Пол Мюррей

Скиппи умирает

Посвящается Шону

~

Однажды вечером Скиппи и Рупрехт состязаются в поедании пончиков, и вдруг Скиппи багровеет и падает со стула. Дело происходит в ноябре, в пятницу, пончиковая «У Эда» заполнена лишь наполовину, и когда Скиппи шумно грохается на пол, никто не обращает на это внимания. Даже Рупрехт поначалу особенно не тревожится — скорее, он даже доволен: ведь это значит, что победил он, Рупрехт, уже шестнадцатый раз подряд, а эта победа еще на шаг приближает его к абсолютному рекорду, установленному Гвидо «Сальником» Ламаншем, выпускником Сибрукского колледжа 93-го года.

Рупрехт, если не считать того, что он гений (а он безусловно гений), не отличается особой сообразительностью. Этот мальчишка с хомячьими щеками и неисправимой полнотой не в ладу ни со спортом, ни со всеми прочими аспектами жизни, которые не имеют отношения к сложным математическим уравнениям; поэтому он так упивается своими победами в соревнованиях по поеданию пончиков, и поэтому, хотя Скиппи уже почти целую минуту валяется на полу, Рупрехт по-прежнему сидит на стуле, хихикает себе под нос и с торжеством тихонько приговаривает «да-да», — вот только когда столик подскакивает и кока-кола летит на пол, до него доходит, что что-то случилось.

Под столом, на шахматном кафельном полу, молча корчится Скиппи.

— Что с тобой? — спрашивает Рупрехт, но ответа нет. Глаза у Скиппи выпучены, изо рта вылетает какой-то странный, замогильный свист; Рупрехт ослабляет ему галстук, расстегивает воротник рубашки, но это не помогает — нет, тот дышит еще тяжелее, корчится и выпучивает глаза еще сильнее. Рупрехт чувствует какое-то покалывание в затылке.

— Что с тобой? — повторяет он громче, как будто они со Скиппи находятся по разные стороны шумной автострады. Теперь уже все смотрят в их сторону — сидящие за длинным столом сибрукские четвероклассники[1] и их подружки, две девчонки из Сент-Бриджид, одна толстушка, другая худая, обе в школьной форме, да еще троица работников из соседнего торгового пассажа, — все они оборачиваются и смотрят, как Скиппи задыхается и ловит ртом воздух. Со стороны кажется, что он тонет, хотя, думает Рупрехт, как бы он мог тонуть здесь, в помещении, далеко от моря — море-то там, по другую сторону парка? Все это совершенно непонятно, все происходит слишком быстро, он не успевает сообразить, что делать…

Тут распахивается дверь, и за стойкой показывается, неся поднос со сдачей, молодой человек с азиатской внешностью, в форменной рубашке заведения «У Эда», на которой будто от руки написано «Привет! Меня зовут», а дальше — почти совсем неразборчивыми каракулями — «Чжан Селин». При виде повскакавших, чтобы лучше рассмотреть происходящее, посетителей юноша останавливается, замечает скорченное тело на полу и, бросив поднос, перепрыгивает через стойку, отталкивает Рупрехта и разжимает Скиппи рот. Он всматривается ему в глотку, но слишком темно, ничего не видно. Тогда он поднимает Скиппи на ноги, обхватывает его руками вокруг талии и принимается толкать его в живот.

Тем временем мозги Рупрехта наконец начинают соображать; он перебирает пончики, валяющиеся на полу: ему кажется, если он разыщет тот самый пончик, которым подавился Скиппи, быть может, что-то удастся понять. Но, возясь на полу, он вдруг делает удивительное открытие. Из шести пончиков, которые лежали на подносе у Скиппи в начале соревнования, целыми остались все шесть — ни от одного он даже не откусил! У Рупрехта голова идет кругом. Конечно, он не наблюдал за Скиппи в ходе состязания (Рупрехт, когда соревнуется в поедании чего-нибудь, всегда как будто попадает в некую другую зону, остальной мир исчезает, растворяется, и как раз в этом-то и заключается секрет его шестнадцати — почти рекорд — побед), но он предполагал, что Скиппи тоже ест; да и зачем было бы соревноваться в поедании пончиков — и ни одного пончика не съесть? Но главное, раз он ничего не ел, тогда как же…

— Стойте! — кричит он Чжану, подскакивает и размахивает руками. — Стойте! — Чжан Селин, тяжело дыша, поднимает глаза, и Скиппи обвисает у него на руках, будто мешок с пшеницей. — Он ничего не ел, — сообщает Рупрехт. — Он не подавился.

По толпе зевак пробегает шумок — все заинтригованы. Чжан Селин глядит на мальчика недоверчиво, но позволяет Рупрехту забрать Скиппи, который оказывается на удивление тяжелым, и снова положить его на пол.

Вся эта цепочка событий — от падения Скиппи до настоящего мгновения — длилась от силы три минуты, и за это время цвет лица у Скиппи из багрового сделался зловеще синим, а свистящее дыхание перешло в шелест; он перестал корчиться и застыл, а глаза, хоть и раскрытые, смотрят в пустоту, так что Рупрехт, даже глядя прямо на Скиппи, не уверен на сто процентов, что тот в сознании, и внезапно Рупрехту мерещится, будто и его собственные легкие стискивают чьи-то холодные руки: вдруг до него доходит, что именно сейчас произойдет, хотя в то же время он и не может до конца поверить в это: неужели так в самом деле может произойти? Неужели это вправду может произойти здесь, в пончиковой «У Эда»? Где настоящий музыкальный автомат, искусственная кожа и черно-белые фотографии, изображающие Америку, где лампы флуоресцентные, а вилки пластмассовые, где воздух неестественно стерилен, где должно было бы пахнуть пончиками, но не пахнет, — в пончиковой «У Эда», куда они заходят каждый день, где никогда ничего не происходит, где и не должно ничего происходить, в том-то и вся соль…

Одна из девчонок, та, что в мятых штанах, взвизгивает:

— Смотрите! — Пританцовывая на цыпочках, она тычет в воздух пальцем.

Рупрехт, выйдя из оцепенения, в которое он впал, смотрит в ту сторону, куда она показывает, и видит, что Скиппи поднял левую руку. По (его) телу Рупрехта прокатывается волна облегчения.

— Ну вот! — кричит он.

Рука выгибается, словно только что очнулась от глубокого сна, и в тот же миг Скиппи испускает долгий, хриплый вздох.

— Ну вот! — повторяет Рупрехт, хотя и сам не знает в точности, что хочет этим сказать. — Ты можешь!

Скиппи издает какой-то булькающий звук и медленно моргает, глядя на Рупрехта.

— Сейчас приедет «скорая», — сообщает ему Рупрехт. — Все будет хорошо.

Бульк, бульк, отзывается Скиппи.

— Да ты расслабься, — говорит Рупрехт.

Но Скиппи не слушается. Он продолжает булькать, как будто силится что-то сказать Рупрехту. Он лихорадочно вращает глазами, глядит в потолок; а потом, словно по наитию, принимается водить рукой по кафельному полу. Его рука рыщет среди лужиц кока-колы и тающих кубиков льда, пока не нашаривает один из упавших пончиков; она вцепляется в него, будто неуклюжий паук, хватающий добычу, сильнее и сильнее впивается в него пальцами.

