потирает руки и пытается сгладить углы: говорит, дети иногда видят надписи на стенах и не понимают их смысла, наслушаются кричалок на стадионах или увидят знакомое слово где-нибудь в автобусе, но это все от незнания, понимание придет с возрастом.

– Уважаемая, у меня нет образования, и я не буду вам указывать, как учить мою дочь, я больше здесь не появлюсь, не буду говорить, что вам делать и чего не делать, но я настаиваю, что ее нужно защитить. Позвоните мальчишке, его семье, это не просто рисунки.

– Конечно, я попрошу учительниц все ему объяснить, пусть поговорят. Но вы же понимаете, что у вашей дочери начнутся проблемы? Я знаю детей, они не любят тех, кто жалуется на других.

– Жалуюсь я, и это у меня проблемы, ясно вам? Я требую, чтобы мальчишка извинился, а еще его семья и вы.

Мать встает со стула, и он скрипит, я по-прежнему сижу, я как внутри кошмара, ладони вспотели: два мира, между которыми я так старательно возводила непроницаемые барьеры, сливаются воедино.

Это просто рисунки, вот что мне хочется сказать, просто кружочки и черточки, это просто страницы тетради в клеточку, их можно вырвать, но с губ не срывается ни звука, и я плыву в скудных водах своего поражения.

Лето – это маленькая смерть

В мае мой отец сломался пополам, упал с лесов, по которым тащил мешки с известью, по одному в каждой руке: другой рабочий споткнулся о грузоподъемный блок и упал на отца сверху, тот потерял равновесие, и железная балка, которая должна была уберечь его, не выдержала, он бросил мешки, но не успел ни за что ухватиться; падая, он осознавал, что он работал в черную, это значит, никакой страховки от несчастного случая, никакой тринадцатой зарплаты, деньги выдавали через раз, в конверте, и то приходилось напоминать о себе, о своем существовании, выпрашивать, понизив голос, напоминать, что он каждый день, как и многие другие, вставал в пять утра, отправлялся на стройку, понимал: профсоюза нет, нет защиты, никто не обратится в полицию.

Стоял май, отец лежал на спине, как таракан, его ноги последний раз дернулись в конвульсиях, по чему уже было ясно, что им пришел конец.

Друг отца все стучал и стучал в дверь нашей квартиры в подвальчике: не знал, куда звонить, а на счетах за коммунальные услуги значилось чужое имя, телефона больше не было, по радио, очевидно, ничего не было слышно про моего отца, что он не мог ходить, что практически погиб, а друг стучал, пока мать не открыла, и тот прокричал:

– Антония, Массимо свалился с лесов.

Он должен был вернуться на работу, поэтому мать выскочила на улицу в желтых шлепанцах и безразмерной отцовской рубашке – он носил ее дома, – начала искать кого-нибудь, кто бы отвел ее на стройку, но не нашла, снова зашла в дом, надела брюки, как обычно, заколола волосы крабиком, дала мне и брату близнецов, чтобы мы взяли их на руки, и прикрикнула:

– Держите их как следует, поняли меня? Прижмите к себе.

Мы с Мариано пошли за ней, низенькие, нерешительные и подавленные, стояли на остановке, но автобуса все не было, мы ждали и ждали, пока мать вышагивала взад-вперед, словно не замечая нас. Ее мысли кружили, как вихрь, хлопали, как простыни на ветру. Наконец подошел нужный, первый, автобус, и мы впятером втиснулись на два сиденья, близнецы ревели, потом замолчали, уставились на нас, снова разревелись, мы с Мариано не осмеливались спросить, что случилось, и все крепче прижимали к себе братьев, рискуя их задушить.

В третьем автобусе было невыносимо жарко, окна не открывались, мы уже больше часа как вышли из дома, мать крикнула водителю:

– Здесь дышать нечем!

Он не остановился, не пошел проверять, на нас осуждающе показывали пальцами одетые по-летнему люди.

Я не хотела бы больше возвращаться в ту больницу, и услышав одно лишь слово «поликлиника», я инстинктивно отворачиваюсь, как будто на месте больницы осталась воронка, след катастрофы. В приемном покое нас заставили ждать в коридоре, я прижимала к себе Майкла, и моя кожа покрывалась потом от соприкосновения с ним; брат не был похож ни на меня, ни на мать, и я вдруг почувствовала зависть, ведь если папа умрет, он еще может вырасти похожим на него. Мариано тоже понял, что это с Массимо случилась беда, и теперь оббивал ногами стену, держа второго близнеца, обузу, бедствие.

– Прекрати уже, – осадила его мать, она разговаривала с медсестрами и врачами, что-то спросила, исчезла за дверью, бросив нас четверых на краю обрыва, откуда мы могли бы сигануть вниз.

Люди бродили по коридорам в халатах и тапочках, кого-то вывозили из лифта на каталке, кто-то сказал:

– Поступил мужчина в крайне тяжелом состоянии, откуда-то упал, по-моему, голодранец какой-то, работал на стройке.

Я уцепилась за это слово, «голодранец», запомнила его и прокручивала в мозгу, как перекатывают языком горькую пилюлю. Голодранец.

Когда Антония вернулась, я заметила следы от пота у нее под мышками и глубокую морщину, пролегшую между бровей, – такой я никогда раньше у нее не видела, – точно колея или ущелье.

Мать обняла нас за плечи, крупные руки ее не дрожали, она не плакала, не стенала, не кричала, не кляла небеса и бога, Антонии не было еще тридцати, а ее мужу – сорока, она сказала только одно:

– Папа не может ходить, а теперь послушайте меня внимательно, хорошо?

Мы с Мариано кивнули, мы еще совсем крохи, у нас нет игрушек и дома, но мы слушаем внимательно.

– Нам нужно быть сильными, очень-очень сильными, – повторяла Антония, она взяла на руки близнецов и села на один из зеленых пластиковых стульев, в окружении других пациентов – тех, кого привезли и кто пришел своими ногами, – и их родственников, она вытащила грудь, сначала одну, потом вторую, и начала кормить близнецов, они посасывали молоко и дезинфицирующее средство, молоко и болезни.

– Ваш отец не работает на стройке, слышите меня? Если будут спрашивать, он не работает, сидит дома, упал с лестницы. Повторите.

Мы молчим, смотрим на материнскую грудь, на огромную рубашку с пятнами пота, на рыжие волосы.

– Повторите, – прошипела Антония тихо, глядя нам прямо в глаза, сначала мне, потом Мариано. – Отец нигде не работает, он упал с лестницы.

– Отец нигде не работает, он упал с лестницы.

Довольная тем, как мы все запомнили и отчеканили, она кивнула и сказала нам сидеть тихо.

– Он мне не отец, – шепнул Мариано мне на ухо, словно пытаясь тем самым отогнать тревогу.

* * *

Медведь говорит:

– Кто первый прыгнет в воду с причала, выиграл.

Но не уточняет, что именно.

Мопеды припаркованы у ведущей к молу лестницы, на площади, с которой я впервые увидела озеро; оно никуда не делось – все та же черная вода, тот же запах мокрых перьев.

Конечно, по-настоящему Медведя зовут иначе, но мы должны обращаться к нему именно так, он старше меня на два года и пока что первый из моих знакомых, у кого есть настоящая татуировка – медвежья голова с раскрытой пастью – прямо на груди, он говорит, что в детстве ему как-то приснилось, что точно такой же зверь пожирает его, начиная с пальцев ног.

Марта опирается локтями на руль мопеда и отрицательно качает головой: нырять она не собирается. У нее прямые волосы и крупная родинка на левом крыле носа; занятия в школе скоро закончатся, и Марта, похоже, получит десять даже по поведению, а такая оценка больше под стать мумиям и античным фрескам.

Я бреду по причалу, черные сланцы шлепают, сама я пыхчу, потому что вспотела, сейчас уже жарко, но лето едва началось, и вода еще не успела нагреться.

Грек стянул футболку, оставшись в плавках-бермудах, он оставляет обувь на сиденье мопеда рядом со шлемом и взбегает по лестнице, заявив:

– Да я уже десять раз отсюда прыгал.

Вранье, я уже уяснила, что бы Грек ни говорил, правды не жди, он врет даже о том, почему его так прозвали, о месте, откуда он родом, о работе отца.

Грек обгоняет меня, кожа у него темная, почти как у мулатов, он ворчит, что пирс прогрелся и бетон жжет ему ноги.

Я оборачиваюсь и смотрю туда, где стоят мопеды, все еще там: Марта, Дафна, Рамона, Ирис, – они даже не думают бежать за мной, бороться за неведомый приз.

Медведь взбирается на перила и окликает меня.

– Что, страшно? – Он говорит со мной так же, как с кем-нибудь из друзей.

– Нет, а тебе?

Стягиваю футболку и джинсовые шорты, и на мне остается только слитный черный купальник, хочу носить его все лето, и он ни капли мне не надоест, буду наслаждаться тем, как лайкра холодит живот после очередного заплыва.

Глаза у Медведя блестящие, покрасневшие, как у моего брата, он небольшого роста, недавно побрился налысо: Марта рассказала, ему делали операцию на мозге, у него постоянно болела голова, и, кажется, в один прекрасный день там внутри что-то взорвалось, как зерна попкорна в микроволновке, как в кино.

Он не отвечает и хохочет, усаживается на перилах, он хочет первым добраться до столбов, с которых можно спрыгнуть, но Грек не отстает, пытается обогнать его. Глядя на то, как он неловко перебрасывает ногу через перила, я начинаю сомневаться, что это правда его одиннадцатый прыжок.

– Осторожно! – кричит Ирис и делает несколько шагов в нашу сторону, мы смотрим друг на друга, не знаю, радоваться или удивляться, эта забота сбивает меня с толку, а Ирис добавляет: – Не поскользнись.

Мы познакомились совсем недавно, месяц назад, и знать друг о друге не знали, Марта позвала меня на озеро, сказала, там будут ее двоюродный брат, Медведь, и еще пара человек. Этой «парой человек» были Грек, Дафна, Рамона и Ирис. Последняя, узнав, что я читала «Гордость и предубеждение», ответила:

– Ого, я тоже.

Меня это смутило, я долго считала, что она врет, издевается надо мной. Для меня такие книги были наказанием, расплатой, они лишали меня возможности болтать со сверстницами: я не смотрела те сериалы, которые смотрели они, не играла в видеоигры, в которые играли они, не читала те книги, которые читали они.

Пока парни не опередили меня и не совершили этот смелый поступок, я забираюсь на перила, наклоняюсь вперед, осторожно ставлю сначала одну, затем вторую ногу на столб, к которому обычно пришвартован катер, курсирующий по озеру. Рыжие волосы развеваются на ветру, бьют меня по щекам.

Я чувствую толчок где-то в районе лодыжек. Водоросли плавают на поверхности воды, складываются в странные географические очертания, чем-то похожие на материки, я прыгаю, вижу, что остальные не поспевают за мной. Рамона кричит:

– Не кокнись!

Я ныряю в ледяную воду, ощущаю, как холод пощипывает бедра и подбородок, касаюсь пятками дна под молом, нащупываю осклизлые камни, обкатанные водой стеклышки, темно и ничего нет вокруг, я открываю глаза и вижу расплывчатые длинные тени водорослей, отталкиваюсь, чтобы всплыть, и тут еще один нырок нарушает тишину, установившуюся между мной и озером, – это Медведь поднимается на поверхность следом за мной, чтобы набрать воздуха в легкие.

Грек все еще сидит на перилах, запрятав свою гордость между сведенных лопаток, у него расстроенное лицо, как у бегуна, проигравшего забег, уже несколько месяцев он пытается привлечь внимание Ирис, окружает ее заботой, но пока что ему удалось заполучить лишь пару рукопожатий и признание в крепкой дружбе.

– Ты победила. – Медведь улыбается и ложится спиной на воду, он порушил фигуры из водорослей, его лысая голова и свежий шрам поблескивают на солнце.

– Победила, а какой приз?

– Никакой.

Я беспорядочно шевелю руками и ногами, плыву к берегу, похожая на мокрую собаку.

Вылезаю, дрожа от холода, бреду по камням, стараюсь не наступать на мусор, я боюсь, это один из тех страхов, что Антония внушила мне, – увидеть иголку от шприца.

– А ты чего застрял? – Медведь тоже выходит из воды, вытирается и передает мне полотенце, смотрит на Грека, что все еще торчит на перилах там, где мы его и бросили.

– Ща слезу, – говорит тот, но с места не сдвигается.

Медведь снова взбирается на пирс, аккуратно помогает Греку перелезть обратно и встать на землю, хлопает его по плечу и ободряюще говорит:

– В другой раз прыгнешь, не беда.

Грек кивает, опустив глаза, я думаю, что Медведь – добрый, понимающий, и спрашиваю себя: что случится, если разом бросить в воду двоих, хорошего человека и плохого, что-то испортится, что-то смоется, а что-то перемешается и впитается?

Постояв немного босиком на темном от воды бетоне, я наконец направляюсь за сланцами и одеждой, которые оставила там, откуда прыгала.

– Ты прыгнула, ни секунды не колеблясь, – раздается за моей спиной голос Ирис. Ее черные волнистые волосы и платье в желтую клетку с бантами на плечах колышет ветер.

– Кто-то же должен был это сделать.

– Что?

– Прыгнуть.

Улыбаясь, она ждет меня посреди мола.

– У меня есть кролик, маленький, хочешь, покажу? Его зовут Лори, знаешь, как…

– Надо было назвать его Дарси, кролика; Лори – тот, кому Джо сказала, что она скорее умрет, чем выйдет за него замуж, – отвечаю я, демонстрируя знания, которые только теперь, кажется, обретают смысл, находят себе место для жизни.

Двухколесные средства передвижения прогреваются, я, просушив полотенцем волосы, надеваю протянутый Медведем половинчатый шлем, весь обклеенный стикерами, он болтается у меня на голове.

Ирис тоже надевает шлем и садится на мопед за спиной у Грека.

– Я умею готовить отличный заварной крем, – кричит она мне, я что-то злобно бурчу в ответ, но она все равно смеется, мопеды срываются с места, из тюнингованных глушителей вырывается характерный рык.

И я думаю: ведь между кроликами и заварным кремом нет ничего общего.

* * *

Лучано – мое сокровище, самородок, сундук, полный драгоценностей; любимая безделушка, брошь с блестящими камушками, которую я цепляю на левый лацкан пиджака.

Мать бесится, едва заслышав его имя, кривит губы, как будто ее ударили хлыстом.

Чтобы уладить недоразумение с кельтскими крестами, пришлось объяснить ему, что есть одна проблема, и это – моя мать.

– Лучано, моя мать – та еще чудачка, она выросла со своими тараканами, как кривая ветка, у нее безумная мания преследования, она не в состоянии отличить важное от ерунды, одевается как мужчина, сама оплачивает счета, будь к ней милосерден, пойми ее, ей нужно, чтобы ты просто извинился, и все, дело закрыто.

Когда я решила, что суть проблемы не в рисунках Лучано, а в голове Антонии, то по этому случаю нарядилась в красную блузку, надела подаренный Агатой на Рождество блестящий ободок, уселась на парапет, скрестив руки на груди, напустила на себя важный вид, будто я командир, наблюдающий за ходом битвы, взглянула Лучано в глаза и приставила к виску палец, покрутила им… и продолжала крутить, словно пытаясь завести музыкальную шкатулку, тем самым давая понять, что страхи матери обитают исключительно у нее в мозгу.

После того как Лучано извинился, мне строго-настрого запретили общаться с ним, но этот запрет я методично нарушала: одалживала мобильники у школьных подруг, пряталась в коридорах вокруг актового зала, чтобы поговорить с ним, носила ему записки на листке в клетку, а на обратной стороне был черновик контрольной по математике. Рисовала сердечки, ангелов с маленькими кривыми крыльями, писала фразы о любви, крепкой, как облицовочный камень или оргстекло. Чем чаще повторяешь: «Я тебя люблю», – тем быстрее слова увядают, они как воск, стекающий по свече, как нагар, что падает на землю.

Учеба закончилась, я выдержала средний балл восемь с половиной; просмотрев табель, Антония заметила, что учителя могли бы натянуть мне и девять, я ткнула пальцем в оценку по итальянскому – девять без всяких половин, – и мать уткнулась лицом в ладони, скрыв гордость за охватившей ее дрожью.

На последнем собрании перед каникулами учительница итальянского вызвала моих родителей, но пришла только Антония; учительница протянула ей листок с одним из моих сочинений, сказала, что поставила за него десять, но была крайне обеспокоена. Я написала о фонтане с рыбками во дворе дома, моя рука кружила и кружила, губы безмолвствовали, люди кричали из окон: «Нахалка!» Я тонкими детскими пальчиками хватала рыбок одну за другой, сдавливала их гладкие тельца – так, что глаза вылезали из орбит, – обрывала им хвосты, счищала чешую. Учительница заверила, что сочинение написано отлично, я употребляю слова, которые другим ребятам даже не знакомы, но, очевидно, меня что-то тревожит.

Вернувшись домой, мать без особых прелюдий спросила:

– Тебя что-то тревожит? Если так, то говори.

– Нет, ничего.

Я встала в оборону: выхватила у нее сочинение, в котором окончательно пригвоздила к позорному столбу маленькую себя, свое беззащитное детство с целительными для души играми, время, когда я не умела нападать и ждала, что Антония защитит меня, когда бежала к ней, к Мариано, рассказывала им об обидах, свалившихся на меня – маленькую, нежную, как хлебный мякиш.

Может, мне следовало закричать: это ты меня тревожишь, мучаешь меня, конечно, ты и весь остальной мир, да и все то, чего у меня нет. Телевизор, фильмы на канале «Италия 1», мелирование на волосах, карточки с футболистами, геймбой, плейстейшен, «Расхитительница гробниц», книжки, которые ты мне запретила, обувь в стразах «Лелли Келли», чупа-чупсы, которые можно сосать круглые сутки и не выслушивать, что от этого выпадают зубы, сигареты, которыми можно затянуться и не бояться, что закружится голова и придется прилечь на лавку, секция плавания, волейбола, театральный кружок, мобильник, который звенит и звенит, не переставая, день рождения в «Макдональдсе», сумочка Guess, которая сочетается с обувью, тысячи, миллионы кроссовок Adidas и Nike, купальники Sundek, футболки с Винни-Пухом, сборники летних хитов Festivalbar, диски Бритни Спирс, дневные походы на дискотеки, миникары, мопед с неоновой подсветкой вокруг подножки, жвачки «Биг Бабл», чтобы жевать их на уроках, дым от сигарет, который можно ловить руками, блестящие глаза моего брата – все это меня мучает, как и рыбки, что плавают молча, пока люди наезжают на меня. Поэтому девять по итальянскому мать воспринимает как рану: ее дочь пишет отличные сочинения, но они сочатся злобой, попусту тратит красивые слова на рассказы о мерзостях.

Учеба заканчивается, и Лучано с семьей уезжает на Сардинию, где у них есть вилла и яхта, он даже не думал пригласить меня, за все время наших встреч я не получила ни одного подарка, судя по всему, он не желает делиться со мной своей роскошной жизнью, он предпочитает запереть меня в стенах школы, в прогулках по окрестностям, ему нравится видеть меня голой в своей комнате, но не в обществе близких друзей.

Когда мы всем классом идем в кафе в честь окончания учебного года, я заказываю только пиццу «Маргарита», ведь из всего, что есть в меню, она самая дешевая, пью воду с газом, на мне огромная толстовка, как у баскетболиста, обруч для волос, в котором я похожа на учительницу из воскресной школы; вдруг к нам заявляется Самуэле с привычной парой друзей, он пьян, пошатываясь, идет к столу, хлопает в ладоши перед учительницами, семенит к центру зала, раскланивается, рассыпается в благодарностях, потому что его снова не перевели в следующий класс.

Никто не двигается с места, мы как картина, изображающая череду отъездов и прощаний, руки лежат на бумажной скатерти, ноги скрещены под столом, наши учительницы будто гипсовые статуи, аллегории мизерных зарплат и надменных коллег.

Я встаю из-за стола, обхожу его, иду к Самуэле, беру его под руку и тащу к выходу, он что-то бормочет, но поддается.

– Шуруй домой.

Я оставляю его на улице, смотрю на пришедших друзей – они все те же, что были на крыше.

– Ты весь год ни черта не делал, так что не закатывай тут сцен, – говорю я ему; Самуэле бледный, лоб покрыт потом, во рту будто что-то бурлит.

– У тебя что, камень вместо сердца? – пытается спросить он, но тут же сгибается пополам, его тошнит на землю прямо передо мной, рядом с канализационным люком, я смотрю на то, как по асфальту растекаются его желудочные соки и остатки ужина в забегаловке.

Развернувшись спиной, я возвращаюсь в кафе, я не дам испортить себе вечер, у меня заслуженно хорошие оценки, богатый парень, впереди целое лето, а для моих сверстников лето как воскресная месса в церкви, берег реки после долгого заплыва, глоток воздуха после поездки в транспорте с закрытыми окнами, как украшенные к празднику улицы.

Я снова сажусь за стол рядом с Агатой.

– Что случилось? – испуганно смотрит на меня подруга.

– Его стошнило. – И отрезаю кусочек от уже подсохшей пиццы.

– Он меня напрягает, но все-таки его немного жалко, – говорит Агата, понизив голос.

– Пицца остыла, – заключаю я, пережевывая моцареллу, больше похожую на известку, а затем с грохотом – звяк-звяк – бросаю нож и вилку на тарелку.

* * *

– Его зовут Бэтмен.

– Кого?

– Кролика.

– Ты же сказала, Лори.

– Теперь нет, он все равно ничего не заметит.

Рядом с домом Ирис разбит маленький огород, обнесенный изумрудно-зеленой оградой, в нем растут салат, помидоры, капуста, брокколи и кролик по имени Бэтмен, его так зовут из-за черного окраса и потому, что он сражается со злом – давит брюшком улиток, которые покушаются на савойскую капусту.

Ирис – первый человек в Ангвилларе, чей дом похож на наш; мы живем в паре километров друг от друга, и у них не социальное жилье, но сама квартира напоминает нашу: кухня, ванная, две спальни, небольшая гостиная.

Наши вьетнамки уже все в земле, а Ирис продолжает искать Бэтмена среди стеблей бамбука, к которым ее дедушка привязывает помидоры сорта «Сан-Марцано».

– Здесь раньше жил попугай по кличке Хохолок, – говорит она, указывая на высокую пустую клетку.

Я не спрашиваю, что случилось с пернатым питомцем, но срываю с грядки с клубникой одну ягоду, еще незрелую, ее кислый сок спускается в самый желудок.

Каждый день мне приходится изобретать новый способ добраться до озера.

Недавно мальчик из семьи, в доме которой убирается моя мать, решил, что велосипед ему не нужен, и он по наследству перешел мне, теперь я учусь кататься на нем возле дома, уже упала дважды, колени все разбитые, как у маленьких детей, пока что я не могу куда-либо ездить на нем, поэтому пользуюсь маршруткой, она доезжает до озера, или иду пешком пару километров до дома Ирис, а там, вдали от родительских глаз, нас подбирают Медведь и Грек, хотя ездить вдвоем на мопеде нельзя, или же всех подвозит бабушка Марты на желтом, как болгарский перец, «Фиате Пунто».

Ирис делит комнату с сестрой, на стенах висят их детские фотографии и бело-голубые вымпелы – у них в семье болеют за «Лацио»; книжный шкаф Ирис показывает с большой осторожностью, ведь пока у нее немного книг, в основном она берет книги в библиотеке; впрочем, Ирис методично перечисляет названия всех тех, что она успела прочитать и запротоколировать: она завела специальную тетрадь, куда заносит каждую прочитанную книгу, отмечает, понравилось ей или нет, – и хоть подруга и не показала мне эту тетрадь, у меня появилось стойкое желание заиметь такую же, я и не думала завести ее, заполнять, я уже и не помнила многое, а сколько еще предстоит прочесть! Они кажутся мне отрядом палачей: рано или поздно все непрочитанные книги меня расстреляют.

Агата получила «неудовлетворительно» по английскому и летом уехала в Англию на языковые курсы, и теперь мы с Ирис видимся каждый день. Я продолжаю упорно не замечать Карлотту, не справляться о ее делах, и если кто-то спрашивает о ней, отвечаю наигранно и с театральной жестикуляцией:

– Какая еще Карлотта?

У нас с Ирис установился один и тот же летний распорядок: встречаемся в десять, до пяти сидим у озера, потом назад, чтобы успеть к ужину, ведь и мне, и ей запрещено целый день не показываться дома, в пятницу, субботу и воскресенье можно гулять вечером, главное – вернуться до десяти, иначе Антония позвонит в полицию – не понарошку, а взаправду, – звонит, и ее друг-карабинер отправляется искать меня, чтобы привести домой, спрашивает у всех в округе:

– Где дочка Антонии, той, рыжей?

Ирис протягивает мне Бэтмена, у него мясистые уши, лоснящийся черный мех, белое пятно на морде, острые зубы – кажется, вот-вот цапнет.

– Он не кусается, – уверяет Ирис, по выражению лица угадав, о чем я думаю.

Я зарываюсь пальцами в блестящую шерстку, костюм темного рыцаря, его желтые глаза – точно два лимона, брошенные в таз с водой.

Минут через пятнадцать с улицы доносятся звуки клаксонов, мы с Ирис хватаем рюкзаки, где лежат полотенца, солнцезащитный крем, книги: я уже несколько недель делаю вид, что увлечена «Идиотом» Достоевского, она страницу за страницей глотает «Мартина Идена» Джека Лондона, то и дело вздыхает и иногда спрашивает, что значит то или иное слово, из самых заумных. Я еще не поведала Ирис историю со словарем, хотя продолжаю читать его, а недавно начала подчеркивать слова, потому что это единственная бумажная книга, которая принадлежит мне безраздельно, которую не нужно возвращать, я обвела красным несколько слов: «робкий», «безлунный», «антропоморфность», – должно быть, подруга поняла, что я умею управляться со словами и их значениями.

А июнь все так же проходит среди пляжных полотенец, расстеленных на черной и твердой почве, прыжков в воду вниз головой – прежде чем нырнуть, нужно забраться кому-нибудь на плечи, – вместе с мороженым «Альгида» из летнего кафе, пластиковыми стульями, в тени зонтиков с надписью «Кока-Кола», в сопровождении моего загара, что ложится пятнами, поэтому я похожа на теленка, украденных у отца темных очков, они мне велики и сваливаются с носа, стоит мне чихнуть, рыжих волос, которые я никогда не собираю в хвост, хотя под ними потеет шея, лишь бы не показывать свои слоновьи, обезьяньи уши, и веснушек на руках и ногах, они вылезают повсюду, как будто так проявляется моя раздражительность. Иногда Медведь просит у официанта за стойкой в кафе ручку и соединяет эти точки, тогда на моей коже проявляются морские звезды, летучие мыши, мельницы, состоящие из родинок и веснушек.

Но больше всего я люблю бороться в воде. Когда мы не играем в «передай мяч», не пробуем делать стойки на руках и кувырки, я прошу Ирис забраться мне на спину; взгромоздившись друг на друга, мы, две девушки, бросаем вызов всем вокруг, ведь так мы в два раза сильнее и ловчее, в четыре раза больше жаждем сражаться и побеждать.

Если затевается соревнование, кто дольше продержится под водой, я не могу остаться в стороне: скрещиваю ноги, закрываю глаза, резко выпускаю весь воздух из легких, чтобы, оттолкнувшись от поверхности, оказаться на дне, затем начинаю считать, приучаю себя не сдаваться, шевелю руками, чтобы задержаться внизу и не всплыть, терплю, пока не закружится голова.

Ирис не любит смотреть, как я ухожу на дно, она старается держаться поблизости, внимательно изучает поверхность воды там, где я нырнула, и, не увидев пузырьков воздуха, опускает пальцы в воду и принимается описывать ими круги, как будто создавая маленькие водовороты, – так она мне дает понять, что сейчас придет на помощь, – потом хватает меня за волосы, как кошка держит новорожденного котенка, вытаскивает меня наружу, в этот мир.

Мы едим хот-доги с поплывшим сыром для бутербродов, сэндвичи с тунцом и помидором, хотя Ирис предпочитает белый хлеб с майонезом, потом находим место в тени для чтения и начинаем обмениваться впечатлениями от романов: деяниями и злодеяниями героев. Я могу говорить с ней о прочитанном, становиться благодаря этому ближе к ней, узнавать ее, поэтому время, убитое на книги, обретает ценность; какие-то страницы читаются легко, какие-то – мучительно, а какие-то лучше бы вырвать и растопить ими печь.

Я уже несколько раз признавалась Ирис, что меня ужасно раздражает князь Мышкин, его безупречные манеры, чистота и флегматичность выводят из себя, и окажись он передо мной, я бы надавала ему пощечин.

– Ненавижу таких невинных овечек, – громко восклицаю я, и Ирис смеется.

Мать Дафны запрещает ей брать в руки подобные книги, потому что они ничему не учат, а мы еще слишком легкомысленны и ветрены, чтобы читать такое, она лучше заставит дочь выучить строки из Библии и отправит ее на целый день убираться в лесу и на пляже вместе с волонтерами. Послушав ее, я поняла, что есть в мире родительницы и похуже моей.

Однажды стоял скучный и утомительный субботний вечер, мы, как обычно, торчали на площади у мола, Медведь и Грек сели на мопед и смылись. Мы, девчонки, сидим на каменном ограждении, наблюдаем за прохожими, с кем-то здороваемся, с кем-то нет, рассуждаем о прошлом и будущем таких же жителей Ангвиллары, как и мы. Ирис отлично умеет изображать людей и придумывать прозвища, поэтому мы можем общаться между собой языком жестов и карикатур, судачить о мерзких секретах и тайнах других.

Почти пробило десять, а Грек и Медведь так и не вернулись, близится комендантский час; сложив руки на груди, я расхаживаю взад-вперед с видом безжалостного предводителя легиона.

И вот наши друзья появляются в поле зрения – за рулем машины, которая ездит на газу, воняет и светит одной-единственной рабочей фарой, ребята угнали ее у соседа Грека, прав у них нет, по лицу видно, что они еще совсем юнцы, даже ремни безопасности не пристегнули; они закладывают крутой поворот – под прямым углом, – колеса скрипят, и автомобиль тормозит прямо перед нами. Только теперь Медведь открывает двери и выкручивает громкость древнего приемника, специально настроенного на волну «Радио Ватикан», где даже в субботу вечером самоотверженно молятся. Так, перекрывая смех и гвалт, над площадью разносится слово Божье.

Медведь забирается на капот и широкими взмахами рук благословляет толпу, исполненный добра и мудрости, он обращается к немногим присутствующим:

– Вовек вы от меня не избавитесь.

«Радио Ватикан» и правда повсюду сопровождает жителей окрестных земель, не потому, что они как-то особенно набожны и благочестивы, просто ретрансляторы этой радиостанции расположены неподалеку от наших домов и техника легко ловит радиоволны – их слышно, когда мы поднимаем трубку домофона или телефона, даже когда открываем холодильник. И благодаря искусственному свету, озаряющему продукты, мы преисполняемся волей Господней, вместе с колбасой и пучками салата наблюдаем Царствие Небесное.

Мы с Ирис хохочем что есть мочи, до колик, обычно меня сложно рассмешить, но сейчас даже я хватаюсь за живот и смахиваю слезы, созерцая эту уморительную сцену: страшная ржавая колымага, запах гнилья из выхлопной трубы, фигура Медведя, изображающего святого покровителя города, молитвы о благоденствии семей вместо привычной электронной музыки.

Грек уговаривает нас прокатиться, и мы отправляемся в путь; с опущенными стеклами, высунув руки наружу, поем песню Мии Мартини «Хотя бы ты во всей Вселенной», сквернословим и богохульствуем, пока на «Радио Ватикан» желают доброй ночи всем, кто верует. Дафна краснеет, у нее болит промеж бровей, как при синусите, машина еле-еле тащится вперед, мотор то и дело глохнет, потому что Грек совсем не умеет водить.

Мы смеемся и смеемся, ведь мы всемогущие.

* * *

Дороги за пределами Ангвиллары не освещаются, мы проносимся мимо пиццерии, я прошу Медведя сбавить скорость, но он, войдя в раж, закладывает резкий поворот, гладь озера сверкает, как лезвие ножа, разрезает пополам стоящие вокруг дома.

У меня на ногах черные пластиковые босоножки, блестящие, они впиваются мне в кожу, чувствую, как обклеенный стикерами шлем болтается на голове, что касается туфель – это моя первая обувь на каблуке, с ремешком на щиколотке, пряжка царапается.

Сегодня мой первый выход в свет, торжественный вечер, я разоделась в пух и прах, чтобы пойти на местную дискотеку, а матери наплела, будто еду к Марте на невинную пижамную вечеринку. Антония не сдавалась долго, мои новые друзья вызывают у нее подозрения, о них мало что известно, отец же удрученно заметил:

– Был бы с нами Мариано…

Мы проезжаем мимо яхт-клуба, дальше путь тянется по прямой, мощность двигателя явно увеличили, поэтому мопед может ехать быстрее обычного. Пару дней назад полицейские остановили нас, потому что мы ехали по встречной, я была без шлема, Медведь улыбался, и, узнав меня, уже хорошо знакомый карабинер сказал:

– Я не повезу вас в участок только потому, что знаю твою мать. – А мне хотелось вцепиться ему в горло.

Не включая поворотник, Медведь петляет между частными домами, в самом конце дороги я наконец чувствую запах илистых водорослей, плотный песок, вижу угольно-черный язык – это озеро.

Мы выезжаем на дорогу, идущую вдоль берега, нас накрывает волна горячего воздуха, хочется расставить ноги пошире, летние пляжи закрыты, на газетном киоске снаружи, как и всегда, за шею привязаны две надувные игрушки – желтый динозавр и пятнистая черепаха, – я называю их висельниками.

Медведь лавирует между машинами, стоящими в пробке, на улице одностороннее движение, кафе на набережной заполняются народом, и на парковке не всем хватает места. Медведь опускает ноги в кроссовках на землю и пыхтит от недовольства, мы встали между красной машиной и цветочной клумбой. Я уже вижу в небе пляшущие огни дискотеки, мимо проходят те, кто припарковался за поворотом перед главной дорогой.

– Мы остальных потеряли, – говорю я и пощипываю Медведя за шею – там, где заканчивается шлем, – он что-то бурчит в ответ.

На соседней улице находится манеж, и до нас долетает запах лошадей, песок все еще влажный, асфальт не успел остыть, пару лет назад то место, где сейчас дискотека, было просто лавочкой с мороженым, теперь же посреди площади стоит огромная японская пагода, блестящая и переливающаяся. До этого я видела ее только днем и могла лишь догадываться о ее очаровании, умении соблазнять и притягивать, наверняка в ней обитают колдуны и феи.

Наконец нам удается проехать, и мы паркуемся на засыпанной галькой обочине; у входа в клуб выстроилась очередь.

– Здесь все в рубашках, – говорю я Медведю.

Он разглаживает свою белую футболку и встает в очередь, там мы встречаем Марту и Рамону, а Дафна осталась дома – ее мать не попалась на уловку с вечеринкой для примерных школьниц.

– Не обязательно приходить в рубашке, – отвечает Медведь, пробирается в толпу знакомых, здоровается, жмет руки, его обходительность сглаживает их неловкое молчание, он кажется тридцатилетним мужчиной, одетым в темный костюм-тройку.

Мы жмемся к нему, вход для девушек бесплатный, мы притворяемся, будто нам не меньше семнадцати лет, мы – молодая плоть, с сердцем, стучащим в горле, а шатер, отделяющий нас от кафе, – черта, за которой начнутся чудесные, невероятные превращения: мы станем амазонками, воительницами, принцессами.

Оказавшись внутри, мы сразу находим Ирис, у нее в руке пластиковый стаканчик, высокий, вроде тех, что дают на фуршетах, на ней белая блузка с завязкой на шее, босоножки с искусственными камушками на ремешке и свежее окрашивание – над ним потрудился подтянуть, без переноса ее матери.

Я подхожу к ней и замечаю, что бант у нее на шее развязался и в вырезе блузки виден бюстгальтер, становлюсь вплотную и заново завязываю его четким, уверенным движением; подруга едва заметно улыбается, потому что уже опьянела, и бормочет:

– Спасибо.

Рука, бант на шее, улыбка. Спасибо.

Начинается толкучка, и мы, прижавшись друг к другу, идем на лоджию, она красно-черная, с нарисованными золотыми драконами, меня сильно мутит, я заказываю мохито, который никогда раньше не пробовала, но мне как-то неловко заказывать газировку, тяну через трубочку тростниковый сахар со дна бокала, плавающий лайм пахнет как-то подозрительно, а Ирис продолжает что-то говорить, я ее не слушаю, мы смотрим сверху на искусственный пруд, куда запустили трех красных карпов.

Я пытаюсь не терять остальных из виду, слежу глазами за их спинами, вот Медведь машет Греку и каким-то еще их друзьям, вот Марта и Рамона стоят, как фонарные столбы на проселочной дороге, одинокие и мрачные, потерянные в шуме подмостков, на которых нам уже не приходится блистать.

Вдруг кто-то дотрагивается до моего плеча, я оборачиваюсь и вижу за спиной Андреа, он одновременно как ворон и как сова из сказки про Пиноккио, что решают, жив он или мертв; в висках у меня стучит, как от высокой температуры или солнечного удара, у Андреа, как обычно, ясное миловидное лицо, озорные глаза, бордовая рубашка, застегнутая на все пуговицы, он пытается разузнать, что нового, с кем я пришла, зачем, а потом спрашивает:

– Кто-то бросил камень в машину моего отца, попал в лобовое стекло, не знаешь, чьих это рук дело?

От него пахнет пряными духами – миндаль и древесные ноты, – он смотрит как бы поверх моей головы, словно ищет что-то, явно не меня, но никак не может сосредоточиться. Ирис растерянно смотрит на него, а затем ядовито заявляет:

– Это нас не касается, и вообще нам есть чем заняться. – И хватает меня за запястье.

Андреа не обращает на нее внимания, точно это просто тень, затем события начинают развиваться внезапно: я подхожу к Ирис, Андреа продолжает смотреть куда-то вдаль и морщится, как будто увидел пробегавшую мимо крысу, и тут кто-то спрашивает:

– Чего уставился?

Я оборачиваюсь и вижу лопоухого парня, у него жесткие волосы, виски сбриты под ноль, крохотные, близко посаженные глазки, голубая рубашка со стоячим воротником поверх джинсов, на запястье татуировка, он шагает, широко расставив ноги, как будто сидя верхом на лошади или же на капоте трактора.

– Чего уставился? – снова спрашивает он, и Андреа отвечает чисто, без диалектного акцента, что ничего он не уставился.

Я внимательно смотрю в лицо парня и думаю: я ведь не знаю, как его зовут, – а он резко, без предупреждения толкает Андреа в грудь, глаза у него пустые, а мы с Ирис прозрачные, как кристаллы, сквозь нас, как луч солнца, проходит образ того, что вот-вот произойдет.

Андреа спрашивает:

– Это ты бросил камень в стекло?

Парень отвечает отрицательно и хохочет.

– Тогда чего ты смеешься? – Андреа подходит к нему и снова получает толчок в грудь.

Ирис невнятно бормочет: «Перестаньте», – но ее никто не слушает, люди вокруг смотрят на нас, все ждут представления, фейерверков, как в день рыбной ярмарки, тогда я иду к парню и хватаю его за локоть, сказав:

– Завязывайте.

Он внимательно смотрит на меня и замечает:

– А я тебя знаю.

Вскоре мы оказываемся на улице, Ирис осталась в клубе, пообещав позвать Медведя и Грека, Андреа и лопоухий парень вызвали друг друга на бой, а если нужно подраться, то не в общественном месте, а назначить встречу, чтобы вынуть из ножен шпаги; будь у кого-нибудь из них перчатка, он бы точно бросил ее противнику с лицемерной дерзостью.

Я не смогла удержаться и потому пошла за ними, у меня чутье на неприятности, неординарные события, потасовки, мой дебютный бал вот-вот закончится, сценарий вышел слабеньким, мигающие огни остались на заднем плане, выпитый мохито превращает мою злобу в омерзение.

Парни угрожают друг другу, ушастый задира начинает говорить на диалекте, и я ничего не понимаю, он изрыгает незнакомые мне ругательства, они продолжают пихаться, три толчка – и Андреа уже почти стоит на пляже, противник пытается уронить его в воду.

Я кричу:

– Хватит!

Андреа смотрит на меня, выпучив глаза, слышно, как прибой накатывает на мелководье, поднялся легкий ветерок, по поверхности озера побежали крошечные волны, пленка, что образовалась за день от растворившегося в озере солнцезащитного крема, уже не позволит рыбам плавать у берега.

– Кристиано, это ты сделал! – снова набрасывается на него Андреа.

Парня зовут Кристиано, щеки у него раскраснелись, рубашка на груди наполовину расстегнулась, у него вид сильно перебравшего человека, он ощущает, что внешний мир, как гром, эхом отзывается в голове и раздражает его.

– Пойди остынь, – осаждает он Андреа, когда тот пытается броситься вперед, тогда я встаю между ними.

– Всем наплевать на твое стекло, придурок, – кричу я Андреа и пинаю его ногой.

Кристиано улыбается, словно это только начало всего, как окно, откуда открывается прекрасный вид.