— Ты только не волнуйся, — твердит Рупрехт, глядя через плечо в окно — не видно ли машины «скорой помощи».

Но Скиппи все стискивает пончик, пока вся рука у него не вымазывается в начинке — малиновом сиропе; тогда, прикоснувшись к полу блестящим красным кончиком пальца, он чертит кривую линию.

С

— Он пишет, — шепчет кто-то.

Он пишет. Мучительно медленно — так, что пот течет по лбу, дыхание прерывистое — у него в груди будто ходит туда-сюда и не может выскочить стеклянный шарик, — Скиппи выводит липким сиропом на шахматном полу черту за чертой. К, А — губы зевак беззвучно движутся, повторяя каждую написанную букву; хотя снаружи по-прежнему с шумом проносятся автомобили, в пончиковой воцаряется странная тишина, почти безмолвие, как будто здесь, внутри, время, так сказать, временно прекратило свое движение вперед; вместо того чтобы уступить место следующему мигу, мгновение сделалось эластичным, истончилось, расширилось, чтобы вместить их, дать им возможность подготовиться к тому, что должно произойти…

Скажи лори

Толстуха из Сент-Бриджид вдруг бледнеет и что-то шепчет на ухо своей спутнице. Скиппи умоляюще смотрит на Рупрехта и моргает. Прокашлявшись, поправив на носу очки, Рупрехт вглядывается в засыхающую на кафеле надпись.

— «Скажи Лори»? — спрашивает он.

Скиппи вращает глазами и издает каркающий звук.

— Сказать ей — что?

Скиппи ловит ртом воздух.

— Я не понимаю! — бормочет Рупрехт. — Я не понимаю, извини! — И он наклоняется, чтобы еще раз всмотреться в загадочные розовые буквы.

— Скажи ей, что он любит ее! — кричит толстая (или даже беременная) девушка в школьной форме Сент-Бриджид. — Скажи Лори, что он любит ее! О боже!

— Сказать Лори, что ты любишь ее? — неуверенно переспрашивает Рупрехт. — Ты это имел в виду?

Скиппи делает выдох — он улыбается. Потом снова ложится на пол; и вдруг Рупрехт ясно видит, что грудь Скиппи перестает подниматься и опускаться.

— Эй! — Рупрехт хватает его и трясет за плечи. — Эй, ты чего?

Скиппи не откликается.

На миг наступает холодная, могильная тишина, а затем — словно все хотят как-то ее заполнить — зал наполняется гулом. Воздух! — таков консенсус. — Пусть подышит воздухом! Дверь распахивают, и внутрь жадно врывается холодный ноябрьский вечер. Рупрехт стоит и смотрит на своего друга.

— Дыши! — кричит он ему и бессмысленно жестикулирует, будто рассерженный учитель. — Ты почему не дышишь?

Но Скиппи лежит как лежал — со спокойным выражением лица, безмятежнее некуда.

Вокруг все кричат и шумят — каждый вспоминает что-нибудь из телепередач про больницы. Рупрехт не выдерживает. Он проталкивается через толпу, выходит за дверь, на улицу. Кусая большой палец, он смотрит на машины, проносящиеся в темноте, на эти безликие размытые пятна, из которых никак не желает материализоваться «скорая помощь».

Когда он возвращается, то видит, что Чжан Селин опустился рядом со Скиппи и держит его голову у себя на коленях. Пончики рассыпаны по полу, как маленькие засахаренные венки. Стоит тишина; люди всматриваются в Рупрехта влажными, полными жалости глазами. Рупрехт отвечает им зверским взглядом. В нем все бурлит, все трясется, все горит от ярости. Ему хочется просто пойти к себе в комнату и бросить Скиппи здесь. Ему хочется выкрикнуть: «Что? Что? Что? Что?» Он снова уходит и глядит на несущиеся машины, он плачет, и тут он чувствует, как сотни и тысячи фактов, хранящихся в его голове, превращаются в вязкую слякоть.

Сквозь ветви лавров, в верхнем углу Сибрукской башни, можно разглядеть окно их спальни в общежитии, где меньше получаса назад Скиппи предложил Рупрехту устроить соревнование. Над автостоянкой большая розовая петля — вывеска пончиковой «У Эда» — струит в вечернюю темноту холодный синтетический свет; этот неоновый ноль затмевает яркостью и луну, и все созвездия бесконечного космоса, простирающегося в вышине. Рупрехт не смотрит в ту сторону. В это мгновенье Вселенная представляется ему чем-то жутким, жидким, ветхим и пустым; кажется, она и сама это сознает — и со стыдом отворачивается.

I

Страна надежд

Эти мечты упорно длились, словно запасная жизнь…

Роберт Грейвз[2]

Когда-то, в зимние месяцы, сидя на средней парте в среднем ряду в кабинете истории, Говард любил наблюдать, как всю школу охватывает пламя. Площадки для игры в регби, баскетбольное поле, автомобильная парковка и деревья позади нее — в одно прекрасное мгновенье все это должен поглотить огонь; и хотя эти чары быстро разрушались — свет сгущался, краснел и мерк, оставляя школу и окрестности целыми и невредимыми, — было ясно одно: день почти завершился.

Сегодня он стоит перед классом, полным учеников: ни угол зрения, ни время года не подходят для любования закатом. Но он знает, что до конца урока остается пятнадцать минут, и, потеребив себя за нос, незаметно вздохнув, делает новую попытку:

— Ну же, давайте. Назовите главных участников. Только главных. Есть желающие?

В классе по-прежнему стоит мертвая тишина. От радиаторов так и пышет жаром, хотя сегодня на улице не слишком-то холодно: просто устаревшая отопительная система работает как попало, как и почти все остальное в этой части школьного здания, и потому за день тут становится не просто жарко, а душно, как на малярийных болотах. Говард, разумеется, жалуется на духоту, как и остальные учителя, но в глубине души он даже доволен: такая жара, в сочетании с усыпляющим действием самого предмета истории, означала, что на его последних уроках беспорядок в классе вряд ли выйдет за пределы тихого гула и болтовни — ну разве что пролетит бумажный самолетик.

— Есть желающие? — повторяет он, старательно игнорируя поднятую руку Рупрехта Ван Дорена, под которой напряженно замер сам Рупрехт.

Остальные мальчики просто моргают, глядя на Говарда, как бы упрекая его за покушение на их покой. На том месте, где когда-то сидел сам Говард, сидит, окоченев, как будто под дозой, и глазеет в пустоту Дэниел «Скиппи»/«Неженка» Джастер; а в заднем ряду, у солнечного коллектора, Генри Лафайет устроил себе уютное гнездышко, сложил руки на парте и положил на них голову. Даже часы тикают так, словно наполовину дремлют.

— Мы же об этом толковали последние два дня. Значит, никто из вас не может назвать ни одной из стран-участниц? Ну-ка, вспоминайте. Я вас не выпущу из класса до тех пор, пока вы не покажете мне свои знания.

— Уругвай? — нараспев выговаривает Боб Шэмблз, словно выловив ответ из неких магических паров.

— Нет, — отвечает Говард, заглядывая на всякий случай в раскрытую книгу, лежащую на учительской кафедре.

«Ее называли в ту пору войной, которая положит конец всем войнам», — гласит подпись под картинкой, изображающей бескрайний пустынный ландшафт, начисто лишенный всяких признаков жизни — и естественных, и рукотворных.

— Евреи? — высказывает догадку Алтан О’Дауд.

— Евреи — это не страна. Марио?

— Чего? — Марио Бьянки поднимает голову, похоже, отрываясь от своего телефона, который он слушал под партой. — А, ну как же… Как же… А ну прекрати! Сэр, Деннис трогает меня за ногу! Хватит меня щупать, отстань!

— Перестань трогать его за ногу, Деннис.

— Я и не думал, сэр! — Деннис Хоуи принимает вид оскорбленной невинности.

Написанные на доске буквы MAIN — Милитаризм, Альянсы, Индустриализация, Национализм, — переписанные из учебника в начале урока, медленно обесцвечивает снижающееся солнце.

— Ну так что, Марио?

— Э… — мямлит Марио. — Ну, Италия…

— Италия отвечала за поставки продовольствия, — подсказывает Найел Хенаган.

— Но-но, — предостерегающе говорит Марио.

— Сэр, Марио называет свой член «Дуче», — докладывает Деннис.

— Сэр!

— Деннис!

— Но ведь это правда — да-да, я сам слышал. Ты говоришь: «Пора вставать, Дуче. Твой народ ждет тебя, Дуче».

— Зато у меня хоть член есть, не то что у некоторых… А у него вместо члена просто фигня какая-то…

— Мы уклонились от темы, — вмешивается Говард. — Ну же, ребята. Назовите главных участников Первой мировой войны. Хорошо, я вам подскажу. Германия. В войне участвовала Германия. Какие союзники были у Германии? Слушаю тебя, Генри!

Это Генри Лафайет, витавший мыслями неизвестно где, вдруг издал громкий хрюкающий звук. Услышав свое имя, он поднимает голову и глядит на Говарда затуманенными, ничего не понимающими глазами.

— Эльфы? — решается предположить он.

Класс заливается истерическим смехом.

— А что был за вопрос? — спрашивает Генри несколько обиженно.

Говард уже готов признать свое поражение и начать весь урок с начала. Впрочем, одного взгляда на часы достаточно, чтобы понять: сегодня уже ничего не успеть. Поэтому он просит учеников снова обратиться к учебнику и велит Джеффу Спроуку прочитать стихотворение, приведенное в учебнике.

— «В полях Фландрии», — читает, будто делает одолжение, Джефф. — Автор — лейтенант Джон Маккрей.

— Джон Макгей, — толкует по-своему Джон Рейди.

— Хватит.

Джефф читает:

Красны во Фландрии поля от маков,

Кресты рядами вместо злаков —

То наше место. Тут с утра

Трель жаворонка льется смело

Над страшным громом артобстрела.

Мы — мертвецы. А лишь вчера

Мы жили…[3]

Тут звенит звонок. В одно мгновенье все мечтатели и сони пробуждаются, хватают свои рюкзаки, запихивают в них учебники и все как один мчатся к двери.

— К завтрашнему дню дочитайте главу до конца, — говорит Говард вдогонку куче-мале. — А заодно прочтите и то, что вы должны были прочитать к сегодняшнему уроку.

Но шумная гурьба учеников уже схлынула, и Говард остался один, как всегда недоуменно гадая: а слушал ли его сегодня хоть кто-нибудь? Ему почти видится, как все его слова, одно за другим, сыплются на пол. Он убирает учебник, вытирает доску и направляется в коридор, где приходится продираться сквозь поток идущих домой школьников в учительскую.

Бурный гормональный всплеск разделил толпу школьников, собравшихся в зале Девы Марии, на великанов и карликов. В зале стоит резкий запах пубертата, который не удается победить ни дезодорантам, ни раскрытым окнам, и воздух содрогается от жужжанья, дребезжанья и пронзительных обрывков мелодий: это двести учеников судорожно — как ныряльщики, торопящиеся пополнить запасы кислорода, — включают свои мобильные телефоны, которыми запрещено пользоваться во время занятий. Гипсовая Мадонна со звездчатым нимбом и персиковым личиком стоит, кокетливо надув губки, в алькове на безопасном возвышении и взирает на буйство начинающейся маскулинности.

— Эй, Флаббер! — Это Деннис Хоуи несется, перебегая дорогу Говарду, наперерез Уильяму «Флабберу»/«Олуху» Куку. — Эй! Послушай, я тут кое-что хотел у тебя спросить.

— Что? — мгновенно настораживается Флаббер.

— Ну, я просто подумал: ты, случайно, не лодырь, привязанный к дереву?

Флаббер — он весит под девяносто килограммов и уже третий год сидит во втором классе, — наморщив лоб, пытается осмыслить вопрос.

— Я не шучу, нет-нет, — уверяет Деннис. — Нет, я просто хочу узнать: может быть, ты лодырь, привязанный к дереву?

— Нет, — разрешается ответом Флаббер, и Деннис уносится, ликующе крича:

— Лодырь на свободе! Лодырь на свободе!

Флаббер испускает недовольный вопль и бросается было в погоню, но потом резко останавливается и ныряет в другую сторону, когда толпа вдруг расступается: через нее проходит кто-то высокий и тощий, как мертвец.

Это отец Джером Грин — учитель французского, координатор благотворительных мероприятий Сибрука и с давних пор самая пугающая фигура в школе. Куда бы он ни шел — всюду вокруг него образуется пустота шириной в два-три человеческих тела, словно его сопровождает невидимая свита вооруженных вилами гоблинов, готовых пырнуть всякого, кто таит нечистые помыслы. Говард выдавливает из себя слабую улыбку; в ответ священник смотрит на него с тем же безличным осуждением, какое у него наготове для всех без разбора: он так навострился заглядывать в человеческую душу и видеть там грех, похоть и брожение, что бросает эти взгляды и будто автоматически ставит в нужные графы галочки.

Иногда Говарда охватывает уныние: он окончил эту школу десять лет назад, а кажется, что с тех пор ничего не изменилось. Особенно нагоняют на него уныние священники. Крепкие по-прежнему крепки, трясущиеся все так же трясутся; отец Грин все так же собирает консервы для Африки и наводит ужас на мальчишек, у отца Лафтона все так же наполняются слезами глаза, когда он дает послушать своим нерадивым ученикам Баха, отец Фоули все так же дает «наставления» озабоченным юнцам, неизменно советуя им побольше играть в регби. В самые тоскливые дни Говард усматривает в живучести этих людей какой-то укор себе — словно почти десятилетний кусок его жизни, между выпускными экзаменами и унизительным возвращением сюда, по причине его собственной глупости, оказался отмотанным назад, изъятым из протокола как никому не нужная чепуха.

Разумеется, это паранойя чистой воды. Священники ведь не бессмертны. Отцам из ордена Святого Духа грозит та же беда, что и всем остальным католическим орденам: вымирание. Большинство священников в Сибруке старше шестидесяти, а последний новобранец в пасторских рядах — неуклонно редеющих — это молодой семинарист откуда-то из-под Киншасы; в начале сентября, когда заболел отец Десмонд Ферлонг, бразды правления школой впервые в истории Сибрука взял мирянин — учитель экономики Грегори Л. Костиган.