* * *

Карлотта смотрит на свою кровать с детским постельным бельем, потом берет прозрачный пакет, в такие упаковывают хлеб, килограммовые буханки. Ее комната обставлена секционной мебелью: полуторная кровать, над ней аркой расположен шкаф, письменный стол из того же гарнитура, нежно-розового цвета, на нем лежат учебники, моток скотча, ножницы, если она вдруг передумает.

Карлотта открывает шкаф, рассматривает одежду, ее много, но нужно выбрать что-то одно. Она касается зеленого вельветового платья, но оно не по сезону, затем до другого, с кричащим цветочным принтом, – оно слишком вызывающее для такого случая. В глубине шкафа она находит платье, в котором принимала причастие, пышное, белое, наряд маленькой невесты.

Карлотта решает не переодеваться, остается в черных легинсах, облегающих бедра, широкой футболке с английской буквой S, символом Супермена; она снимает носки, на ногтях у нее красный лак, ей кажется, что он подходит к остальной одежде и к тому, что вот-вот случится.

Она садится на кровать, смотрит на брошенные в угол носки, берет в руки телефон, еще раз просматривает последние полученные сообщения, у всех один и тот же отправитель, в них одни и те же слова, те, что часто повторяются, потом отправитель меняется, номер уже не из телефонной книги, ведь его владелец не знает, кому отправляет СМС.

Широко распахнутые глаза, опухшие веки, и мир вокруг как будто двоится: два стола, две полки, два мотка скотча, две Карлотты. Одна из них сидит на кровати, вторая стоит у окна и с осуждением глядит на свою копию, она ненавидит в первой Карлотте все: волосы, кожу, грудь, вагину.

Мысли скачут и обрываются, завязываются узлами, сматываются в клубок, таблетки, которые она стащила у матери, начинают действовать, и Карлотта чувствует себя легкой, эфемерной, бестелесной, очертания предметов расплываются, она тянется за скотчем, время оборачивается назад, сворачивается кольцом, как и ее память, не сохранившая первых воспоминаний – о миге, когда она впервые увидела мир.

Ей вдруг кажется, что пакет дырявый, и она проверяет его, вертит в руках, надувает, точно воздушный шарик, трясет им, проводит по швам ногтями. Она не находит изъянов и путей к отступлению и снова берется за дело.

На дворе июль, по радио передают, что Сенат принял закон Босси – Фини о нелегальных мигрантах, что Савойя, наследники бывшего итальянского короля, вернулись в Италию, а Карлотта Сперати сидит в своей комнате, ей еще не исполнилось пятнадцати лет, она надевает на голову пакет, затягивает его на шее, обмотав скотчем несколько раз, чтобы не осталось зазоров, пакет надувается и сдувается в такт ее дыханию, ножницы остались на столе, ее глаза открыты, но все, что она видит, – белый потолок, вращающиеся лопасти вентилятора. Она думает, что ее прошлое – большая ошибка, нужно покромсать его, порезать на кусочки ножом и вилкой, как курицу во время воскресного ужина.

Примерно так я рассказала бы ее историю в сочинении на тему «Лето – это маленькая смерть».

Наш дом – стихийное бедствие

От бледно-голубого света глаза Карлотты выглядели так, как будто ее заколдовали, в них отражались те же цвета, что мелькали на экране. Она положила руку на мышку, дважды кликнула по папке с надписью «Любовь», открыла ее, чтобы показать нам содержимое.

Я сидела рядом с ней, было жарко, сквозь приоткрытое окно доносился шум – это собака Карлотты таскала что-то по двору, может, кусок железа: при каждом ударе о землю слышался лязг.

Для меня все компьютеры будто принадлежали к миру научной фантастики, я же пришла из каменного века технологий, эпохи тостеров, посудомоечных машин, радиоволн; то, что другим казалось привычным делом, для меня было далеким будущим. Я с любопытством разглядывала экран, как карту сокровищ, в открытой папке обнаружились фотографии обнаженных мужчин, названия файлов содержали имя и город: Альберто из Бари, Франческо из Пизы, Джузеппе из Монтефьясконе. Их было много, я не стала считать, но подумала, что где-то около пятидесяти.

В нашей семье не испытывали особого трепета перед фотографиями, какие-то сохранились, например, когда мы с Мариано были маленькими, отец несколько раз снимал нас на свой «Кэнон», многие получились нечеткими, смазанными, на другие залез большой палец отца, где-то у Антонии был открыт рот, а глаза, наоборот, закрыты, какие-то сделаны со вспышкой при дневном свете, поэтому вместо глаз у нас красные или белые точки, мы похожи на пришельцев или летучих мышей. Все эти снимки сложены в пару альбомов с черной обложкой, оставшихся в наследство от бабушки по отцовской линии, которую я даже не знала. После случившегося на стройке новых фотографий не появлялось, нечего было запоминать; возможно, отец подарил фотоаппарат другой семье, тем, кто создает свою историю, а не хоронит ее.

Агата спросила:

– А ты что? Отправляешь им свои?

Карлотта кивнула и подтвердила:

– Конечно.

Открыла профиль на MSN, показала свои контакты, почти все из них – парни; там хранились переписки, что они вели до поздней ночи, приложенные к сообщениям фотографии, уверения в том, что каждый из них принадлежит ей, а она – ему, что им одинаково приятно, выказывалась взаимная гордость телом, которое демонстрируют и делят с другим.

Пока Карлотта рассказывала об особенностях каждого из парней, у меня закружилась голова, я почувствовала, как отвращение застучало в висках, не знаю, была ли это паника, волнение, смущение, беспорядок в мыслях, вызванный тревогой, но мне пришлось встать на ноги и глядеть на обнаженные тела сверху вниз, они казались мне навязчивыми, липнущими к коже.

Стоя в комнате Карлотты, возле ее компьютера, рядом с книжным шкафом, где по-прежнему сидели в ряд плюшевые медведи и кролики, я в очередной раз поняла, какие мы разные: она летела вперед, бросалась в омут с головой, а я ковыляла позади, рискуя упасть на каждом шагу.

Одна лишь мысль, что кто-то может хранить у себя фотографию меня без одежды, выводила из равновесия, одно сомнение, неуверенное предположение, и меня пробивал озноб, охватывала дрожь с головы до пяток. Ничего подобного со мной не случалось, я не показывала себя, не раздевалась перед другими – кроме подруг и кого-то из семьи, – поэтому мне казалось, что этого в принципе не может произойти; невозможно подумать, будто однажды на горизонте появится Серджо из Кальтанисетты и я предоставлю ему себя, поинтересуюсь: ну как тебе моя фотография, нравится? Грудь у меня маленькая, зато я в меру стройная, кости не торчат, но и жир не свисает, я как хорошее, диетическое куриное филе.

Пока я размышляла об этом, на экране появилось еще несколько переписок, Карлотта вела нас сквозь мрачные ущелья своих ночных бесед, посылала парням поцелуи, обычные и воздушные, сердечки, множество сердечек, отпускала немного пошлые фразочки, спрашивала, как у них дела, кто где, и смеялась.

Я завидовала ее умению вести себя, манере держаться, которая казалась мне абсолютной и потому заразительной свободой, в моем видении это тело, запечатленное на снимке в разных позах: перед зеркалом, сидя на кровати, – стало отражением ее талантов и одаренности.

Агата тоже, казалось, была под впечатлением, она показывала пальцем то на одного, то на другого парня, просила рассказать о нем побольше, а затем тоже вступила в переписку, захотела что-то ответить, начала бить по клавишам размеренно, как, должно быть, делают лунатики, что встают по ночам, идут на голос, выходят на дорогу и куда-то направляются.

Я не понимала, как принять участие в этой забаве, каким опытом я могу поделиться, чувствовала себя уязвленной, меня задевало то, что происходящее для меня недоступно, ранила моя молчаливая, но, очевидно, преувеличенная стыдливость. Я еще не отдавала себе отчета, не могла описать словами эту свою сдержанность, не задавалась вопросом, откуда она взялась, была ли она отражением той невидимой преграды, что с годами возникла между телами моих родителей, пройдет ли это когда-нибудь или это неизлечимая, смертельная болезнь, удастся ли мне освободиться от самой себя или же я навсегда отождествила себя с призраком осуждения, чужих взглядов и мнений. Я четко знала лишь, что мне нет места в этом действе, в этом компьютере, в сообщениях, говоривших: я здесь, в этой невыносимо жаркой ночи.

– Пришли свою фотку, – написал один из полуночников, но Карлотта не сделала этого, сказала, что пришлет завтра, он ей не понравился: лысоват, руки некрасивые, и вообще ему сорок лет.

Я все еще стояла рядом, а подруги не отрывали глаз от экрана, они не заметили моих мучений, я осталась в одиночестве, но в безопасности, потому что им не было дела до моей немощи.

Я села на кровать, что была в центре комнаты, вскоре Агата и Карлотта присоединились ко мне, легли рядом, мы даже не взяли простыню, чтобы укрыться, компьютер оставили включенным, свет от него, как прожектор, освещал наши лица, и мне показалось, что на меня – ту, в пижамных шортах и с криво постриженными волосами, – смотрят, а я видела на стене тень от своих ушей и представляла, будто она плывет в эфире, дрейфует к другим, подобным ей, континентам.

– А что бы нам не посекретничать? – предложила Карлотта, растянувшись посередине кровати; мы, точно верные служанки, лежали рядом с обеих сторон, как будто украшения на ее ложе.

– Я первая, – сказала Агата. – Я ненавижу своего отца, ненавижу свиней, коров, все наше хозяйство, тошнит, когда я вижу нашу фамилию на вывеске, а под ней надпись «Покупайте помидоры для соуса», просто ужас какой-то.

Карлотта что-то ответила по этому поводу, они обменялись мнениями, а я думала про себя: вдруг, когда я ходила покупать одежду, что случалось крайне редко, кто-то все-таки сфотографировал меня в примерочной в одном белье, и раз так, то где сейчас эти фотографии? В какую папку на драгоценном компьютере меня спрятали? Как меня назвали, а может, какой номер присвоили? В какое время суток мою фотографию открывали и рассматривали?

– А ты что? – повернулась ко мне Карлотта; она уже рассказала свой секрет, а я пропустила все мимо ушей.

Я по-прежнему молчала, вообще болтать не по мне, из меня отличная слушательница, мое законное место – в массовке во время ожесточенных споров, однако теперь я тоже могла сказать им что-то, а мне было что преподнести подругам на блюдечке с голубой каемочкой: травму отца, район, откуда я родом, брата и его юношеские политические взгляды, Антонию, которая бреет ноги над биде и не закрывает дверь, – но на самом деле Агата и Карлотта не это хотели слышать, не ожидали, что им жалобно зачитают вестник семейных мелочей, им нужно было услышать нечто обо мне, нечто из потаенных закутков моей души, мою исповедь.

Во взгляде Карлотты читалось, будто она ждет, что я брошусь в пропасть, доверюсь им, скреплю этим нашу дружбу, и тут я поняла, в чем состоял мой секрет: если бы они исчезли, досчитай я до трех, растаяли бы на моих глазах, я бы не стала тосковать по ним. Может, я бы ощутила отчаяние, потому что ко мне вернулось бы одиночество, верный спутник моего детства, может, я бы осознала, что лишила себя одной из ипостасей и больше не смогу предстать перед обществом в роли задушевной подруги, бог знает, чем бы я занималась днем, куда бы ходила, кем стала бы для других людей.

– Я боюсь подвесных мостов, я даже, когда была маленькой, в парке отказывалась по ним ходить, – ответила я.

Агата и Карлотта, казалось, отчасти удовлетворились моим признанием, одна выдавила из себя утешительную ухмылку, как будто хотела сказать: ничего страшного, пережить можно, в конце концов, у нас здесь есть только мол, и никто не заставляет тебя с него прыгать.

– Спасибо, что поделились, – сказала Карлотта, закрывая глаза, я же уставилась на экран и заметила, что наверху на мониторе устроилось странное круглое насекомое, оно было похоже на темный глаз, огромный зрачок, на объектив камеры; он нацелился на нас, как дуло ружья.

– Что это? – спросила я у Карлотты, не обращая внимания на ее слова.

– Это веб-камера, – ответила Агата, мой глупый вопрос вызвал у нее улыбку. – Через нее можно видеться с кем-то, не выходя из дома.

Я кивнула и нащупала руками краешек простыни, чтобы укрыться ею.

Собака все так же продолжала терзать свою добычу, и звяканье упрямо раздавалось в овине и на улице.

* * *

Позвать кого-нибудь в гости – значит познакомить его с людьми, которых связывают со мной кровные узы, и никуда от этого не деться. Не стоит даже надеяться, что квартира будет пустовать: даже утром на рассвете, когда все уходят в школу или на работу, там остается мой отец. Антония нарекла его нашим безногим сторожем: он, конечно, не сможет защитить дом от воров, но станет свидетелем кражи на манер мраморной статуи.

По правде говоря, у нас в доме красть нечего, если в ящиках шкафов или под кроватью лежат деньги, мне об этом неизвестно, но если и так, я уверена, что мать спрятала их как следует, например в трусы или в бюстгальтер, она скорее их съест, чем позволит их забрать. Неизвестно, что подумает вор, увидев обувные коробки, которые Антония использует вместо контейнеров в ящиках, чтобы хранить носки отдельно от футболок, или же упаковки из-под яиц – мать красит их в синий, серебристый, лиловый и держит на полке в своей комнате, хранит там всякие безделушки: бижутерные кольца, бусы, что она сама сделала, нанизав на упаковочную бечевку собранные на пляже в Остии ракушки; а еще подставки под горячее, склеенные из пробок от красного и игристого вина, которое так любит отец и от которого у меня сжимает виски.

Может, непрошеный гость решит, что мы просто изобретательные люди по жизни, вместе садимся за стол на кухне, вооружившись карандашами и фломастерами, c головой уходим в творчество: создаем всякие поделки, занимаемся декупажем; последнее, кстати, одно из любимых занятий Антонии. По воскресеньям она часами вырезает из салфеток цветы и приклеивает их универсальным клеем на разные деревянные поверхности: комоды, тумбы, ручки швабр. Однако дело обстоит немного иначе: дом и его убранство, его разумное устройство и украшения принадлежат лишь Антонии, они – ее естественное продолжение.

Привычка все использовать по несколько раз, отказ от лишних трат стали нашим образом жизни, а жизнь течет так, как решит мать. Она пускает в дело черствый хлеб, готовит котлеты из остатков вчерашнего горошка, делает омлет из риса, смешивает в кастрюле все оставшиеся объедки, разминает вилкой, разбивает сверху яйцо и запекает в духовке, не особо задумываясь о том, как сочетаются в одном блюде разные вкусы и специи; наши домашние яства – не для гурманов, а для тех, кто хочет выжить. От матери и бабушки Антония усвоила, что даже капля кофе не должна пропасть даром, научилась жарить шкурки от картофеля, яблок и груш, стряпать суп, где плавает всего понемногу: овощи, вареное мясо, паста, оставшаяся на дне контейнера, зелень, которую она засушила на балконе, повесив пучки стебельками вверх.

Не знаю, как вор, приглашенный к столу, воспринял бы наше строгое недельное меню: в понедельник – мясо, по куску на человека; в четверг – ньокки, чрезмерно огромные, размером почти с целую картофелину, мы с Антонией лепим их сами; в пятницу – рыба, чаще всего дешевые рыбные палочки, а треска, обвалянная в сухарях и поджаренная на сковороде, – символ единения семьи.

Отец из тех людей, что год за годом едят одни и те же блюда, приготовленные так же, как обычно, одним и тем же человеком, но каждый раз находят, к чему придраться, какая-нибудь мелочь всегда вызывает его недовольство: слишком много соли, или лука, или пармезана, слишком тонкие куски мяса; он словно бы пытается вырваться из бесконечного цикла блюд, который мы упорно воспроизводим.

Когда я хожу обедать к подругам, то часто замечаю, что они не сметают все подчистую, жалуются на переваренную пасту, суховатую курицу, они могут выбирать, что приготовить; у меня такого права нет, я никак не могу повлиять на наш рацион, более того, я должна безропотно соглашаться с домашним меню, а еще не позволять близнецам вставать из-за стола во время еды, защищать нашу стряпню от нападок Массимо. Я прибегаю к испытанному методу – начинаю кашлять, едва отец открывает рот.

Когда Мариано жил с нами, каждый завтрак, обед и ужин превращались в баталии: брат восставал против овощей на гриле, цепенел от негодования из-за цвета вина или когда обнаруживал слишком много уксуса в салате; теперь же робкие попытки Массимо затеять бунт пресекаются на корню.

А еще гость наверняка заметил бы несправедливо огромную разницу между моей спальней, достаточно просторной, где обитал гигантский розовый медведь, и комнатушкой близнецов, которым уже исполнилось восемь. Пока никто не настаивал, чтобы мы поменялись, не заставлял впустить их в мой мирок, но я чувствую, что с каждым годом этот день все ближе и скоро близнецы станут достаточно взрослыми, чтобы вытеснить меня, заиметь свое мнение, завладеть комнатой избалованной сестрички.

Мы с Майклом и Роберто притерпелись друг к другу, никак иначе наши отношения не назвать: разница в возрасте между нами огромна, они как будто выросли в другую геологическую эру, говорят на другом языке, звуки которого мне непонятны; мне нет дела до того, что они все меньше походят друг на друга, что их интересы начинают расходиться, что у одного волосы более кудрявые, а у другого – более густые, один говорит «мама», другой – просто «ма», как они умеют сдерживать себя и слушаться. Их отношения с матерью строятся на полном подчинении, в отличие от нас с Мариано, они не бранятся с ней на чем свет стоит, а бо2льшую часть времени проводят с ней и рады этому, они буквально не отлипают от нее, как будто еще надеются присосаться к ее груди, впитать молоко и мысли.

Когда мать стягивает с Массимо спортивные штаны, растирает ему ноги самолично приготовленной мазью, опускает и поднимает его конечности, нажимает на коленные суставы, массирует бедра и кости, которые с каждым годом, кажется, усыхают все сильнее, близнецы сидят рядом на кровати и внимательно наблюдают за процедурой, как будто участвуют в ней: они осознают, что это тяжкое бремя достанется им в наследство, ведь папа больше не сможет ходить, и если Антонии не станет, им придется придумать новый состав, зелье, которое спасет его от тления.

В эти минуты, полные близости и чего-то невиданного, я наблюдаю за ними издалека, как тот самый вор смотрел бы через прорези в балаклаве, как чужак, как изгнанник.

Уже больше года Мариано не делит со мной эти тяжелые чувства, похожие на клейкую, густую массу, – без него я осталась единственным ребенком в семье и единственным ее членом, который чувствует, что стал бременем для домашних.

Когда Ирис спрашивает, можно ли прийти ко мне в гости, посмотреть на мою комнату, я отвечаю: нет, потому что моя комната маленькая, грязная, не на что там смотреть, нет даже книжек, я беру их в библиотеке и сразу же возвращаю, – но она настаивает, говорит, что ей все равно, какая обстановка, ей просто интересно, где я сплю, я ведь уже видела, где спит она.

Наше взаимное притяжение пугает меня, меня смущает, что она увидит нечто, что я считаю постыдным, от нервов я принимаюсь чихать. Но в конце концов она приходит под окна нашего дома, поднимается на нужный этаж, переступает порог, видит очертания моего отца, который, сгорбившись, сидит в кресле у выключенного радио, произносит: «Добрый день». Он отвечает: «Добрый день», – сухо, невыразительно, но она будто ничего не замечает, не задает вопросов, не бросает взгляд на мелочи, выдающие наш уклад, наше чудачество. Она идет за мной в комнату, садится на пол и замирает, облокотившись спиной на медведя-великана, говорит, что дом у нас замечательный, именно так, он ей нравится, такой разноцветный, живой, она терпеть не может закидоны своей матери – паркет и гостиная должны быть кристально чистыми, наши квартиры примерно одного размера, но в стенах нашей чувствуется биение жизни.

– Где ты его нашла? – спрашивает Ирис, положив голову на медведя.

– Выиграла в тире, – сознаюсь я; сидя на кровати, я ищу в комнате вещи, которые стоит убрать, которые будто здесь не к месту или слишком выбиваются.

– Это в твоем стиле.

– Что?

– Стрелять и выигрывать.

– Почему?

– Потому что ты такая, у тебя на все хватит смелости.

Я не знаю, что ей на это ответить: я никогда не считала себя особенно сильной и волевой, скорее я действую порывисто, резко, из соображений мести или повинуясь чувству стыда.

В голову приходит, что из множества определений в словаре мне на глаза попалось именно это: смелость – coràggio, существительное мужского рода, происходит от провансальского coratge, старофранцузского corage, также производное латинского слова *coratcum, образованного от cor – «сердце». То есть «смелость» напрямую связана с «сердцем», с тем, сколько сердечных чувств ты вкладываешь во что-то, как далеко ты готов его забросить, смелость – про кровь, бьющуюся в венах, артериях, про сердечный ритм, поток, движения души, кровяное давление, усилие воли. Я не фанатка сердечек, не рисую их повсюду, не изображаю жестами, не раскрашиваю ими поля в тетради, не рада увидеть их в феврале на открытках в магазине канцтоваров, мне не нравится, как они выглядят на футболках и тапочках; эти сердечки, розовые, красные, нужны мне лишь тогда, когда необходимо соврать.

– Это неправда, Ирис, – говорю я и смотрю на нее.

Мы на несколько мгновений замираем в пространстве понятия, которое только что определили, – в наших квадратных скобках из словаря – среди аббревиатур и мертвых языков, слов, от которых произошли и мы тоже: coratcum, cor.

– Давай придумаем медведю имя. Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда у вещей нет имен, – отвечает она наконец.

* * *

Синьора Мирелла не живет в нашей квартире, а сдает ее, так считает моя мать после того, как позвонила консьержке по нашему старому адресу на Корсо Триесте.

Эту квартиру дали нам в пользование, официально мы живем там, хотя Антония всегда боялась, что у нас ее отнимут, для матери это настоящее горе, причина впасть в истерику: отъем жилья, перемены, страх, кто-нибудь обнаружит папку с нашим делом и отправит в соцслужбу, нашлет на нас проверку; но кажется, что ответственный чиновник снова позабыл о нас, он годами думает, что у нас все наладилось и устроилось, мы, можно сказать, в шоколаде.

Антония пытается объяснить мне ситуацию, а лучше бы она нарисовала ее: горизонтальную и вертикальную ось, прямые линии, крышу, которую можно схематично изобразить, сложив вместе указательные пальцы. Почему нам так сложно понять, где наше место? Какой адрес нужно указывать в документах, где наше официальное место жительства? А если мы не живем нигде, то почему оказались здесь?

Антония сидит у духовки, в которой готовятся морковь и горошек, размахивает руками в воздухе, водит ими по столу, как будто делает кирпичи из известняка или собирается замешивать муку и яйца, она тянется вперед и, как слоеное тесто, раскатывает и расстилает на столе образ нашего воображаемого жилища. Мать одновременно руками и голосом рассказывает мне, как мы очутились здесь: нам подсобил друг ее друга Винченцо, тот самый, который помогал с переездом, он как-то раз намекнул, что есть возможность перебраться в другое место, сбежать, есть некие знакомые, нужно подписать пару бумажек, будет соглашение на несколько лет, – Винченцо обстряпал обмен квартирами.

На Корсо Триесте Антония чувствовала себя неважно, мы тоже были не рады, каждый день на наши плечи ложилась новая тягота, нужно было бороться с нападками, с претензиями более обеспеченных людей, мать годами билась, чтобы нам выделили жилье, она устала, выбилась из сил, ее как будто перемололо в мясорубке, а она хотела просто обрести спокойный дом в спокойном месте.

Винченцо поговорил с другом своего друга, тот знал некую Миреллу Боретти, вдову синьора Манчини, ей выделили квартиру в доме из фонда социального жилья, он на балансе муниципалитета Рима, но за городом, в местечке под названием Ангвиллара-Сабация; муниципалитету принадлежала некоторая жилплощадь в окрестностях столицы, и там, как правило, селили претендентов на государственную квартиру. Однако синьоре Мирелле не нравилось озеро, она не желала жить на берегу чего бы то ни было, она и ее дочери тяжело переживали изгнание из города, поэтому она искала кого-нибудь готового обменяться квартирами на определенный срок, ничего не меняя в условиях пользования или доверительной собственности; нужно было только заключить соглашение лично, без нотариуса, она будет оплачивать счета за квартиру в Риме, мы – за ту, что в Ангвилларе, она поселится на Корсо Триесте, мы – за городом, они с матерью всегда будут на связи, если возникнут еще какие-то финансовые обязательства, синьора Мирелла подключит знакомых, кто нужно закроет глаза на то и на это, никто не заявится с проверкой, не озаботится этим вопросом.

И моя мать, женщина, что по жизни преданно исполняла свой долг, балансировала между законом и беззаконием, пыталась не допускать неверных и слишком резких шагов, подписала эту бумажку, отдала квартиру на Корсо Триесте Мирелле Боретти, вдове Манчини.

– А она сдает нашу квартиру! – говорит мне Антония, кратко пересказав, как умела, узловые эпизоды этой истории. – Сдает – и зарабатывает на этом, квартира-то о-го-го!

Антония теребит пальцы рук, сжимает их так, что белеют кончики, потом раскрытой ладонью хлопает по столу; она понимает, что ошиблась, знает, что другим ошибки прощают, но нам нет, чуть просчитаешься – заплатишь сторицей, некому тебя защитить, нет нужных знакомств, нет денег, чтобы заплатить за оправдательный приговор.

Синьора Мирелла вот уже несколько недель не берет трубку, когда мать ей звонит, или прикидывается кем-то другим: сестрой, дочерью, – когда наконец решается поговорить с Антонией, то немногословна, уходит от ответа, говорит, будто еще живет на Корсо Триесте, точнее, поселила там дочерей, никакой аренды, никакого обмана. Но если квартиру заняли ее дочери, то где обитает сама синьора Мирелла? Она заявляет, что возникло недоразумение, они живут там все вместе, разумеется, все вместе.

Через месяц синьора Мирелла снова стала показываться во дворе дома на Корсо Триесте, заверила Антонию консьержка, ей просто почудилось, опасения не оправдались, Мирелла, должно быть, уезжала в командировку или отправилась проведать больную сестру, у нее, кстати, много сестер, все живут далеко, она сожалеет, что переполошила нас зазря.

Антония в итоге сдается и верит консьержке, и вскоре Корсо Триесте снова становится фоновым шумом, слабым жужжанием опасений, которые нужно держать в узде, поэтому я тоже быстро забываю о них.

* * *

С первого декабря я начинаю украшать дом к Рождеству, наступаю с флангов, чтобы застать мать врасплох и принудить к капитуляции: в этом году мы будем праздновать, как положено, со сладостями, ужином в полвосьмого, жарким и, конечно, подарками. Позовем Мариано и бабушку, наших дорогих гостей, и вместе усядемся за стол, как апостолы, как заговорщики.

Деревья в парках и скверах стоят голые, но мне удается раздобыть одну сухую ветку, достаточно большую, чтобы украсить ее вместо елки. Медведь приносит из дома ножовку и принимается пилить, а я стою на стреме, слежу, как бы кто не заметил пропажу.

В голове резко возникают те же мысли, что и в детстве, – сорвать розу, что выбилась из чьей-то живой изгороди; мне как будто снова отвесили пощечину, я подставляю другую щеку, но вместо удара меня ждет чувство удовлетворения: я совершаю поступок, который мать сочла бы отвратительным.

Медведь спрашивает, нужна ли помощь, чтобы дотащить ветку до дома, я отвечаю, что справлюсь сама.

Я ставлю ветку у входной двери, украшаю ее всеми красными предметами, что нашлись в доме: носками, лентами, резинками для волос, тряпочками, бантами, – человечками и белыми бумажными звездами. Когда Антония вечером приходит домой, она долго глядит на ветку и заходится смехом, говорит, что ничего более жалкого она в своей жизни не видела.

Ирис находит в подполе у дедушки кучку гирлянд, которыми они уже не пользуются, я только ей рассказала о своих планах по захвату Рождества, теперь она заодно со мной, продумывает подготовку к празднику. Не все гирлянды, которые нам удалось добыть, работают, еще несколько взрываются, едва мы вставляем вилку в розетку, но оставшихся хватит, чтобы создать нужное настроение, и когда подруга приходит ко мне, мы располагаем огоньки по четко продуманному плану – обматываем вокруг ветки и кладем на край дивана, он лососево-розового цвета, так как утратил свой изначальный пурпурный оттенок после многочисленных помывок, которые ему устроила мать.

Мы с удовольствием отмечаем, что для достижения желаемого результата не хватает только одной необходимой детали – подарков. Я сразу же складываю в общий котел то, что получила от Лучано и что вполне можно передарить, например бутылочно-зеленый свитер из их семейного магазина в квартале Париоли, он мне велик как минимум на пару размеров, его выбрал даже не сам Лучано, он просто попросил мать что-нибудь принести оттуда и не позаботился сообщить ей, какой у меня обхват бедер, талии и ширина плеч, – в общем, эта вещь отлично подойдет Антонии. С остальными подарками дела идут хуже: я никогда ничего не дарила своей родне, у меня нет такого опыта, поэтому я ни разу не задавалась вопросом, что им нравится, что нет, я не задумывалась, как угадать с подарком, не купить то, что уже есть у них в гардеробе, как бы отложить деньги, чтобы затем удивить их. В конце концов мы решаем подарить всем вещи, связанные бабушкой Ирис: шарф для Мариано, еще по шарфу для близнецов, а для отца – ему нельзя дарить то, что он не будет носить, иначе это покажется издевательством, – оранжевый жилет с V-образным вырезом.

Ирис делает подарочные упаковки из остатков газеты Manifesto, мы нашли ее в мусорном ведре на кухне, выбрали те страницы, которые не были в пятнах от салата, и решили, что для такого случая сгодится.

В последний учебный день мы планируем рождественские каникулы: будем играть в карты и в лото, ходить к молу и кататься на аттракционах, выпросим у родителей бокальчик игристого в честь Нового года. Мы с нетерпением ждем, что снова, как в августе, сможем заговорщически переглядываться, ощущать запах чужого тела, возбуждение от собственного безрассудства.

В предыдущие месяцы мы редко собирались всей компанией, конец лета застал нас врасплох, начало занятий в школе отняло у нас дневной отдых на озере, чтение книг под солнцем, расстановка сил поменялась – такое чувство, что мы уже не сможем провести все лето вместе. Поэтому, лелея воспоминания о ближайшем прошлом, я и Ирис с мучительным вниманием отдаемся подготовке к праздникам, ведь эти каникулы должны быть по праву идеальными, ослепительно прекрасными, так, мы часами выбираем наряды, в которых проводим уходящий год, и я совсем не испытываю отвращения, когда Ирис стоит перед моим шкафом и перебирает то немногое, что там есть, в основном свитера и куртки.

– Это отлично подойдет для новогодней ночи, – улыбается Ирис и показывает мне футболку, на ней розовая буква S, что значит «Супермен», подруга размахивает ею, пытается разгладить ткань руками, потому что вещь валялась скомканной где-то в недрах моего шкафа.

Мне не смешно, я забираю у Ирис футболку и швыряю обратно – туда, откуда ее достали. Это подарок Карлотты, она купила три одинаковые футболки – себе, мне и Агате, – в шутку называла нас супергероинями, рассуждала о наших суперспособностях: умении летать, зачаровывать взглядом, превращать дерево в золото.

– Нет, она жуткая, – резко отвечаю я и чересчур громко хлопаю дверцей шкафа.

* * *

Нос Мариано выглядит совсем иначе, как у незнакомца, он перестал быть отличительной чертой внешности брата, такой, на которой неизменно фокусируется все внимание, теперь он просто торчит на лице, как родинка или веснушка. Да и все его пресловутое тело, на мой взгляд, будто скукожилось, а я чувствую себя рядом с ним большой, как взрослый человек рядом с детской мебелью – столами, стульями – или же рядом со зданиями, которые раньше казались огромными, а теперь похожи на хрупких мотыльков и жуков-скарабеев.

Мариано внимательно изучает дверцу шкафа, на которую я наклеила буквы, вырезанные из отцовских газет, я сложила свое имя из кусочков разных форм и цветов, «я» повторила четырежды. Я, я, я, я. Может, затем, чтобы оно наконец начало мне нравиться, увериться, что оно мне подходит, не думать о нем как о ярлыке, который выбрала и по ошибке навесила на меня мать.

Все предметы в доме чужие, жизнь Мариано как будто стерли с их поверхности, простыня с его кровати постелена где-то в другом месте, от брата осталась лишь серая тень, разреженная дымка – там, где он прошел.

Он садится на кровать, где раньше спал, но тут же вскакивает, отряхивает брюки, как будто испачкал их в чем-то, замарал: наши братско-сестринские узы кажутся ему чем-то навязчивым, тягучим.

– Почему ты не убрала отсюда кровать?

– Потому что она твоя.

– Я здесь больше не живу.

Я лишь кривлюсь в ответ, и его четкое, кристально чистое намерение вернуть меня к реальности начинает улетучиваться. Для меня его кровать стоит на месте, ждет, когда Мариано вернется, готова принять его обратно в тот вечер, когда брат передумает, снова захочет повесить простыню, поделить комнату на две части, занять в ней половину места, выглянуть в окно, примется смотреть по сторонам и разбрасывать носки по углам.

– Слышал про твою подругу, – говорит брат, а я вдруг замечаю, что он проколол ухо, с левой стороны поблескивает серебряное колечко, его лицо как будто стало старше, его изменили пережитый опыт и сильный ветер.

– Какую подругу? – спрашиваю я, беру с тумбочки расческу, сосредотачиваюсь на волосах, упрямо, дотошно причесываюсь, готовлюсь к рождественскому ужину, как к конфирмации.

– Которая самоубилась.

Я продолжаю орудовать расческой, снова и снова упрямо прочесываю колтуны из свалявшихся волос, распутываю узелки, чтобы провести по волосам зубцами и пальцами.

– Мы давно не общались.

Я пытаюсь завершить этот разговор, направить его в другое русло, а точнее в канализационную трубу.

Карлотту похоронили, но я не пошла на прощание с ней, в лицее организовали вечер памяти, туда я тоже не пошла. Агата просила меня пойти с ней домой к Карлотте, побеседовать с ее родителями, но я и туда не пошла, для меня она не умирала, я хочу отделиться от нее, потому что терпеть ее не могу, ненавижу то неоправданное чувство вины, которое она навязала мне, ненавижу сам ее поступок за его театральность, ненавижу деланые эмоции, с которыми теперь его обсуждают, ненавижу лицемерие всех тех, кто распинается, как сильно любил ее, но на самом деле никогда этого не делал, разве что после ее смерти, ненавижу провинциальные нравы, тех, кто ищет всему объяснение, копается в мельчайших деталях гибели подростков, обсуждает самое сокровенное – какого цвета лак на ногтях, какая на ней футболка, какого размера пакет, который она надела себе на голову?

Несколько месяцев подряд местные шепчутся и пугают друг друга, сочиняют сказки и приписывают все демонам, по несколько раз пересказывают последовательность событий и детали трагедии, перечисляют их в прямом и обратном порядке, начиная с подруг, которые, как и я, отвернулись от Карлотты, и заканчивая оценками по итальянскому, начиная с мужчин, писавших ей непристойные и злобные сообщения, и заканчивая фотографиями обнаженных тел – теми самыми фотографиями, что нашли у нее на компьютере, начиная с выражения, которое запечатлелось на ее мертвом лице, и заканчивая тем, сколько раз она мастурбировала перед сном. Люди упиваются смертью, высасывают из нее все, даже последние следы достоинства, люди толпятся на поминках, а потом хвастаются, что побывали там, оплакивают тех, кто им безразличен. Они приходили ко мне – по десять, двадцать, тридцать человек за раз, – спрашивали, как так, спрашивали, как я себя чувствую. Я отвечала, что чувствую себя отлично, просто прекрасно и ничего не знаю.

Призрак Карлотты теперь висит у меня над головой, как дамоклов меч, как топор палача, приходит ко мне во снах, хочет поведать о своих секретах, но потом ее голос затихает, и она превращается в черного монстра, гарпию, глубокий колодец. Карлотта утопила в себе все секреты – мнимые, настоящие, никем не услышанные.

– Но вы же раньше дружили? Думаю, тебе пришлось нелегко… Почему ты ничего не сказала мне по телефону? Нужно было рассказать.

– А что рассказывать? Она умерла, покончила с собой, я здесь ни при чем.

– Я знаю, что ты ни при чем, ну и?

– Пошли за стол, – говорю я, внезапно бросая возиться с расческой. – Я даже заставила Антонию приготовить жаркое, уже несколько недель убила на подготовку к Рождеству, пожалуйста, давай не будем по сотому разу обсуждать мертвую девчонку?

Я чувствую, что мой тон становится все более язвительным, а пальцы лихорадочно прилизывают и без того гладко лежащие пряди волос, я надеваю ободок, припасенный для торжественных случаев, поворачиваюсь к брату и гляжу ему в лицо.

Мариано отлично умеет считывать эмоции, он всегда угадывал, что стоит за моими перепадами настроения, за упущенными возможностями, но за то недолгое время, что мы провели в разлуке, я стала для него загадкой, брат пристально смотрит на меня, потирает подбородок, привстает на цыпочки, я вижу в его глазах желание вскрыть меня, от шеи до живота, посмотреть, что там внутри. Я бы сама могла рассказать ему, что там, ведь кое-кто однажды уже догадался – у меня в животе одни только камни.

– Я тебя не понимаю. – Этими словами он пытается узнать, что происходит, что осталось от меня прежней, что я изжила в себе, почему я не избавляюсь от ненужных вещей, от безделушек, почему не плачу, не стенаю, не горюю, не надорвалось ли внутри меня что-нибудь.

Я обгоняю его и открываю дверь, слышно, как мать хлопочет на кухне, стол накрыт, гирлянды включены, моя рождественская елка, она же ветка, выглядит не самым элегантным образом, но хоть так, напоминает о себе и о том, что сегодня особый день и каждый из нас должен постараться, чтобы этот вечер и дальше оставался праздничным.

Бабушка низкого роста, тощая, но шустрая и придирчивая, она по пятам следует за матерью, наблюдает за каждым движением, проверяет, что та делает: какую сковороду выбрала, добавила ли соль, в каком порядке положила специи, какую посуду поставила на стол. Бабушка говорит, что уже несколько лет не красит волосы, считает это пустой тратой денег, хотя она еще молодая для бабушки; да и все мы – я и близнецы, мать и Мариано – молоды снаружи, но внутри, под кожей, тайно храним свою старость, и не одну, несколько долгих жизней. Я думаю, что бабушка перестала закрашивать седину, когда Мариано поселился у нее: она не хочет, чтобы люди принимали ее за мать.

– Пап! – громко зову я, отбираю у Майкла игрушечную крысу, говорю ему садиться за стол, то же самое повторяю для всех, зажигаю красную свечу в центре, фитиль прогорает, я смотрю на собравшихся за столом: мы до того отвыкли от встреч, что, кажется, места совсем мало, стулья скрипят.

У отца такой вид, будто он вот-вот расплачется, как у человека, который причитает и всхлипывает: приезд Мариано выбил его из колеи, усилил его страхи – он боится, что опять настанет миг, когда брат снова покинет дом. Они переглядываются как не отец и не сын, так трогательно, что даже не по себе, за ними стоит чувство, о котором они не могут сказать друг другу, которое не сумеют выразить словами.

– Так, за стол, смотрите, сколько всего, – подгоняет нас бабушка.

Они с матерью раскладывают по тарелкам запеченную в духовке пасту, советуют не налегать на первое, ведь потом будет жаркое с картошкой, а еще сыр и сладости, все как положено.

Наше Рождество длится полчаса и заканчивается, едва успев начаться.

* * *

– Что значит не собираешься голосовать? – спрашивает мать.

Она только что прикончила свою порцию жаркого – попросила бабушку положить поменьше, потому что от нервов у нее возникла тяжесть в животе, как будто камень проглотила.

– То и значит, не собираюсь, а какой смысл? – отвечает Мариано.

Застольная беседа стремительно меняет направление: уже никому нет дела до моих отличных оценок, бабушкиных компаньонов по канасте [[2]], проблем с электропроводкой в школе близнецов, желания отца выбросить все старые галстуки, даже тот, что в красно-зеленую полоску, его отец надевал на свадьбу.

– Право голосовать – привилегия, – отрезает Антония, она уже на взводе, и я вижу, как она скрежещет зубами, будто пережевывает что-то, но во рту у нее пусто.

Майкл говорит:

– Можно не доедать картошку? В меня уже не лезет.

– Да для тебя все привилегия, ты всю жизнь это твердишь. В наши дни голосовать нет смысла, и вообще, за кого мне голосовать? – Мариано жует с приоткрытым ртом, и мясной соус стекает по подбородку, сочится из уголка губ.

– За левых, – шипит на него Антония, замахиваясь на меня, как будто собирается ударить по руке. – А ну сядь нормально, ты за столом не одна.

Я прижимаю локти к торсу и внимательно смотрю на коробку с рождественским куличом, думаю – наверное, стоит встать и распаковать его, насыпать сахарную пудру в пакет, отвлечь остальных, что я и делаю, поднимаюсь из-за стола, по дороге ставлю тарелку в раковину.

– Ты куда? Мы еще с мясом не закончили. – Мать бросает взгляд на Массимо, как бы призывая его навести порядок, но отец и не шевелится, он уже все доел минут пятнадцать назад.

Майкл упорствует:

– Можно не доедать?

– А кто у нас левые? – снова спрашивает Мариано.