Оставив позади обшитые деревом залы старого здания, Говард проходит по Пристройке, поднимается по лестнице и с привычным тайным содроганием открывает дверь с надписью «Учительская». Там полдюжины его коллег ворчат, проверяют домашние задания или меняют никотиновые пластыри. Ни с кем не заговаривая и вообще никак не давая знать о своем появлении, Говард подходит к своему шкафчику и бросает в портфель пару учебников и кипу тетрадей, затем бочком, чтобы ни с кем не встречаться взглядом, он прокрадывается к двери и выходит из учительской. Он с шумом сбегает по лестнице и идет по теперь уже опустевшему коридору, не сводя глаз с выхода, но вдруг останавливается, услышав молодой женский голос.

Хотя звонок, оповещавший об окончании сегодняшних уроков, прозвенел еще пять минут назад, похоже, урок в кабинете географии идет полным ходом. Слегка нагнувшись, Говард заглядывает внутрь сквозь узенькое окошко в двери. Ученики, сидящие в классе, не выказывают ни малейшего нетерпения — напротив, судя по выражениям их лиц, они вообще забыли о ходе времени.

А причина, по которой они забыли о нем, стоит перед классом. Зовут ее мисс Макинтайр, она временная учительница. Говард уже видел ее пару раз в учительской и в коридоре, но еще ни разу с ней не разговаривал. В пещеристой глубине кабинета географии она притягивает к себе взгляд, будто пламя. Ее светлые волосы ниспадают таким каскадом, какой обычно увидишь только в рекламе шампуней, и этот водопад дополняет элегантный костюм-двойка цвета магнолии, сшитый скорее для заседаний совета директоров, чем для школьного класса; ее голос, мягкий и мелодичный, в то же время обладает неким трудноописуемым свойством, неким властным полутоном. Она обнимает рукой глобус и, говоря, рассеянно поглаживает его, будто жирного избалованного кота; кажется, он почти мурлычет, томно вращаясь под кончиками ее пальцев.

— …а под корой Земли, — рассказывает она, — настолько высокая температура, что горная порода там находится в расплавленном состоянии. Может кто-нибудь сказать мне, как она называется, эта расплавленная порода?

— Магма, — отзывается сразу несколько хриплых мальчишеских голосов.

— А как мы называем ее, когда она вырывается из вулкана на поверхность Земли?

— Лава, — отвечают ей дрожащие голоса.

— Отлично! Миллионы лет назад извергалось невероятное множество вулканов, и на всей поверхности Земли непрерывно кипела лава. Пейзаж, который окружает нас сегодня, — тут она проводит лакированным ногтем по выступающему горному хребту, — это преимущественно наследие той самой эпохи, когда вся наша планета переживала колоссальные изменения. Пожалуй, можно было бы назвать ту эпоху периодом подросткового созревания Земли!

Весь класс дружно краснеет до корней волос и старательно таращится в учебники. А она снова смеется, крутит глобус, подталкивая его кончиками пальцев, будто музыкант, перебирающий струны контрабаса, а потом случайно глядит на свои часы:

— Боже мой! Ах вы бедняжки, да я должна была отпустить вас еще десять минут назад! Почему же никто мне ничего не сказал?

Класс еле слышно бормочет что-то, все еще не отрываясь от учебников.

— Ну хорошо…

Она поворачивается и начинает писать на доске домашнее задание, при этом юбка ее чуть поднимается, обнажая колени сзади. Вскоре дверь распахивается, и ученики неохотно покидают класс. Говард притворяется, будто разглядывает фотографии недавнего похода на гору Джаус, вывешенные на доске объявлений, а сам краешком глаза наблюдает, как иссякает ручеек из серых свитеров. Но она все еще не появляется. Тогда он идет к двери, чтобы посмо…

— Ой!

— О господи, извините, пожалуйста. — Он нагибается и помогает ей собрать листы бумаги, разлетевшиеся по грязному полу коридора. — Извините, я вас не заметил. Я спешил… э-э… на встречу…

— Все в порядке, спасибо, — говорит она, когда он кладет стопку географических карт поверх той кипы, которую она уже собрала. — Спасибо, — повторяет она и глядит ему прямо в глаза.

Она не отрывает взгляда, когда они одновременно поднимаются, и Говард, тоже не силах отвести глаз, вдруг паникует: а что, если они так сцепились, как в тех выдуманных историях про детишек, которые, когда целовались, сцепились брэкетами так, что пришлось спасателей вызывать, чтобы их расцепить?

— Простите, — задумчиво говорит он еще раз.

— Перестаньте извиняться, — смеется она.

Он представляется:

— Меня зовут Говард Фаллон. Я учитель истории. А вы заменяете Финиана О’Далайга?

— Верно, — отвечает она. — Его не будет, наверное, до Рождества, с ним что-то случилось.

— Камни в желчном пузыре, — сообщает Говард.

— Ой, — говорит она.

Говард тут же жалеет о том, что упомянул про желчный пузырь.

— Ну, — с усилием заговаривает он снова, — я сейчас еду домой. Может быть, подбросить вас?

Она наклоняет голову набок:

— А как же ваша встреча?

— Ах да, — спохватывается он. — Ну, на самом деле это не так важно.

— У меня тоже есть машина, но все равно спасибо за предложение, — говорит она. — Впрочем, можете понести мои книги, если хотите.

— Хорошо, — отвечает Говард.

Возможно, это предложение не лишено иронии, но, пока она не взяла свои слова назад, он забирает из ее рук стопку папок и учебников и, не обращая внимания на убийственные взгляды ее учеников, все еще слоняющихся по коридору, шагает вместе с ней к выходу.

— Ну и как вам здесь? — спрашивает он, пытаясь направить разговор в более спокойное русло. — У вас уже есть опыт, или вы в первый раз преподаете?

— О, — она дует на непослушную прядь своих золотых волос, — я по профессии не учитель. Я согласилась здесь поработать ради Грега. То есть ради мистера Костигана. О боже, я и забыла про всю эту канитель с «мистерами», «мисс». Смешно звучит: мисс Макинтайр.

— Ну, учителям разрешается называть друг друга просто по имени.

— Э-э… Да нет, мне даже нравится, когда меня называют «мисс Макинтайр». Ну вот, я как-то раз разговаривала с Грегом, и он сказал, что трудно найти хорошую замену учителю. А у меня как раз в ту пору были такие мысли — не попробовать ли себя в такой роли? К тому же мой очередной контракт истек, и я подумала — а почему бы нет?

— А чем вы до этого занимались? — Говард открывает перед ней входную дверь, и они выходят на осенний воздух, уже заметно похолодевший.

— Банковскими инвестициями.

Говард принимает такой ответ с напускным безразличием, а потом небрежно замечает:

— Знаете, я и сам раньше работал в этой области. Два года просидел в Сити. В основном занимался фьючерсами.

— А что потом произошло?

Он чуть усмехается:

— Вы не читаете газет? Сделки на перспективу сейчас никого не интересуют — перспективы-то нет.

Она никак не реагирует на это, словно ожидая правильного ответа.

— Ну, возможно, я еще туда вернусь, — грозится он. — Я тут так, временно. Я как-то втянулся. Впрочем, мне кажется, это по-своему неплохо. Как бы отдаешь долги. Делаешь что-то нужное.