– Ну есть же кто-то, сходи на избирательный участок и проверь, ищи Партию коммунистического возрождения. Ты сядешь уже? – Антония бросается словами то в меня, то в брата, они отскакивают, как мячик для пинг-понга от стола, я же принимаюсь распаковывать кулич, чтобы отвлечь мать. Может, если я пущусь в пляс или прочитаю стихотворение, мне удастся их одурачить и все успокоятся, снова приспособятся друг к другу и станут более терпимыми?

– Да нет больше никаких левых, ма. Знаешь, кто у власти? Берлускони, он купил себе телеканалы и газеты, ходит по проституткам и похож на клоуна. – Мариано горько усмехается и продолжает жевать несчастный кусочек мяса, должно быть, уже совсем пресный, как упаковочный картон.

Я с треском открываю жесткую упаковку.

– Ты что, не видишь, что мы еще мясо не доели? А ты думаешь, кто будет у власти, если сам не голосуешь? И что ты жалуешься, раз даже не ходишь на выборы?

Антония пытается схватить меня за руку и усадить на место, бабушка жестом показывает, чтобы я оставила в покое кулич.

Майкл твердит:

– Мам, можно не доедать, ну мам?..

– Я теперь анархист, а анархисты не голосуют, в политику можно прийти и по-другому.

Мариано проглатывает мясо и запивает красным вином. Он наливает его из бутылки, что стоит перед Массимо, тянется через весь стол, краем футболки смазывает остатки мясного соуса с тарелки и вдруг, прихлебнув из бокала, замечает пятно и промокает его салфеткой.

Я открываю пакетик с сахарной пудрой, приложенный к куличу; у нас в семье не любят цукаты и шоколад, но обожают сладкую присыпку.

Мать бросает вилку на тарелку, но крепко сжимает в руке нож, как дирижерскую палочку, она – главная, управляет своим недовольством, оркестром, играющим симфонию ее гнева.

– Прекрасно, значит, после походов на демонстрации и визита карабинеров к бабушке ты решил просто палить по людям. Ты, случаем, не забыл, кто в прошлый раз спас твою задницу? Вообще-то я.

Антония рассекает лезвием воздух, на ее бледном лбу проступили морщины, на висках появились капельки пота. Я не знаю, что творится у бабушки в Остии, помню только, что Мариано нравятся закрытые на зиму платные пляжи, песчаные дюны в Торваянике, трамплин, что возвышается над пустым бассейном в клубе «Курсааль», кабинки с облезшей от дождя и ветра краской.

– Ты несешь чушь. Ты ничего не знаешь ни об анархии, ни о левых, только приказы раздаешь, преисполнившись своим благим неведением, думаешь, тебе есть что сказать на любую тему.

Мариано остервенело трет пятно салфеткой, надеясь, что коричневый соус волшебным образом исчезнет с белой футболки.

Бабушка говорит, ничего страшного, что приходила полиция, Майкл все спрашивает про картошку, я засыпаю сахар в упаковку с куличом и беспорядочно трясу его, чтобы пудра идеально ровным слоем покрыла всю поверхность десерта.

– Тебя еще не хватало, прекрати делать вид, что ничего страшного не происходит, – нападает Антония на бабушку, а потом снова переключается на брата: – Я твоя мать и высказываю свое мнение там, где считаю нужным. Ты не работаешь, не учишься, не голосуешь, а мне противно смотреть на твою рожу, тоже мне, всезнайка нашелся.

Массимо глядит на полупустую бутылку вина, потом на меня, потом снова на бутылку, я уверена, и даже больше обычного: если бы он мог сбежать, то сейчас бы точно сделал это.

Майкл нудит:

– Ма, ну можно не доедать?

Бабушка жестом приказывает мне оставить в покое кулич, таращится на меня, но я не останавливаюсь.

– Я сам решаю, что мне читать, мне не нужна школа, я работаю в кафе в общественном центре, куда хожу обсуждать политику.

Мариано продолжает делать вид, будто за столом сидят только они, он даже бровью не ведет, хотя я что есть сил трясу пакет с куличом, никакой солидарности со мной. Я ритмично встряхиваю им в такт воображаемой музыке, повинуясь внутреннему ощущению, хочется взять и запеть песню – что-нибудь из репертуара церковного хора, что-нибудь рождественское.

– Это не работа, это подпольная деятельность, ваш центр того гляди обвалится, думаешь, я не знаю, как там идут дела? Я появилась на свет раньше тебя, знаю, что это за место, знаю людей, которые туда ходят.

Антония бросает взгляд на вилку, на кусочки картошки – они подсохли, края стали жесткими.

Роберто пожимает плечами, будто подает Майклу знак: пусть не доедает, – предприятие, вероятно, рискованное, но попробовать можно, хотя мама в конце концов так и не дала разрешения.

Бабушка говорит, что вообще-то Мариано правда много читает.

– Знаешь, что особенно жалко выглядит? Вот ты когда-то организовывала районные собрания, бастовала из-за квартиры, боролась с жилищным управлением, ты работаешь вчерную, убираешься в домах у богачей, и ты говоришь мне, что законно, а что нет. Не все, что законно, справедливо, тебе это отлично известно.

Мать смотрит на бабушку как на постороннюю, тень убитого на войне врага.

Я тем временем мысленно перебираю все известные мне рождественские гимны, их, оказывается, довольно мало, у меня нет списка песен для праздников, да и хорошего голоса, чтобы сгодился для хора, тоже, голосовые связки слабенькие, я не привыкла часто их напрягать.

– Ты понятия не имеешь, как это – жить вне закона, я тебя выкормила, я тебя спасла, вытащила из мира беззакония, да, убираясь у богатых. Анархия… кончится тем, что ты начнешь подкладывать взрывчатку в посылки на почте, я никогда таким не занималась, я боролась за квартиру, и я ее получила, квартиру получше в месте получше, понял?

Антония вскакивает из-за стола, с презрением выводя ножом в воздухе жуткие каракули.

Я продолжаю с хлопаньем обсыпать пудрой кулич – он уже почти погребен в сахаре и задыхается, – вдруг в голове всплывает образ Карлотты, ее лицо, замотанное пакетом, синие губы, широко раскрытые глаза.

Роберто отбирает у Майкла вилку – еще один знак, что можно не доедать картошку, никто на него за это не обидится, – я завидую им, их всегда двое, они вместе и как будто невидимы для остальных.

– Мы прожили ее с тобой, эту жизнь, может, ты уже забыла? Мы выросли там же, где и ты, чего ты от нас ждешь? Что мы вырядимся в приличные шмотки, пойдем в хорошую школу, будем вставать вовремя, станем докторами наук? Я бьюсь за то же, за что и ты когда-то, но ты не можешь этого принять. – И Мариано тоже вскакивает на ноги, в заляпанной футболке, губы блестят от мясного жира, острый, как птичий клюв, нос.

Массимо жестом велит им угомониться, бабушка в ужасе подносит ладонь ко рту.

Майкл:

– Я оставлю картошку? Ужин окончен?

– Я всем жертвовала ради вас, понимаешь ты или нет? Девочка совсем, с четырьмя детьми, без дома, я ради вас рвала и метала. – Голос у матери громкий, но некрепкий, слова не вырываются, а будто вытекают изо рта.

– Тебя никто не просил идти на жертвы, никто. – Мариано повышает голос, его лицо перекошено от напряжения, на шее выступают вены.

Нужно побыстрее покончить с этой пудрой, перестать отвлекаться, не думать о посторонних вещах, довести дело до конца, спасти Рождество, спасти всех нас. Я еще старательнее встряхиваю кулич, он того гляди развалится, тогда пакет может лопнуть.

– А вы хотели остаться в подвале? Это же тюрьма, из нее так просто не выбраться, все непросто настолько, что ты и представить себе не можешь, ты не знаешь, о чем речь, лучше бы учился, как твоя сестра, нашел бы нормальную работу, не как у меня, не такую, как у твоего отца, настоящую, с договором, с пенсионными отчислениями… Настоящую работу…

Антония – как переполненная чаша, у нее текут слезы, но она не всхлипывает, не утирает лицо, капли стекают одна за другой, оставляя длинные борозды на щеках и следы в ямке над верхней губой.

Массимо опирается затылком на спинку кресла, бабушка все так же не отнимает ладони от лица.

Майкл:

– Мам, что случилось?

– Как только мы уехали оттуда, нашей семье пришел конец, всему пришел конец, – резюмирует брат, – и тянет нас вниз – на дно.

Пакет лопается, разлетается на куски, кухню заполняет облачко сахарной пудры, оседает на бокалах, на остатках мяса, попадает на овощи, на украшения, гасит свечи, близнецы чихают.

Кулич падает на пол, а подарки никто так и не открыл.

Какая она на вкус, озерная вода?

С округой я знакомлюсь постепенно, поэтапно, в несколько подходов: маленькие площади, бассейны, тоннели, мосты через некрупные речушки, асфальтированные площадки, скученные дома в историческом центре, парковка перед молом, набережная, барочная церковь Святой Марии, перекрестки без светофоров, библиотека, уличный кинотеатр – теперь все изучено, каждое место тесно связано с определенным этапом моей жизни.

С тех пор как у меня появился велосипед и я научилась на нем кататься, я часами рассекаю по Ангвилларе, плутаю по улочкам спальных районов, кручу педали, снова проезжаю мимо заброшенного дома, останавливаюсь у футбольного поля, напротив гостиницы с бассейном, сворачиваю направо, на проселочную дорогу, оттуда снова поднимаюсь по холму, двигаюсь по склону, на котором устроились выкрашенные в желтый дома и прачечная, оказываюсь у кладбища, еду дальше, передо мной встает выбор – заехать в старый квартал или же направиться в библиотеку, закрепить цепью велосипед, войти, спросить синьору Тициану, нет ли чего для меня; я не ожидаю, что руководство библиотеки начнет закупать новинки, которые уже есть в магазинах, я привыкла к влажному воздуху и шкафам в цокольном этаже – там, в темноте, меня ждут мои книги.

Во время сильных холодов зимой выпадают солнечные деньки, я надеваю две пары перчаток и по три носка на каждую ногу и все равно выхожу на улицу, не отклоняясь от маршрута, пересекаю всю Ангвиллару, пока не подъезжаю к озеру, там сбавляю скорость, разглядывая дома, их окна выходят на набережную, по оштукатуренным фасадам вьется плющ, по воскресеньям в ресторанах яблоку негде упасть, люди едут из самого Рима, чтобы отведать жаренную на гриле щуку, другие устраиваются на солнце; рядом с берегом пришвартованы лодки, вокруг камни, перья, канализационные трубы, вечно закрытые общественные туалеты, перила, на которых сидят дети, по променаду разгуливают торговцы безделушками, предлагают бусы и посуду из терракоты; я разворачиваюсь и снова поднимаюсь по склону, не останавливаюсь выпить кофе, проезжаю мимо казино, автозаправки, мчусь вперед, запыхавшаяся, взмокшая, так и заболеть недолго.

Лишь пропустив сквозь себя нудно тянущиеся часы, бесконечные дни, мне удалось хоть немного свыкнуться с этим местом, я больше не чувствую себя новоприбывшей, не знающей местных преданий, легенд и прошлого.

Жители провинции оценивают тебя исходя из того, насколько ты чужой. Больше всего уважают и чтят – кроме врачей из государственной поликлиники – выходцев из фермерских семей, их три или четыре, они поколение за поколением живут здесь, владеют землей, фермой, загонами, торгуют в розницу мясом, оливковым маслом и овощами.

За ними следуют обитатели соседних поселений, что когда-то решили переехать в Ангвиллару; здесь обосновались, возможно, только их дедушки и бабушки, они не могут похвастаться древностью рода, они выучили наизусть местные названия и то, почему то или иное место зовется определенным образом, но не они придумали эти имена, чаще всего они работают в строительстве, вложились в развитие Ангвиллары, превратили ее из средневековой крепости в современный городок, им принадлежат супермаркеты и заправки.

Еще дальше – приезжие из Рима, выходцы из среднего класса, уставшие от городского шума, работники разных фирм и государственных структур, они примкнули к стану тех, кто каждый день катается из пригорода в столицу, отправили своих детей в римские школы, они воспринимают местную жизнь как постоянное пребывание на курорте, у них нет друзей среди жителей Ангвиллары, они редко гуляют вдоль озера, зато выкапывают бассейны за домом, жарят барбекю на веранде и под специальными навесами. Рядом с ними находимся мы, те, кто сбежал из Рима, потому что там стало слишком дорого жить, мы селимся далеко от озера, в квартирах только кухня и три комнаты, гостиная – небольшая, но аккуратная, одна машина на семью; в лучшем случае такие, как мы, работают в местных ларьках, булочных, супермаркетах или в чужих домах, открывают парикмахерские и магазины канцтоваров.

Следом за нами идут богатые иностранцы: немцы, голландцы, англичане; они покупают самые старинные дома, те, что возвышаются над остальными в историческом центре, перестраивают их, превращая в недорогие гостиницы, или живут в них круглый год, одни на пенсии, другие держат ремесленные лавки, третьи работают в филиале Управления высоких технологий и устойчивого развития в римском квартале Казачча, они биологи или другие ученые, в округе они упорно подмечают только лучшее: фрески в церквях, рассвет над озером, прыжки в воду с каменистого берега, укрытые снегом переулки; они входят в категорию захватчиков, их любят меньше всего, местные жители поднимают на смех их попытки устраивать культурные мероприятия, их музыкальные школы, театральные постановки, поэтические чтения на площади.

Наконец, самые ненавидимые – иностранцы, что едут сюда в поисках несложной работы и торгуют на улице вещицами, которые делают своими руками, – они получают лишь осуждающие взгляды, презрительные замечания. Уже много лет в Риме и в окрестностях живут семьи мигрантов из Польши, Румынии, Албании, семьи вроде моей, в которых все работают на износ, круглые сутки, те, кому удалось снять здесь пару комнат: строители, садовники, горничные, официанты, повара, – на них наговаривают, о них травят байки.

Агата долго и упорно держала меня в курсе всех злодеяний «этих людей»: вот провалилась крыша сарая, на улицах грязно, помощники на ферме не хотят работать, у кого-то пропала пастушья собака, опасно гулять по ночам, в озере плавают пивные бутылки – во всем виноваты «они». Одна из самых замечательных легенд – ее пересказывали каждый год – звучала так: некий румын, напившись, заплыл слишком далеко на надувном матрасе и утонул – это озеро ему отомстило.

Агата почти год пребывала в бреду после того, как узнала, будто несколько мужчин, кажется албанцев, поджидают девочек у школы, воруют их, запихивают в автобус, отвозят неизвестно куда и продают в бордели. Всякий раз на выходе из школы она вытягивала шею и смотрела по сторонам, изучала каждый припаркованный фургончик и вглядывалась в каждое незнакомое лицо, спрашивала у меня:

– Это что за тип?

Когда я поинтересовалась у Антонии, есть ли в этих рассказах хоть доля правды, стоит ли нам опасаться, она ответила, что это брехня и если мы дальше будем трястись и шарахаться от призраков, то вырастем трусихами, не научимся противостоять подлинным угрозам и справляться с настоящими трудностями.

Может, так оно и было, мы, девочки, постоянно подпитывали собственные страхи, преувеличивали их, обсуждая произошедшее по всей Италии: похищения, мольбы убитых горем родителей, найденные посреди промзоны трупы девушек, худые бледные ляжки проституток, которые стоят вдоль дороги и вынуждены заманивать проезжающих мимо водителей, фургоны, что мы видели на окраинах города – там, как подсказывало наше воображение, гнездились все преступления и пороки.

Я перенимаю чужие страхи, если в том есть необходимость, и увидев, что мои подруги изводят себя из-за пустяков, вздрагивают от каждой насмешки, каждой фразы на ломаном итальянском, от косых взглядов на улице, я, подражая им, стараюсь не отвечать, делю людей на чужих и своих, решаю, кто заслуживает внимания, а кто нет.

Несколько лет жизни в Ангвилларе – и местные уже знают, кто мы такие, мы принадлежим этому городу, с нами здороваются, мы отмылись от прошлого, на теле и лице остается несколько пятен: потасовка с участием Мариано, Карлотта, которая наложила на себя руки, добытый стрельбой в тире медведь, – в остальном о нас не сплетничают.

С высоты своего нового положения, поднявшись на одну крохотную ступеньку, я обретаю счастье, я рада, что могу – из этой точки – определять, как близко подпускать людей, следить, чтобы никто не забыл о различиях.

Пускай остальные идут ко дну, пусть им приписывают воображаемую, несуществующую вину, главное – чтобы я осталась там же, где и сейчас, чтобы я выплыла наружу и держалась на поверхности.

* * *

Зимой по вечерам работает только одно кафе, на площади перед молом, пару лет назад у него сменились хозяева, семья, которая приобрела заведение, перестроила его, старые пластиковые столы убрали и заменили на современную немного угловатую мебель, оконные рамы перекрасили, в зале появился телевизор, закупили специальные аппараты, чтобы делать мороженое. Поначалу с хозяевами, хоть они и были из местных, все держались настороженно, издалека наблюдали за нововведениями, теперь же печальные дни, когда кафе подолгу простаивало без посетителей, позади, там всегда полно народу, особенно по выходным, владельцы победили в силу своего упорства и волею обстоятельств.

Сегодня вечер субботы, я сижу во внутреннем зале, но не снимаю куртку, руки заледенели, потому что я ехала на мопеде; я только накрасила ресницы тушью и забыла выделить глаза черными тенями, поэтому чувствую себя голой, если меня осмеют – так и надо.

Ирис повздорила с матерью, и ее не пустили гулять, мы сидим впятером: я, Дафна, Рамона, Медведь и Грек. Я потягиваю газировку, они – бутылочное пиво, и вот заходят несколько парней, знакомых Медведя, и принимаются обсуждать воскресную игру местной футбольной команды «Сабация». У нас всего две, первая для тех, кто и правда умеет играть, они даже вышли в любительскую лигу «Эччеленца»; вторая, за которую играет и Медведь, – для неумех, задир, кривоногих, отщепенцев. В воскресном матче они проиграли, и после финального свистка в раздевалке капитан отомстил вратарю – нарочно прищемил ему руку дверцей шкафчика, и кто-то из команды держал парня, пока главный открывал и с силой закрывал дверцу раз за разом, так что переломал бедняге все пальцы.

Разговор мне быстро надоедает, чужие беды меня не заботят, вполне хватает своих, они переполняют меня и бьются внутри, я встаю из-за стола, говорю, пойду прогуляюсь, отказываюсь, когда Рамона и Дафна предлагают составить компанию.

Я засовываю руки в карманы, натягиваю капюшон куртки, меня окутывает холодный и влажный озерный воздух, я смотрю наверх и различаю огни, что освещают Коллегиальную церковь – она возвышается над старым городом. Я нечасто прихожу туда, потому что на велосипеде не доехать: подъемы слишком крутые, брусчатка скользкая и неровная, того гляди упадешь на землю и покатишься кубарем.

Дойдя до старого квартала, я взбираюсь по длинной каменной лестнице, она поднимается от так называемой Прачечной площади к вершине холма, к зданию муниципалитета и дому, где раньше была библиотека. В окнах ратуши не горит свет, слышно, как размеренно рокочет вода в фонтане, на котором изображены два угря – герб аристократического рода, якобы происходившего из нашего города, – я тяжело дышу, вокруг никого, кафе закрыты, и табачный киоск тоже, поэтому я следую за направлением огней, заполонивших фасад церкви.

Поднимаясь, я думаю – такой же путь проходят невесты, все девушки, что мечтают выйти замуж, мечтают провести церемонию в верхней части города, в старой церкви; но для этого нужно пройти по улочкам и переулкам в туфлях на шпильках, сколько раз они падали, получали вывих лодыжки, а их престарелые родственники бредут по солнцепеку и на полпути готовы потерять сознание.

Я вдруг замечаю, что из-за поворота появляется кот-альбинос, внимательно разглядываю его – вижу облезлые и ободранные по краям розоватые уши, красные глаза, в которых отражается свет фонарей, ослепительно-белую шерстку, он похож на призрака; я иду за ним, отклоняясь от намеченного маршрута, снова спускаюсь вниз по улице между домами, во многих окнах уже не горит свет, белье сняли с веревок, так как вечером гремел гром, кот то бежит, то останавливается, снова бежит, снова останавливается, кажется, он глядит на меня из темноты. Я терпеливо иду за котом, ускоряя шаг, чтобы не потерять животное из виду, прохожу мимо лестницы, увитой лозой, мимо фигурки Богоматери в нише на стене дома, стараюсь не задевать цветочные горшки у входной двери, не споткнуться о стулья – старики любят посидеть на них перед домом, – все глубже погружаюсь во чрево города, в его мрачные, древние внутренности, слышу голоса, шепот, что раздается за закрытыми ставнями, из трещин в камне сочится затхлый запах подвала. Кот бежит и скачет по ступеням, беззвучно движется на фоне городского вида, похожего на открытку, он ведет меня по самым тесным проулкам, через узкие ходы, которые, подобно венам, тянутся по старому городу, эхом отзывается шум моих шагов.

Медведь рассказывал, что здесь неподалеку живут его бабушка с дедушкой, они давно не выходят из дома, им тяжело подниматься и спускаться по лестницам, приходится с боем уламывать их зайти на праздник или забегать к ним в гости в воскресенье, они привыкли к уединению, к неудобствам, зато с их балкона – маленького, полуразвалившегося и пустого – как на ладони видно озеро и яркую луну.

– Куда спешишь?

Кто-то позвал меня, и я остановилась; парень стоит, опершись на стену, у входа в паб, это место называют пещеркой, потому что владельцы покрасили внутри стены настоящего грота в белый цвет, здесь подают хот-доги и темное пиво, но мы сюда не ходим, паб производит на меня гнетущее и опасное впечатление, мне кажется, что стены вот-вот сомкнутся, дышать там нечем.

Я оглядываюсь по сторонам – кот исчез.

– Я шла назад к молу, – отвечаю я и узнаю собеседника, подхожу к нему поближе.

– А чего одна гуляешь? – спрашивает Кристиано, он то смотрит на меня, то обращает взгляд на дно бутылки, которую держит в руке.

– А что, нельзя? – Я прислоняюсь плечом к стене, смотрю на тень Кристиано, которую он отбрасывает в свете фонаря, потом на него самого: тощий как палка, руки длинные, уши оттопыренные, – не могу сказать, что с ним что-то не так, и в то же время с ним все не так, смотреть на него неприятно.

– В старом городе живет один псих, если у него под окнами начинают шуметь, он бросает что-нибудь с балкона, однажды даже утюг скинул. – Улыбнувшись, он ставит на землю опустевшую бутылку.

Он рассказывает мне, как однажды его старшие братья с друзьями умыкнули из здания муниципалитета ключи от главных ворот крепости, через которые на автомобиле можно попасть на определенный уровень старого города; впервые за несколько веков хулиганы заперли въезд и спрятались, чтобы посмотреть на удивленные лица водителей – те подъезжали к знакомому месту, но не знали, как попасть внутрь; еще он говорит о заснеженных зимних улицах, о плоских крышах домов, по которым можно спокойно перемещаться, о том, что можно снять с опоры дорожный знак и скатиться на нем с горки перед молом, прямо как на санках; повествует о том, что в конце набережной, там, где дорога упирается в высокий сетчатый забор с надписью «Опасно! Не входить», раньше жил художник, многие молодожены мечтали заказать у него портрет на свадьбу, каждая картина стоила как три приличные зарплаты, а на вершине холма обитала писательница, с ней проживала другая женщина, все знали, что они лесбиянки, но при встрече едва не склонялись перед ними до земли. Какой-то парень лет на пять старше нас все это время бродит по площади, заходит то в один, то в другой бар, не переставая что-то бормочет, у него постоянно появляются новые задвиги – то страх перед молниями, то любовь к домашней граппе, то желание накормить уток хлебными корками; раньше его называли Быком из-за выступающих мускулов и буйного нрава, но однажды он уехал на выходные с друзьями, накидался какими-то колесами и вернулся уже вот таким – вялым, заторможенным, не от мира сего.

– А друг твой, кстати, все врет.

– Какой друг?

– Грек, все знают, что его отец – румын, он держит скобяную лавку в Манциане.

– И дальше что?

– То, что он врет.

Я поднимаю повыше воротник куртки, мне плевать на Грека, я не считаю его другом, он всего лишь парень, влюбленный в Ирис, иногда ходит с нами гулять, я никогда не задавала ему вопросов про семью и его видение мира, не расспрашивала о том, чего он боится, что считает смешным, почему врет.

Я бы сказала, что все мы врем о своих семьях – вот где кроется сама наглая ложь, где мы прячем свое истинное лицо, мы сочиняем о родне небылицы, защищаем типичную для нее несправедливость, скрываемся за кучей шаблонных фраз, за криками, воплями, загадками, но вместо этого я смотрю на Кристиано и резко заявляю:

– Расскажи-ка мне лучше кое-что другое.

Он кивает, и мы вместе направляемся к мосту, я спрашиваю, нырял ли он когда-нибудь отсюда, он отвечает «да», а потом добавляет:

– Ты когда-нибудь думала о том, какая вода в озере? Про нее говорят «пресная», то есть безвкусная, но это не так. Она на вкус как бензин, если поджечь зажигалкой – загорится.

На фоне зимних видов Кристиано кажется еще бледнее и выше, волосы у него отросли, он уложил их гелем, поэтому они стоят торчком и похожи на ежиные колючки, от него исходит сильный запах одеколона, сладковатый и резкий, как от апельсинового сока, он контрастирует с ледяным воздухом; Кристиано все так же покачивается из стороны в сторону при ходьбе, держит руки в карманах джинсов – даже не руки, а только кончики пальцев, – из воротника куртки торчит длинная голая шея: никто из нас не любит носить шарфы, перчатки и шапки, мы открываем ляжки даже в феврале и демонстрируем голые лодыжки даже в проливной дождь.

– Здесь на глубине лежит вертеп, в нем пять фигур или вроде того, их оставили в озере много лет назад.

Мы дошли уже до конца настила, я узнаю это место: за швартовочными столбами виднеется темная, заросшая водорослями вода.

Я отвечаю, что уже слышала историю о вертепе, но я ныряла рядом с этим местом, проплывала мимо, но так ничего и не заметила, даже среди бела дня, он же стоит на своем, мол, неправда, я просто плохо смотрела, фигурки из вертепа никуда не делись, они днем и ночью сторожат местных жителей, они уже все осклизлые, пожелтевшие, их черты стерлись от воды, но никому не сдвинуть их с места – ни течению, ни косякам рыб.

Когда мы отходим от перил, я вижу приближающегося к нам Медведя.

– Я домой, давай подвезу тебя, – предлагает он, даже не поздоровавшись с Кристиано, а ведь они, думаю, по крайней мере шапочно знакомы.

– Я сам ее отвезу, – встревает Кристиано, и я киваю, подтверждая, что поеду с ним.

Медведь колеблется, он выглядит так же, как в день, когда мы прыгали с пирса, с таким же выражением лица он прошел тогда по настилу, похлопал Грека по плечу, помог ему перелезть обратно через перила, – это лицо человека, привыкшего защищать других и заранее понимать, нужно ли вмешаться, он как будто чует неприятности, разочарования и смену обстоятельств.

Чуть позже Кристиано и правда подвозит меня до дома, он несется на мопеде с огромной скоростью, словно хочет оказаться впереди всего мира, никого не пропускает, невозмутимо едет по встречной, не притормаживает на светофорах и перекрестках; дорога обледенела, покрышки скрежещут, соприкасаясь с наледью, мой мотоциклист удерживает руль, полагаясь на чувство равновесия и давление в рессорах, он говорит, что частенько выключает на ходу фары и едет по наитию, на слух, в полной темноте, обещает, в следующий раз так и сделаем – погасим фары и поедем в Тревиньяно или в Браччано, Кристиано ведь знает наизусть все повороты, можно обойтись и без освещения, я отвечаю: хорошо.

Вот мы и у дома, я чувствую, как от заведенного мопеда поднимается тепло, у него синяя подсветка и корпус, покрытый блестящей краской, как панцирь скарабея. Кристиано спрашивает, где я живу, я указываю на балкон нашей квартиры.

– Это же ты разбила лобовое стекло папаше Андреа, бросила в него камень? – вопрошает он и глядит на меня, потом запускает руку в карман и позвякивает ключами от квартиры.

– Нет, это Карлотта Сперати, – отвечаю я и гляжу на его пальцы, сжимающие рукоятку – ту, где тормоз.

– Откуда ты знаешь?

– Это все знают. Ее все видели: она бросила камень в машину, а потом пошла домой и покончила с собой.

Он уезжает, и я поднимаюсь на свой этаж, мать не спит, негромко слушает радио и вяжет – она недавно решила освоить крючок и штамповать ажурные салфетки с кучей дырок и рыхлые тщедушные шапочки.

Я не говорю ей ни слова, просто здороваюсь с ней жестом и обозначаю свое присутствие, иду к телефону, снимаю трубку и, взяв в руки телефонную книгу, где записала все нужные контакты, набираю номер, жду два гудка и вешаю трубку.

Это знак для Ирис: я жива, ложусь спать.

* * *

Ирис нарекла Лучано «Маминарадость» – в одно слово, – он инфантильный, слишком привык к комфорту, деточка, пупсик, смазливая мордашка. Она смеется, когда я жалуюсь, что меня бесит его манера постоянно повторять одни и те же слова-паразиты: «Ты не врубаешься», «Я на это забил», «Прикол», – а еще называть всех подряд «дядь», «теть» или орать на чем свет стоит о несправедливости мира, если заметит, что у него помялась рубашка.

Отношения, как и история, подразумевают сюжет, персонажей, некоторый рассказ, а мне особо нечем поделиться о нас с Лучано; пожалуй, я могу сказать лишь, что мое раздражение прямо пропорционально его ничтожеству, оно сравнимо с подарками, как на прошлое Рождество, – какие-то безделушки, выбранные наобум, – оно равняется времени, которое он тратит на обсуждение игроков команды «Рома», точно так же меня выводят из терпения его привычка аккуратно складывать шарф и прятать его в рюкзак, словно это мощи святого, и его передние зубы, белоснежные, матовые, их как будто шлифовали наждачной бумагой и случайно поцарапали.

Мы иногда не разговариваем месяцами, все реже звоним друг другу домой, стараемся как можно реже сталкиваться в школе, увлеченно скрываемся от партнера, но так и не выносим окончательное решение, не разрываем публично наши отношения – между двумя разными и совершенно неподходящими друг другу людьми; Лучано, как клещ в ночной тьме, впивается мне в кожу и не отпускает, пусть я и не вижу его. Но затем мы снова начинаем общаться, обсуждаем всевозможные пустяки, школьные оценки, тайные желания, привет-пока, наигранная ревность – последнее ему удается лучше всего, и это выглядит весьма комично. Он находит кучу предлогов для разборок, постоянно напирает на отношения с ребятами, с которыми я даже словом не обмолвилась, расцвечивает свои выдумки событиями, не имевшими места, чужими взглядами, которые я якобы ловила на себе, прикидывается напористым и уязвленным.

Я появляюсь и исчезаю, пытаюсь игнорировать его попытки привлечь внимание, не вступаю в споры из-за мифических измен и вранья, мне абсолютно плевать на то, какие отношения он пытается установить между нами. Мне начинает казаться, что только так можно быть вместе с кем-то – если вы оба похожи на тени.

Само выражение «заниматься любовью» смехотворно, это спектакль, обман, все, чем мы можем поделиться друг с другом, мы, два обнаженных и чувствующих человека, – наша заурядность; мне с самого начала не удается превратить физическое сближение в ощущение влаги там, где необходимо, поэтому я лежу, Лучано толкается, мое тело молчаливо, а сознание где-то далеко. Горящая лампа на комоде заливает светом наши лица, сквозь приоткрытое окно сочится прохладный воздух, ногам холодно и как будто щекотно, изо рта пахнет уже переваренными лакричными конфетами, шумы в саду, соседская собака воет и грызет ограду – мое внимание привлекают шорох и треск жизни за окном, той, которой мы не принадлежим.

Я не мучаюсь, но и не беру инициативу в свои руки, из меня как будто выхолостили чувства, желания, и хотя я в сознании и слежу за действом, все равно не понимаю, зачем этот обычай передавали из поколения в поколение, почему его считали столь важным.

Обычно именно Лучано просит меня заняться этим, я же воспринимаю происходящее как водные процедуры: раздеваюсь, аккуратно складываю вещи, проверяю воду, намыливаюсь и сажусь в ванну, погружаюсь, с головой ухожу под воду.

С Ирис мы не обсуждаем эту тему, я не провожу параллели между своей интимной жизнью и опытом подруг, я уверена, что так и должно быть, пусть наши ошибки останутся тайнами для других, я даже не спрашиваю Лучано о его предыдущих девушках, оценивал ли их, составлял ли рейтинги, я невозмутимо принимаю его и так же равнодушно ухожу от него.

Маминарадость пытается казаться лакомым кусочком, пробудить во мне желание, выглядеть опытным любовником, умеющим раскрывать чувственность; поначалу я подыгрываю, но скоро снова ухожу в свои мысли, смотрю на дверцы шкафа, за которыми наверняка прячутся скелеты, слышу, как стучит в барабане стиральной машинки пуговица на джинсах, как телевизор этажом выше работает на полной громкости – это мать Лучано смотрит фильм, в котором все постоянно стреляют, а в конце в живых остается один оборотень.

Однажды весной Лучано провожает меня до станции после школы, бредет вдоль перрона, пока не доходит до конца – там даже нет посадки, потому что поезд во время остановки проезжает вперед, – и именно там решает затеять ссору и начать разводить нюни.

Он вытаскивает из рюкзака листок – записку от девушки из выпускного класса; она безумно хочет пообщаться с ним, своим изящным почерком она выразила интерес к его состоянию, украшениям с эмалью и рубинами, – я беру бумажку, пробегаюсь по ней глазами и возвращаю, не меняясь в лице, думаю: электричка вот-вот подойдет, не опоздать бы. Лучано расстроен, потому что так и не получил ответа, он снова вручает мне листок и приказывает перечитать, я разворачиваю и снова сворачиваю записку, отвечаю: я прочитала и все поняла, и что дальше?

Лучано разражается настоящей филиппикой на тему отсутствия любви к нему, устраивает диспут по поводу моего плохого поведения: я ведь должна злиться, в ужасе кричать, что над нашим крепким союзом нависает угроза, над нашей совместной жизнью тоже, должна подскочить на месте, обливаться слезами и по́том, а раз я этого не делаю, значит, мне нравится кто-то другой, кто-то, кто живет в Ангвилларе, да, рядышком, один из дружков – тот, что со звериной кличкой, или тот, что приехал из Турции или из Греции, какая разница, тот, что подвозит меня на мопеде, крестьянин, что по воскресеньям ездит верхом, свинопас.

Электричка оповещает о прибытии механическим свистком, я вижу, как она подползает к перрону: изумрудно-зеленая морда, белые полосы, эмблема железнодорожной компании, круглые фары, машинист в привычном берете и темной униформе.

– Мне пора, – бросаю я Лучано, не замечая, что в пылу он схватил меня за запястье и тяжело дышит.

Он продолжает сжимать мою руку, но не до боли, говорит: поедешь на следующей, нам надо поговорить – он обязан все узнать. Электричка тем временем с шипением останавливается, и я порываюсь уйти, пытаюсь отпихнуть Лучано, но Маминарадость все еще цепляется, точно крюк, на который вешают окорок, пожалуйста, повторяет он, пожалуйста.

Агата окликает меня по имени, машет, говоря: поторапливайся, заходи скорее, – ее светлый хвостик мелькает на перроне. Лучано не отпускает, твердит свое «пожалуйста, пожалуйста», тогда я замираю и смотрю на него, растрепанная, с горящими щеками, ноги дрожат от злости.

– Да что ты хочешь мне сказать? Давай уже быстрее!

Он продолжает бубнить, что пяти минут хватит, нам надо объясниться, надо друг друга понять, сколько времени прошло, он больше так не может, не может разобраться во мне, расшифровать знаки, я ведь сама добивалась, чтобы мы начали встречаться, говорила, что мы родственные души, – все так говорят, но никто не придает этому значения, – я требовала внимания, жаловалась, что мне так его не хватает, сутками торчала у него дома, я спала с ним, раздевалась перед ним, а что сейчас? – для меня эти отношения ничего не значат, в них нет смысла, радости.

Я слышу звук, который издает поезд, когда двери закрываются, и сжимаю кулаки, на табло рядом со временем отправления мигает точка – значит, поезд отправляется, – в такт ей я тоже загораюсь и гасну от ярости.

Поезд отходит и проезжает мимо нас, мои волосы треплет поток ветра, рубашка Лучано колышется, я думаю о подругах, которые наблюдают за этой сценой из окна; они сидят там же, где обычно я, потому что я больше люблю смотреть через стекло, нежели рассматривать людей в вагоне. Со своего места я видела обитые листовым железом дома среди канализационных труб, футбольные поля какой-то частной школы, стройплощадки на холмах, считала дождевые капли. Если посмотреть на отражение в стекле во время движения поезда, то мои зрачки танцуют, скачут вправо и влево, влево и вправо, вправо и влево.

Лучано, вялый, дохлый, бессловесный, не оправдал возложенных на него ожиданий: его влияние не придало мне лоск, разве что немного, он не поменял мой статус, не перенес меня в мир своей роскошной жизни, я осталась там, где прежде, ни на миллиметр не сдвинулась ни вперед, ни назад, без всяких ссор и разрывов всегда была рядом с ним, хотя он самый обычный парень, – у него еще хватает наглости жаловаться.

Если взглянуть со стороны, разыгравшаяся сцена изобилует банальностью, как суицид, как брошенный в лобовое стекло камень, перепалки на дискотеке, уроки латыни, истории, географии, физкультуры, все одно и то же, все на выброс, а мы – ничтожные зверьки, мы даже хуже, чем бактерии, мы ничто на фоне китообразных, устриц, представителей отряда толстокожих.

– Вот скажи, какая от тебя польза? – спрашиваю я, наблюдая, как Лучано дрожит, теряет лицо, рассыпается.

Он срывается, кричит, что это от меня нет толку, живу в своем мирке-крепости, свернулась в клубок, не слышу ни слова, не вижу никого, кроме себя. А его все любят, еще как любят, неужели я думаю, что я у него единственная, он встречается с кучей девушек, и каждая – ну, почти каждая – красавица, лучше меня, они проводят каникулы в Порто-Черво, отдыхают на пришвартованных в бухте яхтах, носят бикини.

– Меня все устраивает, – отрезаю я с презрением.

Я чувствую, как внизу, где-то в районе бедер, появляется чувство стыда за наготу, за наши образы, что уже начали отделяться от нас и растворяться, за рассеянность, ничтожность, за то, что я поверила, будто могу извлечь из этих отношений выгоду, хотя очевидно: миру нечего мне предложить.

И впервые дистанция между мной и Карлоттой становится совсем крошечной: в этом списке подружек Лучано, загорелых тел, крепких задниц – лучше, чем у меня, – подружек, которые готовы покорно носить бикини, я нахожу место, которое мы обе можем занять, – глубокое заледенелое ущелье, пещера с сокровищами – с желанием нравиться, казаться кем-то еще, боязнью разочаровать.

Наше сходство выводит меня из терпения, мне претит ощущение близости с мертвой девчонкой, которая должна исчезнуть – из мыслей, из памяти, из снов и дурных привычек! Мне хочется закричать, что она умерла и у нас нет ничего общего.

Моя рука как будто оживает сама собой, тянется вперед и вцепляется в волосы Лучано, я с силой хватаю его за вихор, что выбивается из его идеальной укладки, которой он уделяет столько внимания.

– Мне насрать на тебя, понятно? Мне никто не изменяет, никто меня не предает, тем более ты, – кричу я ему в левое ухо.

Лучано согнулся, накренился набок, он не ожидал такой реакции, некоторое время он молча терпит, силясь понять, почему так вышло, почему я хочу навредить ему, ранить, а потом начинает кричать в ответ, что я сумасшедшая, что ему больно, и отталкивает меня; он сознается, что с самого начала врал, просто хотел посмотреть, как я отреагирую, буду ли переживать, но не так же, я совсем озверела, меня нужно держать в клетке, посадить на цепь.

Я же смотрю на свою раскрытую ладонь: волосы Лучано выпадают из пальцев, их уносит ветер – вместе с моей первой любовью.

* * *

На самом деле наша местность – земля двух озер. Два вулканических кратера, которые ведут себя друг с другом по-братски, но без особой нежности, их не связывают ни ручейки, ни притоки, ни грунтовые воды. Каждый в ответе за свою воду, и только за свою.

Второе озеро маленькое, его можно переплыть на водном велосипеде, со временем местность вокруг него превратили в заповедник, так что теперь туда можно добраться только пешком, через сельские угодья. Машину нужно оставить на пригорке, в окружении стогов сена и вязанок дров, а затем пройти по крутому спуску, ведущему к берегу; когда идешь вниз, легко поскользнуться, поднимаешься наверх – и сердце того гляди выскочит из груди.

Меньшее, младшее озеро называется Мартиньяно, неподалеку всегда собираются подростки – в понедельник после Пасхи, на День освобождения, День труда. Они собираются небольшими группками, идут, закинув на плечи рюкзаки, одни несут целые ящики пива, другие – лишь разноцветные пляжные полотенца, третьи – что-то съестное, воду, сигареты, траву, самые отчаянные остаются с ночевкой, приносят с собой палатки, разбивают лагерь в безлюдном месте.