Они обходят автомобильную стоянку для учителей шестого класса, где выстроился ряд «лексусов» и «ТТ», и у Говарда портится настроение, когда он видит собственную машину.

— А что это там, в перьях?

— Да так, пустяки. — Он проводит рукой по верху машины, сметает целую кучу белых перьев.

Они слетают на землю, а оттуда некоторые перышки снова воспаряют вверх и липнут к брюкам Говарда. Мисс Макинтайр слегка пятится.

— Это просто… ну, так мальчишки иногда шутят.

— Они называют вас «Говард-Трус», — замечает она, совсем как турист, который справляется о значении какой-то загадочной местной идиомы.

— Да. — Говард невесело усмехается, смахивает остатки перьев с ветрового стекла и капота своей машины, но никак не объясняет загадочный оборот. — Понимаете, они неплохие ребята, здешние ученики, но есть среди них несколько… как бы это сказать… Не в меру резвых.

— Буду глядеть в оба, — говорит мисс Макинтайр.

— Ну, я же говорю, это не ко всем относится, только к некоторым. А в целом… Я хочу сказать, в общем, тут прекрасно работается.

— Вы весь в перьях, — замечает она рассудительным тоном.

— Точно, — хмыкает Говард и наскоро отряхивает брюки, поправляет галстук.

Она насмешливо смотрит на него своими лучистыми глазами, ослепительная голубизна которых только подчеркивает ехидство взгляда. Сегодня Говард сполна вкусил унижения; он уже готов откланяться, собрав жалкие остатки достоинства, как вдруг она спрашивает:

— Ну и каково это — преподавать историю?

— Каково это? — повторяет он.

— Мне вот очень нравится заново проходить географию, — сообщает она и мечтательно обводит взглядом льдисто-голубое небо, желтеющие деревья. — Да, все эти титанические битвы между разными силами, сформировавшими тот мир, по которому мы сегодня и ходим… Это так захватывающе… — Она чувственно стискивает руки — совсем как богиня, лепящая миры из сырой материи, — а потом снова устремляет на Говарда свой могущественный взгляд. — А история? Это, наверное, очень забавно!

«Забавно» — отнюдь не то слово, которое в данном случае пришло бы в голову самому Говарду, но он ограничивается слабой улыбкой.

— Что вы сейчас проходите?

— Ну, на последнем уроке мы проходили Первую мировую войну.

— О! — Она хлопает в ладоши. — Обожаю Первую мировую войну. Ребята, наверное, в восторге!

— Должен вас разочаровать, — отвечает Говард.

— А вы почитайте им Роберта Грейвза, — говорит она.

— Кого?

— Он побывал в окопах, — отвечает она, а потом, чуть помолчав, добавляет: — А еще он был одним из лучших поэтов, писавших о любви.

— Непременно ознакомлюсь, — хмурится Говард. — Еще какими-нибудь советами поделитесь? Может быть, вы еще какие-то полезные сведения собрали за пять дней преподавания?

Она смеется:

— Если они у меня появятся, непременно поделюсь. Похоже, советы вам совсем не повредят.

Она забирает у Говарда свои книжки и направляет ключ замка зажигания на огромный бело-золотистый внедорожник, припаркованный рядом с Говардовым ветхим «блубердом».

— До завтра, — говорит она.

— До завтра, — отвечает Говард.

Но она не двигается с места, он тоже. Она задерживает его на мгновенье одним только светом своих волнующих глаз; она оглядывает его, уперев кончик языка в краешек губ, как будто раздумывает — а что бы такое съесть на ужин? А потом, обнажив в кокетливой улыбке острые белые зубки, произносит:

— И вот еще что: спать я с вами не буду.

Вначале Говард решает, что неправильно расслышал ее слова, а когда понимает, что все-таки расслышал, то по-прежнему так ошарашен, что не в силах ничего ответить. Он просто стоит на месте или, может быть, делает пару неверных шагов, а очнувшись, видит, что она забралась в свой джип и уже уезжает, подняв вихрь из белых перьев вокруг его лодыжек.

Дверь со скрипом раскрывается, и ты входишь внутрь, в большой зал. Там все в паутине — она висит от пола до потолка, будто множество вуалей, оставшиеся от тысячи стародавних невест. Ты сверяешься с картой и проходишь в дверь в дальнем конце зала. Когда-то эта комната была библиотекой — на полу пыльными грудами валяются книги. На столе лежит какой-то свиток, но ты не успеваешь прочитать, что там написано: бьют напольные часы, и вдруг откуда ни возьмись — раз, два, три зомби наскакивают на тебя! Ты отбиваешься от них фонарем и укрываешься за столом, но вот в дверях появляются новые зомби, привлеченные запахом живого человека…

— Скиппи, это же скучища.

— Да, Скип, а не пора дать еще кому-нибудь поиграть?

— Ладно, еще секунду, — бормочет Скиппи, а зомби тем временем гонятся за ним по шаткой лестнице.

— Как ты думаешь, чем эти зомби заняты целый день? — спрашивает Джефф. — Когда там некого жрать?

— Тогда они пиццу заказывают, — говорит Деннис. — Пиццу, которую разносит отец Марио.

— Я тебе тысячу раз говорил: мой отец не разносчик пиццы, а важный дипломат в итальянском посольстве, — отбривает его Марио.

— Ну правда? Как часто к ним кто-нибудь приходит, в этот жуткий дом? И что они там делают — просто слоняются и стонут?

— Да они совсем как мои предки ноют, — вдруг замечает Джефф. Он встает, вытягивает руки в стороны и начинает вразвалку расхаживать по комнате, вещая загробный голосом: — Джефф… вынеси мусор… Джефф… где мои очки?.. Мы пошли на такие жертвы, чтобы отправить тебя в эту школу, Джефф…

Скиппи хочется, чтобы они все замолчали. Его мозг змеей укутывает жар, все плотнее и плотнее, так что веки у него тяжелеют… и вдруг на секунду экран расплывается, и как раз тут вокруг его шеи успевает обвиться рука в лохмотьях. Он силится стряхнуть ее, освободиться — но поздно: они уже напали на него, стаскивают на пол, сгрудились вокруг — он уже не видит самого себя, — вонзают в него свои длинные ногти, впиваются гнилыми зубами, и вот уже крутящееся пятнышко света — его душа — взлетает к потолку…

— Игра окончена, Скиппи, — произносит Джефф голосом зомби и кладет тяжелую руку ему на плечо.

— Наконец-то, — говорит Марио. — Может, теперь во что-нибудь другое сыграем?