Черный глинистый песок смешивается с травой и камнями, в паре шагов от берега уже становится глубоко, а ближе к центру течение сильное, водоворот запросто может утащить тебя на дно.

Мое любимое место – на берегу под ветвями плакучей ивы, куда свет проникает мало, лишь когда порыв ветра шевелит крону, я могу закрыть глаза, не обращать внимания на людской гомон, слушать звон колокольчиков на пастбище – он раздается, когда коровы ходят туда-сюда.

Кристиано говорит, что заметил меня именно там и тут же узнал; это было в прошлом году, первого мая, в тот же день я познакомилась с Ирис.

Мы лежали на солнце – мы, что вскоре станем друзьями, – в пластиковых темных очках, стекла которых не защищали от ультрафиолетовых лучей; мы впервые явили на всеобщее обозрение свои тела – бледные после зимы, – а еще наши лиловые круги под глазами, голубые вены, идущие от пальцев по верхней части ступни.

Разговор вышел неловким и кратким, мы совсем не знали друг друга, по очереди задавали вопросы, обменивались какими-то незначительными, бессмысленными сведениями о себе, общались на банальные темы: школа, жизнь в Ангвилларе, как прошли пасхальные каникулы, планы на лето.

Неподалеку нарисовалась большая компания, мало девушек и много парней, некоторые – наши сверстники, кто-то постарше, но все из местных, за пару часов они успели набраться, прикончив несколько ящиков пива, и теперь играли в футбол, пинали мяч туда, где сидели другие отдыхающие, смеялись, матерились, падали на песок и кубарем катились к воде, издавали дурацкие звуки, болтали друг с другом на диалекте и бросали непонятные фразы в нашу сторону. Но скоро их настроение переменилось, чрезмерная веселость перешла в агрессию, они начали орать друга на друга, бросаться пустыми банками, кого-то тошнило под деревьями и на деревья. Семьи с детьми поспешили перебраться подальше или уйти домой. Двое из компании, друзья не разлей вода, одноклассники, ссорились, никто не знал, из-за чего, но после пары вульгарных шуток посыпались упреки, затем пошли в ход злобные взгляды, потом парни бросились друг на друга, вцепились друг другу в волосы, точно бешеные собаки. Их приятели, долговязые, нетвердо стоящие на ногах, попытались разнять их, хватали за плечи и призывали уняться, кто-то решил, что эта потасовка – всего лишь игра, они сбились в круг рядом с парнями и подначивали их, призывали драться насмерть. Собралась толпа, и я тоже пошла посмотреть: парни бились с трагическим накалом, у обоих на теле уже проявились синяки. Когда пролилась первая кровь, я протиснулась сквозь плотное человеческое кольцо и взглянула на их покрытые красной субстанцией лица: у одного был разбит нос, у другого – губа.

Раздались обеспокоенные голоса, их девушки держались поодаль, не вмешивались, они рыдали, опираясь на плечи подруг, их пугала внезапная стычка, теперь уже никто не знал, как сдержать поток ярости; взрослые ушли подальше, мы остались одни перед трагическим действом.

Чем сильнее парни уродовали друг друга, тем ближе я подходила, я все еще стояла рядом, когда они повалились на землю, изнуренные схваткой и алкоголем, их лица было не узнать: закрытые глаза, мокрые от пота волосы, запекшиеся от крови.

Приятели подбежали к ним в самом конце боя, подняли их, держа за руки и за ноги, и только тогда я поняла, что других девушек поблизости не было. Мои подруги отошли, схватив полотенца и рюкзаки, они ушли и спрятались подальше, где росла ива, вместе с Медведем и Греком, отошли на безопасное расстояние от драки.

Я обернулась – пыталась их найти – и ощутила на себе чужие любопытные взгляды, может, кто-то меня узнал: девчонка, которая умеет стрелять, дочка Антонии Рыжей, та самая, которой нравится смотреть на резню, на то, как льется кровь, на чужие раны.

Медведь подошел ко мне сзади, взял за запястье и увел оттуда.

– Они придурки, обычные придурки, – сказал он, положив мне ладонь на не прикрытую ничем, кроме купальника, спину.

– Я тоже был на озере в тот день, – рассказал Кристиано, – один из тех парней – мой брат. У него тогда лопнул сосуд, а еще голова разбита, но ничего серьезного, легко отделался, – добавляет он, соскабливая с руля мопеда грязь своими короткими ногтями. – Я все думал, что ты там забыла, – говорит он, поднимая на меня глаза.

– Смотрела, как и все, – отвечаю я и ставлю ногу на переднее колесо, слегка подталкиваю его в сторону, как будто хочу, чтобы Кристиано потерял равновесие, он же выравнивает мопед и ставит его на подножку.

– Не как все, – замечает он.

Какое-то время мы молчим, где-то вдали слышно, как дети играют в мяч, мы стоим за церковью, недалеко от станции.

– Что мы здесь забыли? – спрашиваю я, убирая ногу.

– Мне надо кое-что у тебя спросить.

– Ну так спрашивай.

– Недавно я узнал, что в этой церкви проводят отпевания, женятся на вершине холма, а прощаются – внизу, дальше всего от озера. Люди счастливы и празднуют это среди лепнины и фресок, перед старым деревянным алтарем, когда вокруг витает запах освященных камней церкви, сами они нарядно одеты и напомажены; а плачут – перед новым витражом в ромбик, дышат воздухом, отравленным умирающей верой, там, где скамейки стоят полукругом, священник как будто читает нудную лекцию, и перед ним публика в конференц-зале. Умирают всегда там, где хуже, где чувствуют себя ничтожными, неряшливыми, пожухлыми, уходят на тот свет, а священник неправильно произносит их имя, и даже лик Христа уже не кажется прежним. Мне нужно знать… – говорит Кристиано, напуская на себя серьезный вид, он слезает с мопеда и подходит поближе, понижает голос.

Он спрашивает, правда ли, что я хожу в школу для богачей, и я киваю; потом – правда ли, что мои приятели живут в шикарных районах в конце виа Кассия, – отвечаю, что не дружу ни с кем оттуда. Кристиано уточняет: может, я кого-то знаю оттуда, может, бывала у них в гостях, – отвечаю, что, вероятно, да. Он выпытывает, у кого дома, я говорю, где была, он продолжает: что внутри – плазменные телевизоры? украшения? брендовые сумки? Я отвечаю – да, две плазмы, одна на первом этаже, вторая в подвале, с игровой приставкой; на первом этаже – шкаф с сумками; спальня справа, там есть сейф, но как он открывается, понятия не имею. Он спрашивает, есть ли сигнализация или же сторожевые собаки, я говорю, скорее всего, нет, только маленькая собачка, а вот соседская лает постоянно. Кристиано достает из кармана бумажку и ручку, просит написать адрес и расписание его обитателей из того, что мне известно. Я беру листок, кручу его в пальцах, пытаюсь вспомнить, во сколько они уходят утром, где работает отец, где – мать, во сколько возвращаются, еще иногда заглядывает горничная, филиппинка, обычно около десяти, убирается до обеда, потом уходит, три часа дом пустует, я подчеркиваю это время – с семи до десяти, но, прежде чем вернуть Кристиано листок, хочу осведомиться: какая мне с этого выгода и чем я рискую. Он отвечает, что не рискую я ничем, а вот получить могу все что угодно, чего бы мне хотелось?

Мне впервые задают этот вопрос: а чего я, собственно, хочу? До сегодняшнего дня никто не вызывался исполнять мои желания, все принимали как должное, что мне и так нормально, что мне нечего хотеть, нечем разнообразить свою жизнь. С минуту я думаю, а потом отвечаю, что хочу только одного: мобильник, какой угодно, но нужно, чтобы кто-нибудь пополнял за меня счет, я не могу просить об этом мать.

Кристиано заверяет, что это реально, но неужели мне больше ничего не нужно?

Я бы хотела признаться, что жажду обладать всем, что есть в том доме, а еще в доме по соседству, всеми припаркованными на тротуаре машинами, всеми стоящими в гараже мопедами, всеми телевизионными антеннами, миксерами и погружными блендерами, электроплитами, сумками через плечо, декоративными подушками, ковриками в ванной, дверцами буфетов, горшками с геранью на заднем дворе, плитками черепицы, – но говорю, что, кроме телефона, ничего не нужно, и возвращаю Кристиано листок, прибавляю, что была я только в этом доме, поэтому не стоит больше приходить ко мне с расспросами.

Он отвечает: хорошо, они нечасто таким промышляют, но сейчас нужны деньги. Я не интересуюсь, кто это «они», почему «они» остались без денег, в конце концов, это не мое дело.

– В шкафу в подвале штук двадцать свитеров от Ральфа Лорена, может, тебе такие нравятся… или вариант – перепродать, – замечаю я и надеваю шлем. – А теперь отвези меня домой, у меня завтра контрольная по латыни.

Кристиано кивает, забирается на мопед, убирает подножку, подавшись вперед всем телом, потом помогает мне устроиться сзади.

Две недели спустя по школе разносится новость: в дом Лучано влезли воры и вынесли вообще все; народ повторяет «вообще все» как заклинание: вообще все, все, все, все, и никто ничего не видел, непонятно, как они выяснили, что в это время дома никого не было, может, следили, караулили у ворот, может, месяцами сидели рядом с домом в фургоне, на всякий случай горничную сразу же уволили, нельзя положиться на этих филиппинок, кажется, они порядочные, кажется, трудолюбивые, а на самом деле они такие же, как все.

Агата признается, что не может спокойно спать с тех пор, как обо всем узнала: боится, что кто-нибудь может вломиться и к ним, она несколько раз видела – возле их дома останавливалась какая-то машина, красная, с иностранными номерами – то ли болгарскими, то ли молдавскими, то ли российскими.

Я говорю ей:

– Ты права, должно быть, это кто-то из этих парней, лучше быть настороже.

Кому еще нет восемнадцати

Я годами только и делала, что заносила номера в телефонную книгу, придумывала прозвища, под которыми записывала друзей, нажимала на кнопки, ночи напролет писала сообщения, просыпалась от кошмаров – из всех механическая акула пыталась сожрать именно меня, – потому что телефон вибрировал под подушкой, открывала его, как ракушку, а он ярко загорался в ответ; моя «Моторола» уже давно вышла из моды, у нее нет цветного экрана, нет подключения к интернету, она не умеет делать фото в высоком разрешении. Моя «Моторола»… Я прятала ее, сжав между ляжками, пыталась скрыть ее существование от матери, но та меня раскрыла, начала поносить меня на чем свет стоит, допытывалась, откуда она взялась, зачем в моем возрасте вообще нужен телефон, мне пришлось сказать, что его одолжили, потом – что подарили, потом – спрятать получше, например в обувную коробку.

Я годами только и делала, что садилась на электричку до станции Витербо, до станции Остиенсе, бежала, чтобы не опоздать, в вагоне открывала и закрывала пепельницу, царапала обивку сидений, влезала в закрывающиеся двери, толкала тех, кто прислонялся и вставал слишком близко, равнодушно разглядывала женщину, которая, перегревшись, упала в обморок в туалете, проклинала мужчину из вагона через один от моего, потому что ему тоже стало плохо и по его вине электричка встала где-то между Ольджатой и Ла-Стортой и теперь все ждут врачей, ненавидела офисного работника, чья фирма закрылась, и он бросился под поезд на станции Бальдуина.

Я годами только и делала, что учила и повторяла, подчеркивала, делала заметки, рисовала, переписывала, выражала свои мысли, отвечала у доски, получала оценки, выговоры и похвалу, таскала словари, переводила с греческого, латыни, английского, староитальянского, пересказывала, делала грамматический и синтаксический разбор, заучивала наизусть стихи, спряжения, местоимения, заполняла страницы тетрадей схемами и конспектами, стрелочками, вопросительными знаками, расставляла по порядку домашнее задание на следующий день, кричала, что для учебы мне нужна тишина в доме, всем молчать.

Я годами только и делала, что ходила в библиотеку, брала и возвращала книги, скрывала просрочки, пятна на страницах и бездумно загнутые уголки, ненавидела, свыкалась, заново встречала героев, места, предметы мебели, заставляла себя запомнить, пропускала непонятные абзацы, упорствовала в чтении чересчур сложных и неприятных мне книг, составляла списки прочитанного, чтобы не забыть, воображала, что когда-нибудь я прочитаю все возможные книги и тогда никто больше не осмелится сказать, что я не заслужила наград, почтения, обходительности.

Я годами только и делала, что лгала, спорила, ругалась, выражала мысли без слов, устраивала сцены, извинялась понарошку, упиралась, чувствовала себя посмешищем, боролась с клеветниками и хулителями, с отсутствием внимания, строила и рушила отношения, снова налаживала и снова рушила их, забывала свои ошибки, любила их, твердила, что страдаю, что постоянно терплю оскорбления, а ведь меня все должны уважать, терпеть, смиряться со мной.

Я годами только и делала, что покрывала свое тело, избегала наготы, бесилась из-за хвастовства, не подпускала к себе других и их тела не потому, что я лучше их, во мне нет ничего хорошего, никакого целомудрия или благочестия, никакой непорочности и безгрешности, просто голые люди меня нервируют, как и то, что им нужно угождать, что я не знаю, как к ним подступиться, нервирует их запах, мой запах, приоткрытые рты, влажные губы, слова, произносимые на выдохе.

Я годами только и делала, что выбиралась на улицу вечерами и направлялась в одно и то же место, где отираются одни и те же личности, одни и те же лица – они смеются и высмеивают других и самих себя, – садилась в машину к какому-то малознакомому парню, оказывалась на сельской дискотеке около Витербо, ненавидела ультрафиолетовый свет, из-за которого на коже как будто проступают синяки и пятна, могла очутиться на улочке, частично уложенной брусчаткой, сидя в какой-то «Ауди», которая едет слишком быстро и выскакивает на обочину, врезается в амбар с зерном и опрокидывает его, ныряла в озерную воду вниз головой, спиной вперед, свечкой, бомбочкой, с чьих-то плеч, с опор перед молом, с подножки катамарана, наступала на битое стекло на пляже и рассекала кожу на ступнях, зарабатывала волдыри на щиколотках, потому что кто-то додумался вылить чистящее средство в канализацию или прямо в канал.

Я годами только и делала, что летела на велосипеде с горы, поднималась в гору, крутила педали по направлению к супермаркету, к почте, к месту, где работает мать, к школе близнецов, к табачной лавке, к кондитерской, к овощному рынку, к станции, к библиотеке, к перекрестку, к озеру.

Я годами только и делала, что стояла на стреме, пока кто-то воровал деньги из игровых автоматов в летних кафе, оставляла ключами царапины на машинах, писала на стене имя учительницы баллончиком с краской и рядом выводила: «Сука», – потому что она оценила мою контрольную по физике на семь, а не на девять баллов, разбивала шлемом морду ушлепку, который пытался заставить меня выпить с ним по пиву, так, чтобы у него кровь носом пошла.

Я годами только и делала, что одевалась, раздевалась, ненавидела свою кожу, обожала свои волосы, смирялась с торчащими тазовыми косточками, проклинала свои уши, слишком большие ступни, тянула за соски, надеясь, что хоть так грудь вырастет, наказывала себя, когда ела слишком много, стыдила себя, когда переставала есть совсем, пропускала завтрак, тщательно мыла уши струей теплой воды, красила ногти на руках, обнаруживала, что кончилась тушь для ресниц, роняла в раковину тюбик с тональным кремом и вытирала ее туалетной бумагой, замазывала веснушки, все до единой, обгорала на первом летнем солнце, мучилась от сыпи на груди, купалась в футболке.

Я годами только и делала, что слушала новости по радио: похищения, убийства – обычные и массовые, – теракты, покушения, обвалы, землетрясения, выигрыши в лотерею, победы в футбольных матчах, суды над мафиози, кризис правительства, заколотые ножом дети, аномальная жара, аномальный холод, изнасилованные студентки из провинции, военные, что направляются на фронт, полицейские облавы, взломы баз данных, отсутствие новостей, музыкальные фестивали.

Я годами только и делала, что слушала сплетни о школьном уборщике, который следит за ученицами, об уродливых усатых близняшках, которые всегда ходят вместе и встречаются с одним парнем, эмигрантом из Албании, о заправщике, который продает разбодяженный водой бензин – так получается сэкономить, – о девушке, которая изучала международное право где-то за границей, но которой не везет по жизни, поэтому она стала любовницей какого-то женатого мужчины, о парне, который обрюхатил нескольких малолеток и сбежал, теперь не знает даже, как зовут его детей, об официантке, которая довела себя до анорексии так, что скулы торчат, как у скелета, о двух подростках, которые катались на мопеде без шлемов и однажды разбились, потому что шел дождь, о том, как разжирела первая красавица в округе – вот женишься на них, и они тут же раздаются вширь, набирают десять кило, и все десять оседают на бедрах, – о моей мертвой подруге, которая удушила себя пакетом, задушилась, задушилась подружка твоя, подружка твоя – та, что померла и удушилась, надеюсь, я не следующая в очереди.

Я годами только и делала, что ждала, когда наступит революция, сойдет лавина, запустится цепная реакция – что-нибудь, что в конце концов поможет мне прорваться наверх, обрести невероятную, безграничную силу.

Я годами только и делала, что оставалась на своем месте, всегда там же, то же место, то же время, та же роль, то же лицо, ждала, когда мне стукнет восемнадцать, так ждут исполнения пророчества, ждут, когда обрушится гроза или падет какая-нибудь стена.

* * *

Передо мной человеческая фигура – ее нужно сжечь, – она из соломы, на этом чучеле – джинсовая рубашка и хлопковые штаны. Его вытащили из фургона, кто-то держит за голову, кто-то за ноги, это всего лишь два пучка соломы, которые запихнули в ботинки, говорят, костер приносит удачу, соломенный человек – это ушедший год, его нужно сжечь.

Я надела расшитое пайетками платье – взяла на время у Агаты, – оно мне коротко, во время ходьбы задирается чуть не до трусов, я шагаю по площади и постоянно одергиваю его, тяну вниз за подол по бокам, а оно опять задирается, я тяну вниз, оно ползет наверх, я – вниз, оно – вверх, куртка расстегнута, холод почти добрался до ушей, а парни уже принесли бензин.

Вся эта затея – моя вина, я сама захотела прийти, ведь две недели назад Агата спросила, какие у меня планы на Новый год, я ответила: да никакие, встретимся с Ирис, посидим вдвоем, – и тогда она позвала нас на вечеринку в пустующем здании, что принадлежит отцу ее парня; скоро там откроется магазин – у его семьи свое дело, – но пока там ничего не обустроили, поэтому мы можем там потусоваться.

Поначалу Ирис сомневалась, мы ведь никого не знаем, так она сказала. Но потом добавила: можно набрать Медведю и спросить, какие у них планы, – а я ответила, что мы уже несколько месяцев его не видели, эта дружба – на одно лето, пусть и искренняя, настоящая, но она закончилась, так всегда происходит с истинно ценными вещами, теперь мы чужие друг другу, по какой-то причине – без ссор и без особых раздоров – мы отдалились. Остались только мы, и я могу существовать только внутри нашей дружбы, наше пространство – это бункер, бомбоубежище, снаружи идут войны и завоевания, происходят наводнения и распространяются гамма-лучи и атомная энергия.

Поэтому я ее уговорила: мне стало тошно от одной мысли, что придется кому-то звонить, выпрашивать приглашение на другую вечеринку, убалтывать, чтобы получить чье-то внимание.

Кристиано уехал, они вместе с братьями и их друзьями сняли коттедж в Тоскане и всей оравой направились туда, затарились алкоголем, кучей пасты и готовым соусом, прихватили упаковку чечевицы, чтобы съесть по традиции после полуночи, и традиционные же для Нового года свиные колбаски – три штуки.

Нас они не позвали.

За три часа до праздника мы собрались дома у Агаты, в ее комнате-мансарде с горчично-желтыми стенами и полуторной кроватью, со шкафом во всю стену, под завязку набитым платьями, с зеркалом в полный рост около комода. Агата и Ирис виделись несколько раз, но близко не знакомы, пути двух моих подруг никогда не пересекались по-настоящему, они скорее параллельно тянулись в течение моей жизни – до сегодняшнего вечера. Я наблюдала, как они подбирали наряды: блузки, топы, шорты, юбки, – обменивались косметикой, копались в ярких баульчиках, плойкой укладывали друг другу локоны и с воодушевлением хвастались поддетыми под платья красными кружевными трусиками (тоже дань традиции), наносили на веки глиттер, слишком густо намазывали губы блеском, пританцовывали, прибавляя громкость на магнитофоне, болтали, как будто у них всегда было много общего.

Ирис обожает лошадей, три раза в неделю ездит на ипподром за городом, она не может позволить себе купить лошадь и оплачивать дорогие уроки с преподавателем, поэтому, чтобы тренироваться и держаться в седле, она помогает объезжать особенно норовистых жеребцов, чистит их скребком, расчесывает им гриву, следит, чтобы им давали правильный корм, а в вольерах не было грязи, дает уроки детям, организовывает для богатых американок конные прогулки и пикники в лесах Мартиньяно.

Агата из семьи фермеров, и как бы она ни старалась об этом забыть, как бы ни стремилась любой ценой отделиться от них и не иметь отношения к их простецким занятиям, их деревенский образ жизни слился с ней воедино, потому что все знают ее отца, прекрасно представляют, чем она займется в будущем: будет вести бухгалтерский учет, участвовать в семейном деле, перестанет прикидываться дамой из высшего общества, вернется к корням. Но сегодня у Агаты появился повод гордиться своим происхождением и семейным имуществом: по выходным они, как правило, тоже ездят на лошадях по полям, используют такие-то и акие-то седла, они в семье не любят дрессировку и прыжки через барьеры, предпочитают верховую езду в стиле вестерн, жить на ферме и разводить свиней, гусей и лошадей.

Я почти сразу сознательно выпала из разговора, отошла от их блестящих платьев, от лака, которым они красили ногти, я чувствовала себя незаметной, не имеющей никаких заслуг, своего рода посредником, что поспособствовал заключению этого, казалось, безупречного союза. Я весь вечер лелеяла в душе эту чужеродность, выломанное ребро, дыру в селезенке, неутолимое желание начать все сначала, с приглашения на вечеринку, поменять все, отказаться, предложить Ирис отпраздновать Новый год вдвоем у меня дома, с отцом, который по случаю праздника напивается ровно тридцать первого декабря, с матерью, которая надевает красный свитер и танцует с близнецами на кухне – кажется, что им весело, они живые, беззаботные, и я их за это ненавижу.

Уздечки, жокейские шапочки, специальные сапоги, сколько лошадей одновременно бывает в манеже, какой высоты препятствия ты берешь, как часто устраиваешь конные прогулки, ты когда-нибудь каталась без седла, а поехали вместе, да в следующую субботу, например.

Я тем временем продолжала подводить глаза, каждый раз подводка смазывается и выходит пятно, посмотреть на меня в зеркало – я какой-то второстепенный персонаж, надрываюсь, чтобы меня заметили, лицо уже просто не узнать: губы опухли оттого, что я постоянно возила по ним помадой, волосы спутанные, тоже как будто раздулись, как десна, когда воспаляется. Атомная война на лице, не иначе.

– Мы опоздаем, уже два часа прошло, а вы все никак не соберетесь, – злобно и с завистью в голосе сказала я; принялась собирать раскиданные по комнате вещи, которые не подошли для праздника, побросала их в черный рюкзак Мариано; я ничего не понимаю в животных, ни в кошках, ни в собаках, ни в утках, ни в журавлях или фламинго, ни в жирафах, ни в лошадях, они меня утомляют даже в книгах. – Ужасная фотка, – добавила я и показала на рамку, стоявшую на одной из полок.

Я, Агата, Карлотта сидим на скамейке на станции, снимок сделан на одноразовую камеру, и мы на нем выглядим так же: как будто нас один раз использовали и выбросили, помяли, износили – и сдали в переработку.

Две из трех девочек на фото уже мертвы: первая из них – я, точнее, моя двенадцатилетняя версия, ненавидящая свои уши, отказывающаяся плавать в бассейне, терпящая насмешки кудрявого пацана, я, чью ракетку еще не сломали, чей характер еще не испортился окончательно, мне за нее стыдно, она мне отвратительна, между нами сотни световых лет, расстояние, как от Земли до Сатурна.

– А мне нравится, хорошо вышли, – пытается оправдаться Агата, но быстро меняет тему, берет пять флакончиков с духами, встряхивает у нас под носом, предлагает выбрать, бутыльки постукивают, позванивают, а я смотрю на них как на склянки с токсичными удобрениями.

И вот я здесь, надушилась, пахну карамелью и сливками, а чучело из соломы горит, и вместе с ним наш 2005 год, конечно, следующий будет удачным, так говорят астрологи, а им нашептали звезды, год, полный любви и здоровья, шумный, прекрасный, незабываемый 2006-й.

Мы накрыли импровизированный стол, поужинали пиццей и картошкой фри, запили пивом «Перони», которое смешали с вином, украденным у родителей в погребе, мой вклад – картонная пачка самого дешевого «Тавернелло», все остальные пришли от него в ужас.

Парень Агаты – сын торговца цветами, у него квадратная челюсть, слишком широкое лицо, вечно загорелая кожа, он учится составлять букеты, правильно подрезать стебельки, выбирать упаковочную бумагу, убеждать клиента выбрать розы подороже.

Я оказалась за столом, где сидели еще человек десять, и каждого из них я знаю разве что в лицо, и все они из категории «не хочу иметь с вами дела»; трое из этих ребят пялились на меня весь вечер.

– Это ты, что ль, девушка Скерани?

Я говорю, нет, мы с Кристиано не встречаемся, даже не приятели, мы вообще друг для друга никто, он уехал в Тоскану, бросил меня здесь, на этой потрясающей вечеринке, где все обсуждают весенние цветы, скаковых лошадей и кокаин, который они планируют снюхать в туалете после полуночи.

Соломенного человека поставили, оперев о вязанку дров, он держится на честном слове и постоянно заваливается набок, ребята полчаса пытались найти удачное положение, после чего облили его бензином из серой канистры, скомандовали всем отойти подальше и начали обратный отсчет.

Ирис подходит ко мне, улыбается, от холода прячет руки под мышки, она хочет поздравить меня первой – так она сказала, а я отвечаю, что жду не дождусь, когда все закончится: и год, и этот парад придурков и клоунов.

Теперь она стоит поодаль, злобно и с укором смотрит на меня, от ее нежностей мне тошно, я первой отдаляюсь, грублю в ответ, хотя именно сейчас наша дружба в опасности и кто-то более соблазнительный пытается прельстить ее, я же не умею казаться милой, прикидываться святошей, я плююсь огнем и возвожу крепостные стены.

Слышатся хлопки фейерверков, их запускают в воздух над полями и над озером, соломенный человек загорается, и мы смотрим, как тлеют его рубашка и брюки, плавятся резиновые сапоги, как он постепенно исчезает. Кто-то скачет вокруг него в языческом танце, водит хороводы, как принято во время праздников перерождения; они упоролись марихуаной и таблетками и теперь прыгают, машут руками на фоне черного неба, с хлопком выбивают пробки из бутылок, просекко фонтаном вырывается из горлышка, девчонки разбегаются – не хотят, чтобы их облили вином, пищат, как морские свинки.

У меня намокли волосы с левой стороны, потому что я не убежала, стою, уставившись на огонь, на площади остались только мы, кто-то из парней повалился на землю, в одиночку хлещет вино из бутылки, пока его фотографируют на «мыльницу», Ирис рядом нет, они с Агатой и другими девчонками чокаются, поднимают бокалы, произносят тосты и целуются.

Я достаю телефон из кармана куртки, пришло поздравление от Кристиано, я читаю сообщение, но ничего не отвечаю, думаю: чтоб ты сдох, чтоб ты сдох, чтоб ты провалился.

Телефон снова вибрирует, появляется новое сообщение: «С праздником, думаю о тебе».

Номер незнакомый, это похоже на шутку, я пишу в ответ: «Кто это?»

Несколько минут телефон безмолвствует, потом на экране появляется: «Андреа».

Смотрю на написанное имя и хочу сбежать – от соломенного человека, от Ирис с Агатой и их смеха, от парней, которые зашли внутрь магазина, насыпают на стол, за которым мы недавно ели, кокаин, делают дорожки, по одной на человека, говорят, на удачу, приносит успех и богатство.

Пишу: «Мы на парковке, тусовка – отстой, не заедешь за мной?»

Он соглашается, появляется через десять минут; я бросаю взгляд на Ирис, смотрю на ее черные волосы, остроносые сапожки, пластиковый стаканчик в руке и чувствую, что она уже далеко от меня, ее очертания едва проступают через пелену тумана.

* * *

Мне предстоит переступить порог, перейти от несовершеннолетия ко взрослой жизни, и мать стремится завладеть даже моей будущей взрослой жизнью. Я неделями твержу ей: нет, не хочу никакого праздника по поводу совершеннолетия, не хочу наряжаться, готовиться к перерождению, не хочу, чтобы кто-то пытался запечатлеть на фото мое превращение.

Восемнадцатилетие Мариано мы не отмечали, поэтому Антония хочет искупить свой грех, заново вознестись на олимп хороших матерей – устроить пирушку против моей воли, точно в наказание.

Массимо все сильнее нервничает, наблюдая, как она осуществляет задуманное, ведь подразумевается, что и он станет частью ее коварного плана – приоденется, причешется по-человечески, перестанет харкать и кашлять каждую секунду, оставит на время на комоде мазь с оксидом цинка, которой обрабатывает пролежни и болячки, наденет ботинки, а не тапочки, станет главой семьи, которого насилу запихнули в лифт и выволокли на улицу, где на него может пролиться свет внешнего мира.

Первое время отец как можно медленнее перемещается по квартире, кажется, он нарочно скрипит колесами инвалидного кресла, со старческим усилием открывает двери, делает вид, что не знает, как дотянуться до раковины или пепельницы, ведет себя точно призрак.

Я уже всеми возможными способами пыталась донести, что нет ничего хуже вечеринки, которую организовала мать и на которую отец обязан явиться, но Антония пресекла мои увещевания колкими взглядами и загадочным энтузиазмом.

Она достала из шкафа старый, но еще приличный костюм и с недовольством и хрипотцой в голосе заметила, что он, оказывается, уже маловат ей в бедрах, и с этой секунды для нас обеих началась обреченная на поражение гонка за праздничными нарядами.

Я держалась безучастно, я не разбираюсь в тканях, обработке петель, цветах, размерах, вырезах на юбке, я окопалась в своей комнате, в спасительной тени розового медведя, хранителя моей юности, и упорно отметала все попытки вовлечь меня в дело. Однако моего участия и не понадобилось: на кровати вдруг обнаружилось платье, красное и короткое, из легкой и как будто огнеопасной ткани, из какого-то универмага; у него не нашлось лямок, но зато швы были отлично видны: на несколько тонов светлее, чем само платье, они выглядели нелепо.

Вот он, подарок Антонии: роскошное платье, в котором мне предстояло провести последний день детства, попрощаться со всем, что под запретом для тех, «кому еще нет восемнадцати».

– Ну разве не красота? – спрашивает мать, опираясь о дверной косяк.

Я отвечаю:

– Нет, рыжим не идут красные платья, я буду похожа на факел или на пожарную машину.

Но ее первобытная радость не стихает, она кружит около, потом берет платье и прикладывает его ко мне, как маску к лицу, издает довольные возгласы, зовет близнецов посмотреть, пусть поглядят, в кого меня обрядили.

Майкл и Роберто, ввиду своей покладистости и наивности, уверяют, что платье мне очень пойдет, они, как обычно, стоят рядом и подталкивают плечом один другого, первый говорит – красиво, второй – очень красиво, один смотрит на меня и улыбается, второй кивает и хлопает в ладоши: красный мне правда очень идет.

Мне омерзительна их привычка во всем соглашаться, готовность поддержать любую задумку матери, у обоих начали уже появляться прыщи на лице, оба одинаково воспитанные, оба безмятежны, как весенний день.

– Папе не обязательно смотреть, – говорю я, уставившись в стену, потому что в комнате нет зеркала и глаза близнецов и матери – мои единственные судьи.

– Конечно, он придет и посмотрит, – отвечает Антония и пытается уговорить меня примерить туфли; они лежат в коробке, у них небольшой каблук, такую обувь никто не покупает, только матери своим дочерям, с круглым носком, самое то плясать чарльстон, я печально смотрю на них и отпихиваю коробку ногой.

Мне хочется закричать: «Я хочу быть счастливой, хочу быть счастливой, черт возьми, просто дайте мне быть счастливой!» Но не решаюсь, не могу, поэтому просто выгоняю их из комнаты, надеваю платье и туфли, они жмут мне в носке на правой ноге, мне некуда деваться, ничто не сможет скрыть мой позор.

Мать возвращается, у нее до крайности довольный вид, говорит, я похожа на актрису, я огрызаюсь: она и в кино-то не ходит, откуда ей знать, как выглядят и как не выглядят кинозвезды?

Вечеринку решили устроить в спортзале, он принадлежит одному комплексу возле нашего дома, мать пару раз подменяла женщину, которая там убирается, и подружилась с хозяином, поэтому он разрешил занять на вечер одно из помещений бесплатно, если только она потом все приберет. Внутри зала пахнет по́том и грязными носками в рубчик, по углам мать развесила гирлянды, у стены поставили стол, на нем зеленые пластиковые стаканчики, мелкие тарелки, вилки, бутерброды, несколько бутылок вина, много «Фанты», ананасового сока, за диджейским пультом – какой-то лысый мужчина, отец одной из наших соседок, он решил начать праздник с латиноамериканской музыки для танцев.

Если бы я не знала, что все это в мою честь, нашла бы способ сбежать отсюда подальше.

Перед комплексом нет пандуса для инвалидов, поэтому затаскивать внутрь отца вместе с креслом и затем спускать его в зал пришлось в шесть рук, за это время у него дважды случилась паническая атака: сначала в лифте, потом – когда он наконец осознал, что снаружи есть целая вселенная, за стенами дома течет жизнь, люди там ходят и дышат.

Я так и не поняла, каким образом мать разослала всем приглашения, почти всех гостей я знаю, почти все они – мои ровесники.

Они говорят: привет-привет, поздравляю; целуют меня в щеку, хвалят платье и макияж, на выдохе шепчут на ухо, что теперь я стала взрослой и им от этого радостно.

У стола с едой стоят четыре женщины: парикмахерша с химзавивкой из далекого 1986 года, она разливает напитки; кассирша из любимого продуктового магазина Антонии, она раздает тарелки с едой; мать торговца рыбой предлагает гостям креветки с соусом из майонеза, кетчупа и горчицы; хозяйка привокзального кафе с прической, на которую она потратила три центнера лака для волос, сложила из салфеток оригами, маленьких журавликов, и теперь с гордым видом раздает всем свои творения.

Антония сияет и обнимает гостей, я вдруг замечаю, что она красивая, – теперь, когда она накрасилась и надела черное платье, подчеркивающее очертания груди; я думаю, что у нее тонкие, изящные лодыжки, она как будто рождается заново, а я увядаю.

Массимо отыскал укромный уголок, где можно затаиться, время от времени переговариваясь с теми из гостей, кто решит поприветствовать его, почтительно склонившись или присев на колени; он надеется, что никто не заметит утку, которую ему приходится держать поблизости весь вечер на случай, если захочется в туалет.

Уже девять, наступила летняя ночь.

На Ирис желтое платье, то самое, в котором я впервые увидела ее, волосы собраны в высокий хвост, как и у Агаты, они вместе направляются ко мне, и я больше не могу отличить настоящее от прошлого, мне физически больно, как будто кто-то отвесил мне пощечину: блондинка и брюнетка, идеально сложенные, притягательные, они надели самые подходящие цвета, умеют ходить на каблуках – даже выше, чем у меня, – на губах одна и та же персиковая помада.

Вскоре выясняется, что именно они помогали Антонии: они позвали наших знакомых, все силы бросили на то, чтобы все пришли, составили меню, одобрили музыку, проинспектировали платье и туфли и сочли их подходящими, все вместе они испекли торт с заварным кремом, мой любимый, часами перемигивались и перешептывались у меня за спиной, сделали плакат и развернули его, когда мы вошли в зал: оранжевый фон, на нем приклеены фотографии, много тех, где я с Ирис, я с Агатой в разные годы, где-то только я, вот я в детстве, девчушка с огромными глазами и лицом, измазанным в соусе, вот я в футболке брата, стою на бетонной площадке во дворе нашего первого дома.

Мои мучительницы указывают на свои любимые фото, тыкают пальцем в надписи, которые сделали сами для меня, стихи о дружбе, крылатые фразы, затасканные цитаты, чужие слова, которые нашли в интернете и впихнули в этот лицемерный коллаж. У Ирис глаза на мокром месте, она перечисляет, за что именно меня любит, она сделала целый список, поместила его в правом нижнем углу, говорит, какая я умная, надежная, преданная, смелая. Именно это последнее слово оскорбляет меня – как плевок в лицо, оно обесценивает нашу историю, сводит на нет мою молчаливую исповедь. Я не хочу быть ни умной, ни надежной, ни смелой, мне не нужны никакие эпитеты, не нужны слезы, не нужны вечеринки и плакаты: в квадратных скобках рядом с моим именем пусто, у меня нет ни латинских, ни санскритских, ни французских корней, нет приставок и суффиксов, я – отсутствующая словарная статья.

Смотрю на них, не зная, что сказать, люди вокруг аплодируют, говорят, как это мило, как трогательно, я благодарю их, неловко обнимаю обеих, в желудке как будто кусок железа, суставы каменеют, я улыбаюсь с таким трудом, словно только что прошла пешком через весь город.

Я бы с удовольствием спалила этот плакат, смотрела бы, как он исчезнет, я жажду вернуться домой и искромсать его ножницами, порезать на мелкие кусочки, а затем проглотить.

Остальные гости подходят, вручают мне подарки и открытки, я оглядываюсь, пытаясь отыскать брата, я уверена, что он вот-вот появится, выключит музыку, оттаскает за уши всех присутствующих – пусть поймут, что делают мне больно, – но Мариано не появляется, люди приходят и уходят, у меня в руках растет стопка подарков.

– Мам, где Мариано? – спрашиваю, затравленно глядя на Антонию, она отвечает, что не пригласила его.

Гремит музыка, подруги уговаривают отложить подарки и пойти потанцевать, пришли Рамона, Марта, Дафна, приятельницы Ирис из клуба верховой езды, целая компания барабанщиц-мажореток, дети из семей, у которых работает моя мать, несколько одноклассников в льняных рубашках с коротким рукавом, сестра Карлотты, она подходит и чмокает меня в щеку, говорит, это от Карли, ведь она бы тоже хотела прийти, точно хотела бы, и готова расплакаться.

Нет, не хотела бы, да и не пришла, оглянись, думаешь, она где-то здесь? Думаешь, она здесь? Я хочу прокричать это ей в лицо, но меня гнетет и заставляет молчать понимание, что никто даже не старается понять, как стоит себя вести и как не стоит, никто не подумал о том, чего бы хотела я, на самом деле каждый сыграл отведенную ему роль, все идет по типичному сценарию вечеринки по случаю совершеннолетия: наилучшие пожелания, обещания, прощание с детством, обновленные обеты.

Ничего из происходящего вокруг не кажется мне допустимым и приемлемым.

Подруги визжат от радости, указывая на кого-то позади меня, я тяжело дышу, мечтая бухнуться на пол и закрыть глаза. Под влиянием их взглядов, чересчур широких улыбок и неестественно распахнутых от удивления ртов я оборачиваюсь – в зал заходит Андреа, на нем классические брюки и рубашка, в руках он несет букет роз. Он гладко выбрит, причесан, и мне кажется, что его красота вскоре доставит мне еще бо́льшую боль; он торжественно шагает вперед, элегантно держит в руках свежие розы, без капли смущения подходит ко мне и целует, я чувствую, как его влажные губы – воспоминание о прошлом – прикасаются к моим, сухим и потрескавшимся, кто-то продолжает хлопать в ладоши, а мать вздыхает от счастья: такой хороший мальчик, такой славный, такой правильный и подходящий.

Теперь я понимаю, почему не пришел Кристиано: его никто не позвал, более того, ему, скорее всего, ясно дали понять, чтобы не появлялся на празднике, ведь мать его не жалует, подруги тоже, они считают, что он не вписывается в мою новую, взрослую и куда более правильную жизнь, достойную святой.

Теперь их посыл становится все более очевидным: я должна переродиться, стать новой собой, теперь прежнюю девчонку с заскоками, ту, что бежит от себя, что дерется, закатывает сцены, пора отправить на покой, она – ошибка юности, с сегодняшнего дня я должна очиститься, натянуть на лицо самую красивую улыбку.

Я забираю у Андреа розы, прижимаю букет к груди, смотрю ему в лицо и внезапно понимаю, что никто из присутствующих даже не представляет себе, что я за человек.

Никто, кроме меня, не знает, что той ночью в последний день учебы именно я бросила камень в машину его отца, разбила лобовое стекло, как раз перед дискотекой, потому что хотела сказать: ничто не забыто, он еще должен заплатить за все.

Мне стоит сказать ему, что это он убил Карлотту, он и такие парни, как он; те, кто как будто очистил совесть, сходив на ее похороны, а на самом деле, когда Карлотта звала их гулять, поесть мороженого, им было стыдно пойти с ней; те, кто запирался с ней в кладовке, подглядывал в щелку, скрывался за кулисами, те, что говорили: приласкай меня, только сядь сзади, не хочу видеть твое лицо.

Андреа кладет руку мне на талию и просит на секунду отложить цветы: самое время потанцевать – теперь уже по-взрослому.

* * *

Учительница итальянского смотрит на меня снизу вверх, на ней леопардовое пальто-бушлат длиной почти до лодыжек, на голове каре с густой челкой, прическа не сбивается, даже когда она чихает, спрашивает, чем я планирую заняться после школы, видимо, пойду работать? Она обращается ко мне по фамилии, дважды, как будто не видит, что я стою прямо перед ней, и повторяет вопрос. Говорит, ты могла бы пройти курсы, получить новую квалификацию, что насчет дизайна или связей с общественностью, ты не думала пойти в армию, а может, поучишься еще три года и станешь медсестрой, в больницах зарплату не задерживают, а еще можно работать в салоне красоты или секретарем в какой-нибудь адвокатской конторе. Вряд ли у тебя получится стать спортсменкой, ты не особо сильна в легкой атлетике, плавании, беге, может, у тебя есть какой-то другой талант?

Она достает из кармана анисовый леденец, кладет в рот и с удовольствием рассасывает, конфета приклеивается к зубам, и она отковыривает ее ногтем.

Я отвечаю, что не знаю, мне нужно еще подумать об этом, она втягивает щеки, лицо ее как будто сжимается от недовольства.

До выпускных экзаменов остался месяц, я учусь, пока все остальные спят, днем я похожа на призрак, выпученными красными глазами пялюсь на доску, подчеркиваю что-то в книге так яростно, что того гляди продырявлю страницу.

Теперь даже Антония считает, что я переусердствовала, она стучит в дверь, когда я засыпаю, сидя в ванне с книгой на коленях, и грозится вызвать спасателей.

Она тоже бередит мне душу, заводит разговор о медицине, химии, астрофизике, говорит, что с такими мозгами, как у меня, можно в космос полететь или же работать с минералами.

Я составила календарь, в каждую клетку вписала то, что нужно повторить сегодня, все, что мы прошли с первого класса и до последнего урока, от вавилонян до Гитлера, от столицы региона Молизе до структуры ДНК, от аориста до Кардуччи, ничего нельзя упускать, нельзя оставлять пробелов, о чем бы меня ни спросили, я обязана дать ответ.

Я сижу в сумерках, как сова, часами заучиваю стихи на древнегреческом, стараясь соблюдать метрику – ямбический триметр, дактилический гекзаметр, анапест, – пытаюсь натренировать свою слабую и проницаемую память, хочу, чтобы она стала твердой, как сталь или алюминий, чтобы она надежно хранила даты, имена королей и королев, ритмы и мелодии, войны, эпидемии, алгебраические формулы, геометрические фигуры, ордера колонн и живописные полотна.

Иногда звонит Ирис, спрашивает, не злюсь ли я, не хочу ли поделиться своими переживаниями.

Отвечаю – нет, просто нужно учиться, учиться, учиться.

Она спрашивает, может ли чем-то помочь, есть вариант собраться втроем, позвать Агату, вместе обсудить рефераты, повторить что нужно, но я отказываюсь, я упрямая и непрошибаемая, как скала, я не сдаю назад, продолжаю рыть разделяющую нас траншею.

Андреа говорит, что на самом деле всем плевать на выпускные экзамены, а я просто извожу себя по пустякам, он уже на втором курсе экономического факультета, уже шесть экзаменов сдал, мои жалобы для него звучат как отчаянный писк голодного котенка.

Он дает мне воспользоваться своим компьютером, я хожу к нему домой, чтобы дописать реферат, но не рассказываю ему, какую тему выбрала, бешусь, если он ошивается поблизости в той же комнате, пока я работаю: болтается из угла в угол, играет в телефон, читает, слушает музыку в наушниках; одно его дыхание отвлекает меня и раздражает, поэтому я отсылаю его в гостиную и запираюсь на ключ, на два оборота.

Если ему нужно попасть в комнату, он стучит в дверь, я открываю, Андреа принес хлеб с ветчиной и стакан грушевого сока, он садится со мной рядом на кровать, говорит: успокойся; повторяет это раз за разом и наматывает мой локон себе на палец, я говорю, что уже забыла, что читала, из памяти стерлись три четверти выученного и я совсем не понимаю, что значит «конец истории» по Гегелю, не понимаю, не понимаю даже, что именно у него там закончилось.

Андреа говорит, что мне очень идет белый цвет.

Я краснею и разглядываю платье, которое сегодня надела: тонкие лямки, пышная юбка, из всех моих оно мне нравится меньше всего, но одно из немногих, которые еще чистые и висят в шкафу, – я постоянно учусь, постоянно потею, постоянно переодеваюсь, и мать ненавидит меня за это.

– Это сейчас не к месту, при чем здесь мое платье? – бросаю я и прячу складки юбки между коленями.

– Надо бы сходить на танцы, а тебе надо бы причесаться, – заявляет Андреа, он обеими руками собирает мне волосы наверх и аккуратно завязывает высокий хвост, говорит, так лучше видно лицо.

У меня загораются щеки и уши, теперь их ничто не прикрывает, весь мир их видит, они неестественно огромные, я тут же пытаюсь прикрыть их ладонями, прошу Андреа остановиться.

– Почему? – спрашивает он. – Тебе же идет, и мне нравится.

Я застываю на месте, его руки по-прежнему поглаживают волосы в хвосте, мои пытаются скрыть уши, я вижу, что он смотрит на меня и улыбается с таким видом, как будто любуется идеально ровным кругом.

Мне кажется, будто я оказалась где-то, в какой-то комнате или кладовке, и перед моими глазами снова встает тот день, когда мы катались на автодроме: он не смотрел на меня, а у меня ноги холодели от переизбытка чувств, все кружилось, все вертелось вокруг него, и вот я чувствую, как он подходит сзади, я поднимаю пистолет и стреляю, раз за разом попадаю в цель, побеждаю, больше нет никакого до и после, есть только это место – коридор, балкон, подземный переход, – и мы там одни.

– Хорошо, если хочешь, пойдем на танцы, – отвечаю я и наконец убираю ладони от своих ушей-локаторов, он сооружает у меня на голове пучок, держит в ладонях завитки моих волос, словно букет тюльпанов.

У Андреа поджарое тело, и когда остаемся вдвоем, мы лежим под одеялом в его кровати, я перестаю отличать север от юга, навязчивые, удушающие мысли отступают, а вместе с ними и все мои заморочки – чудовища, с которыми я сражаюсь и о которых не рассказываю; вижу лишь зубы, колени, пупок – есть в Андреа что-то осязаемое, материальное, что притягивает внимание, я больше не слышу шорохов в коридоре, не слышу, как ветки стучатся в оконное стекло, не замечаю гула машин, проезжающих по улице. Когда мы вдвоем, Андреа говорит шепотом, я не могу различить, что он говорит, но чувствую, будто знаю это – будто я сама вспоминаю и воспроизвожу его мелодичный голос.

В понедельник начинаются выпускные экзамены, письменная часть, но сейчас еще суббота, и я поддаюсь на уговоры – мы идем на танцы. Андреа настаивает, чтобы я не переодевалась и осталась в белом платье, которое так ему нравится, я закрываю тетрадь, выключаю компьютер, откладываю реферат, расчесываюсь, собираю волосы в хвост; у Андреа довольный вид, я же похожа на какого-то другого человека, которого никогда не существовало.

Мы ужинаем в машине, взяв пиццу навынос. Андреа включает радио, перескакивает с волны на волну, до меня долетают обрывки, фрагменты песен, а я тыльной стороной ладони вытираю с губ остатки соуса.

Место, куда мы едем танцевать, называется «Мовида», клуб недалеко от замка Браччано, как и многие другие заведения на береговой линии, работает оно только летом, рядом небольшой пляж со всем необходимым для отдыха, поле для игры в пляжный волейбол, залитая бетоном площадка для танцев, небольшой железный пирс.

Когда мы подъезжаем, то видим, что публика прибывает, но толпы пока еще нет, сегодня вечеринка в гавайском стиле, и кто-то на входе вручает нам гирлянды из искусственных цветов, я надеваю свою на белое платье и прячу под ней пятно от томатного соуса где-то в районе груди.

Я иду следом за Андреа, его друзья расположились за столиками возле танцпола, музыка гремит, создавая ощущение какофонии: популярные мелодии из восьмидесятых и девяностых смешиваются в неумелых ремиксах и спорят друг с другом, диджеи орут в микрофон, нелепо пытаясь расшевелить публику, – у них явно недостает воображения и таланта, и хотя они играют в разных кафе, ставят всегда одни и те же песни, месяцами, месяцами, годами, столетиями, и эти звуки как будто определяют нашу жизнь, они – своего рода провинциальный саундтрек.

Я здороваюсь с теми, кого знаю, жду, пока Андреа принесет мне выпить, я заказала клубничную «Кайпироску», он – «Голубого ангела», вокруг нас водоворот лиц, жители всех возможных окрестностей озера, они собираются здесь каждый вечер, так как выбирать особо не из чего, клубы даже не стараются быть лучше конкурентов, их всего три: в первом отдыхают по четвергам, во втором – по пятницам, в третьем – по субботам. Мы, люди, крутимся вокруг них, как спутники, они же неподвижны, как планеты или сама Вселенная.

Ирис видит меня в толпе, подходит, обнимает – она удивлена, как так, я все-таки решила выбраться, спрашивает, почему я ей не сказала, что приду, ведь можно было бы пойти вместе, у меня вид окуня, попавшегося на крючок, на ногах сланцы, на лбу отпечатались формулы, синус, косинус, тангенс; у Ирис пушистые ресницы, обильно накрашенные тушью, на губах красная помада, которая ей идет, она надела платье короче обычного, смотрю и опознаю в нем платье Агаты. А вот и она, подруги похожи как две капли воды – одежда, одинаковый макияж, – лишь немного различаются оттенками и парой деталей, аксессуаров. Как будто их отлили по одной форме, сделали на серийном производстве, как вещицы, которые продают на рынках и в супермаркетах в ярких коробках с выпуклыми буквами.

Я отвечаю, что мы решили рвануть в последний момент, Андреа хотел хотя бы ненадолго отвлечь меня от учебы, они говорят – это так мило с его стороны, а еще – мне идут зачесанные наверх волосы. Ирис особенно активно напирает на это – пять минут крутится вокруг меня, расписывает, какая у меня длинная шея, какой аккуратный затылок, так и говорит:

– У тебя красивый затылок!

– Ты сдала реферат в пятницу? – спрашивает Агата, поглаживая пальцами кончики волос; она распрямила их плойкой, и теперь они сияют как золото, как бриллианты.

– Ага, а ты?

– Нет, сдам в понедельник, учительница разрешила.

– А какую тему ты взяла? – встревает Ирис, хотя я никогда не обсуждала с ней свою учебу.

– Амур и Психея – про сам миф, про скульптуры… и еще много всякого, – небрежно бросаю я, не вдаваясь в детали.

Но она продолжает допытываться: на какие книги я ссылалась, какие цитаты приводила, как строила план, как развивала свои мысли, как будто то лето с чтением, Бэтменом и прыжками с мола еще не закончилось. Но это не так: сейчас совсем другое лето, Ирис взирает на меня с высоты блестящих туфель на каблуках, у меня гудит голова от мыслей про Шопенгауэра, Апулея, Канову, от звука, с которым учительница итальянского разгрызает леденцы, о том, что она предложила, – может, мне стоит отправить резюме директору супермаркета, да, оценки у меня, конечно, хорошие, но надо смотреть правде в глаза, зная мою семью, лучше начать работать, да, так будет лучше всего, как можно скорее начать работать, работать, работать.

Возвращается Андреа, здоровается с девочками, я за пару глотков выпиваю свой коктейль, людей становится все больше, Ирис и Агата принимаются танцевать, почти приклеившись друг к другу, обтираются одна об другую, бросают пылкие взгляды на окружающих парней. С тех пор как Агата рассталась с сыном цветочника, они взяли моду ходить парой – намарафетятся, строят глазки, играют с одеждой, – однако не терпят, когда к ним подходят слишком близко, они сами по себе, извиваются в самом центре танцпола, ловят чужие взгляды, точно золотых рыбок, но не отвечают взаимностью на попытки поухаживать за ними.

Я так не умею – ни соблазнять, ни очаровывать, я так и не научилась подавать себя, да и никогда не умела, я смотрю, как подруги танцуют, улыбаются друг другу, пьют, они несколько раз зовут меня присоединиться, будто делают вид, что я одна из них, говорят: ты отлично впишешься, мы тебе рады, – но я читаю в их глазах ложь, ведь для меня нигде и никогда не было места, я никогда никуда не вписываюсь.

Андреа тоже говорит, что мне надо развеяться, иначе зачем мы пришли, он тянет меня за руку, танцует, неумело притопывая ногами и выкидывая их вперед, не попадает в ритм, смеется над собой, кричит: раз даже я решил попробовать, то и тебе тоже нужно.

Чувствую, как на шее затягивается петля: сад, разбитый рядом с клубом, свежий, влажный воздух, что поднимается от озера, шепот мелких волн, когда они разбиваются о берег, – все вызывает у меня ощущение клаустрофобии, словно я заперта в железной банке, где нет ни одного отверстия для дыхания, а сверху давит строительный пресс.

Люди крутят запястьями и щиколотками, толкаются плечами, передают друг другу пластиковые стаканчики, доверху заполненные льдом, роняют на пол черные соломинки, кто-то недружелюбно смотрит на соседа, одни парочки отходят в сторону, держась за руки, а другие целуются прямо в толпе, демонстрируя всем свою открытую, бесстыжую любовь.

– Не стоило мне приходить, – говорю я Андреа, но он не слышит, продолжает улыбаться.

Подруги поют, пытаясь перекрыть грохот музыки, кричат, смотрят друг другу в глаза, между ними словно пробегает электрический импульс. Мне никак не удается настроиться на их частоту, оказаться на одной волне с теми, кто празднует окончание школы, не страшится будущего, кто думает, что может выбирать, кому не нужно платить кредит за квартиру, у кого есть отец в галстуке или без него, мать, что печет пироги и смотрит телевикторины, братья, которые не рискуют оказаться за решеткой и которых приглашают на дни рождения.

Время идет, людей все больше и больше, они кажутся мне одним-единственным жирным телом, кожа влажная от пота, волосы пахнут гелем для укладки, обувь испачкана травой, ребята передают соседям сигареты, бросают на землю окурки и пустые пачки, на поверхности озера плавает оставленный ими мусор, произведенные ими отходы, как будто есть надежда, что они исчезнут сами по себе, пойдут ко дну.

Однажды Андреа сказал, что любит меня, мы сидели на пляже, хотели посоревноваться, кто насчитает больше упавших звезд, хотя в ту ночь они не падали, и, естественно, мы не насчитали ни одной, оба набрали ноль очков, ни одного загаданного желания, Андреа прикончил бутылку красного вина и разговорился, я закашлялась, как отец во время приема пищи, когда ему не нравится гарнир, я попыталась прочистить горло, изобразила хрипоту, лишь бы скрыть то, что казалось мне ошибкой, неверно решенным уравнением.

Я говорю, что хочу домой, но Андреа настаивает, что веселье только началось, но если мне что-то не нравится, я всегда могу с ним поделиться, однако я не признаю2сь, не каюсь – и не получу отпущения грехов, молчу и дальше, из-за пучка на голове я чувствую, как зудит кожа, я хватаю воздух ртом, бросаю свой стаканчик в ведро, уже переполненное чужими отходами, чужими жизнями и мыслями, – я не могу поверить ему свои страхи, я уверена, что он не поймет, без вариантов, я точно покажусь ему чудаковатой и злой. Как рассказать о ревности, о страхе, о потере, о планах на будущее, которым не суждено стать реальностью?

Когда он переключается на кого-то из друзей и заводит разговор, я отхожу в сторону, пролезаю между их телами, чувствуя влагу, чувствуя их надежды.

Отсюда никак не уехать: набережная озера Браччано отрезана от жилых домов, и нет ни маршруток, ни автобусов, не поймать попутку, можно добраться только на машине и на мопеде и точно так же потом вернуться домой; ну и ладно, я бреду по обочине, прохожу мимо машин, припаркованных вторым рядом, мимо разговоров ребят, которые пытаются решить, заходить в клуб или нет, мимо тех, кого тошнит остатками ужина на ствол настоящего тополя или искусственной пальмы, тех, кто распаковывает презервативы на пляже.

Я продолжаю путь, прохожу мимо закрытых ресторанов, пабов с заколоченными дверями, деревянных киосков, где днем продают напитки и фруктовый лед, слышу только шум озера, этот звук совсем не похож на гул моря, озеро шумит не всегда, лишь изредка его можно услышать, его гладь, как правило, безмолвна, она стоячая, неподвижная, блестящая и похожа на поверхность зеркала, лишь ветер иногда заставляет ее петь.

Чувствую себя белой точкой посреди кромешной ночи, ей неведомы сочетания цветов и композиция, на голове пучок, на мне платье с конфирмации, гирлянда из искусственных цветов на шее, томатный соус, пот под мышками, смачно шлепающие сланцы.

Передо мной останавливается мопед, Кристиано снимает закрытый шлем, говорит, что я сошла с ума, ночь на дворе, нельзя же бродить в одиночестве, что за дурная привычка.

Отвечаю, что это не его дело и не нужно за мной следить.

Он говорит, что ни за кем не следил, просто ехал забрать подругу из города и тут заметил меня – длинные ноги, странная прическа, я сама на себя не похожа.

Я разглядываю его: новая рубашка, но уже с помятым воротником, приторный запах одеколона бьет в нос, слишком сильный и резкий, глаза красные, как будто он обкурился, шнурки развязались, – но я ему рада, думаю, так происходит со всеми неправильными людьми: приятно встретить кого-то похожего на тебя.

– Помнишь парня, с которым я встречалась, Лучано? Вы еще его дом обнесли. Он мне сегодня сообщение отправил, хотел пожелать удачи на экзамене в понедельник. Написал на телефон, который мне достался за его счет, – говорю я, подходя поближе.

Кристиано хохочет, и меня тоже пробирает на смех.

– А я знал, что он тот еще имбецил, мы у него в шкафу нашли белого плюшевого медвежонка и трусы, которые он еще в садике носил.

Кристиано двигается вперед, ближе к рулю мопеда, и передает мне шлем.

Я сажусь на сиденье, расправляя порядком надоевшую неудобную юбку, мопед срывается с места, Кристиано, как всегда, гонит, точно изголодался по скорости, выезжает обратно на главную дорогу, не освещенную фонарями, она идет вдоль озера, мимо леса и полей, здесь пахнет зеленью, хвоей, что падает на землю с сосен.

Дорога нашей жизни, дорога, которую мы знаем как свои пять пальцев, с которой озеро видно лишь вдали, но целиком, от одного берега до другого, самое темное пятно в окружающей его тьме; дорога, ведущая к Музею авиации, к закрытому в семидесятых годах свинг-клубу, к питомнику с растениями и статуями ангелов, к виллам на скалах, к лисицам, которые могут броситься под колеса, если не заметить их вовремя.

Я покрепче обхватываю Кристиано за талию: во-первых, я замерзла, во-вторых, так правильно.

Немного погодя он спрашивает:

– Готова?

Я понимаю, к чему нужно быть готовой, а к чему нет, и отвечаю:

– Да.

Кристиано жмет на газ и выключает фары.

Мы ныряем в темноту.

Пожар

1. То, насколько ты изменилась, мимикрировала, превратилась в копию Агаты, хотя, я думаю, тебе никогда не стать такой же, как она.

2. Твои раздражающие попытки вытащить меня гулять втроем, вовлечь в разговор, несмотря на то что мне явно неинтересно.

3. Чрезмерные усилия, которые ты приложила к организации моего дня рождения, а точнее восемнадцатилетия, хотя праздник в итоге был совсем не похож на то, чего хотела я.

4. Безразличие, которое ты неоднократно продемонстрировала по отношению к нашей дружбе – дружбе, принадлежащей только нам, в которой нет места для третьих и четвертых лиц.

5. Ваш несчастный плакат: я сложила его и засунула в шкаф к другим вещам, которые не хочу видеть каждый день; прилагательное «смелая», хоть я и объясняла, что мне оно не подходит.

6. Дискотеки, во время которых вы сторонились меня, потому что я встречаюсь с Андреа и не желаю тереться о других представителей мужского пола, которые случайно окажутся рядом.

7. Звонки домой, которые стали все реже, а потом прекратились, неотвеченные вызовы, наш секретный код, наша тайна… вот в чем моя главная претензия – у нас не осталось секретов.

8. Сообщения, в которых полно беспокойства и заботы, хотя в жизни мы стали общаться холодно и отстраненно.

9. Выпускной экзамен: ты не пришла поддержать меня, да, я сама просила тебя этого не делать, но это запрет, который следовало нарушить, а ты этого не поняла, а потом твой выпускной экзамен, на который ты пригласила и Агату тоже, а в конце выразила благодарность «моим подругам», это отвратительное множественное число, куда ты впихнула и меня.

10. То, что ты, зная о моем прошлом, решилась отойти в сторону, поставить точку и начертить новый разносторонний треугольник. Я ненавижу треугольники, я за прямые линии, соединяющие две точки и никуда не отклоняющиеся.

Как и просили, для Ирис я составила список, отметила каждый проступок, которым она задела меня за последние несколько лет. После того как я отдала ей этот список – я написала его на бумаге и сама отвезла ей домой на велосипеде, – на несколько недель между нами повисло молчание.

Я сижу дома у Андреа, время к вечеру, уже стемнело, вокруг тесно жмутся друг к другу домики, оранжевые и желтые картины на стенах, автоматические ворота, живые изгороди похожи на тени, а мы с Андреа голышом лежим под простыней в его постели, прячемся, он говорит:

– Давай притворимся, будто мы исчезли, что никому нас не найти, нас обоих.

Наше дыхание под хлопковой тканью кажется горячим, тела мягкие и влажные, мои рыжие волосы повсюду, забиваются в рот, залезают под мышки, падают на глаза и ослепляют. Но я все равно думаю, что это жалкое, тесное пространство кровати, эта близость тел – лобок, ключицы, пальцы ног – нравятся любой версии меня, задире и драчунье, пугливой и дерзкой, отчаянной и невоспитанной.

Я смотрю на Андреа вблизи, осознаю, что мне хочется рассматривать недостатки в его внешности, я приглядываюсь, чтобы отыскать их: родинка на крыле носа, шрам на губе, острые кончики ушей, крупный кадык, что становится еще более заметным, когда он сглатывает слюну, кости местами слишком сильно выпирают, не особо заметные мускулы – он явно не уделяет им должного внимания, – бледная кожа, даже летом, руки с длинными, как будто женскими пальцами, коротко остриженные ногти, то, что он не повышает голос, даже когда злится, черные точки на спине, сухая кожа на коленях.

В его комнате стоит двуспальная кровать, есть выход на небольшой балкон, на краю стола сложены отглаженные матерью рубашки, стены плотные, покрашены в голубой цвет, оттенок сентябрьского неба, я тайком подглядываю за его миром, тяжело дыша и прижимаясь к его телу, пытаюсь слиться с ним, раствориться в этом теле, как шов после операции, такой, которым латают глубокие раны, организм должен поглотить его, сделать своей частью.

Телефон вибрирует, приходят какие-то сообщения, но я их не читаю: сейчас меня нет, мы исчезли, как говорил Андреа, и пусть кричат, пусть зовут по имени, все равно нас не найдут.

Когда я выхожу на улицу, у меня припухшие губы, в ногах ощущение жара, я смотрю на экран и вижу, что пишет Ирис: она прочитала список и теперь хочет извиниться, потому что поняла, сколько боли мне причинила, говорит, оставила в моем почтовом ящике свой список – десять пунктов, которые помогут начать все сначала.

Я неподвижно стою рядом с велосипедом в мерцающем свете фонаря, ощущаю, что теперь они оба, Андреа и Ирис, снова принадлежат мне, я отвоевала их, сохранила, несмотря на нападки и вторжения третьих лиц, которые всеми силами пытались нас разлучить.

Мое нутро где-то в районе живота полнится этой уверенностью, гордостью, я вскакиваю в седло и кручу педали, убрав руки с руля, напеваю под нос песню Джанны Наннини, недавно услышанную по радио:

Я возвращаюсь в исходную точку,

Погашу свет – и ты исчезнешь,

Пара мгновений,

За этим туманом,

За бурей —

Ясная, долгая ночь,

Она подойдет к концу,

Но именно нежность —

Вот что нас пугает.

* * *

Я поступаю на философский факультет, назло, из вредности, в наказание, бросив вызов, я и мой аттестат с отличными оценками, я и мои неприлично длинные волосы, мои выгоревшие на летнем солнце ресницы, мои худеющие бедра, моя усыхающая грудь. Меня привела туда та часть моего характера, что вечно стремится доказать всем: я тоже чего-то стою. Они твердят: курсы переподготовки, медицина, хирургия, работа в офисе, – а я отвечаю: Мартин Хайдеггер.

Поступить на факультет иностранных языков казалось слишком просто, как и на филологический или на политологию, мне необходимо найти бедствие на свою голову, хватить через край, вытащить из морской воды самую костлявую рыбу и разом проглотить ее. Во рту чувствуется металлический привкус от слишком усердного жевания, болтаются остатки неудачной трапезы, и я не знаю, сплюнуть их в траву или проглотить, запив литром апельсинового лимонада.

Я позвонила Мариано и сказала ему:

– Теперь я буду изучать Маркса и наконец пойму, что такое капитализм.

Брат смеется.

Вся моя учеба похожа на тесный контейнер без окон, плотный параллелепипед, хозяйственную постройку, которой никогда не стать полноценным зданием, мне пришлось с нуля и в режиме чрезвычайного положения создавать новое пространство, чтобы вместить свою интеллектуальную деятельность. Для этого я изобрела ритуалы, установила сроки и скорость работы, составила календарь.

Часто я занимаюсь у себя в комнате, она никак не изменилась в лучшую сторону, наоборот, с годами становится менее яркой и более безликой, она похожа на комнату детей, которые уехали на каникулы, бросили в углу баскетбольный мяч, оставили на кровати смятое постельное белье с медузами и морскими звездами.

На стену у шкафа я повесила расписание занятий, список книг, которые нужно прочесть, список книг для углубленного изучения отдельных тем, список книг, которые нужно отксерить, список книг, которые я уже отксерила, список книг, которые я нашла, список книг, которые я не нашла, список книг, которые я успела возненавидеть, список слишком больших книг, чтобы их можно было полностью отксерить, и поэтому придется читать в библиотеке, список книг, которые невозможно прочитать, список книг, на которых я выместила всю свою злость, список книг, в которых не хватало страниц, список недостающих страниц.

Чтобы учить, запоминать и понимать, мне нужно писать, другого способа нет, поэтому я исписываю страницы блокнотов и тетрадей заметками, вопросительными знаками, многоточиями, незаконченными фразами, фамилиями известных людей, написанными с ошибками, рисую стрелочки, соединяющие даты и события в схему, записываю названия книг в кавычках, неточные и записанные в спешке цитаты, чтобы как-то связать между собой понятия, мне нужно сосредоточиться, очистить пространство вокруг себя, выжать и выдоить каждую клетку мозга.

Я раздваиваюсь: одна сидит в поезде, вторая сидит на скамейке, идет дождь, вода извергается потоком, и вторая я пытается укрыться под навесом, с которого капает и течет, первая я как раз проезжает мимо, поезд не останавливается, машинист решил пропустить эту остановку, вторая я не сходит со своего места, она не знает, как вернуться домой, первая я рассеянно разглядывает вторую из окна, отвлекается на капли, что дорожками сбегают по стеклу, сверкают молнии, одна попадает в голову, вторая – в хвост состава, и вторая я, та, что все еще сидит на перроне, замечает, что молнии касаются поезда одновременно, а что я, которая находится в поезде? Что она видит? Она всю жизнь видит только мир, проносящийся за стеклом поезда, не видит смысла в другом, видит лишь череду знакомых мест, где она никогда не бывала, но узнаёт их, когда они появляются и исчезают.

Пока я думаю об этом, в гостиной слышится гул голосов: мать и близнецы о чем-то ропщут, а отец прерывистыми звуками, напоминающими кряканье, пытается их перекричать, – я не могу понять, ссорятся они или безмерно рады чему-то, думаю, что скорее первое, безграничное счастье никогда не поднималось на наш этаж.

Я на взводе, выхожу из комнаты, они мне мешают, да и вообще изучать физику на философском факультете – это издевательство какое-то, я туда поступила не для того, чтобы тратить время на физику, тем более на облегченную программу, выжимку, методичку из серии «физика для чайников», для слабоумных, я появляюсь на пороге и кричу:

– Я тут учу теорию относительности Эйнштейна, можно, пожалуйста…

И вдруг замолкаю: на кухонном столе стоит какой-то черный предмет с гладким экраном, разъемами для проводов, антенной, кнопкой «Вкл/выкл».

– Синьора Феста хотела его выбросить, – говорит мать, словно оправдывая присутствие в доме этого чудища, своего рода уступку привычному порядку вещей, которой уж точно никто не ожидал.

Отец катается на кресле взад-вперед, ударяется им об стол, его исхудавшие ноги вздрагивают от каждого столкновения, он весь мечется от нетерпения: то, что сейчас происходит на нашей кухне, – шумный праздник его жизни, великие перемены, он даже просить о таком не смел, а тут явилось благословение, которого ранее не посылал ему ни один святой.

Близнецы уже завладели пультом, они внимательно разглядывают его, изучают функции; телевизор старый, ему уже, наверное, больше пяти лет, для других это мусор, для нас – манна небесная.

Я ничего не говорю, стою поодаль от стола – я все-таки не в первый раз вижу телевизор, в чужих домах мне доводилось видеть разные аппараты, на другие я заглядывалась в витринах магазинов электроники, на экраны третьих – тех, что вешают на стену под потолок, – глядела в пабах и в барах любовалась ими, ненавидела, восхищалась, забывала, но все-таки хотела иметь такой же.

Жизнь без телевизора была нашим проклятьем и нашей причудой, мы могли говорить об этом во всеуслышание и дерзко заявлять: у меня нет этой штуки, ничего не знаю, понятия не имею, о чем речь.

Долгое время мы находились в стороне от разговоров, с трудом пытались уловить смысл чужих бесед, темой которых становилось нечто непостижимое, – да, так мы узнали, что значит «невозможное», столкнулись с ним, потому что вещь или принадлежит тебе, или не принадлежит, ты или можешь ее потрогать, лизнуть, стереть с нее пыль, сломать, или не можешь; именно состояние неимения стало моим кордоном, на охране которого я стояла.

Легкость, с какой мать сообщает нам о том, что нарушила свое же собственное правило, встреча с тем, что представлялось нам избыточным, неоправданным, выбивают меня из колеи, я, точно кукла с кудрявыми локонами и кружевами на юбке, молча сажусь за стол, а они продолжают суетиться, отцовское кресло со стуком врезается в деревянную ножку, кухня похожа на черную дыру, которая засасывает нас, ее гравитационное поле не позволяет нам двигаться.

Потребовалось немного работы руками, череда проклятий, перестановка мебели в поисках отверстия, в которое можно просунуть провод от антенны, пересмотр наших потребностей, возведение импровизированного алтаря – и вот телевизор находит себе место в гостиной у стены, на двух ящиках из-под фруктов, в которых мать обычно хранит лук и картошку; она взяла проволоку, связала их между собой ловкими быстрыми движениями, в ее воображении они уже обрели декор и пестрят цветами, посаженными на клей.

Близнецы, вытаращив глаза от волнения, устраиваются на диване, отец наконец отклеивается от стола, подъезжает к нужному месту, описав полукруг, мать садится на подлокотник, диван у нас маленький, никто не предполагал, что нам понадобится уместиться на нем всем семейством, незачем одновременно занимать одно и то же место, потому что раньше у стены не на что было смотреть, а нам не о чем было говорить.

Телевизор включается, и мы как будто настраиваемся на одну волну, ослабляем нашу внутреннюю оборону – иммунитет против нормальности, я все еще сижу за кухонным столом и вижу в дверном проеме их покачивающиеся затылки, вытянутые напряженные шеи, слышу их реплики, слышу, как они начинают ссориться, потому что не смогли договориться еще раньше, и, словно волею печального совпадения, их перепалка воспроизводится на экране.

За короткое время они успевают поспорить из-за чужого спора, поспорить о том, есть ли толк в спорах, поспорить из-за того, что стоило только полчаса посмотреть телевизор – и уже начался спор, поспорить о наличии телевизора, об отсутствии телевизора, о собственной неспособности молча и воспитанно посмотреть программу передач на государственном канале.

Я встаю, но меня никто не замечает, мне хочется есть, но неизвестно, когда будет готов ужин, я возвращаюсь в комнату и разглядываю лист бумаги, на котором нарисован поезд, смотрю на точку А – место, куда ударил первый разряд молнии, в точку В, куда ударил второй, на стрелку, которая обозначает движение поезда, на точку М – это я, та я, что сидит в вагоне, и та, что осталась на скамейке, точно знает: та я, что в поезде, обречена, потому что, если в поезд во время движения дважды ударит молния, до пункта назначения ему не доехать.

* * *

Однажды июньским днем я иду к озеру, прихватив с собой учебники, герменевтический круг, скептицизм Монтеня, процесс над Галилеем, – я готовлюсь сразу к трем или четырем экзаменам; автоматы, консультации, рефераты, которые нужно дописать, озерный бриз, не имеющий вкуса и запаха, я опускаю ноги в воду.

Прошли месяцы школьных каникул и веселых брызг, долгие дни, ленивые жаркие полуденные часы, я снова попалась в клетку, заперла себя в очередном летнем отпуске, таком кратком и незначительном, что он проносится мимо, как луч света. Лето стало короче, озеро в лучах заката похоже на тигра: свет распадается на полосы – желтые и черные – там, куда солнце еще дотягивается, а с другой стороны уже надвигается ночь. Когда я беру с собой книги и устраиваюсь на пляже возле старого города, то всегда смотрю на небо, наблюдаю, как зарево понемногу исчезает с домов и, даже если нет ни облака, дымка сгущается и покрывает все вокруг.

Я разворачиваюсь спиной к закату и иду назад – туда, где оставила свое полотенце, – вижу стоящую в паре метров девушку, она тоже разглядывает меня, держит на поводке маленькую собачку. Поводок голубой, девочка желтая, она подходит, широко улыбается и представляется:

– Я Элена.

Я уже видела ее в Ангвилларе, но только издали, казалось, она всегда и везде к месту, осторожна и окружена подругами. Хоть нас так никто и не представил, я кое-что знала о ней: в какую школу она ходила раньше, с кем встречалась, знала о той ночи, когда она перепила и поехала в «Лебедей» – так называется дискотека в Витербо, – и пока она танцевала, черное платье сползло, обнажив ее большую грудь, многие потом клялись, что видели ее левый сосок.

Я вполголоса называю свое имя, мне совершенно не хочется поддерживать разговор, все мысли заняты учебой, поездка на озеро задумывалась как сопровождение к занятиям, а не способ отвлечься, сегодня только среда, поэтому купальщиков мало, даже летом и даже там, где мы сейчас находимся, под скалой, рядом с местом, где дорога круто поворачивает в сторону, его еще называют «кружевной каймой».

Элена отвечает, что знает, кто я, что видела меня в окрестностях с подругой, похожей на актрису, и я говорю, что ее зовут Ирис. Элена устраивается на моем полотенце, отпускает собаку, и та бежит к воде, обнюхивая камни, а сама она принимается рассказывать много разных вещей о себе: где живет, как так вышло, что никто не удосужился нас познакомить, кажется, что траектории наших жизней до этой минуты лишь слегка соприкасались; она перечисляет, где и как мы могли столкнуться, она учится на модного журналиста и не уверена, что у нее когда-нибудь будут хорошие оценки, читает приключенческие романы, любит путешествовать, в детстве занималась балетом, но ноги у нее кривые и не получается держать равновесие.

То, о чем она рассказывает, мне неинтересно, хочется вытащить из сумки книги и возобновить чтение с того места, на котором оборвалась нить моих размышлений, я проклинаю себя за то, что вообще вышла из дома, лучше бы закрылась на ключ в комнате, придвинув к столу вентилятор.

Элена радуется нашей случайной встрече, а мне непонятен ее энтузиазм, я не могу никак его объяснить, она кажется дружелюбной, непринужденной, совсем не скованной, отлично шутит, и я думаю, что она красивая: у нее загорелые, пусть и не слишком длинные ноги, пышная грудь, тонкая талия; присмотревшись получше, я замечаю, что волосы у нее крашеные, и тут же узнаю, что ее мать действительно работает в парикмахерской, может, я тоже хочу туда сходить, салон недалеко от церкви Святого Франциска, я же отвечаю, что меня тоже стрижет мать, не потому, что это ее работа, а потому, что в этом есть необходимость.

Элена все равно предлагает пройтись до салона, хотя бы сделать маникюр гель-лаком – черным, серебристым, серым, – кажется, мне как раз лучше всего пойдет серый, бесплатно, в подарок, а потом можно будет вместе выпить чего-нибудь.

Говорю, даже не знаю, посмотрим, я не особо много внимания уделяю лаку на ногтях и игристому вину, что пьют в качестве аперитива.

Мы все равно обмениваемся номерами, и она оставляет меня в покое, чтобы я могла позаниматься, встает, отряхивает свое платьице в горошек, подзывает пса – его зовут Джин, – улыбается и поясняет, что это в честь напитка, как джин-тоник, я же смотрю, как она удаляется, покачивая бедрами, Джин снова бежит на поводке, он снова голубого цвета, а Элена – снова желтого.

С тех пор она часто пишет мне, но не наседает, она не назойливая, но с завидным постоянством заезжает за мной на новой белоснежной машине, похожей на городские такси, говорит, как славно было бы доехать до пляжа во Фреджене, на озере есть частный яхт-клуб, туда никто не ходит, поэтому вода чистая, рядом стоят лодки, лужайка всегда аккуратно пострижена, а еще она нашла в интернете рецепт домашнего кетчупа, хочет приготовить и макать в него начос и картошку фри.

После стольких лет безразличия Ирис знаки внимания со стороны Элены вызывают у меня чувство, что я ей важна, поэтому я без особых колебаний вовлекаюсь в придуманные ею авантюры, на время откладываю книги и ухожу на пляж, потягиваю «Маргариту», делаю вид, что умею готовить, пытаюсь приготовить соус гуакамоле, смотрю телевизор с отцом Элены, он адвокат и культурист, и ее младшим братом, который обожает горы и фотографирует диких коз и альпийских козлов.

Мы вместе смотрим ее любимые фильмы с Одри Хепберн – «Завтрак у Тиффани» и «Сабрину», – засыпаем в одной кровати, нас словно охраняют стены ее комнаты, увешанные черно-белыми модными плакатами и вырезками с Синди Кроуфорд, Наоми Кэмпбелл и нью-йоркскими небоскребами; заветная мечта Элены – поселиться на Манхэттене, но можно и в Калифорнии или в Голливуде – словом, везде, где есть вода, она говорит, что в Штатах причалы называют пирсами, они длинные и совсем не похожи на наш, маленький, скользкий, ни на что не годный, рядом с американскими пирсами есть луна-парки, а пляжи такие огромные, что там можно играть в теннис.

Мы лежим на полосатых шезлонгах в яхт-клубе и пьем апельсиновый лимонад, я рассказываю Элене кое-что о себе, о своем душном, губительном доме, который пожирает людей и вещи, доме-убийце, об отце и матери, о том, что тоскую по брату, о розовом медведе в моей комнате – Ирис нарекла его Баббл, в честь жвачки из нашего детства, – о близнецах и об их неисправимом великодушии.

Мне удается составлять осмысленные фразы и как-то определить, кто для меня Андреа, в общих чертах пожаловаться на наше прошлое и воспеть настоящее, впервые пытаюсь облечь в слова то, что мне довелось пережить, не рассказываю о ночах с выключенными фарами, проведенных с Кристиано, намеренно не касаюсь отдельных событий, стараясь казаться привлекательной, загадочной, часто говорю: «Эх, знала бы ты! Чего со мной только не случалось, впрочем, ладно, забей, иногда я теряю голову, натурально теряю эту дурную башку». Внезапно то, что я слегка с гнильцой, становится понятным и уместным: я становлюсь девушкой, в глазах которой таится нечто необъяснимое, и это в ней завораживает.

В конце концов я заявляю, что хотела бы жить где-нибудь далеко, в Конго, Японии, Полинезии, что я бы, как и она, не отказалась каждое утро завтракать, сидя напротив витрины ювелирного магазина, замирать, разглядывая колье и серьги, которые не могу купить.

Наше времяпрепровождение с Эленой выглядит таким естественным, мы становимся близки, как будто познакомились еще в детстве и она сопровождала меня всю жизнь, а вместе с ней приходят и вещи, о которых я раньше и помыслить не могла. Элена находит тысячи способов платить как можно меньше, но при этом веселиться по полной, не дуется, если я беру с собой книги и занимаюсь, она придумала несколько своеобразных ритуалов для нас, например ездить на машине смотреть закат на озере, когда мы возвращаемся с моря; закат знаменует собой конец дня, солнце не может окунуться в воду, та лишь отражает его тускнеющие лучи.

Мы говорим:

– Пока, солнце, прощай, солнце, – и смеемся.