Спальня Скиппи, как и остальные спальни в школьном общежитии, расположена в Башне, куда попадают из зала Девы Марии, — это старейшая часть здания Сибрука. Когда-то, в оны дни, когда школу только построили, именно здесь ело, спало и сидело на уроках все поголовье учеников; теперь же подавляющее большинство школьников приходят только на время занятий, и на двести учеников каждого класса приходится лишь двадцать — тридцать несчастных душ, которые возвращаются сюда после звонка с уроков. Любые фантазии в духе Гарри Поттера здесь неминуемо испаряются: жизнь в Башне, в этом старинном сооружении, состоящем по большей части из одних сквозняков, начисто лишена всякого волшебства. Тут властвуют сумасшедшие учителя, хулиганы, грибок на ногах и так далее. Но есть и небольшое утешение. В ту пору жизни мальчишек, когда уютное домашнее гнездышко, свитое для них родителями, превращается в невыносимую тюрьму наподобие Гуантанамо, а даже несколько минут, проведенных вдали от сверстников, кажутся в лучшем случае отупляющим перерывом на рекламу никому не нужных вещей в каком-нибудь стариковском телевизоре, а в худшем случае — пыткой, вполне сравнимой с настоящим пригвождением к кресту, — пансионеры даже пользуются определенными преимуществами среди учеников. От них, на зависть остальным, веет независимостью; они могут надевать таинственные личины, не тревожась при этом из-за мамаш и папаш, которые внезапно появляются и все портят, рассказывая кому-нибудь о забавных «происшествиях», которые случались с ними в детстве, или прилюдно читая им нотации: мол, чего это ты ходишь, засунув руки в карманы, как извращенец?

Бесспорно, главное преимущество в жизни пансионеров — это то, что из окон Башни, невзирая на лихорадочные усилия священников засадить все деревьями, виден двор Сент-Бриджид — школы для девочек, расположенной по соседству. По утрам, в обеденное время и вечерами в воздухе звенят высокие девические голоса, а ночью — прежде чем там задернут шторы — можно видеть даже без помощи телескопа (и это хорошо, потому что Рупрехт очень внимательно следит за тем, как используют его телескоп, и всегда держит его направленным на небесный простор, где никаких девушек нет и в помине), как за окнами верхних этажей ходят, разговаривают, причесываются и даже — если верить Марио — нагишом занимаются аэробикой школьницы. Этим, однако, все и ограничивается, потому что еще никто никогда не проникал за стену, отделяющую мужскую школу от женской, хотя это и является постоянным предметом различных мечтаний и хвастливых небылиц; никто так и не придумал, как можно было бы прорваться туда мимо сторожа Сент-Бриджид и его печально знаменитой собаки по кличке Кусака, не говоря уж о страшной Монахине-Призраке, которая, по легенде, рыщет по территории школы после наступления темноты, вооруженная не то распятием, не то фестонными ножницами (об этом рассказывают по-разному).

Рупрехт Ван Дорен, владелец телескопа и сосед Скиппи по комнате, не похож на остальных мальчиков. Он появился в Сибруке в январе, как запоздалый рождественский подарок, который уже невозможно вернуть, после того как его родители пропали в байдарочной экспедиции на Амазонке. До их гибели Рупрехт получал домашнее образование: по воле отца, барона Максимилиана Ван Дорена, с ним занимались преподаватели из Оксфорда. Поэтому у Рупрехта было совершенно иное отношение к образованию, чем у его сверстников. Мир виделся ему собранием увлекательных фактов, которые ждут своего открытия, а решение сложных математических уравнений было для него чем-то вроде погружения в приятную теплую ванну. Одного беглого взгляда на комнату достаточно, чтобы ознакомиться с его нынешними интересами и исследованиями. Стены увешаны всевозможными картами — Луны, созвездий Северного и Южного полушарий; карта мира, на которой булавочками обозначены места, где недавно были замечены НЛО, соседствовала с портретом Эйнштейна и плакатами со счетом очков, увековечивающими славные победы игроков в йетзи — покер на костях. Телескоп, на котором красуется сделанная крупными черными буквами надпись «НЕ ТРОГАТЬ», нацелен на окно; у изножья кровати надменно поблескивает валторна; на письменном столе, под грудой распечаток, компьютер Рупрехта выполняет какие-то таинственные операции, смысл которых известен одному его хозяину. Хотя все это уже впечатляет, здесь отражена лишь малая часть деятельности Рупрехта, которая в основном протекает в его «лаборатории» — одном из мрачноватых помещений в цокольном этаже. Там, среди компьютеров и компьютерных запчастей, среди нагромождений всяческих непостижимых бумаг и непонятных электрических приборов, Рупрехт составляет уравнения, проводит опыты и занимается (как он сам считает) поиском Святого Грааля науки — он бьется над тайной происхождения Вселенной.

— Экстренное сообщение, Рупрехт! Люди уже знают о происхождении Вселенной. Это называется Большой взрыв, верно?

— Ну да. А вот что происходило перед взрывом? Что происходило во время него? И что именно взорвалось?

— Откуда я знаю?

— Вот видишь. То-то и оно. С момента после взрыва и до настоящего момента Вселенная нам понятна — иными словами, она подчиняется наблюдаемым законам, тем законам, которые можно описать математическим языком. Но когда ты забираешься назад, еще дальше, к самым истокам, там эти законы не работают. Привычные уравнения не годятся. Вот если бы мы могли разрешить этот вопрос, если бы мы поняли, что же происходило в те первые миллисекунды, тогда бы в наших руках появилась универсальная отмычка, которая позволила бы отпереть все остальные двери. Профессор Хидео Тамаси считает, что будущее всего человечества зависит от того, сумеем ли мы отпереть эти двери.

Проведи двадцать четыре часа в сутки взаперти с Рупрехтом — и вволю наслушаешься об этом профессоре Хидео Тамаси и его революционных попытках разрешить загадку Большого взрыва при помощи десятимерной теории струн. Наслушаешься и о Стэнфордском университете, где преподает Хидео Тамаси; со слов Рупрехта, он представляется каким-то гибридом зала игральных автоматов и Облачного Города из «Звездных войн» — местом, где все ходят в спортивных комбинезонах и где никогда не случается ничего плохого. Рупрехт едва ли не с младенческого возраста мечтает учиться там под началом профессора Хидео Тамаси, и всякий раз, как он упоминает профессора, Стэнфорд и его действительно первоклассное лабораторное оснащение, его голос становится мечтательным, как у человека, который описывает прекрасные, дивные края, однажды виденные во сне.

— Ну, раз там все такое супер-пупер, — говорит Деннис, — чего ты туда не едешь учиться?

— Дорогой мой Деннис, — фыркает Рупрехт, — в такие места, как Стэнфорд, нельзя просто так «поехать учиться».

Нет, там вроде бы нужна такая штука, которая называется «академическое резюме», чтобы убедить главу приемной комиссии в том, что ты хоть чуточку умнее всех прочих умных людей, желающих туда поступить. Это и объясняет разнообразные исследования, эксперименты и изобретения Рупрехта — даже те из них, как уверяют его очернители (в основном Деннис), что предпринимаются предположительно во имя Будущего Человечества.

— Да этому жирному бочонку начхать на человечество, — говорит Деннис. — Все, что ему нужно, — это слинять в Америку, чтобы тусоваться там с другими лохами, которые будут играть с ним в покер на костях и не будут дразнить его толстяком.

— Думаю, ему нелегко приходится, — говорит Скиппи. — Он ведь гений и все такое, а ему приходится торчать тут среди нас.

— Да никакой он не гений! — огрызается Деннис. — Фуфло он собачье!

— Да ну тебя, Деннис! А как же его уравнения? — возражает Скиппи.

— Да! И его изобретения? — добавляет Джефф.

— Что — изобретения? Машина времени — обмотанный фольгой шкаф, к которому присобачен будильник? Рентгеновские очки — самые обыкновенные очки, вклеенные изнутри в тостер? Да как можно верить, что это изобретения серьезного ученого?

Деннис и Рупрехт не дружат. Ясно почему: трудно было бы найти двух более разных подростков. Рупрехт вечно зачарован окружающим его миром, он любит отвечать на уроках и увлекается дополнительными занятиями; Деннис, неисправимый циник, который даже сны видит саркастические, терпеть не может мир и все, что в нем есть, в особенности Рупрехта, и никогда ничем не увлекался, если не считать одной весьма успешной кампании, которую он предпринял прошлым летом, когда решил стереть первую букву в слове «канал», где бы оно ни попадалось в районе Большого Дублина, а именно — на множестве уличных надписей, гласивших отныне: КОРОЛЕВСКИЙ АНАЛ, ВНИМАНИЕ! АНАЛ, ОТЕЛЬ ГРАНД-АНАЛ. Послушать Дениса — так вся особа Рупрехта Ван Дорена — это всего лишь высокопарная смесь дурацких теорий из интернета и легкомысленного трепа с канала «Дискавери».

— Но, Деннис, зачем бы ему понадобилось просто выдумывать все это?

— А зачем тут, в этой вонючей дыре, все чем-то заняты? Да чтобы всем казалось, будто он лучше нас. Говорю тебе: он такой же гений, как я! И вот еще что: не верю я в то, что он сирота, это тоже только треп.

Вот здесь мнения Денниса и всех остальных точно расходятся. Да, это верно, что сведения о покойных родителях Рупрехта остаются туманными, если не считать беглого упоминания о том, что отец ловко ездил верхом, «скакал вдоль всего Рейна», или вскользь брошенных слов о матери, «изящной женщине с красивыми руками». Верно и то, что, хотя по теперешним рассказам Рупрехта, они были ботаниками и утонули, плывя по Амазонке на байдарке в поисках редкого лекарственного растения, Мартин Феннесси уверяет, что вскоре после своего появления в колледже Рупрехт сообщил ему, будто они были профессиональными байдарочниками и утонули, когда участвовали во всемирном соревновании байдарочников. Но никто не верит в то, что Рупрехт или кто-нибудь другой — за исключением разве что самого Денниса — отважился бы на такую кармически опасную выходку — сочинять ложь о смерти собственных родителей.

Это не значит, что Рупрехт никого не раздражает, что он не отравляет жизнь основной массе учеников. Нет, большинству с трудом удается общаться с Рупрехтом. Но суть в том, что Скиппи по какой-то необъяснимой причине действительно нравится Рупрехт, и потому сложилось так: кто дружил со Скиппи, тот получал в нагрузку и Рупрехта — такой вот 75-килограммовый «подарочек».

Теперь уже и некоторые другие ребята прониклись к нему симпатией. Может быть, Деннис и прав, может, Рупрехт и в самом деле непрерывно несет чушь — но все равно это совершенно не похоже на все остальное, что они сейчас слышат. Ну вот, проводишь все детство перед телевизором — и уже веришь, что когда-нибудь в будущем все, что ты там видишь, вдруг случится и с тобой: ты победишь в гонках «Формулы-1», вскочишь в поезд и обезвредишь банду террористов, скажешь кому-нибудь: «Давай сюда свой автомат» и тому подобное. А потом вдруг попадаешь в среднюю школу, и вот уже все расспрашивают тебя о карьерных планах и долгосрочных целях. Постепенно до тебя доходит страшная истина: Санта-Клаус был только верхушкой айсберга, и твое будущее отнюдь не станет катанием на американских горках, как ты воображал, и мир, занятый твоими родителями, мир, где моют посуду, посещают зубного врача, ездят по выходным в гипермаркет «Сделай сам» за напольной плиткой, — все это, в общих чертах, и есть то, что люди подразумевают под словом «жизнь». И теперь, когда проходит очередной день, кажется, будто захлопнулась еще одна дверь — например, с надписью «ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ КАСКАДЕР» ИЛИ «ПОБЕДИТЬ ЗЛОГО РОБОТА», а потом проходят недели, и все новые двери — БЫТЬ УКУШЕННЫМ ЗМЕЕЙ, СПАСТИ МИР ОТ АСТЕРОИДА, РАЗОБРАТЬ БОМБУ ЗА СЧИТАНЫЕ СЕКУНДЫ — продолжают захлопываться, и уже через некоторое время ты слышишь этот звук с удовлетворением и начинаешь сам захлопывать некоторые двери — даже те, которые захлопывать вовсе не обязательно…

И в начале этого процесса — мрачного процесса избавления от детских мечтаний, который даже в большей степени, нежели игра гормонов или знакомство с девочками, составляет подлинную суть взросления, — Рупрехт с его безумными теориями оказывается, как ни странно, большим утешением.

— Только представьте, — говорит он, глядя в окно, пока остальные сбились в кучку вокруг «Нинтендо», — все, что сейчас существует, все, что когда-либо существовало — каждая песчинка, каждая капля воды, каждая звезда, каждая планета, сами время и пространство, — все это сжалось в одну безразмерную точку, где не действовали никакие правила и законы, чтобы затем разлететься и стать будущим. Как задумаешься об этом, то кажется, что Большой взрыв — это нечто вроде школы, правда?

— Что?

— Черт побери, Рупрехт, о чем это ты?

— Ну, я вот что хочу сказать: когда-нибудь мы все выйдем отсюда и сделаемся учеными, банковскими служащими, инструкторами по подводному плаванию или управляющими при гостиницах — так сказать, структурой общества. Но пока эта структура, иначе говоря — наше будущее, скомкана и собрана в одной крошечной точке, где еще не действуют никакие законы общества, иначе говоря — в этой школе.

Непонимающее молчание; потом кто-нибудь говорит:

— А я скажу тебе, в чем разница между этой школой и Большим взрывом: в Большом взрыве нет частицы, в точности похожей на Марио. Ну, а уж если есть, эта огромная частица-жеребец, то всю ночь напролет она трахает везучие частицы женского пола.

— Ага, — откликается Рупрехт чуть-чуть грустно и молча стоит дальше у окна, жуя пончик и наблюдая звезды.

Говард-Трус: да, именно так его называют. Говард-Трус. Перья, яйца, подложенные ему на стул, желтая полоса, проведенная мелом на его учительском плаще; а однажды он обнаружил на своем столе целую мороженую курицу — связанную, покрытую пупырышками, униженную.

— Да они так дразнят тебя просто ради рифмы[4], вот и все, — уверяет его Хэлли. — Если бы тебя звали Рей, они дразнили бы тебя Рей-Гей. А если Жак — то дразнили бы Жак-Толстяк. Так уж у них мозги устроены. Все это пустяки.

— Это значит, что они знают.

— Ах, боже мой, Говард! Одна маленькая стычка — и сколько лет с тех пор прошло? Да откуда им знать об этом?

— Знают, и все.

— Ну, даже если и так. Я-то знаю, что ты никакой не трус. А они просто дети, они не умеют заглянуть тебе в душу.