Ирис не рада моему новому знакомству, при встрече она постоянно твердит, что не нужно доверять Элене, я же думаю, все дело в ревности и угрызениях совести: теперь, когда я больше не одна, когда перестала быть третьей лишней, она опасается, что я могу предпочесть ей кого-нибудь другого; то, что я могу ей досадить, лишить ее надежды, буквально заводит меня, и я упиваюсь своим злорадством – жизнь идет, и ты получаешь то, что взрастил, пожинаешь плоды своих ошибок.

У Элены нет парня, она недавно вышла из долгих отношений – почти шесть лет! – и старается рассказать все возможное об Алессио, ее былой любви, от его цвета волос до того, как он вытирал пододеяльником живот, закончив свое постельное представление, поэтому я тоже говорю о телах, расставаниях, любовных перипетиях, и моя речь льется с какой-то необычайной, невероятной легкостью, сама собой, стоит мне только открыть рот.

Заканчивается сессия, и у меня получается хорошо сдать все экзамены: на двух я получила максимум – тридцать баллов, на остальных – двадцать восемь и двадцать пять, – эта последняя оценка довела меня до слез, я порвала две тетради и подумывала сожрать четыре пачки распечаток, я старалась, училась, ночами – как сова, как куница, – я стала зверем, что показывается только в темноте и просто хочет выжить.

Элена сдала всего один экзамен, но выглядит беззаботной, кажется, она рада, что может развлекаться еще пару-тройку месяцев и не думать ни о чем, она уговаривает меня отпраздновать, просит привести Андреа и пару его друзей, я сдаюсь, я полна решимости как минимум на месяц забыть об учебе и тетрадях с заметками, – так рождается новая летняя компания, возникает из ниоткуда, и неизвестно, как скоро она исчезнет, будто очередная комета.

Желая похвастаться новообретенной дружбой, на вечеринку я зову Ирис, мы все собираемся перед платным пляжем, на котором уже закрыли все зонтики и сложили шезлонги, у нас с собой три бутылки теплого белого вина и музыка, доносящаяся из колонок автомобиля с опущенными стеклами, я пью, пью, пью, смеюсь и жеманно опираюсь на плечо Элены, повторяю ее нежные движения в танце, а потом беру ее за руку и тащу к воде. Андреа ныряет вслед за нами, остальные – за ним. Ирис остается на берегу, у нее сухие волосы, вытянувшееся лицо, она похожа на черного ворона.

Ее печаль вызывает у меня безудержную радость, я скачу среди волн, распускаю волосы и трясу головой, у меня крепкие бедра, тонкие икры, я бледная, моя рыжая грива на фоне неба кажется кровавым пятном, у меня по венам как будто разливается это неожиданное ощущение собственной красоты, ощущение счастья: я получила то, чего желала, мне не пришлось изворачиваться, не пришлось никого бить, толкаться и распихивать локтями, теперь я обрела то, чем можно гордиться, уверенность, что я могу нравиться всякому, кто на меня взглянет.

Снова смеюсь – счастливая, опьяневшая, – запрыгиваю на руки к Андреа и целую его, кругом вода, он напоминает змею, а я – осьминога, музыку еле слышно, но она звенит в воздухе, и кто-то, проезжая на мопеде по шоссе, нажимает на клаксон, как будто хочет сказать нам, что мы все делаем правильно, мы смелые, свободные, взрослые.

Сейчас я и правда чувствую, как будто выросла, взошла, как тесто, накрытое полотенцем, я поднялась, напиталась воздухом, хвалюсь и надуваюсь от гордости за свои успехи: экзамены сданы, Андреа меня любит – конечно, любит, – Ирис поплатилась за свои слова о том, что я «смелая», за десять пунктов, которые дают мне право ее ненавидеть, Элена – как шальная пуля, как прыжок в будущее, стало ясно, что я теперь могу делать что хочу и быть кем хочу.

Я издаю низкий гортанный звук, похожий на крик озерной птицы, подражаю какому-то животному из Красной книги, извиваюсь, как уж, представляю, что у меня вместо ног перепончатые лапы, как у чаек, задержав дыхание, делаю кувырок под водой, мне пришлось тяжко, пришлось многое разрушить, но теперь я здесь – мне тоже доступно безграничное счастье.

Я сглатываю озерную воду, и у меня вырывается смешок: она пресная, нет, сладкая, приторная, у этой воды, у этого болота вкус как у черешни, как у мандаринового варенья, как у зефира, я кричу во весь голос: озерная вода всегда была сладкой!

И повторяю:

– Озерная вода сладкая!..

Я кричу во весь голос.

* * *

– Кристиано, окажи услугу. Подъезжай к моему дому, захвати с собой два закрытых шлема, две канистры бензина и прикрой чем-нибудь номер мопеда.

Я вешаю трубку, моя рука дрожит, ходит ходуном, если бы я сейчас держала в ней чашку кофе, то непременно разлила бы его на пол. Я стою в одних трусах, часто дышу, рассматриваю свои ступни, они тоже дрожат, будто вибрируют, я хватаю черный кружевной бюстгальтер, застегиваю его, сначала спереди, потом переворачиваю крючками назад, поправляю чашечки, уместив в них грудь, надеваю лямки на плечи, натягиваю черные джинсы, до того лежавшие на стуле, надеваю кроссовки, ищу толстовку, но вокруг все двоится, троится.

Прошло уже пять часов, а я так и не обрела покоя, не могу ни присесть, ни опереться о стену, я помочилась уже десять раз и потеряла больше жидкости, чем было нужно, я как будто таю.

Телефон зазвонил, когда я еще в пижаме жевала яблоко, я старательно почистила его, держала нож так, чтобы не пораниться, снимала кожуру, не отрывая взгляда от плода.

В трубке кто-то смеялся, но я не смогла распознать, кому принадлежал этот смех и этот голос; звонивший сказал, что Андреа кое-что натворил, может, я хочу узнать, что именно?

Я ответила, что не хочу, бросила трубку, номер был незнакомый, пару минут спустя пришло сообщение от самого Андреа: «Пожалуйста, прости меня, ничего не было, клянусь, я просто зашел выпить кофе».

Я снова и снова смотрела на экран «Моторолы» – старой, верной, неубиваемой – и надеялась, что она взорвется, со всеми сообщениями и контактами, отпечатками дней и месяцев.

Незнакомец позвонил снова, на этот раз со скрытого номера, на этот раз я решила выслушать его.

– Твой парень замутил с твоей подругой, мы около ее дома, он там с ней, мы уже трижды звонили в домофон, а он все не выходит.

Я помотала головой из стороны в сторону, как будто пытаясь стряхнуть с себя невыносимую правду, потом снова услышала смех в трубке – смеялись надо мной, – а потом звонок прервался.

Я позвонила Андреа, он не ответил, позвонила снова, он опять не ответил, позвонила три-четыре-пять раз, он так и не ответил; тогда, пробежавшись по сохраненным номерам, я набрала Ирис.

– Андреа с тобой? – спросила я, даже не здороваясь.

– Со мной? Нет, я у бабушки в Монтерози, а что? Что-то случилось?

– Говорят, Андреа дома у кого-то из моих подруг.

– Не у меня.

На заднем плане слышались звуки, доносящиеся с кухни, включенный телевизор, шел выпуск новостей на местном канале, звон тарелок в мойке, я повесила трубку.

Я почувствовала, как будто меня начали душить, всадили в горло гарпун, я почти потеряла сознание, лишилась чувств, начала бродить взад-вперед по комнате, туда-сюда, вверх-вниз, открыла окно, на улице ездили автомобили, хозяева выводили собак на поводке на вечернюю прогулку, виднелось дерево – то самое, от которого мы с Медведем отпилили ветку на Рождество.

Я снова попыталась позвонить Андреа, он ответил, говорил нервно, что-то неясно бормотал, каялся, пересказывал какие-то события, запоздалые сведения, заявил, что все вышло случайно, да, они общались, но как друзья, и в тот вечер какие-то ребята непонятно как и зачем проследили за ним, а он просто зашел поболтать.

Я сказала:

– Не понимаю, о чем ты.

Он повторил, что сегодня у Элены дома никого не было, они просто хотели поговорить, а потом что-то пошло не так, но он хотел во всем мне признаться, знал, что это неправильно, и теперь он просто в отчаянии, именно так и сказал: «В отчаянии», – и только тогда я очнулась, широко раскрыла глаза, увидела комнату, увидела саму себя и отключила телефон.

Теперь я открываю дверцу шкафа и залезаю рукой туда, где в беспорядке перемешаны мои вещи: непарные носки, рваная одежда, линейки, угольники, засаленные тетради, ракетка, оставшаяся со средней школы, плакат, подаренный на восемнадцатилетие, – и наконец нахожу то, что нужно, хватаю и вытаскиваю наружу.

Я несколько раз встряхиваю футболку с буквой S – один, два, три, – надеваю ее через голову, просовываю руки в рукава, поверх надеваю черную толстовку, которую тоже нашла, застегиваю молнию до подбородка, набрасываю капюшон, прячу волосы.

Говорю матери, что хочу прогуляться, она отвечает, что я и так слишком много гуляю и сегодня никуда не пойду, но я уже на лестнице, выхожу на улицу.

Она больше не знает, как заставить меня что-то делать, лишив той или иной вещи, она больше ничего не может у меня отобрать, не может связать мне руки за спиной, если я делаю ими что-то не то, не может оставить без ужина, если я не слушаюсь, не может нарочно не постирать мои трусы, если я поздно возвращаюсь домой, чтобы я сделала так, как она просит: осталась с ней дома и училась, училась до потери пульса. Мне хочется крикнуть ей:

– Все, ма, прошло то время, когда ты могла отпустить меня или запереть дома, когда ты сидела у входной двери, а мы с Мариано бегали по бетонной площадке, где уже не было шприцев, где ты уничтожила всех тараканов и все болезни.

Я, как змея на солнце, сбрасываю с себя невинность, словно старую кожу, я меняюсь, а она будто всегда остается собой, она как статуя материнства, высеченная из куска мрамора.

Кристиано несет шлем, просунув руку под ремешок, на подножке мопеда балансируют две канистры, вот я уже рядом, беру второй шлем, надеваю его и опускаю стекло.

Ему не нужно задавать вопросов: пяти часов достаточно, чтобы все в округе узнали обо всем, о чем следовало. Кристиано не ставит под сомнение мой поступок, он считает, что месть вполне заслуженна, поэтому я позвонила именно ему: он знает, что такое справедливость.

Я поднимаю одну из наполненных бензином канистр и, усевшись позади Кристиано, зажимаю ее между нами, мы придерживаем их, как детей, руками и ногами и трогаемся с места.

Я кричу, по какому адресу ехать, где сворачивать, и он направляется туда, несется во весь опор, желая обогнать время, – часы теперь не тикают, а бьют, как набат, в наших головах.

На улице никого нет, время ужина давно прошло, возле дома на две семьи, где живет Андреа Колетта, стоят лишь припаркованные машины; я слезаю с мопеда, вижу его номер с аббревиатурой нашей коммуны – Ангвиллара-Сабация, – торчащую на крыше антенну радиоприемника, зеленоватую обивку кресел, она не похожа на машину его отца – ту самую, на которой я выместила свой гнев ранее, – теперь передо мной его любимица, его главное средство передвижения, он сам выбрал для нее магнитолу и особенно гордится тем, что в ней есть кондиционер. Кристиано тем временем оставил мопед за углом и теперь стоит под фонарем, рассматривает наши тени на асфальте. Мы оба еще в шлемах, держим в руках канистры, прижимаем их к себе с нежностью и любовью; Кристиано смотрит на меня, как бы спрашивая, уверена ли я, может ли он действовать дальше, я энергично киваю, наклоняю шлем вперед, говорю «да», и вот мы кружимся в танце, вот она – ключевая сцена, неожиданный поворот.

Я открываю канистру, отвинчивая черную пробку, окидываю взглядом габариты и форму машины, которые так ненавижу, подхожу и обливаю бензином колеса и капот, как будто это ноги, руки, позвоночник врага. Кристиано собирается сделать то же самое, но я указываю ему на остальные машины, их около пяти, стоят в ряд, он кивает, ему кажется, что это отличная мысль, одна машина лишь наделает шуму, а пять – посеют страх и панику. Мы обливаем их все, теперь они пропитались бензином, как печенье в тирамису, как бисквитный корж, как губка под душем, – бензин заливает лобовые стекла, окна, фары, дворники.

Я глубоко дышу под шлемом, сглатываю ярость, всю, которую прятала внутри, которую облекала в нелепые наряды по большим праздникам, за которой наблюдала издалека, пока она танцевала, которая была для меня под запретом, но которая всегда мне принадлежала и принадлежит, я хочу пестовать ее, потом чувствую, как шея деревенеет, руки становятся горячее, болят. Мы бросаем канистры около машин, Кристиано достает из кармана коробок спичек, длинных, с голубыми кончиками, зажигает пять, три из них передает мне.

Я смотрю на их охваченные пламенем головки, как спички прогорают у меня перед глазами, вспоминаю сообщение, которое получила на Новый год: «Думаю о тебе», – а еще: «Тебе очень идет белый цвет», – а еще: «Мы исчезли, никто нас не найдет», – запах постельного белья и лосьона после бритья, лежащие на комоде презервативы, полотенце на талии, дверь раздевалки, которая открывается во второй раз, Андреа выходит оттуда, Карлотта говорит: «А вот и я», – а я промокла насквозь, с меня течет вода, пот, одиночество.

Я бросаю в машины спички, по одной, бензин вспыхивает, поднимается едкий дым.

Кристиано уговаривает меня, надо сейчас же убираться отсюда, вскакивает на мопед и кричит на диалекте:

– Быстрее!

А я застыла перед охваченными огнем машинами: пламя манит меня, для меня все, что способно сломать, растерзать на куски, разрушить, уничтожить, извести, – все это сказочно прекрасно. Вот она, моя суперсила: смотреть на то, как вещи, дома и люди страдают.

* * *

Мои глаза широко открыты, мои глаза полны злобы, я кручу педали на извилистой дороге, проезжаю мимо склона того, что давным-давно было вулканом, ведь так и появилось наше озеро – в результате внутреннего взрыва.

Солнце село, на моем велосипеде нет фонарика, дорога плохо освещена, приходится полагаться на память и на уличные светильники, я не отрываю руку от руля, чтобы показать, что еду направо, просто поворачиваю и ныряю в проулок, который ведет к набережной Муз, там бары и пляжные кафе, там я провела первое лето с Ирис, там проходила дискотека, где я познакомилась с Кристиано, там мы праздновали окончание экзаменов пару месяцев назад, я напилась и думала, что теперь моя жизнь станет чередой чудесных событий.

Снова сворачиваю направо, дорога переходит в насыпь, впереди всего один пляж, он уже закрыт, на иссиня-черном песке пляжа виднеется деревянная конструкция – спасательная вышка, пользоваться ею нельзя, доски прогнили, если забраться наверх, она может рухнуть.

Еще я вижу белую машину, напоминающую городское такси, принимаю к обочине, бросаю велосипед возле бара – большая ставня опущена, поверх нее решетка.

Элена сидит на песке, ее фигуру освещают сияние луны и неяркий фонарь, больше вокруг никого.

Пару часов назад я получила от нее длинное сообщение, она рассказывала о своем разбитом сердце, превратностях судьбы, борьбе с собственными желаниями, выдавала наспех слепленные оправдания, предлагала встретиться через час, умоляла прийти, ведь только в личном разговоре она сможет все объяснить. Она неправильно ставила знаки препинания, тут и там возникали большие буквы, графические ударения вместо апострофов, «чё» вместо «что». Ее небрежность задела меня, буквально пробрала до костей, до самого костного мозга, она даже не потрудилась перечитать сообщение, вылила на меня свои жалкие извинения, будто помои, выдавила из себя этот мышиный писк, даже не озаботилась попросить прощения как подобает, с достоинством, с должным уважением к словам.

Заметив меня, она встает с земли, и я вижу на ее лице замешательство, как будто перед ней абсолютно незнакомый человек, я широкими шагами направляюсь к ней, кроссовки утопают в песке.

У Элены виноватый, сокрушенный вид, но это напускное, она невинно глядит на меня широко распахнутыми глазами, объясняет, что все это ошибка, так не должно было случиться, но так вышло, ведь бывает так, что вещи просто случаются, как наступает день, как появляются цветочные горшки на балконе, бабочки на водосточном желобе, косточки в персиках, это всего лишь одно событие из множества возможных на нашей перенаселенной, утомленной планете.

Говорит, она ужасно провела это время, эту неделю, она плакала ночи напролет; я же не плакала ни разу, ни целую ночь, ни половину, ни четверть. И потом, этот кошмар на улице, где живет Андреа, деревья в саду загорелись, везде угольно-черный дым, даже на следующее утро остовы машин еще дымились, парапеты из туфа на парковке закоптились, стекла полопались, улица превратилась в кладбище металлолома, постоянно пахнет гарью, прожженной тканью, паленой резиной, пластиком.

Я киваю, как будто правда осознаю масштабы бедствия, конечно, огонь нанес ущерб и принес сложности, напугал всех, и эта мысль радует меня и утешает, потому что своим жестом я не хотела никого прощать, умерить чужую боль или окружить заботой, я упиваюсь счастьем, глядя на мир, едва уцелевший после пожара.

Два голоса прозвучали почти одновременно, как будто мне за короткий промежуток времени вкололи две ядовитые инъекции: сначала предательство Андреа, потом пожар в Резиденца Клаудия, где дома стоят вплотную, а в саду растут бугенвиллеи и оливковые деревья. Сейчас люди только этот пожар и обсуждают, выдвигают гипотезы и строят домыслы, от них такое чувство, будто валяешься в грязи рядом с прудом, где не встретить ни сверчков, ни лягушек, народ соревнуется, кто первым угадает причину, кто может рассказать больше новостей остальным, – мы как распростертое на земле тело, а они как псы, жаждущие свежего мяса, они уже начали грызть нас – и начали с локтевых костей.

Элене недостает храбрости спросить, я ли это сделала, у нее недостаточно сведений, чтобы понять, как и кто мне помогал, пазл в голове не складывается, она не может предугадать мой настрой, вспышки безумия, мои непредсказуемые и преувеличенно сильные реакции, хотя в них всегда присутствует система, поэтому она заводит разговор о нашей дружбе, чем только усугубляет все.

Она признается, что Андреа ей действительно нравится, она в него влюблена, упирает на то, как сильно ее чувство, ведь иначе я не смогу понять резкую перемену в ее поведении и ее поступок все так же будет выглядеть как шалость, как легкомысленный жест, но если уж речь о любви, что тут скажешь – можно оправдать и придать значение любому решению, все превращается в поэтическую вольность.

Их давняя история с Андреа – они и познакомились-то всего пару месяцев назад – по-настоящему запала ей в душу, поселилась где-то внутри, у нее сразу появилось ощущение, что они должны принадлежать друг другу, стало нестерпимо, невозможно сдерживать свои желания, не прислушиваться к собственным чувствам. Я не уверена, что правильно расслышала, поэтому спросила – прислушиваться к чему?

– К чувствам.

Я снова принимаюсь энергично кивать, утвердительно качаю головой вниз и вверх, опускаю и поднимаю подбородок, всем телом откликаюсь на ее исповедь.

Несколько лет назад Кристиано рассказал мне одну историю о нашем озере: в прошлом оно находилось в самом центре Сабации, процветающего города, где активно шла торговля, а посевы на близлежащих полях не знали ни засухи, ни других напастей, на рынке, на улицах всего было в достатке, только вот люди всегда казались расстроенными, язвительными, резкими, никто из них не отличался положительными качествами. Поэтому Господь покарал город и его обитателей: он наслал на город сильнейший ливень – вода заливала дома, стены, внутренние дворики, развешанное на веревках белье, хлев, куда загоняли свиней, конюшни; она все лилась и лилась, и вскоре потоп поглотил Сабацию. Лишь одна девушка спаслась: некий загадочный юноша уговорил ее сбежать с ним. Она обратилась к Господу, взмолилась о прощении и отправилась в церковь вдали от города, где поклялась, что навечно останется чистой, святой.

Я смотрю на озеро – теперь оно снова потемнело, стало неподвижным, не издает ни звука, как будто умирает, погрузилось в болезненный сон.

Я как-то потеряла нить разговора, не помню, о чем говорила Элена, а она тем временем расплакалась, вижу, как она вытаскивает из кармана потрепанный платочек, промокает ресницы, а затем завершает свою речь, которую я прослушала, заявлением, что я ей дорога, она без меня не может, у нее и в планах не было делать ничего такого.

– Все уже случилось, – говорю я, желая дать ей понять, что я все поняла, я ее услышала и остаюсь с ней.

Она кивает, смотрит на меня, отвечает – да, именно так, – как будто речь о чем-то очевидном, что мы претворили в слова; кажется, теперь все понятно – у всего есть начало и конец.

Теперь я знаю, я абсолютно уверена, что на дне озера нет никакой Сабации, как нет вертепа под молом, как нет призраков в замке Орсини-Одескальки, нет и ведьм, что бродят среди песчаных дюн на закате. Маленькие старые города живут выдумками, напрасными россказнями, они придумали мифы о камнях и вулканических породах, желая легендами изгнать всех злых и бесчестных, покарать их, смыть их грехи, но одних историй недостаточно, в них нет всей правды, ясное дело, не было никакого обращения в веру, никакой чудом выжившей девушки, никакого благословения; есть лишь девушки из плоти и крови, вроде меня.

Элена тем временем заводит разговор о нашей дружбе, ведь она еще существует, она жива, без сомнения, подруга разглядела во мне что-то свое, мы нашли друг друга, и отдаляться сейчас слишком больно, все равно что рассечь кожу скальпелем, мы не справимся друг без друга, да и как можно позволить, чтобы какой-то миг, какая-то глупая ошибка разрушила наше единство, нашу крепкую, двужильную связь.

Мне вспомнилась фраза, ее написали Ирис и Агата на плакате к моему восемнадцатилетию: «Дружба рождается в ту секунду, когда кто-то говорит другому: „Правда? И ты тоже? Я думала, я одна такая“».

Тогда я еще ближе подхожу к Элене и ударяю ее в ногу чуть выше колена, всей стопой, лягаюсь, как осел, бью копытом, как корова; она кричит и сгибается пополам, хватается за ногу, ей, ясное дело, больно, невыносимо больно; я обеими руками вцепляюсь в ее светлые волосы, у корней они чуть темнее, а кончики выгорели на солнце, что есть сил тяну ее за вихры, как грузчики таскают мешки в порту, выгружая их с корабля, мешки с производственными отходами, которые сливают в море и загрязняют воду, волоку ее по черному песку, ее тело оставляет борозды, ее присутствие на пляже становится видимым, она оставляет на берегу частицы себя, капельки слюны.

Элена пытается вырываться, брыкается, машет ногами и руками, ударяет меня, а я молча, бесчувственно принимаю ее удары, чувствую себя чем-то вроде бетонного шара, без выбоин, без щербинок и трещин, через которые можно просочиться; нет ничего, что заставило бы меня остановиться, и я продолжаю тащить ее тело: грудь четвертого размера, узкие бедра, ягодицы, которые отлично смотрятся в стрингах, нос немного картошкой, ступни, как у неудавшейся балерины; дотащив ее до воды, я еще пару раз бью ее ногой, хватаю за голову, окунаю в озеро и сажусь сверху, держу ее, чтобы не двигалась, как под наркозом.

Сложно не давать ей вдыхать – она продолжает сопротивляться, бьется, точно рыба, только попавшаяся на крючок, она поднимает голову и хватает воздух, снова погружается под воду, пинается, царапается, кричит, плачет, ее голос превращается в бульканье, я уже намочила кроссовки и джинсы почти до колена, но захожу все глубже, давлю со всей силы на ее тело, словно оно – гора грязного белья, которую нужно прополоскать, выполоскать мыло, вывести красное пятно от соуса с белой ткани.

Мы держим открытые коробки с пиццей на коленях, у нее хрустящая корочка, соус стекает по рукам и попадает мне на платье, Андреа говорит: «Поехали на танцы».

У меня с головой не в порядке, мало ли что может случиться, если я сойду с ума, окончательно ее потеряю, твержу я и наполняюсь энергией от одного вида этой моей сущности: полная ярости, я внушаю страх и уважение, вместе с ней я сражаюсь со смешками во время того телефонного звонка, против оправданий Андреа, что он просто зашел на кофе, против того, что у меня одним махом, когда я просто чистила яблоко, отняли ощущение счастья, которое я только недавно испытала, счастья, в которое я наконец поверила, которое я питала, заботилась о нем, поливала, как цветок, против того, что наша с Андреа история – что-то важное для меня, я сама всегда это говорила, теперь же она навсегда потеряла смысл, как и все, что случается в юности.

Эта жизнь, которую я сжимаю коленями, держу в руках, как гроздь винограда, как книгу или лампу, должна завершиться, потому что так устроен цикл эпох, жизни зверей, смены времен года, так уж случается – что-то заканчивается.

Элена все слабее сопротивляется моему натиску, желанию убить, пузырьков на поверхности все меньше, ее рывки и конвульсии становятся все слабее, еще пара секунд – время, чтобы сказать «пока», сказать «прощай», сказать «я тебя люблю», – перед тем, как ее не станет.

Но затем я слышу чьи-то голоса на пляже – разговор мужчины и женщины, женщина говорит, что все обойдется в пятьдесят евро, мужчина отвечает: пятьдесят как-то много, мне кажется, – они подходят ближе, бредут по песку, они нас вот-вот заметят, увидят, что стою на четвереньках в воде, а она уже под водой.

Мне приходится отпустить Элену, попрощаться со своим гневом; она выныривает из воды, вся посинела, у нее потерянный вид, широко раскрытые глаза – как у человека, который надел на голову пакет и задыхается, – она набирает в легкие влажный озерный воздух, дышит полной грудью, а я бегу к дороге и к своему велосипеду, не оборачиваясь, думаю, что пройдет пара минут, и она начнет верещать, погонится за мной на своей машине, собьет, пока я буду возвращаться домой, или же позовет на помощь, и под окнами Антонии возникнут полицейские машины.

Ее приятель, офицер с сицилийским акцентом, скажет:

– А я тебя предупреждал, за ней нужен глаз да глаз, по твоей дочке тюрьма плачет, она чуть не убила человека, хотя чего еще ждать от рыжей женщины, выросшей в такой семье?

Сегодня ночью луна упала

В роще не видно ни земли, ни травы, одни только сухие листья одного и того же цвета, тонкая хрустящая скатерть из маленьких листьев, карамелизованный сахар и миндаль. Кристиано говорит, что буковая роща в Ориоло Романо отличается от остальных, ведь деревья растут в низине; говорит, что эти деревья – настоящие долгожители, они остаются неизменными в течение многих миллионов лет, со времени после ледникового периода по сегодняшний день, хотя, может, и меньше, но даже если так, я все равно смотрю на тесно стоящие высокие стволы как на своих предков, нагих, у них есть руки и пальцы, которыми они едва прикасаются друг к другу, разжигают костры в пещерах, когда их никто не видит.

Вот он, праздник в честь окончания университета, других не будет, потому что я запретила их устраивать.

Кристиано идет впереди, он одет во все цвета камуфляжа, темная шерстяная шапочка сдвинута на затылок, на подбородке проклевывается щетина, она похожа на оранжевую манишку. У него широкие плечи, он выше меня, при ходьбе он постоянно подтягивает штаны, точно они сейчас свалятся, хотя это не так – он закрепил их ремнем. Я не вижу его маленькие, близко посаженные глаза, его зрачки, что все время кажутся мне то слишком расширенными, то слишком узкими, не могу понять, это они так реагируют на свет и темноту или же они ненастоящие, нарисованные черным маркером.

– Лучше бы ты надела что-нибудь яркое, – говорит он, не останавливаясь.

– У меня рыжие волосы, этого достаточно, чтобы никто не принял меня за кролика, – отвечаю, следуя за ним по пятам.

– Как по мне, тебе никакого толку не будет от этого диплома, правда никакого, – заявляет Кристиано, его ружье, висящее на боку и доходящее до колена, шагает вместе с ним.

– Подам документы в докторантуру, я уже начала писать проект, меня возьмут, и я продолжу учиться, – уверенно отвечаю я и крепче сжимаю рукоять, оглядываюсь, проверяю, не бегает ли кто по земле, ищу темные пятна, вслушиваюсь в звуки, которые издают дикие звери.

Очевидно, так все и будет, я умею только учиться, повторять и запоминать, они могут только разрешить мне делать это и дальше, вот мое место в обществе – стать исследовательницей, ассистентом профессора на кафедре, держаться, потому что платить будут мало, попытаться пройти конкурс и стать штатным профессором, преподавать в университете, писать книги, сделать свое имя активной ссылкой в списке преподавателей, чтобы по ней открылась моя страница.

– Из этой штуки можно даже волка уложить, – сказал мне Кристиано о своем ружье родом с Сицилии, оно называется «лупара»; ему было важно рассказать мне историю своего оружия, да и моего тоже, историю всех лупар и их происхождение.

Я подумала: вот бы здесь водились волки – мне хочется узнать, что такое настоящая охота, охотиться на кого-то злого, опасного, кого-то, кто может сожрать тебя, чья тень дремлет во чреве каждой девочки; но нет, приходится довольствоваться дроздами и кабанами, существами, лишенными благородного сказочного происхождения.

Охотиться в роще запрещено, ни у меня, ни у Кристиано нет разрешения, но он знает подходящее время и места, где егерь почти не появляется, знает, сколько времени требуется, чтобы дотащить тушу убитого животного до фургона из чащи леса.

Собак с нами нет – они наводят слишком много шума и привлекают внимание, поэтому наша охота медленная, для неудачников, нам приходится ждать, пока животное само обнаружит себя или же мы спугнем его звуками шагов. После долгого пути, в котором нас сопровождают молчание и истории про лес, Кристиано рассказывает о своих дедушке и прадедушке, о том, что случается в лачугах на окраине рощи, они кажутся пустыми, но на самом деле полны жизни, необъяснимых событий, несчастий; я замечаю кабана, его поросячью голову и жирное туловище. Он замер возле валуна, грызет землю, слишком просто застрелить его вот так, когда все слишком просто – это неинтересно, пресно, поэтому я говорю Кристиано приготовиться, потому что сейчас выстрелю, поднимаю гладкоствольную лупару, прицеливаюсь и попадаю в дерево, чтобы кабан испугался и бросился наутек. Он и правда бежит, короткие лапы едва касаются земли, такую громадину сложно не заметить, он пытается скрыться среди стволов и сухостоя, несется по жухлой листве и ревет от страха. Кристиано дважды стреляет в его сторону, но не попадает, зверь уворачивается на бегу, пропадает из вида, ищет, где вход внутрь леса, где его печень и селезенка, темное место, где тень спрячет его.

– Кристиано, давай стреляй в него, – говорю я.

Он бежит за зверем, затем останавливается и снова стреляет, стреляет и стреляет, все мимо, и я думаю, что, окажись на месте кабана разъяренный волк, он бы уже укусил Кристиано за лицо, вцепился бы в горло, под самым подбородком, тогда я подхожу ближе, обгоняю его, ищу кабана, как будто ищу сама себя.

Я представляю себя в виде зверя, я стою на четвереньках посреди леса, пытаюсь сбежать от ответственности за свои почти что преступления, обидные слова, от поступков, совершенных в порыве ярости, от ласки, которую я так и не смогла дать, от нежности, которую не смогла принять, от будущего, это я ковыляю и сворачиваюсь клубочком, у меня жесткая, как щетина, шерсть, кожистый панцирь, как у зверя, я хрюкаю, тяну носом, не желаю, чтобы кто-то арестовывал, подавал в суд, обвинял; затем я вскидываю обрез, он – часть моего тела, живое существо, мое главное умение, я прицеливаюсь, делаю то немногое, что умею, что никогда не разучусь делать.

Помню, как мы с Мариано тащили домой медведя по кличке Баббл, держа за голову и за лапы, как усаживали его, а брат потом смеялся; а еще Андреа спросил: хочешь пострелять? – и вытащил деньги из кармана джинсов, ведь он говорит со мной.

Я слышу выстрел и чувствую отдачу, благодаря рассказам Кристиано я знаю, что лупара была оружием и партизан, и мафиози, и охотников, и воинов, она одним ударом разрывает плоть кабана, раздается его громкий визг, выстрел попал точно в цель, как на большом экране, видя такой выстрел, люди аплодируют и закатывают пышные празднества; и вот зверь – его клыки и когти, мышцы и сухожилия – ухается на землю, дергает задними лапами, его брюхо и голова содрогаются, он не знает, что и как его ранило, он никогда этого не узнает, таков конец его жизни – он умирает в неведении.

Я возвращаюсь к мыслям о себе, об окончании учебы, о том, что меня ждет, о том, что, кажется, однозначно случится, без сомнений, обо всем, в необходимости и жизненной важности чего я не сомневаюсь. В отличие от подруг, я не искала подработку на лето, не откладывала деньги, чтобы потом наконец освободиться от матери, дышащей мне в спину, сосредаточилась на экзаменах и книгах, следовала за красной нитью, что оказалась у меня в руках, годы, долгие месяцы и часы неотрывно следовала за ней, и когда потеряла ее, то начала сожалеть, сокрушаться; и вот я вышла из лабиринта с головой Минотавра в одной руке и оглядываюсь вокруг – я готова, на мне латы, как у легендарного героя, кто-то должен меня заметить, отвести мне уголок в этом мире, найти место, в котором моя искра не погаснет, найти место для моих подвигов и выигранных поединков.

Через пятнадцать минут мы тащим кабана по обратной дороге, передвигаемся быстро, я держу зверя за передние лапы, Кристиано – за задние, мы связали их веревкой, несем его на весу и время от времени останавливаемся, в одиночку я бы не справилась с такой ношей, не смогла бы даже недалеко ее унести, даже если бы лишилась рассудка, он мне помогает, хоть и помрачнел, потому что промахнулся, и я пытаюсь отвлечь его разговорами про тушеное мясо, про красное вино и мясной соус; Кристиано лишь кивает, неподвижно глядя вперед.

– Это твой подарок, делай с ним что хочешь, – отвечает он, закидывая тушу в фургон – слышно, как она ударяется о металлический корпус.

Кристиано залезает в машину следом, накрывает труп зверя черными мешками для мусора, вытирает натекшую кровь. У меня ужасно болят руки.

Он не торопится, с хладнокровным спокойствием укладывает наши ружья, разбирается с мертвым животным; мне нравится в нем эта черта, его невозмутимое отношение к миру и наносимым ему оскорблениям, если нужно что-то сделать – он берется и делает. Кристиано – крепко сбитый, надежный, он словно отлит из одного материала, на оставленное бабушкой наследство он купил небольшую ферму на окраине поселка и приводит ее в порядок, работает целый день, чинит конюшню, ставит заборы, штукатурит стены; он родился в этих местах, он сам и есть эти места, они – его семья, он – озеро, такой, каким кажется, – прозрачный, весь на поверхности.

А я – надломленная, мрачная женщина, я преломляюсь на поверхности воды, меня всегда видно лишь наполовину.

* * *

– Ты чего как побитая собака? Чего нос повесила?

Мать заходит на кухню и видит, что я сижу за столом, у меня остекленевшие глаза, губы сухие, как помятая бумага. Она ставит на пол пакеты с покупками – картофелем, артишоками, обезжиренным молоком; я покачиваюсь взад-вперед, уперевшись ступней в ножку стола.

– Все нормально, просто нервничаю.

– Ты говорила с профессором по поводу докторантуры? – спрашивает мать, и я вспоминаю узкое лицо того мужчины, очки, сидящие на круглом носу, его руки, то, как он ковырялся пальцем в носу, порылся, вычистил там все, вытащил наружу и принялся заново – искать, копаться, говорить, снова копаться, сказал «нет», проект слишком литературоцентричный, об образе дурака уже столько написано, никому уже нет до этого дела. «Как говорят нелюбимые?» – слабый заголовок, мы все же ведем речь об исследовании, а еще я не знаю немецкого, куда мне? Что я о себе возомнила? Университет – это не пристанище печальных созданий.

– Да, говорила.

– А он что?

– Он, как руководитель, хочет вести себя правильно, поэтому не продвигает своих студенток, говорит, может, мне подойдет Тор Вергата, но без стипендии, – отвечаю я; окно открыто, воздух напоминает мне об университетском дворике, там усталость буквально наваливается на тебя, мухи облепили стены, все неподвижно, спасения нет.

– Без денег никакой докторантуры, я уже говорила, что это они придумали? На что мы жить будем, если ты начнешь работать на них бесплатно?

Мать говорит тоном, подходящим для митингов, для стачек, в нем слышатся укор, отзвуки классовой борьбы; артишоки падают в раковину, она заливает их водой; соседи слушают латиноамериканскую музыку и, быть может, подпевают; мой отец смотрит «Дерзких и красивых» и ждет, когда на Пятом канале начнется «Торговый центр», телевизор наполняет легкие Массимо своим свежим воздухом, жизненно необходимым кислородом: тут блестящие светлые волосы, рукава-буфы, восставшие из мертвых, раскрытые измены, токсичные матери, опасные матери, молчание влюбленных…

– Мам, только не начинай, пожалуйста.

– А кто начнет, если не я? Тебе предлагают только места без стипендии, и это спустя столько лет, мы в лепешку расшибались, чтобы ты учиться могла, и теперь все твои оценки и знания никому не нужны… Тор Вергата, говоришь? Мне стоит самой поговорить с этим профессором.

– Мне уже не двенадцать, я сама со всеми поговорила.

– Поговорила, но не так, как надо, иначе он бы нас так не подвел, он разве не главный в этом университете? И советует тебе податься в другой университет? Если он сам не хочет брать под руководство своих студентов, то кто это сделает за него? Кто? Дух святой?

– Ох, ладно, – не сдерживаюсь я.

– Ничего не ладно, тогда тебе надо нужно пройти переподготовку и пойти работать в школе, спроси, узнай, что там и как.

– Я не сдавала нужные предметы.

– Что это значит?

– У меня нет в дипломе нужных предметов, например истории.

– И почему?

– Потому что мне это неинтересно, я не хочу их преподавать, ма.

– Ты издеваешься, что ли? С ума сбрендила?

Антония откладывает овощи и рецепты, бросает открытые пакеты с продуктами, близнецы еще в школе, но скоро вернутся, увидят, что обед еще не готов, и будут безропотно ждать, будут о чем-то шептаться, рассказывать друг другу тайны, о которых никто, кроме них, не должен узнать.

– Я бы самой себе не доверила детей, даже если бы все остальные учителя умерли во время войны, – заявляю я и перестаю качаться на стуле, стучу ногой по полу – раз, два, три, – ступня звонко шлепает, сбивает ритм наших препирательств.

– Ты не сдавала экзамены, которые нужны, чтобы стать учителем? И чем же ты занималась? Тогда сдавай сейчас.

– Придется выложить по двести евро за каждый.

– И зачем тебе тогда этот диплом? Зачем?

– Низачем.

– Низачем? Так не бывает, из одного возникает другое, все зачем-то нужно, поэтому придумай что-нибудь, сходи в деканат, сходи туда, куда надо, сиди там, пока все не решится.

– Я никуда не пойду, я их видеть не могу, – отвечаю я, и перед глазами встают объявления на доске, семинары, номера телефонов для тех, кто хочет снять комнату, карточки в библиотеке, вечно занятые компьютеры, аудитории-амфитеатры, выдвижные столешницы в аудиториях, которые заедают, мокрая туалетная бумага в туалете, потому что рулон до этого уронили в унитаз, рев трансформатора на заднем дворе, в голову снова приходит фраза съехавшего с катушек Самуэле, которую я почему-то никак не могу забыть: скоро конец света, сегодня ночью луна упала с неба. Короче говоря, ничего не поделаешь, пора сдаваться, признать поражение, нас обвели вокруг пальца.

– А ведь Марко, сын синьоры Феста, был прав, когда сказал, что мне следует за тебя переживать, я тогда посмеялась, хотя смеяться тут не над чем… Что ж ты творишь? С жизнью, с самой собой.

– Что еще за Марко? Впервые слышу, – прикидываюсь я, хотя прекрасно знаю, кто это.

Он даже приходил на вечеринку по случаю моего восемнадцатилетия – рубашка в полоску, испачкал подбородок кремом, когда ел торт; он выпил, поэтому так и ходил, ничего не замечая. Мне тошно и противно от вида этого бледного доходяги и от всех объедков, что достались мне от него: велосипед, футболки, брюки, которые пришлось подшить, настольные игры, в которых не хватает деталей, старый телевизор, купленный пять лет назад, – мы всю жизнь питаемся с его стола, и, оглянувшись вокруг, я вижу, что вся наша квартира – свалка вещей, которые надоели богачам своим избытком.

– Ты тысячу раз уже о нем слышала и столько же раз видела, я тебе давно говорю, тебе стоит к нему присмотреться, он хороший мальчик, на врача учится.

Мне хочется рассмеяться – на высоких тонах, с присвистом, – но не выходит, я вся напряжена, живот вздулся, можно подумать, что меня пора поздравлять с радостным событием, то есть беременностью.

– Он порядочный мальчик, не то что этот Кристиано, с которым ты водишься, он без башки совсем.

– Ты ничего не знаешь о Кристиано.

– Он тебе нравится из-за внешности? На меня посмотри, я вот выскочила замуж за первого попавшегося красавчика, и чем это закончилось? Он свалился с лесов на своей дерьмовой работе, и мне теперь до гроба тащить его на себе.

– Хватит, он ведь тебя слышит. Это мой отец, а не растение какое-то, – зашипела я.

А Массимо даже ухом не ведет, не поворачивает головы, не меняет позы, глаза вперились в экран, таз удобно устроился в кресле, ноги у него все короче, похожи на зубочистки, на красивом лице растет жиденькая бородка, он носит растянутые спортивные костюмы и поношенные носки, ни дать ни взять клумба, личинка человека.

– И пусть слышит, он все равно ничего не сделает. Мы все скоро окажемся в сточной канаве.

– Я что-нибудь придумаю.

– Нет уж, ты не придумаешь что-нибудь, а найдешь работу, ради которой получала образование, не пойдешь торговать цветами, прислуживать за стойкой в баре, носить тарелки в ресторане, не будешь получать деньги в конверте, без страховки, без отпусков…

– Где-то я уже это слышала.

– Слышала? Конечно, это ведь про нашу жизнь.

– Твою жизнь.

– Твоя жизнь и есть моя.

На несколько секунд повисает тишина, эти мгновения будто поглощают меня, ее фраза – как укус, она клыками впивается в меня, мне нужно отреагировать, держать дистанцию. Моя жизнь – не ее, она моя, это она соревнуется со мной, я ее строю и разрушаю; и я реагирую, но как Пиноккио, которого кит проглотил вместе с планктоном, я прыгаю, лягаюсь, пытаясь вернуться в открытое море, всплыть на поверхность, плыть по наитию, нет, я не дам ее словам меня сожрать, не окажусь у нее в горле вместе со слогами и звуками. Я с яростью смотрю на мать, вскакиваю со стула, как будто села на иголку, я чувствую зуд внизу живота, где-то в трусах, сжимаю ягодицы и пытаюсь силой выпихнуть его оттуда, но это неприятное ощущение уже где-то внутри, ищет место, где бы свить осиное гнездо: вот что такое наша жизнь, наше материальное состояние, наша крыша над головой, наша кухонная утварь, наше будущее, наши инвестиции в него, наши покупки к ужину, наши деньги, которых нет.

– Моя жизнь – не твоя! – громко кричу я, и крик этот поднимается из самой глубины, он исходит от маленькой меня, из моих влажных внутренностей, я чувствую, как разверзается земля, как падают деревья – вот они, обвалы и оползни, – лицо разгорелось, волосы встали дыбом, как от электричества, ноги чешутся, а там, во мне, какое-то разгневанное, гнусное создание не может больше выносить никаких сдерживающих мер.

Массимо медленно поворачивается ко мне лицом, как будто совершает нечто невозможное для себя, он с жалостью мысленно смотрит на стены, стиральную машину, мусор под раковиной, сливной бачок, который смывает только с четвертого раза, упавшее с балкона на улицу белье, колпачки от моющих средств, которые мать использует, чтобы хранить заколки и шпильки, – может, ему и меня тоже жаль.

Я выхожу из кухни, оставляю в одиночестве мать, она, как никогда, безмолвна, мой дикий крик заставил ее замолчать, иду в комнату и закрываюсь на ключ.

Почему она всегда против меня? Преграждает путь, как плотина. Почему она не хочет стать ближе? Как все остальные, точнее, как мать, о которой я мечтаю, не поцелует меня, не приласкает, не расчесывает мне волосы, не утешает, не подбадривает, только вечно осуждает и чего-то требует, унижает словами и упреками, как бы желая подчеркнуть, что всем мечтам и надеждам конец.

Она заставляет меня чувствовать себя хуже остальных, ошибкой, провалом, сломанной шестеренкой, маятником часов, который застыл на месте, – стрелки показывают шесть, хотя на дворе уже глубокая ночь; я всегда невпопад, я недоразумение; я не знаю, где и что искать, у кого спрашивать, не знаю, как выкрутиться, потому что не умею выкручиваться, я умею только ждать, пока мать все не уладит.

В памяти всплывает четкий образ: вот моя учительница итальянского сосет леденцы, – я вспоминаю запах аниса, советы по поиску работы, ведь именно этим я должна была заняться, а не терять время, бахвалиться и подражать чужой жизни, недостижимой для меня карьере, бедняжка, горемычная, без стипендии, без средств к существованию, без хитрых приемчиков – теперь есть только я, а я мало чего стою.

Я оглядываюсь вокруг и мечтаю взорваться, лопнуть с громким звуком «бум»: тетради, ксерокопии, книги, схемы, конспекты, заметки, календарные планы, числа, сроки, бланки, мое имя, вырезанное и прикрепленное к шкафу, – имя, которое мне не подходит, я ненавижу, когда его произносят вслух, – универсализм различий, риторика признания, метафизика, биополитика, мессианство, секуляризация, Левиафан, второй пол, кочевое я, скептицизм, искупление, городской порог, цветовой спектр, эгоцентрический язык, садизм, сартровская тошнота, – я снимаю все с полок, со стен, все нужно сломать, все листы вырвать, свалить на пол и растоптать.

А потом замечаю его – крепкий, прямой, мой словарь стоит себе и не боится осуждений, оскорблений, тогда я набрасываюсь на него, ведь именно он первым солгал мне, заставил поверить, что слова способны изменить жизнь, что я перепишу ее, перескажу от первого лица, но нет, о нас всегда говорят другие, другие подбирают нам определения, ставят квадратные скобки, определяют, от каких корней мы происходим.

Словарь летит на пол, я сажусь рядом с ним, потом ударяю им об пол, точно пытаюсь забить гвоздь, жду, что он отреагирует, будет защищаться, но он безмолвен, молча позволяет терзать себя; у книг определенно есть одно качество, которое мне по душе: они беспомощны и безропотно терпят все.

Мелолог тоже обернулся провалом, теперь всем известно, что для мира он бесполезен, ему место в подвале ненужных терминов рядом с «кормчим» и «балахоном», «каракатицей» и «гамашами», поговорками и старым диалектом с его байками и прозвищами и прочими вещами, значение которых мы забыли.

Баббл по-прежнему сидит в своем уголке, его шерсть уже не переливается, он будто поблек и теперь наблюдает за моим стереотипным приступом ярости, за моим крахом.

* * *

1. Научи меня без страха прыгать в воду с мола.

2. Сядь на лошадь, и мы вместе прокатимся верхом по лесу.

3. Давай вместе сходим на могилу Бэтмена и споем ему какую-нибудь глупую песенку.

4. Давай обсуждать наши страхи.

5. Давай писать друг другу письма.

6. Давай вернемся в Мартиньяно, возьмем катамаран и отправимся на другой берег.

7. Съездим в Викарелло, там самый прекрасный закат.

8. Давай спорить на повышенных тонах и злиться друг на друга.

9. Возродим традицию звонить и сбрасывать, когда возвращаемся домой, чтобы другая знала, что все в порядке.

10. Давай простим друг друга.

Я обнаруживаю список, составленный Ирис, в ящике стола, он лежит под удостоверением личности – на фотографии у меня лицо хулиганки, – под просроченными ирисками, под пачкой прокладок без крылышек и маникюрными ножничками. Моя комната – поле боя, где я сражаюсь с самой собой, с матерью и домом, с той, кем была, и той, в кого превратилась. К какому биологическому виду меня отнести? Может, я рысь, может, угорь, может, динозавр, я животное из прошлого, поэтому в настоящем мне тесно, кажется, в нем для меня недостаточно места.

Из этих десяти заповедей – желание взять передышку, устроить вечное перемирие – я не выполнила ни одной, у меня в распоряжении были месяцы и годы, чтобы наверстать упущенное, исправить ошибки, но я предпочла оттягивать момент, каждый день можно было подождать до завтра, сегодня закат тоже мог подождать до завтра, любое извинение можно и не произносить вслух, никто ведь не осушит озеро, не разберет мол, а кролик уже давно умер, он больше не оживет, его похоронили в палисаднике на заднем дворе, среди листового салата и баклажанов.

Ирис молча сносила мое постоянно растущее опоздание, мое невнимание и вечные исчезновения, но по-прежнему приглашала меня к себе печь маффины или смотреть сериалы про вампиров, гулять в огороде, предложила прийти ко мне на защиту диплома и позвала на свою – оба раза я отказалась, – приехала ко мне домой на своей подержанной машине, чтобы я увидела, что она научилась водить, строчила мне сообщения до поздней ночи, звонила мне домой, я не отвечала, в итоге мать просто отключила телефон – казалось, будто он занят; на самом деле это я была занята – тем, что рыла траншеи вокруг себя.

Все это время я баловалась пустыми разговорами, не рассказывала ей ни о своих страхах, ни о том, за что мне было стыдно, ни о трудностях, не обсуждала с ней перебранки с матерью, сложности с учебой, то, что после отношений с Андреа я ощущала себя бесчувственной, неспособной ничего испытать, не делилась с ней тем, что слабо верю в себя, поэтому отращиваю себе толстую кожу и упорно стараюсь унизить и обидеть окружающих, как будто они – рыбка в фонтане, я – рука, которая сжимает их гладкое тельце, а сам фонтан – олицетворение нашей жизни.

Она всегда хранила в памяти иной образ меня – неповторимой, бесстрашной, приветливой и улыбчивой, меня – страдалицы, а не той, что готова разодрать других на куски; той, что во весь голос распевает песни в машине и читает в прохладной тени, меня мимолетной, недолговечной – она прожила всего одно лето, – призрачный образ той, чье лицо скрыто под водой во время состязания «кто дольше задержит дыхание».

Узнав об Элене и Андреа, Ирис сразу встала на мою сторону, со всем пылом и воинственным выражением лица принялась защищать меня, стала посредником между мной и моим бывшим, передала ему мое последнее «прощай» и известие о том, что я вычеркнула его из жизни: с тобой покончено, ты – точка после моего последнего слова, ты – завершающий аккорд.

«Когда-нибудь все в округе узнают, что они с Эленой за люди», – так она часто говорила мне, пытаясь утешить, уверить меня, что и для них найдется и плаха, и палач, что на их головы обрушится меч, вобрав в себя всю силу земного притяжения, сломит их бледные шеи, как у курицы и петуха, – и у меня возник вопрос: куда деваются отрубленные головы? Может, стоит их собирать, коллекционировать? На полках больше не красуются книги, теперь там появилось место для отсеченных вражеских голов, я буду смахивать с них пыль, любоваться ими, поглаживать их – одновременно с насмешкой и сочувствием, – ведь это благодаря мне они слетели с чужих плеч. Жители Ангвиллары поймут, кто они, их репутация станет отвратительной, как будто ее погрузили в кипящее масло, слишком долго жарили и теперь она превратилась в нечто несъедобное.

Ирис никогда не верила, что это я подожгла машины в Резиденца Клаудия, для нее подобное могло стать концом света, поэтому эта гипотеза относилась к миру несбыточных вещей. Она не видела меня в мокрых до колена джинсах, не видела, как я погружаюсь во грех, пытаясь кого-то утопить.

Когда по поселку пробежали слухи, когда в полицию заявили о нападении, Ирис придерживалась версии, которая оправдывала меня: о том, что две местные девчонки поссорились и подрались, надавали друг другу пинков и пощечин, и все из-за парня, ничего особенного, обычные любовные переживания. Именно этот пересказ событий той ночи, новый, придуманный на ходу, и привлек всеобщее внимание, в результате все поверили, будто случившееся стало финалом банального фарса, стычки между молодыми ребятами, ссоры вроде тех, над которыми через пару-тройку лет только посмеются, ведь по прошествии времени даже самая тяжкая обида ничего не весит.

Ирис не подвергала сомнению мою невиновность, ведь иначе и быть не могло, а еще потому, что Элена лгала не впервые, из нас двоих именно она не заслуживала доверия.

Местные тоже вынесли приговор, оправдали, пошептавшись, поверили слухам, которые пустил Кристиано, они распространились, передавались из уст в уста на рынке и в букмекерской конторе, среди тех, кто сидел за столиками кафе на площади, кто прогуливался под ручку по Солдатской аллее: две девчонки только недавно были подругами, а теперь подрались, блондинка увела парня у рыжей, та разозлилась, подруга тоже, пошли в ход кулаки, блондинке лучше не верить, а рыжая все правильно сделала, я бы тоже этой сучке врезал.

Ирис кивнула и согласилась, так все и было, в ее воображении как будто поднялся занавес и обнажил сцену, разыгравшуюся в лунном свете: кричали, щипались, моя соперница упала навзничь и, лежа на земле, не пыталась загладить свою вину, а продолжала оскорблять меня, хотела смешать меня с грязью, злоба в ответ на злобу, проклятие за проклятием, наказание за наказанием.

Ирис призналась, что следит в соцсети за Эленой Корси и отлично знает, с кем она видится, где бывает, так что, если вдруг всплывет фотография с Андреа, мы сразу будем в курсе и сможем снова на нее напасть, примем ответные меры, пустим о ней самые страшные слухи, которые ранят сильнее ножа.

Я ответила: хорошо, следи, я не веду соцсети, меня напрягает смотреть за жизнью других, мне это напоминает о веб-камере – объективе, похожем на глаз, – в комнате у Карлотты, который следит, комментирует, делится нашим неприкрытым существованием, домашними трусами, отсутствием постельного белья, папками на рабочем столе, на которых написано «Любовь».

Ирис упорно настаивала, что на моей совести нет никаких преступлений, я всего лишь доверяла подруге, я – хорошая, наивная, я – мученица, и мне за это воздастся, обиды возвращаются, сделав круг, возвращаются, возвращаются, возвращаются к тому, кто их нанес.

Я смотрю на список и понимаю, что еще немного – и эти десять вещей уже не будут чем-то, что мы сделаем вместе, и мы снова станем теми, кем были раньше; теперь это десять вещей, которых мы никогда не сделаем, десять упущенных возможностей, десять причин для сожаления. Я вижу себя посреди буковой рощи, у меня коренастые мохнатые лапы, длинные уши, пятачок, как у свиньи, я рою им землю, копытца испачканы грязью и лесными растениями, брюхо набито желудями, насекомыми, личинками, яйцами, ягодами и грибами, я тяну носом, а затем слышу выстрел: кто-то пришел, чтобы убить меня.

* * *

На озере наступает лето, оно приносит с собой апельсиновый фруктовый лед, жирные от чипсов пальцы, пляжные зонтики под мышкой, ровные ряды шезлонгов, игры с мячом на берегу и гул пожарного вертолета – он снижается, зачерпывает воду большим ведром, чтобы потушить пожар: горят холмы, пастбища, несколько электростанций.

Уже три месяца Ирис безвылазно сидит дома, отвечает только на сообщения, не берет трубку, пишет, что смотрит кулинарные шоу по телевизору – в них рассказывают о разведении лосося, диком цикории и альпийских сырах, – а по утрам медсестра ставит ей капельницу; Ирис не хочет рассказывать почему, зачем ей лечиться, чем она больна, некоторое время я и не настаиваю, сочиняю невыразительные, безучастные сообщения о том, как ищу работу, о матери, которая не дает мне говорить, о времени, которое проходит и не ведет ни к чему, ситуация не улучшается, проходят дни рождения, годовщины, праздники, я отправляю резюме даже владельцам мясных лавок – как знать, может, мой диплом пригодится, чтобы без ошибок взвесить пару килограммов говядины?

Краткое содержание моей жизни умещается на одной странице: у меня нет опыта работы, я не проходила курсов профессиональной подготовки, не владею иностранными языками на каком-то определенном уровне, не занималась ничем, кроме учебы, и я не знаю, как объяснить тому, кто возьмет в руки мое резюме, что корпеть над книгами стало для меня актом самоотречения, я всего лишь соблюдала договор, заключенный с обществом, ни в чем его не нарушая, это оно пожелало видеть меня на университетской скамье, я не спешила, но и не отставала, я лишь проделала все, что требовалось для получения образования, и вот теперь я полностью «образовалась» и как будто превратилась в сгусток понятий, неопределенных размеров и глубины, бесполезную совокупность знаний, от меня ждут наличия опыта, но мне никто и не предлагал его получить, я – как заварной крем, как подтаявшее мороженое.

Лето стучится в двери, манит теплом, зовет на озеро, на площадях и улочках до поздней ночи полно народу, кафе продлевают часы работы, сколоченные из досок киоски с самого утра торгуют кофе, из Рима на каникулы стекаются те, кто недостаточно богат, чтобы держать летний дом на море, за зиму водоросли разрослись и почти добрались до берега, а ведь совсем недавно хозяева пляжей их вычистили, вытащили из озера камни и мертвых рыб с размозженными головами, снова появились спасатели в красных футболках, получившие необходимую справку в бассейне при гостинице, том самом, где оборвалась наша дружба с Карлоттой.

Я приезжаю на велосипеде к дому Ирис и звоню в домофон, ее мать отвечает, что сейчас нельзя зайти, Ирис спит, у них много дел, лучше прийти в другой раз, когда подруга немного поправится, она мне позвонит, я говорю, что принесла пакет лимонов, Антония набрала их во дворе у синьоры Феста, они вкусно пахнут, их соком хорошо поливать рыбу, а цедру можно добавить в десерты, мать чеканит, что я могу оставить их под дверью, они с Ирис спустятся и заберут, тогда я оставляю пакет на солнце и думаю, почему из всех возможных гостинцев я решила принести нечто настолько кислое.

Проходит несколько дней, я звоню Агате, на экране моей «Моторолы» появилась трещина, вокруг нее расходится лиловое пятно, мне приходится наклонять телефон, чтобы прочесть сообщения и увидеть нужный номер, у всех остальных уже есть мобильный интернет, они обмениваются сообщениями в WhatsApp по пятнадцать раз в день. Агата удивлена: я не звонила ей несколько лет, с тех пор как мы закончили лицей, мы виделись все реже, говорить было не о чем, она теперь продолжила семейное дело, как и предполагалось, купила сумку от «Луи Виттон», гуляет с ней по вечерам у мола, у нее всегда наращенные ногти ярких цветов: малиновые, голубые, синие, со стразами, с бусинками, нарисованными крыльями бабочек.

Она говорит, что давненько ничего не слышала об Ирис, со временем они постепенно отдалились, когда Агата ей пишет, та не отвечает, удалила свою страницу на фейсбуке, одна неделя, вторая, а о ней ничего не слышно, пропала с горизонта, никого к себе не подпускает. Думаю, она решила нас проучить, наша дружба оказалась слишком поверхностной, у нас полно недостатков, мы были недостаточно близки, мало уделяли ей внимания, поэтому она выставила нас, заперла дверь – решила преподать нам урок. Я воспринимаю ее внешнее спокойствие и молчание как должное, значит, ничего страшного не случилось, Ирис просто лежит дома в кровати, болеет, это ненадолго, болезнь скоро отступит, исчезнет, как облака с небосвода, пройдет, как гроза, растает, как туман или иней.

После разговора с Агатой я начинаю думать о подсказках, которые оставила сама Ирис, прокручиваю в голове: вот она жалуется на боль в животе, вот отказывается от очередного кусочка арбуза, говорит, что опухли ноги, тяжесть внизу живота, упомянула, что похудела, тело как будто сжалось и теперь помещается в ладошку. Но ничто из этого не заставило меня вообразить, что Ирис лежит на кровати или на диване, рядом с пультом от телевизора, вдали от солнца, от ипподрома, от огорода, от меня.

Я как можно скорее пытаюсь отвоевать обратно все то, что потеряла: осыпаю ее улыбающимися смайликами и сердечками – уродливыми, состоящими из цифры три и знака «меньше», – составляю список занятий, которым мы посвятим себя, когда она поправится, добавляю их к предложенным десяти пунктам, теперь их двадцать, тридцать, пятьдесят два – в конце концов я набираю именно столько, – всем этим мы сможем заняться, когда она вылечится, я перечисляю их, отправляя ей сообщения одно за другим, трачу все деньги на телефоне, она же отвечает на этот безумный проклятый список одной-единственной улыбкой.

Мне кажется, это преступление – общаться на расстоянии, нажимать на кнопки с цифрами и буквами, играть мелодию нашего вынужденного расставания, тогда я сажусь на велосипед и еду в бар, в рыбную лавку, на площадь, в магазин, где ее мать покупает одежду, спрашиваю у всех: у манекенов, табличек «Сдается в аренду», у покрывшихся корочками от времени статуй на углах домов, у фонтанов, которые изрыгают воду и тину, – пытаюсь узнать у них, что же происходит с Ирис, почему она в ловушке, ведь я уверена, что всем и всему вокруг это известно, но они сговорились и не говорят мне, чтобы я одна оставалась в неведении, чтобы я сокрушалась и страдала.

Неделю спустя я снова приезжаю к ее дому, пакет лимонов все еще там, они сварились на солнце, утонули в собственном соку, вокруг пахнет тухлятиной и падалью, я поднимаю пакет и выбрасываю его в мусорный бак.

Дома воцарилась атмосфера вражды и взаимного равнодушия, я превратилась в дочь-нахлебницу, которая ничего не приносит, не множит дары, не вносит вклад в общий бюджет, не готовит, в иждивенку, не накопившую ни сокровищ, ни запасов провизии, дочь, которую еще ни разу не выгоняли из дома, которая еще ни разу не возвращалась, соляную скульптуру, которую приходится терпеть за ужином; тем не менее мне хочется спросить у матери, что мне делать, ведь она всегда находила способ выйти из ситуации, взяться за дело и разрешить проблему, а я только бралась за оружие, перла вперед, как на танке, осаждала чужие баррикады, в ее действиях всегда есть план, я же умею только вести войну, в первом случае цель ясна, во втором известно лишь, что нужно как можно скорее все разрушить, пока тебя не опередили другие.

Я пыталась поговорить об Ирис с Мариано, звонила ему посреди ночи, такой глубокой, что не было видно даже луну, он ответил, что некоторые люди не любят выставлять свою боль на всеобщее обозрение, они хотят остаться с недугом наедине, им не нравится, когда болезнь становится поводом для пересудов, например, как наш дядя: пока у него не надорвалось сердце, всякий раз, почувствовав головокружение, он врал, что это солнечный удар, не хотел говорить о своих проблемах, вместо этого обсуждал скачки, вязы, строительство скоростных автодорог. Я ответила, что эта круговая порука меня бесит, я не хочу ни наблюдать за ее болезнью, ни оплакивать ее мытарства, я хочу просто быть в курсе происходящего – в общем, хочу ее увидеть, посмотреть ей в лицо, называть вещи своими именами.

Но чем больше времени проходит, тем яснее становится, что брат был прав, разговоры с Ирис то и дело прерываются, я пишу утром, днем и вечером, она отвечает на одно сообщение из десяти, обычно я получаю лишь «да, спасибо, все хорошо, нет, спасибо, до скорого».

Мне становится неспокойно, я сажусь на велосипед и кружу около ее дома, как муха над остатками еды, жду знаков, жду изменений, думаю, может, она сломала ногу, обожгла лицо, ослепла на один глаз, ударилась головой, и теперь у нее шрам на полчерепа, пришлось коротко постричься, нехватка витаминов, нарушение всасывания, судороги – симптом раннего артрита, – она кажется себе уродливой, не хочет показываться в обществе в таком отвратительном, жалком состоянии.

Но потом я вижу, как она выходит из дома, ее мать сидит за рулем машины, Ирис рядом с ней на переднем сиденье, у нее короткие волосы, бледное, осунувшееся лицо, острые плечи, опухшая шея, глаза, кажется, стали еще темнее и больше, лоб – шире, губы – тоньше, их опущенные уголки смотрят вниз, человек, которого я вижу за лобовым стеклом, не Ирис, а какая-то поглотившая ее незнакомка.

Я зову ее по имени и машу рукой, но не подхожу близко, они разворачиваются, машина уезжает в противоположную сторону, оставляя меня наедине с этим чудовищным видением.

Через некоторое время обо всем узнают и в городе: врачи, медсестры, кто-то случайно ее видел, подруги ее матери, приятели ее отца, с которыми он ездит за город, кто-то проговорился, и теперь уже нет других тем для разговоров, люди судорожно расспрашивают друг друга, как так, почему, строят гипотезы, делятся результатами анализов крови и колоноскопии, растерянно шепчутся в страхе, плачут, выставляют на всеобщее обозрение нанесенный ущерб здоровью, понесенные семьей потери, каждый, как может, принимает участие в создании образа новой Ирис, забывая о старой, о той, что была моей единственной подругой.

– Позавчера видела тебя в машине, ты сама на себя не похожа.

Пишу и не получаю ответа, тогда я отправляю сообщение три раза подряд, мне нужно услышать – это была не я, эта девчонка притворяется мной, а я прячусь, можешь найти меня по этим координатам, жду тебя в такой-то день, в такой-то час, не опаздывай, это убежище ненадежно, я скоро переберусь в другое.

В тот день, когда на отправленное резюме мне отвечает с предложением работы парфюмерный магазин, звонит Кристиано. Они оценили мою осведомленность в философских течениях, сами недавно открылись, делают акцент на расслабляющих практиках, уходе за телом и йоге, думают, я могу им подойти. В трубке раздается тяжелое дыхание Кристиано, его голос то и дело прерывается, связь плохая.

– Кристиано, что такое? – повторяю я и снова слышу лишь обрывки слов, потом связь налаживается.

– Она умерла, – невозмутимым тоном произносит он.

– Кто? – Я не поняла, как будто запершись в своем непонимании, не хочу вылезать из него и слушать объяснения.

– Ирис. Сочувствую. Ее дядя встретил моего отца в лавке.

– Это неправда, он соврал.

– Нет, она очень сильно болела, неделю назад ее отвезли в какую-то клинику, накачали обезболивающим, мать всю комнату вверх дном поставила, похорон не будет, ее кремируют.

– Кого?

– Ирис.

Отвечаю, что он врет, что мне осточертели его россказни, легенды, вымышленные имена и события, пустая болтовня, и вешаю трубку. Ничего подобного, Ирис дома, сейчас я напишу ей, и она ответит, так и поступаю: пишу и пишу, телефон звонит вхолостую.

Ночью Ирис мне снится: она сидит на развалинах какого-то дома, на первом этаже, говорит, ждет меня там, не было никакого конца света, луна еще на небе.

На следующий день в городе развешивают некрологи, они отличаются от остальных, там ее фотография, под датой рождения – дата смерти, Ирис умерла три дня назад, вот так мир сообщает мне об этом, на углу, рядом с перекрестком, где дорога ведет в Поджо-дей-Пини, на железной доске, известие о ее смерти теперь покоится поверх остальных, его будет заливать дождь, трепать ветер, оно испортится со временем, поверх него наклеят афишу рыбной ярмарки, сейчас лето, и люди на набережной с нетерпением ждут, когда можно будет пожарить местную рыбешку.

Вкус бензина

Однажды мы с Ирис увидели, как падает самолет, точнее вертолет, если совсем честно.

Мы сидели на пляже, у нас было одно полотенце на двоих, купальники еще не высохли, мокрые волосы падали на плечи, мы взглядом следили за тем, как отдыхающие входят в воду и выходят из нее, выходят и входят, Ирис сдвинула солнечные очки на лоб и лизала клубничный фруктовый лед, у меня руки были в песке, я с трудом выносила крики детей, то, что они все время проводят на свежем воздухе, то, что их баловали, хвалили, как будто нарочно, чтобы они побольше кричали.

Медведь обмотал голову полотенцем, которое взял у Марты, на манер тюрбана и прохаживался по берегу рядом с водой, за ним на носочках следовала Рамона и приговаривала:

– А теперь давай пляши!

Марта принесла одноразовую фотокамеру и теперь снимала нас – в позе факира, подражающих топ-моделям или женщинам-змеям, выходцам из цирка, – я наблюдала, как остальные смеются и скачут, соревнуясь, кто дольше простоит на обжигающе горячем песке.

Грек вернулся из бара с водой и сэндвичами, у него мохнатые лодыжки, волосы приклеились ко лбу, они блестящие, как будто из пластмассы, он угостил нас, протянув нам бутерброд и баночку «Спрайта», и мы прикончили ее вдвоем: Ирис пила с правой стороны, я – с левой, по одному глотку за раз, пузырьки от газировки поднимаются к нёбу, солнце в зените.

Грек устроился рядом с нашим полотенцем, со стороны Ирис, и, потихоньку двигаясь к ней, пытался отвоевать себе кусочек ткани, сесть к ней поближе; я физически ощущала его присутствие, точно слепня на коже, поэтому я сказала, будто Медведь его звал, – иди сфоткайся, потом мы все напечатаем, повесим на стену, Ирис поддержала меня – иди-иди.

Он поднялся и потрусил прочь, оглядываясь и бросая на нас обиженные взгляды; мы с Ирис обменялись улыбками, она сказала:

– Вечно он ко мне притирается сбоку.

Над озером пронесся шум, из-за высокого берега вдруг возник вертолет, маленький и черный, похожий на шершня, он беспрерывно жужжал, показывал себя во всей красе, как будто врезался во что-то, взмывал вверх и снова снижался, маневрировал хвостом, поднимался на дыбы вверх носом; люди хлопали в ладоши, думая, что это какое-то представление, импровизация на потеху отдыхающим.

Вертолет заваливался набок, пытался выровняться, снова опасно кренился, а мы смотрели, ведь это точно так и задумывалось, может, учения от Музея авиации или от одного из клубов, оттуда часто летали двухместные «вертушки».

И вот посреди смеха, детей, вытаращивших глаза, он неожиданно рухнул вниз, ударился о воду, перевернулся, взорвался, с грохотом разлетелся за секунду.

Вспышка, облако дыма, лопасти и нос ушли под воду, с пляжа послышались крики, спасатели в ярких жилетах поверх маек кинулись в воду, гребли к нему на катамаранах, из яхт-клубов подтянулись весельные лодки, подплыли к месту аварии, над берегом стояла жуткая тишина.

Неизвестно, кто тогда погиб, я так и не узнала, кто лишился жизни по ошибке, в шутку, волею несчастного случая, кто растаял в воде и дыме.

Ирис вскочила и закричала:

– Кто-то должен его спасти!

Я взяла в руки полотенце, баночку «Спрайта», последний кусочек сэндвича и увела ее оттуда, это не наше дело – спасать, помогать, исправлять что-либо.

«Некоторые люди обречены, вот и все», – подумала я.

Ныряльщики не нашли тело пилота, только железный лом, который вывезли на катерах, несколько дней в озере нельзя было купаться: на поверхности плавала черная масляная лужа.

* * *

Дорогая Ирис.

Мне всегда говорили: если я пишу, значит, меня что-то мучает, – сейчас меня мучаешь ты.

Меня мучают мысли о твоих туфлях на каблуках и с бахромой, блестящих сапожках, сандалиях со стразами на ремешках, что стоят под окном в твоей комнате; о твоих пальцах, нажимающих на кнопки на пульте, пока ты ищешь кулинарное шоу, где мужчина с большим животом и дружелюбным лицом рассказывает о сырах и козах; о том, как ты качала головой взад-вперед, пародируя парня из бара в Тревиньяно, у него была слишком густая шевелюра, и казалось, что мозг давит ему на шею, о том, что это покачивание головой со временем обрело совсем другой смысл, стало шифром, способом предложить – давай снова сходим в тот бар, хотя того парня уже уволили оттуда; о том, как ты ныряла под воду, а я смотрела на колеблющиеся контуры твоего тела, тень твоего лица, о твоих ступнях, ты говорила, что они вечно опухшие; о том, как ты говорила: «Ну что за жизнь такая», – и заходилась смехом; о тех вещах, которым ты давала новые имена; о том, что ты боялась глубокой воды, пожаров, лжи; о новогодней ночи, проведенной в компании сына цветочника, о том, какую мину ты состроила, когда я ушла, что-то вроде «зачем ты меня бросаешь?», о том, что я оставила тебя там, среди малознакомых людей, рядом с горящим чучелом; о том, как уговорила твою бабушку навязать шарфов и свитеров на всю мою семью, а сама так ее и не поблагодарила, о том, как я подъезжала к вашему дому, а она выглядывала из-за занавески в окне первого этажа и улыбалась мне; о клинике, о болеутоляющих, о том, что мою боль теперь не излечить, не поможет даже морфин.

Меня мучает тот день на ипподроме, когда ты позвала меня посмотреть, как даешь уроки. Мы приехали, и ты тут же кликнула Тампу, кривобокого и косого дурного коня, который никому не был нужен, которого ты выходила, исцелила, ты одна кормила его и чистила ему хвост, тебе удалось сделать так, что он стал перепрыгивать препятствия в метр высотой, ты мечтала подготовить его к соревнованиям. Но когда мы приехали, Тампы там не было, загонов на всех не хватало, так что его пришлось выпустить на лужок рядом с холмами, пошел дождь, и он исчез.

Я стояла рядом, пока ты плакала, сжимая в руках расческу для гривы, а седло Тампы покачивалось на крюке. Конь не был твоим, ты не могла оплачивать для него загон, ты только проводила с ним время, а еще ты сказала: Тампа не привык гулять в поле, он плохо подкован, он поранится, подвернет ногу; я ничего не могла предложить и ответить, не умела утешать, я просто наблюдала, как ты плачешь и впадаешь в отчаяние, не могла подать тебе руки и даже пальца, чтобы ты поняла, что я чувствую, как тебе больно, что я со всем разберусь, отомщу. Найду деньги на десять, двадцать лошадей, открою ипподром только для тебя, ты придумаешь имена всем животным, научишь их быстрому бегу, наведешь красоту. Но только сказала: лошади часто пасутся на поле, не думаю, что на воле ему будет так плохо, он на свежем воздухе. И ты отпрянула, тебя оскорбило мое непонимание, ведь дело было не в лошади, не в конкурсе или отсутствии денег, а в том, что всем было плевать на твои чувства.

Ты обошла меня, схватила шлем и вышла на манеж, оседлала другого коня, принадлежащего какой-то англичанке, которая не каждый день на нем ездила, сидя верхом, ты нарезала круги по манежу, гнала лошадь галопом и рысцой, а на лице было написано, что ты готова всех проклясть. Я стояла за ограждением и смотрела, как поднимаются клубы пыли, кашляла, а потом отошла в тень, к мошкам и сорной траве.

На следующий день мы узнали, что Тампа и в самом деле подвернул ногу, поэтому его решили усыпить.

Я не спросила, можем ли мы пойти вместе, чтобы ты попрощалась с ним, ты и сама не захотела мне это предложить, поэтому отправилась туда в одиночку и следующие несколько дней ходила мрачнее тучи. Агата хотела тебя развеселить, а потому и позвала тебя на ипподром – выбрать нового коня, там как раз появилось несколько жеребят, которых нужно объездить, но ты ответила: нет, это не одно и то же.

Вот что меня мучает: это не одно и то же.

Без Тампы, без тебя – не одно и то же.

Это письмо отвратное, хуже сочинений, которые я писала в школе. Ты даже не получишь этого письма, я не буду его отправлять, можно было и не писать даже.

Но это ты просила меня написать тебе что-нибудь, поэтому вот, пожалуйста, твое бесполезное письмо.

Я скучаю по тебе, я была ужасной, ужасной, ужасной подругой.

Твоя Гайя

* * *

Во время рыбной ярмарки набережная вдоль озера до отказа заполнена воздушными шарами, матерями в туфлях на высоком каблуке и жареными щучьими головами, пляж закрыт, потому что в полночь будут запускать фейерверки, раньше я смотрела на них, сидя прямо на песке, но со временем так делать запретили: однажды искра от пиротехники попала одной синьоре на соломенную шляпу, и та загорелась, дети перепугались, мы, наоборот, рассмеялись, радуясь, что стали свидетелями опасного происшествия.

Люди бродят взад-вперед, от ресторана «Шале» до конца Солдатской аллеи, народ все прибывает, все лижут леденцы, поедают их, останавливаются рядом с кафе, чтобы купить круглые мини-пиццы, фотографируются, облокотившись на перила, дети машут руками и подмигивают друг другу, те, кого ты ни разу не видел зимой, снова возвращаются в твою жизнь: рыбная ярмарка – событие, которое нельзя пропустить.

На деревянных подмостках одни за другими выступают любительские коллективы: самодеятельные танцоры, певцы-самоучки, девочки в пайетках с кучей лака на волосах, какие-то юмористы, которым удается вызвать у зрителей сальные ухмылки. На первом ряду почти никто не сидит, некоторые артисты выступают под шум шагов, на празднике их не замечают.

Мое любимое место, чтобы смотреть салют, – плоская крыша, туда можно забраться, если перелезть через забор перед садом у городской ратуши.

Оттуда хорошо видно озеро, не мешают слишком высокие антенны или разлапистые деревья, отличная точка, чтобы разглядеть, как на фоне неба взрываются снопы искр, принимая форму сердца, возникают очертания плакучих ив, золотистые звезды, дети затыкают уши от грохота, в ночи вырастают светящиеся фонтаны, поднимаются густые клубы дыма, на воде покачиваются клочки обгоревшей бумаги; посмотреть на то, как мы умеем зажигать огни, приезжают со всех окрестностей и даже из Рима.

Улицы перекрыты, машины приходится парковать подальше, люди гуськом тянутся вдоль бетонной запруды, с маленькими детьми на руках и колясками под мышкой, женщины двумя пальцами придерживают юбки, чтобы не запачкать их о траву и не запылить. В честь рыбной ярмарки дамы наводят марафет, делают начес на волосах, проходятся утюжком по челке, надевают босоножки с тонкими ремешками, покупают кофточки с глубоким V-образным вырезом, набивают бюстгальтеры ватой, носят темные очки на голове, даже если солнца нет в помине.

Я подъезжаю на велосипеде к самому молу, лечу вниз по спуску Кроче, как ракета влетаю в толпу детей и родителей, расчищаю себе место для посадки, сворачиваю в сторону, объезжаю ресторан и привязываю велосипед где попало; я, как голодный волк, гляжу на людей, разодетых по случаю торжества, и думаю – никакого уважения, никакого сочувствия, вот они, в разноцветных нарядах, убранных живыми цветами, никто, кроме меня, не пришел сюда скорбеть.

Мне не пришлось ничего изобретать, у меня почти вся одежда черная, единственное, что выбивается, – мои волосы, их вид в зеркале приводит меня в бешенство: как смеют они оставаться рыжими, цветущими, чувственными, когда все внутри меня иссыхает? Кто дал им право жить?

Я поднимаюсь наверх, прохожу по переулкам, огибаю площадь у мола, где группки подростков назойливо напоминают мне об ушедших годах – ленивых, сонных, наполненных событиями, – остаётся немного, и то, что останется, будет поглощено жизнью как конец сезона.

Я шагаю, опустив голову, упираюсь взглядом в брусчатку, переброшенная через плечо сумка бьется о бедро, люди смеются, но почему, зачем они смеются? Мимо проходят двое знакомых девушек, таращат на меня глаза, замечают мой суровый вид и не осмеливаются поздороваться, по выражениям их лиц видно, что они все знают, и я ненавижу их за подобную осведомленность, за их всезнание, в нашем городе невозможно хранить секреты, даже смерть не может ничего скрыть, не может ничего утаить, даже боль не может.

Я хочу подняться по каменной лестнице, зайти в сад, перелезть через перила, в одиночестве дождаться полуночи, она уже близко, ведь пространство крыши – моя машина времени, место, где я соприкасаюсь с прошлым, мой замкнутый круг, вид всегда один и тот же, как и шум вокруг, и когда в воздух взлетят первые фейерверки, я снова испытаю ощущение вечности, где все сгущается, минуты не проходят, как будто мы все еще сидим там, скрестив ноги, пока в глазах отражаются огни.

Какая-то девушка останавливает меня, на ней костюм мажоретки, короткое платье тесно облегает ее бедра, у нее крупные длинные руки, я знакома с ней – это младшая сестра одной из одноклассниц Ирис, у нее маленький четко очерченный подбородок, глаза как у кошки, она смотрит на меня, кажется расстроенной, как будто сейчас она подпрыгнет и сделает словесный пируэт: мне все рассказали, очень жаль, сочувствую, она была такая красивая…

Она что-то бормочет, ее соболезнования бьют, как пуля в затылок, я отрываюсь от своих мыслей, возвращаюсь к реальному положению вещей, которое состоит в том, что люди смотрят на меня с жалостью, останавливают, чтобы, как водится, сказать шаблонные фразы, ведь она и правда была прекрасной, на нее надели жокейские сапоги, а потом сожгли.

Я отталкиваю от себя барабанщицу, ее подростковое тело, за которое мне стыдно – она дышит, ходит, как она вообще смеет существовать, – кричу ей в лицо, что никто не умер, что ее долбаное сочувствие никому не нужно, я пихаюсь локтями, набрасываюсь на нее, ее подруги встают между нами, люди останавливаются, оттаскивают меня, а я продолжаю сражаться, защищаю нас с Ирис от этой проказы и фальши. Вот вы какие, расфуфырились по случаю праздника, сейчас начнете чокаться и произносить тосты, вы, лоснящиеся, размалеванные.

Я ощущаю под подушечками пальцев гладкую ткань ее костюма, хочу схватиться, тянуть и порвать ее; шествие с оркестром, прилавки с глиняной посудой, орехи в карамели, воздушные шары в форме принцесс, промасленные бумажные кульки, с которых капает жир, дым, поднимающийся к верхним этажам домов, я пытаюсь отбиться, но кто-то крепко держит меня за плечи, говорит: спокойно, тихо, – и не отпускает.

Я узнаю голос и восклицаю:

– Кристиано, сделай же что-нибудь!

Он сдерживает меня, чем спасает девушку от моих ногтей, от когтей хищника, от морды чудовища, люди толпятся вокруг нас, девушка напугана, она плачет, а я по-прежнему умоляю Кристиано сделать хоть что-то, не может статься, что он не в состоянии разобраться, не придет на помощь, когда нужен, не сумеет провести меня, целую и невредимую, сквозь темноту, не закроет рот тому, кто пытается обвинить меня в чем-то, не защитит меня от предательства, не оставит в обойме своего ружья лишнего патрона, – мы должны во что-то или в кого-то выстрелить, чтобы тут же отомстить за нанесенную обиду.

– Чего уставились? – Кристиано еще крепче сжимает в руках мешок с костями, то есть меня, потную, бледную, обмякшую, прогоняет людей.

Я уверена, что кто-то повинен в ее смерти: может, консерванты, может, полифосфаты, может, парниковые газы, может, пестициды, может, горелый пластик, может, расходящаяся от антенн радиация, может, «Радио Ватикан», может, мышьяк в воде, может, шифер на крыше, может, излучение от телефона и беспроводного интернета, может, гормоны в мясе, может, активное и пассивное курение, может, искусственно созданные корма, которые дают коровам и курам, может, гудрон в устьях рек, может, выхлопы от автомобилей, может, нечистоты, может, лекарства и остаточные вещества, может, силиконы в креме для тела, может, присадки и красители, – значит, следует найти виновных, одного за другим, тех, кто убил ее, мы обязаны это сделать.

Кристиано держит руку у меня на лбу, отводит меня к фонтану, говорит всем встречным, что нам не нужна помощь, прыскает мне водой в лицо.

– Ничего не поделать, я не могу тебе помочь, – отвечает он; моя одежда намокла, сумка упала в воду, «Моторола» полетела на землю и теперь плавает в грязной луже.

Раздаются три хлопка, как обычно перед фейерверком, они гулко отдаются от стен домов, как внутри раковины, их можно услышать в полях, в историческом центре, в Коллегиальной церкви, в рыбной лавке, в ларьках, торгующих жареной щукой, может, даже у крутого поворота, называемого «кружевной каймой»… Раз, два, три, шоу начинается.

* * *

В конце шестидесятых немцы обнаружили исторический центр города, бывшую крепость. Ту самую, что стоит высоко на скале, рядом с главной башней и другими башенками поменьше, садами, раньше там находился аванпост замка Одескальки – точка, откуда велось наблюдение за озером.

Мощенные булыжником улочки ведут к Коллегиальной церкви, той самой, где заключаются самые важные браки, где пастор во весь голос распекает свидетельниц, когда они надевают платья с чересчур глубоким вырезом, где желающим обвенчаться в этих стенах приходится делать крупные пожертвования, не заплатишь – священник оставит тебя без музыки, невеста войдет в зал в полной тишине, под щелканье затворов на фотоаппаратах и детские смешки.

Старый квартал, где по-прежнему мало мастерских и лавочек, в кафе стоят пластиковые стулья, их занимают старики и работники муниципалитета, квартал, куда можно попасть через огромные деревянные ворота, которые почти никогда не затворяют. Есть три ресторана, студия какой-то мастерицы, что делает украшения из стекла, табачная лавка, когда-то были тату-салоны и магазины с оборудованием для виндсерфинга, но выстояли лишь мастерские обувщиков и фонтан с угрями, раскрывшими пасти.

Немцам приглянулись эти убогие домишки со спальней на первом этаже и кухней сразу за порогом, с выходящими на озеро террасами и каменными колоннами, этот пропитанный древностью воздух внутри городских стен.

Они прибрали к рукам дома и магазины, открыли заведения, но те долго не продержались: люди в Ангвилларе не любят чуждое и пришлое, они стремятся копить и сохранять, закупоривать бочки и бочонки, они сами похожи на вязкую жидкость, которая остается в консервных банках.

Немцы искали работу в городе, выходили нагишом на пляжи и устраивались под солнечными лучами, поглощали бутерброды с сельдью и закупались соломенными шляпами; местные их ненавидели, немцы были им отвратительны, как метастазы, как болезни, их следовало искоренить.

Немцы считали, что озеро невероятно красиво, что оно притягивает солнце и яркие краски, что оно сливается с небом, поэтому, желая задобрить его, они привезли из своих земель двух белых лебедей – двух гордых птиц с царственно прекрасным оперением, на первый взгляд они были безобидны и подчинялись людям.

Местные не смогли принять подобную дерзость, ведь иностранцы хотели изменить озеро, его фауну, в их видении все должно было остаться как прежде, чтобы можно было нарисовать и повесить на стену.

Рыбаки принялись жаловаться, что лебеди отравляют озеро, переносят заразу, пожирают весь улов, убивают других птиц, лебеди – грязные и хищные птицы. И вот однажды, вместо того чтобы отправиться на рыбалку, двое мужчин с весельными лодками и мелкими сетями схватили лебедей, задушили их, зажарили, и дым от горячего мяса поднимался от деревьев, что росли в нижней части города, под крепостью, там, где никому не разрешалось гулять, потому что пешеходная часть дороги заканчивалась раньше.

Немцы оплакивали своих детей – с их огромными крыльями и острым клювом, – но не сдались: чтобы привнести в жизнь нечто новое, нужно упорство; чтобы убедить других измениться, нужно постоянство и немного чудачества.

Появились новые лебеди, их тоже пожарили на костре, за ними еще и еще, местные глядели, как они плещутся в воде и размножаются, а потом сами того не заметили, как птицы начали им нравиться – царственные, громадные создания, умевшие командовать и строить рядами утят и уток.

Так лебеди и остались на озере, перебрались ближе к другому берегу, возле замка Браччано заметили и одну черную особь, что никогда не приближается к людям; теперь, тридцать лет спустя, дети специально ищут их у берега, пытаются подкормить их сухим хлебом, погладить их перышки.

Но лебеди, как известно, не станут жить в пруду, они не привыкли следовать правилам, могут легко разозлиться, и если тебе встретится такая птица, нужно держаться от нее на расстоянии.

Вот что я усвоила почти сразу, когда приехала сюда: к уткам можно подходить, не задумываясь, к лебедям – нет. Лебеди клюют нутрий в спину, преследуют их в воде, широко раскрыв крылья; лебеди не видят разницы между детьми и взрослыми женщинами, и если ты им не понравился, они могут напасть. Я тоже была лебедем, меня привезли из чужих мест, поэтому я изводила всех, брыкалась и затевала драки, даже с теми, кто пытался подойти и протянуть мне кусочек черствого хлеба, впихнуть мне свою любовь как подачку.

Я смотрю на них теперь, стоя на берегу: они ныряют под воду в поисках еды, на поверхности остается лишь кончик хвоста, голова исчезает внизу; вынырнув, они смотрят на меня, будто желая сказать, что водоросли на дне уже не такие вкусные, как раньше, наверное, пришло время лететь в теплые края.

* * *

Дом – место, где вещи падают на пол.

Мы разбили уже три тарелки, два бокала и одно стекло в серванте; пакет с молоком протек в самом центре кухни, теперь на полу бледная лужа.

Антония принесла коробки, ей их дали в супермаркете, поставила их в ряд в коридоре, как всегда, ничего не уложить на скорую руку, все складывается надежно, миллиметр к миллиметру, каждую коробку заклеивают скотчем, на ней пишут маркером, что внутри: щетки лежат вместе со щетками, шторы – со шторами; книги, под которые мать выделила мне черный пакет, незаметно для нее оказались среди обрывков бумаги и мусора.

Мать – капитан нашего судна, она ведет нас по ею же составленному маршруту, отдает приказы и следит за дисциплиной, даже когда на горизонте уже занимается гроза; если что-то выскальзывает из рук и разбивается, она говорит: сделанного не воротишь, сломанные вещи нужно бросить, спасаем только то, что осталось целым и что жизненно необходимо. Впервые в жизни нам позволено что-то выбросить, а не чинить, украшать, склеивать или перекрашивать.

Близнецы аккуратно упаковывают телевизор, они обращаются с ним как с мраморными статуэтками, отец с опасением наблюдает за ними, боится, как бы на нем не возникла трещина, как бы он не выскользнул, иначе отцовское царство ждет крах.

Я сложила свою одежду в два больших пакета, а то, что мое тело теперь отвергает, свалила в углу. Слишком узкие юбки, джинсы с низкой посадкой, протертые сзади штаны, лифчики без одной лямки – останки меня самой, которые я продолжала хранить, одержимая идеей, что рано или поздно смогу дать им второй шанс, но теперь они предстают передо мной без прикрас: изношенное тряпье, колготки, которые надевали столько раз, что они покрылись зацепками, футболки с пятнами под мышками – их не смогли вывести даже руки Антонии, – черный купальник, оставшийся с того потрясающего лета, теперь он линяет, верхняя часть оставляет пятна на коже, а низ пожелтел, края обтрепались от сидения на бетонном пирсе, футболка с эмблемой Супермена, пропахшая гарью.

Я выкинула даже теннисную ракетку, перед этим обнюхала ее и пробежалась по ней пальцами, поцеловала ее, представляя, что играю на ней, как на лире; прощай, ракетка, прощай, Ушастая, я любила вас и ненавидела до сегодняшнего дня.

В моем возрасте уже бы иметь собственный дом, детей, брак, работу, а я собираю обломки старой детской, снимаю со стены кусок веревки, он продолжал висеть там без простыни, которая отделяла мою половину комнаты от половины Мариано, поднимаю и уношу его трусы, его баскетбольный мяч, пижамную кофту со слониками, плакаты с какими-то певцами, флаг с Че Геварой, постельное белье, которое ждало его возвращения годами, прячась под пуховым одеялом, школьные тетради, исписанные неровным почерком с сильным нажимом.

Мы оставляем после себя светлые пятна на стенах, плесень в углах, торчащие гвозди, на которых больше ничего не висит, дырки на месте полок, грязную плитку, подтеки – там, где раньше были следы крови, пыль, волосы, частички кожи, обрезанные ногти.

– Он останется здесь, – говорит мне мать, указывая на розового медведя. – Это игрушка для маленьких, тебе он больше не нужен. – И выходит из комнаты.

Она и не ждет ответа, она давно уже делает так, просто говорит – и все, диалог не предусмотрен, делиться теперь не принято, когда я сказала ей, что Ирис умерла, мать ответила:

– Нет ничего больнее, чем потерять ребенка, – после чего встала и ушла чистить стручковую фасоль, так и закончились наши поминки, попытка разделить страдание на двоих.

Антония стала меньше ростом, исхудала, подрастеряла свою крепость и силу, но только внешне – дух ее как будто еще сильнее закалился от лишений, она держит всех в строгости, не терпит возмущений и беспорядков.

Месяцами я слышу, как она бродит по дому, даже ночью, нервно говорит по телефону, кричит, вскидывает руки, хлопает по столу, по поверхностям предметов.

Синьора Мирелла Боретти, вдова Манчини, сдала нашу римскую квартиру в аренду, и жилички, поселившиеся там без договора, не платят по счетам и не делают взносы в товарищество собственников, управляющий и консьержка предупредили мать, потребовали погасить долги, она позвонила синьоре Мирелле, но та не ответила, она продолжала звонить, но ее по-прежнему игнорировали, вплоть до самого последнего звонка, тогда синьора заявила, что готова дать бой и что если мать не перестанет ей докучать, то она отнимет у нас права на квартиру на Корсо Триесте, потому что Мирелла Боретти могла это сделать, у нее есть связи, она знает нужных людей, а у Антонии никого нет, только ее жалкая семейка, даже трудового договора у нее нет, а мы – на иждивении.

В тот день мать не ела и не спала; когда я встала в туалет посреди ночи, то увидела, что она сидит на диване, уставившись в экран выключенного телевизора, отражается в темном стекле.

На следующее утро она собрала нас всех на кухне и объявила, что поговорила с садовником синьоры Феста, неким Джакомо, надежным человеком, он заедет за нами через неделю, надо поторопиться и освободить квартиру.

– Она думает, что я сдамся, думает, что облапошила меня, но я приеду и займу ту квартиру, посмотрим еще, кто меня оттуда выгонит, – подытожила мать, и ее лицо как будто съежилось.

Она разделила между нами дела и обязанности, отметила на календаре семь дней до отъезда.

Предупредила управляющего и консьержку в Риме: мы возвращаемся. Не забыла и синьору Миреллу, написала ей длинное сообщение с кучей ошибок, но вполне явными угрозами – та должна была за неделю выставить жиличек из квартиры или Антония сама их выведет, вот этими самыми руками.

Близнецы не осмелились роптать, они лишь покорно собирали свои пожитки; высокие, большерукие, уже почти мужчины, со щетиной на лице и собственными желаниями, закованные в тесную одежду, что мать купила еще два года назад, готовые составлять списки и паковать вещи, они на собственном языке жестов и взглядов шепчут друг другу, что как-нибудь перебьются.

Дом опустел, у меня нет времени как следует рассмотреть его нагие стены, его трещины и хранимые им воспоминания, его испорченную кожу, ложбинку под локтем, выемку пупка; мать в ярости оттаскивает меня, уводит прочь, точно поток, она несет течением ветки, камни, выбрасывает змей к устью, она будто река, не знающая покоя.

Я еще молода, но уже успела состариться, я лишилась права сопротивляться решениям семьи, так ни разу его и не обретя, я точно проехала свою остановку и теперь обязана ехать до конечной, никто и не подумал спросить моего мнения, дозволить поучаствовать в принятии важного решения. Антония – по-прежнему та же мать, какой была в детстве, та, что поддерживает стены и не дает им обрушиться, та, что выносит нас на плечах из горящего дома.

Я закрываю дверь в комнату, и за ней остаются плакат на мой восемнадцатый день рождения, фотографии Ирис и Агаты, мои фотографии, морда медведя по кличке Баббл, поистершаяся от времени и ненужности, – моего трофея, он стоит столько же, сколько медаль за веселые старты в деревне, со временем миг моего триумфа и обретенной власти превращается в пыль.

В понедельник мы вытаскиваем все из шкафов, во вторник разбираем вещи в ванной, в среду дело доходит до кухонного гарнитура, в четверг – до ковров и прочего текстиля, в пятницу мы выбрасываем черные мешки, в субботу моем полы и сантехнику, в воскресенье мы готовы к отъезду.

Площадь с каруселями и аттракционами, улицы, дороги, магазины, подъем в гору – все остается позади, и расстояние между нами и теми, кем мы были раньше, растет, пока машины, груженные нашим скарбом, отправляются в путь, в сторону дома, который, может, уже и не наш, прощаются с домом, который мы только что оставили ни с чем.

Когда мы приезжаем в Рим, Антония наказывает водителям припарковаться вторым рядом под домом на Корсо Триесте; она выходит из кабины, у нее торчат кости, рыжие волосы собраны в высокий хвост, пуховик застегнут наглухо, до подбородка, лицо гладкое и злобное, она заставляет открыть ворота и впустить нас, те самые ворота, которые украли фашисты, те, что напоминают мне: у этого места есть своя история.

Роберта умерла четыре года назад, во сне, просто перестала дышать, я снова вижу ее привычный солнечный уголок, сегодня там ложится тень, в фонтане с рыбками теперь нет воды, в него посадили суккуленты, вижу двор и розы – желтые, красные и коралловые, – в доме сменились жильцы, здесь сдаются квартиры посуточно и разместились недорогие гостиницы, студентки снимают квартиры в складчину, в семьях все меньше детей – в общем, не стоило опасаться, что цена на аренду упадет, рынок недвижимости в Риме всегда создает прибыль, и когда рабочих мест стало меньше, сдача квартир превратилась в работу.

Антония держит в руках ящик с инструментами, тащит его по лестнице до нашего этажа, все вокруг кажется чужим, но в то же время нас как будто ждали.

Под звонком больше нет таблички с нашей фамилией, только маленькая белая плашка, под дверью лежит плотный красный коврик, мать резко сдвигает его ногой, замок поменяли, дверь заколотили намертво.

– Это наш дом, – кричит Антония соседям, высунувшимся на лестничную клетку, зевакам и испуганным жильцам. – Мы будем стоять здесь, пока нас не впустят.

Я бесполезна, ничем не могу помочь, меня грызет стыд за наш провал, за очередную битву, после которой мы вновь отправимся в подвал нашего первого дома, вернемся в то время, когда нигде не было написано, что мы достойны иметь свое прибежище.

Синьора Мирелла велела прибить к двери две доски крест-накрест, как поступают с заброшенными домами, разрушенными сыроварнями, подвалами, где полно шприцев и презервативов, близнецы достают инструменты и под руководством Антонии принимаются за дело, и их хрупкие юные ручонки как могут управляются с молотками и плоскогубцами.

Меня мать даже ни о чем не просит, лишь позволяет наблюдать за их потугами; доски не поддаются, гвозди не выкорчевываются, и близнецы с Антонией, кажется, сражаются с самой судьбой, пытаются сдвинуть орбиты движения планет.

Руки матери дрожат, но она не сдается, говорит, что вышибет дверь плечом, будет дубасить, пока та не грохнется, а если понадобится, принесет взрывчатку, – ее всю жизнь задвигали на задний план, теперь дудки, теперь сам Господь Бог ее не остановит. Она яростно наседает на гвозди, на стену, осыпает ударами бетон и штукатурку, она пытается добраться до дверных петель, с грохотом колотит по косякам и доскам.

А я думаю о рыбах: кто знает, может, их выпустили на волю или бросили в канализацию, может, сейчас они плывут по трубам под люками, желая доплыть до далекого моря, может, они мутировали, обзавелись третьим глазом, пятью плавниками, их отравили остатки кондиционера для белья и таблеток от накипи для посудомоечной машины, средства для мытья ванны и шампуни с ароматом ромашки, белого мха или масла ши.

Вдруг на лестнице слышатся шаги, кто-то кричит:

– Ма!

Мать замирает, костяшки ее пальцев покраснели, лоб покрылся испариной, она с удивлением смотрит на появление сына.

– Отойди, ма. Сейчас мы все сделаем.

Мариано поднимается на лестничную клетку, он привел с собой троих друзей, высоких и широкоплечих, как он сам, у них с собой ломы и гвоздодеры, лица наполовину скрыты под шарфами, мы размыкаем ряды и пропускаем их вперед. Мариано наносит первый удар по двери, мать молча вздрагивает, прижимается к лифту.

Летят гвозди и щепки, летят куски бетона, Мариано сворачивает петли гвоздодером, руками и ногами давит и тянет на себя, его друзья налегают на дверь, бьют по ней всем, что попадется, до тех пор, пока брат не чувствует, что она поддается, тогда он толкает ее плечом, раз, три, пять, ударяет всем телом, и дверь наконец не выдерживает, в стене возникает брешь, сквозь которую виднеется нутро квартиры.

Накладной нос моего брата покрыт белой пылью, пальцы и одежда все в штукатурке, ладонь кровоточит, рукав куртки надорван, но он не унимается, продолжает дубасить дверь ногой, пробивает проход, затем переступает через порог, словно ныряет в наше прошлое.

Следом заходят его друзья, мать, близнецы, дверь, как беззубый рот, проглатывает их, последней шагаю я; синьора Мирелла заставила кого-то пробить дно ванны молотком, на кухне от стен осталась только кирпичная кладка, диванная обивка порезана ножницами, синьора вынесла из дома вещи, которые ей не принадлежали, – их мать оставила ей в обмен на какое-то ее имущество, – провода обрезали, карнизы оторвали от стен, наша квартира похожа на стройплощадку или место преступления.

Мариано бродит взад-вперед и оценивает нанесенный ущерб, он уже дошел до следующей стадии – деятельной, – думает, как подлатать дом, залечить его раны, царапины, следы побоев, говорит, что сначала нужно заменить дверь и ванну, а потом уже решить, что делать с кухней, как зашить диван, а сейчас нужно поднять сюда вещи и мебель, они с друзьями будут патрулировать здание и лестничную клетку, больше никто сюда не войдет. Мать кивает, смотрит на него с признательностью – никто иной не мог нас спасти, только мой брат, ведь он такой же, как она, а я лишь обманывалась, думая, что мы с ней похожи: наши волосы, веснушки и нос не означают, что мы родные, – сейчас я своими глазами вижу, насколько мы разные.

Мариано командует мне:

– Ну что ты стоишь с кислой миной, помоги маме, – как будто я рабочий из его бригады, опоздавший курьер, бесплодная жена.

Потом он выбегает на лестницу и кричит, что пошел за своим отцом.

Я оглядываю царящую вокруг разруху, как будто это снег, упавший нам на голову, воздух ледяной, глаза слепит, брат похож на гору, а я всего лишь саранча, мне вдруг хочется, чтобы он обнял меня, но ничего не происходит, а я не прошу его об этом.

Мариано снова появляется в дверном проеме, он несет на руках Массимо, поднял его по лестнице, кресло пока пришлось оставить снаружи, брат осторожно усаживает его, сгибая ноги, сначала одну, потом вторую, его тощие, сломанные ноги, и говорит:

– Папа, не плачь.

Ведь отец и правда плачет, он увидел разрушенный до основания дом.

Мариано держит окровавленную руку у него на плече и говорит, что это еще не конец.

Я не двигаюсь с места, встречаюсь взглядом с той девочкой, которой была, она смотрит из разбитого зеркала в ванной и шепчет:

– Тому, у кого нет сердца, не обрести дома.

* * *

Озеро обмелело, по крайней мере, так сказали по телевизору. Летом римские власти выкачивали из него воду, чтобы пустить по водопроводу, поэтому пляжи стали шире, вылезли на поверхность камни, появились опоры пирса, теперь скалы похожи на острова, а чтобы нырнуть, приходится уходить все дальше и дальше от берега, от криков, от шанса обрести спасение.

Поселяне думают, что скоро от озера ничего не останется, каждое лето из него будут понемногу тянуть воду, пока не превратят в лужу, пруд, вонючий и похожий на болото, лишь тогда мы узнаем, что скрывается в середине, появится ли снова на свет ушедший под воду город, его крепостные стены, дворы и окна.

Квартиру на Корсо Триесте подкрасили и подлатали, как сломанную куклу: вернули на место руки и ноги, расчесали спутанные волосы, нарядили в платье и фартучек, – теперь здесь можно жить, мы спим в своих кроватях, телевизор снова стоит у стены, коробки прилежно распаковали, диваны починили, пришив сверху цветные заплатки, вернули на место все безделушки – результаты труда моей матери: покрытые аппликациями дверцы, кактусы в стаканчиках из-под йогурта.

Мариано ходит от дивана к двери, он всегда настороже, всегда бдит, вечера он проводит, сидя за одним столом с матерью, они строят планы, что-то придумывают, точно знают, что делать дальше.

– Ей нужно найти работу… – Я услышала, что они говорят обо мне.

Чтобы привести дом в чувство, нужны деньги, а у нас их нет, поэтому в один прекрасный день мать вручает мне пылесос, ведро с тряпками, моющее средство, резиновые перчатки и говорит:

– Иди-ка к синьоре с пятого этажа, нужно у нее прибраться.

Я отправилась в квартиру с креслами в этническом стиле, книжными шкафами во всю стену, фотографиями в рамках, фарфоровыми статуэтками из Каподимонте, подсвечниками из слоновой кости, виниловыми пластинками, лесенками, на которые нужно забираться, чтобы протереть пыль наверху, коллекцией камней, собранных во время прогулок на природе, старыми журналами в туалете, кроватями со стальными изголовьями, плетеными корзинками, портретом женщины, оголившей одну грудь, люстрами, которые напоминают скульптуры, сухими цветами и ароматическими саше, стоящими в ряд обувными коробками, папками, где хранятся старые квитанции, стаканами из муранского стекла, чашечками, купленными в музее в Канаде, базиликом на балконе, фигуркой лягушонка, сидящего на поваленном стволе.

Мать наказала мне убраться так, как будто это моя квартира, поэтому я злобно принимаюсь драить все вокруг, упорно оттираю пятна на полу душевой кабины – они огромные, болезненно-желтого цвета, – избавляюсь от пыли в щелях, от волосков, лежащих на полу перед тумбочкой.

Я осталась дома одна, Мариано взял отца, решил прокатить его по району, надел на него свитер, чтобы тот не простудился, напялил ему на голову кепку, отец одновременно волнуется и радуется, потому что рядом с ним сын, что готов взвалить на себя все: от прогулок до налаживания электричества, от выбитых дверей до газопровода, – вот зачем нужны дети: они приводят в порядок мир и будущее.

Я слышу отдаленный плеск воды, звук, с которым я ныряю, прыгаю в озеро; мой велосипед остался в Ангвилларе, как и медведь Баббл, и Кристиано, и урна с прахом Ирис, ее кожей, селезенкой, коленными чашечками, радужкой глаз, и я чувствую, как у меня в груди, где когда-то извергался вулкан, открылся кратер; кто знает, может, там столетиями будет лить дождь, в конце концов кто-то назовет озером эту дыру, этот призрак потухшего огня.

Будь у меня машина, я бы села за руль, проехала бы через весь город, оставила бы его позади, уехала и вернулась бы к голосам, что звучат на рынке в понедельник, к красным катамаранам и медленным движениям весел, к пицце с креветками и лососем, к воткнутым в песок зонтикам, к надувным игрушкам, которые висят на веревке у журнального киоска и пугают детей, но я застряла здесь, больше я не смогла оказаться нигде.

Я встаю и хожу по квартире, поскрипывая, – я как будто заржавела, слишком долго торчала под дождем и под ветром, меня уносят мысли, в которых пишутся истории, романы, искажается реальность.

Помню, когда мы только приехали сюда, все выглядело огромным, величественным, просторные комнаты казались отдельными домами, ведь я все детство провела в подвалах с тусклым светом. Помню, как близнецы бегали, шевеля своими короткими пухлыми ножками, их подгузники тащились по полу, помню, как они жались к ногам Антонии. Помню себя, Мариано и Антонию во дворе в одних трусах, мы стыдливо стоим, жмемся друг к другу, боремся против мелких несправедливостей, против тех, кто не хочет нас здесь видеть, несемся на них с тараном. Помню, как мне хотелось сорвать розы, чьи головки торчали из изгороди чужого сада, я хотела растормошить их, затеребить, растереть в пыль, чтобы получить дорогую эссенцию. Помню, мать сказала, что такое зло, а что им не является, помню, что она действительно верила в то, что говорила, – как будто мир и правда можно поделить пополам.

Ванну заменили, теперь она белая, как здоровые зубы, и блестящая; я открываю краны на полную мощность, чувствую запах мха, рыбы и лебединых перьев.

Затем я выкручиваю кран над раковиной, над биде, поток льется, бьет ключом, его невозможно не услышать, я затыкаю пробками сливные отверстия, и вода начинает набираться, понемногу, по несколько сантиметров.

Когда озеро окончательно осушат, мы разрушим мифы, ложь, россказни, сможем обнаружить находки, спрятать древности в футляры, увидеть, как рыбы сталкиваются в воздухе, узнать, какого цвета земля на дне, когда ее не видно, вытащить потерянные удочки, утонувшие лодки, сдутые спасательные жилеты, тела утопленников, лопасти упавших вертолетов; мы перестанем об этом думать, представлять дно от одного берега до другого, забрасывать и вытягивать сети, прятать под водой вертепы и ружья.

Теперь дело за кухней, которую брат отделал заново с помощью штукатурки и кафельной плитки; я день за днем и даже ночью слышала, как он скребет шпателем по стенкам ведра; я открываю кран и на кухне, затыкаю слив, распахиваю двери во всех комнатах – пусть туда попадет воздух, вода, пусть смогу пройти и я.

Я сажусь на пол посреди гостиной и думаю, сколько потребуется времени, хватит ли двух, трех, семи часов, когда я наконец почувствую, что вода дошла до щиколоток или хотя бы до кончиков пальцев, вода, которую украли у озера, озерная вода, горькая, прекрасная вода, что станет навязчивыми лужами, хлынет, намочит все, проступит пятнами на потолке, просочится в трещины, протечет, зальет диваны и тумбочки, бутылки масла, книги и каталоги, журналы, суперобложки, мешки с мусором, шторы, будет мешать прохожим, доберется до самого фундамента, станет мучением, заполнит улицу и район, автомобили утонут в ней, придется строить плоты, укрытия, бросить все свои пожитки и имущество, а тех, кто не сможет удержаться на плаву, унесет прочь.

Я закрываю глаза и начинаю считать.

Волшебное слово «озеро»

Ты едешь по главной дороге, мимо лугов с пожелтевшей травой, мимо магазинов, где продают подержанные автомобили, мимо заправки, вот слева показывается лавка старьевщика, который торгует коваными садовыми качелями и тумбочками с латунными ручками.

Едешь дальше вдоль зарослей кустарника, мимо камней, останавливаешься посреди дороги, потому что слышишь звуковой сигнал: закрывается железнодорожный переезд, – встаешь в ряд за другими машинами, у всех опущены стекла, кто-то заглушает мотор. В сельской местности поездам приходится пропускать друг друга, ведь здесь нет сдвоенных путей, как в городе, сначала проезжает один, потом второй, переезд может закрыться и на десять минут, объехать его невозможно, куда ни подашься по дороге, отходящей от главной, все равно упрешься в опущенный шлагбаум.

Железная дорога – единственная возможность сбежать для тех, у кого нет машины, это аорта, перекачивающая кровь, линия горизонта, порог, за которым начинаются приключения, поезд привез тебя сюда, он же увезет тебя дальше.

Когда шлагбаум поднимается, ты проезжаешь, сбавив скорость, переваливаешься через рельсы, повернешь влево – увидишь навесы на станции, ты годами садилась на эту электричку, тебе знаком каждый вагон, каждая надпись, оставленная краской из баллончика или акриловым маркером, ты помнишь утреннюю давку, беременную женщину, потерявшую сознание в толпе, или девушку, которую изнасиловали на станции Ла-Сторта, помнишь, как держала двери, чтобы твои друзья успели зайти внутрь, помнишь, как пряталась в туалете в конце состава, потому что у тебя не было проездного, помнишь, как наткнулась на какого-то парня, он был старше тебя, от него пахло перегаром, он нес в пакете банку соленых огурцов и хлеб для лебедей.

Главная дорога тянется дальше, вот виднеются магазины, фруктово-овощная лавка, где продают еще и улиток, гигантское здание мебельной фабрики, там производят дорогие кухонные гарнитуры и настольные лампы, дальше идут супермаркеты, рыбные магазины, это место называют железнодорожным районом, оно больше всего походит на город, там стоят частные дома, спортзалы прячутся в цокольных этажах, есть бар, где по вечерам подают тортильи и начос, на улицах процветает торговля, дальше от дороги – дома, не выше двух этажей, рядом с ними на участках – детские горки.

Тебе не хочется останавливаться, ты проезжаешь мимо аптеки, кабинета семейного врача, сбрасываешь скорость перед пешеходным переходом, пропускаешь женщину с ребенком, а он смотрит на тебя как на вампира.

Еще мгновение – и вот Резиденца Клаудия, название происходит от источника минеральной воды.

Слева открывается площадь, там находится социальное жилье, безликие многоэтажки, ваша квартира была на первом, хотя она и не совсем ваша, окно твоей комнаты, дерево, с которого Медведь спилил ветку, перила, к которым ты привязывала велосипед, площадь, где на Пасху ставили карусели, тир, хлопки выстрелов, падающие банки, вы с Мариано поднимаетесь по лестнице, он держит огромного розового медведя за голову, ты – за задние лапы.

Каждый магазин напоминает о проведенном здесь дне, хотя за годы они поменялись: на месте стоматологии теперь ортопедический салон, на месте обувного – цветочная лавка, там, где были замороженные продукты, теперь продают товары для дома, вместо «Все за один евро» – изделия из керамики, вместо грумера – салон связи, но тем, кто пережил остальных, нужно отдать должное.

За годы ты проезжала через этот перекресток во всех возможных направлениях, именно там стоит единственный светофор во всем городке, ожидание зеленого света – часть твоей юности, можно повернуть направо и выехать на улицу, которая ведет к бассейну при гостинице, – и вот ты снова вернулась в прошлое, стоишь в купальнике и халате перед раздевалкой, в руке мочалка, флакон шампуня с эвкалиптом, снова видишь Карлотту, она говорит: «Вот и я».

Сделав круг по Резиденца Клаудия, можно доехать до небольшой площади перед заброшенным домом, его отремонтировали, теперь там поселилась семья с тремя детьми, собакой и двумя канарейками; если проехать чуть дальше, то окажешься рядом с домом Андреа, на воротах еще осталась сажа, в разных местах улицы видны следы пожара, сам Андреа скоро женится, они уже разослали приглашения, его будущая жена – зубной врач, у нее блондинистые, светлые волосы.

Но сворачивать не хочется, и ты ждешь, пока не загорится зеленый. Если повезет, сможешь быстро проскочить перекресток, тогда слева покажется огромная сыроварня, она разительно отличается от остальных построек, похожа на пришельца: старый деревенский дом, стоящий вдоль дороги в месте, которое изо всех сил пытается стать городом, как напоминание о почившем мире.

В голову начинают лезть дурные мысли: вот улочка, что отходит от главной и уходит вглубь застройки, на середине подъема раньше был – может, и сейчас остается, да и останется навсегда – дом Ирис, ты проходила по этой дороге пешком, проезжала на велосипеде, на машине со включенной стереосистемой и поднятыми стеклами, стояла ночь, вы ругались, говорили друг другу обидные вещи, любили, перед входом – для тебя – все еще виднеется след от пакета с лимонами.

Не сворачивай туда, не съезжай с главной дороги, ведь именно она ведет к озеру, туда, куда тебе нужно.

Не обращай внимания на кладбище, оно по правую руку, не думай о могилах, о фотографии, которую выбрали для Карлотты, ее специально обрезали, на оригинальной была и ты тоже, никак не могла заставить себя улыбнуться; думай лишь о том, что ты все ближе, ближе, вот уже показались первые дома в историческом центре, вот вывеска кондитерской, куда вы заезжали по вечерам и покупали круассаны и тосты.

Ты почти добралась до Креста – знаменитого перекрестка, где люди, что приезжают верхом из поселка, могут остановиться, осмотреться, привязать к столбу лошадь и выпить чашку кофе. Так делал и Кристиано – кто знает, где он брал лошадь, – лишь затем, чтобы прокатиться по окрестностям. Кристиано отремонтировал ферму, обзавелся козами, коровами и телятами, сейчас он делает отличный сыр, твердый, выдержанный, его покупают и подают в ресторанах.

Если на Кресте повернуть налево, наткнешься на две улицы, названные по имени святых: Святого Франциска и Святого Стефана; первая ведет к младшей и средней школе, летом по ней ходят в кинотеатр под открытым небом, по ней же народ собирается к мессе; вторая направляется к богатым домам, просторным, они стоят на возвышенности, выходят на озеро и исторический центр, это новые дома, с огромными садами, высокими деревьями и автоматическими воротами; у тебя дома никогда таких не было, и ты им завидуешь, тем, у кого есть пульт и кому достаточно один раз нажать на кнопку, чтобы попасть внутрь.

Если повернуть направо, этот путь ведет к Тревиньяно, оттуда рукой подать до озера, можно поехать вдоль берега, дальше, где дома стоят реже, вокруг стебли бамбука и маленькие запруды, там тихо, и это спокойствие напоминает тебе только о мопеде Кристиано и выключенных фарах; наступает тьма, выживет лишь тот, кто знает все повороты наизусть, помнит, где нужно остановиться, где объехать рытвину, знает, когда вовремя затормозить.

Но ты упорно едешь прямо – и вот ты на месте.

Можно зайти в старый город, прогуляться по узким переулкам, подняться к Коллегиальной церкви, поспрашивать у прохожих, не хотят ли они на тебе жениться, надеть белое платье без бретелек или же спуститься к озеру.

Выбирать тебе, мы же оставим тебя здесь, примем к обочине и попросим выйти, дальше – только пешком.

Теперь кажется, будто ты куда-то торопишься: пробегись мимо ювелирного магазина, где вы с Ирис хотели вместе проколоть уши, мимо пиццерии с интерьером из восьмидесятых годов, там работает официант, от которого дурно пахнет, не думай о прогулках – на мопеде, на машине, пешком, ты смотришь на всех подряд, все смотрят на тебя; беги до самого мола и сбрось одежду, футболку в полоску, черные джинсы, теннисные туфли с потертыми носами, перелезь через перила, прыгни вперед, заберись на столб, только осторожно, он скользкий.

Оглянись назад, кто-то ждет тебя; протяни руку, сдержи обещание.

Скажи ей не наклоняться вперед слишком сильно, сначала нужно найти точку равновесия, почувствовать собственный вес, под вами – вода, январская, апрельская, августовская, гладь, на которую ты смотрела и пыталась разглядеть в ней отраженный лик Христа, вот зачем ты преодолела десятки километров – чтобы просто нырнуть с пирса; закрой глаза и скажи ей сделать то же самое, крикни:

– «Озеро» – волшебное слово!

И только тогда вы с Ирис наберетесь смелости – и прыгнете.

Послесловие автора

Я задумала и написала этот роман, чтобы поведать о трех женщинах – они стали тремя его героинями. Первая – Антонелла, она рассказала мне историю своей семьи, рассказала о трудностях, которые пришлось пройти, чтобы получить социальное жилье, об обмене домами и о том, как ей в конце концов удалось после многих лет борьбы добиться законного статуса и вернуть себе утерянный дом. Я позволила себе некоторые вольности: например, перенесла действие в местечко под названием Ангвиллара-Сабация, хотя я не думаю, что муниципалитет Рима действительно владеет там социальным жильем.

Вторая женщина – Илария, она в течение десяти лет оставалась моей лучшей подругой, саркастичной и упрямой, умела готовить заварной крем и ездить верхом по лесу, обожала кроликов и «Анну Каренину»; она умерла в 2015 году.

Третья женщина – я, хоть я и не била мальчика ракеткой, не пыталась утопить Элену в озере, никогда не выигрывала розового медведя в тире, я и стрелять-то никогда не умела, мне страшно даже ночевать в пустом доме, спать в одиночестве. Этот роман – не биография, не автобиография, не автофикшен, это история, поглотившая детали жизни разных людей для того, чтобы сложить из них стройный рассказ, повествование о времени, в которое мне довелось расти, о страданиях – тех, которых мне удалось избежать, и тех, которые я действительно пережила.

Хочу поблагодарить Ангвиллару-Сабацию, место, ставшее декорациями для поставленного мной спектакля, тех, кто там живет, озеро Браччано, пропавший город Сабацию, закат в Викарелло, Музей исторической и военной авиации, яхт-клубы на Винья-ди-Валле, дорогу в Тревиньяно, бар «Чайка», дискотеку под открытым небом «Черный перец», бесплатный пляж в Пьоппо, поворот «Кружевная кайма», катер, который ходит от набережной до вокзала, электрички, курсирующие по маршруту Витербо – Рим, рыночную площадь по понедельникам, магазины, закрытые по четвергам, Педро Кано и старый город, церкви – Коллегиальную и Сан-Бьяджо, Анджелу Дзуккони и библиотеку, названную в ее честь, летние праздники в клубе «Мовида» на озере Браччано, замок Орсини-Одескальки, угрей, которых я никогда не видела, лебедей, которых вижу постоянно, грунтовую дорогу – спуск к Мартиньяно, ипподром «Два озера» и прочие любимые мною места. Хочу поблагодарить рыбную ярмарку и фейерверки, жареную щуку и крыши, с которых можно наблюдать за представлением, танцевальные коллективы, выходящие на кособокую сцену, певцов-любителей и тех немногих, кто их слушает. Хочу поблагодарить тех, кто меня предал, оскорбил, возненавидел, понял, обнял. Хочу поблагодарить своих подруг, живых, хранящих мои воспоминания.

Хочу поблагодарить тех, кто работал вместе со мной и остался за кулисами этой книги, тех, кто появился в ней, хоть не давал на это согласия, тех, у кого я украла сказанные и несказанные фразы, тех, кто прочтет роман и разозлится. Хочу поблагодарить Лауру Фидалео, потому что с ее волшебного слова все и началось.

Напоследок хочу привести несколько фактов.

В 2012 году Федерика Манджапело была убита, в ночь Дня Всех Святых жених утопил ее в озере Браччано, ей было семнадцать лет.

В 2017-м папа Франциск приказал обесточить бо2льшую часть вышек станции «Радио Ватикан», потому что их активность сочли причиной развития злокачественных опухолей и лейкемии у детей в окрестных зонах.

Все в том же 2017-м в Кракове комитет ЮНЕСКО постановил внести рощу Ориоло-Романо в список всемирного наследия; тем не менее там все еще процветает браконьерство.

В 2019-м римской энергетической компании ACEA запретили выкачивать воду из озера Браччано. Акведуки в Ангвилларе-Сабации и в наши дни периодически объявляют опасными, потому что содержащиеся там дозы мышьяка превышают допустимые нормы. За прошедшие годы в озере были обнаружены ценные археологические находки и явные доказательства, что раньше на его месте находились дома и виллы.

А что до вертепа, который якобы спрятан на глубине под пирсом, я его ни разу не видела, но верю, что он там есть. Я верила в это еще в детстве – и никогда не перестану.

Примечания

1

В Италии, начиная с 1960-70-х годов, кельтский крест (croci celtiche, итал.) использовали правые радикалы (неофашисты) (прим. ред.).

2

Португальская игра в карты.

Content

Джулия Каминито
Вода в озере никогда не бывает сладкой

Дом там, где сердце

Затонувший вертеп

Плох тот народ, что не испытал боли

Мир – это слишком холодный бассейн

Мелолог

Лето – это маленькая смерть

Наш дом – стихийное бедствие

Какая она на вкус, озерная вода?

Кому еще нет восемнадцати

Пожар

Сегодня ночью луна упала

Вкус бензина

Волшебное слово «озеро»

Послесловие автора

Примечания