Вот тут она не права. Как раз это они очень даже умеют. Достаточно взрослые, чтобы неплохо разбираться в механическом устройстве мира, но еще слишком маленькие, чтобы их суждения были хоть припорошены чем-то вроде жалости, сострадания или хотя бы понимания того, что когда-нибудь все это случится и с ними самими, сейчас эти мальчишки, его ученики, — настоящие приборы для просвечивания той внешней аппаратуры, какой окружает себя мир взрослых, представленный их учителями, и для проникновения до самой сосущей пустоты в его середине. Они находят это забавным. И клички, которые они дают другим учителям, кажутся безошибочно меткими. Малко-Алко? Жирный Джонсон? Шатун?

Говард-Трус. Черт! Кто же ей доложил?

После третьей попытки машина трогается с места, ползет мимо неповоротливых гуртов из мальчишек, болтающих и швыряющих друг в друга каштаны, и наконец доезжает до ворот, где примыкает к хвосту автомобилей, ждущих, когда в потоке машин появится свободное место. Когда-то, много лет назад, в самый последний школьный день, Говард с друзьями остановились под этими самыми воротами (над ними выгнуты дугой золотые буквы надписи, обращенной лицом на улицу: «СИБРУКСКИЙ КОЛЛЕДЖ») и повернулись, чтобы показать своей альма-матер кукиш — напоследок, прежде чем шагнуть прочь отсюда, навстречу захватывающей дух панораме страстей и приключений, которая станет фоном их новой, взрослой жизни. И иногда — довольно часто — Говард задумывается: а вдруг тот самый жест, совершенный в жизни, где почти не было никаких жестов, никакого инакомыслия, обрек его на то, чтобы вернуться сюда, чтобы провести здесь остаток дней, искупая тот единственный бунтарский поступок? Бог ведь любит так шутить с человеческими судьбами.

Подходит его очередь, и он включает правые поворотные огни. Над городом видны зазубренные края закатных облаков — буйная смесь фуксиновых и алых оттенков; Говард неподвижно сидит, а в голову ему с запозданием приходят варианты остроумных ответов:

Никогда не говори «никогда».

Это вам так кажется.

Лучше займите-ка очередь.

Машина сзади сигналит ему: в потоке появилось свободное место. В последнюю секунду Говард переключает поворотные огни и сворачивает влево.

Когда он приходит домой, Хэлли разговаривает по телефону; крутанувшись на стуле, чтобы развернуться к нему лицом, она закатывает глаза и делает рукой знак, что ее занимают болтовней. В комнате сильно накурено за день, а в пепельнице горкой громоздятся раздавленные окурки и обгоревшие спички. Говард беззвучно здоровается и идет в ванную. Он моет руки, и тут звонит уже его телефон.

— Фарли? — шепотом говорит он.

— Говард?

— Я тебе звонил три раза, где ты был?

— Мне нужно было кое-что сделать с моими третьеклассниками для научной ярмарки. А что стряслось? У тебя все в порядке? Мне что-то плохо тебя слышно.

— Погоди. — Говард тянется к смесителю и включает душ. А потом нормальным голосом говорит: — Послушай, произошло нечто…

— Ты что, в душе?

— Нет, я стою рядом.

— Может, я тебе потом перезвоню?

— Нет, послушай, я хотел… Случилось нечто очень странное. Я разговаривал с этой новенькой — ну, знаешь. Она заменяет учителя географии…

— Орели?

— Что?

— Ее так зовут. Орели.

— Откуда ты знаешь?

— Как это — откуда знаю?

— Ну то есть, — он чувствует, как его щеки заливаются краской, — что это за имя такое — Орели?

— Французское. Она наполовину француженка. — Тут Фарли игриво подсмеивается. — Интересно, на какую именно половину. Говард, а с тобой все в порядке? У тебя какой-то чудной голос.

— Ладно, дело вот в чем. Я только что разговаривал с ней на автостоянке — это был самый обычный, нормальный разговор о работе, о том, как у нее идут дела, и вдруг, ни с того ни с сего, она заявляет мне… — Говард подходит к двери и приоткрывает ее на узенькую щелку: в соседней комнате Хэлли все еще кивает и время от времени мычит, зажав телефон между подбородком и плечом… Заявляет мне, что не будет со мной спать! — Он делает паузу, но, не дождавшись ответа, добавляет: — Что ты об этом скажешь?

— Странно, — признает Фарли.

— Очень странно, — подтверждает Говард.

— А ты что на это ответил?

— Ничего не ответил. Я был слишком удивлен.

— А ты не пытался поглаживать ей бедра или что-нибудь такое?

— То-то и оно! Я никак ее не провоцировал. Мы просто стояли и говорили о школе, о работе, и тут вдруг, как гром среди ясного неба, она вдруг заявляет: «И вот еще что: я не буду с вами спать». Как ты думаешь — что бы это значило?

— Ну что тут сказать? Думаю, это значит, что она не собирается с тобой спать.

— Но Фарли, ведь не бывает такого, чтобы просто так взять и сказать кому-нибудь, что ты не собираешься с ним спать. Не заговаривают о сексе ни с того ни с сего — чтобы потом вдруг оборвать эту тему. Если только не хочется поговорить именно о сексе.

— Постой, значит, ты думаешь, что, когда она сказала тебе «Я не буду с вами спать», она на самом деле хотела сказать «Я буду с вами спать»?

— Ну, тебе не кажется, что в этом есть какой-то вызов? Как будто она намекает: «Я не буду спать с вами сейчас, но, может быть, я буду спать с вами, если кое-какие обстоятельства поменяются»?

Фарли хмыкает, а потом нехотя признается:

— Не знаю, Говард.

— Ладно, а может, она просто пытается избавить меня от лишней траты времени и от смущения? Пытается как-то помочь мне? Я ведь никак не приставал к ней.

— Да не знаю я, что у нее на уме было. И вообще — к чему эти отвлеченные рассуждения? Разве у тебя нет постоянной подруги? И ипотеки к тому же — а, Говард?

— Да, конечно, — говорит Говард, внутренне закипая. — Я просто подумал — странно такие вещи говорить, вот и все.

— Я бы на твоем месте не стал из-за этого лишаться сна. Они все так говорят, эти вертихвостки. Может, она со всеми себя так ведет.

— Ты прав, — коротко соглашается Говард. — Ну ладно, мне пора. До завтра.

— Ты что, с кем-то разговаривал там? — спрашивает Хэлли, когда он выходит из ванной.

— Я пел, — отнекивается Говард.

— Пел? — Она щурится. — Ты действительно принимал душ?

— А? — Тут Говард понимает, что забыл о ключевом элементе своего маскарада. — Ах да — я просто голову не стал мыть. Вода холодная.

— Холодная? С чего это? Она не должна быть холодной.

— Я хочу сказать — там холодно. В душе. И я вышел. Да это не важно.

— А ты не заболел?

— Нет, все хорошо.

Он садится за стойку. Хэлли наклоняется и внимательно в него всматривается:

— Ты как-то разрумянился.

— Говорю тебе — все хорошо, — повторяет Говард, уже несколько раздраженно.

— Ладно, ладно…

Она отходит и ставит чайник. Он отворачивается к окну и молча пробует на вкус имя Орели.

Их дом находится километрах в шести от Сибрука, если ехать по четырехполосному шоссе, на переднем крае пригородного квартала, медленно штурмующего Дублинские горы. В детстве Говард катался здесь на велосипеде вместе с Фарли — в ту пору здесь еще был сказочный, залитый солнцем лес, где стрекотали кузнечики. Сейчас это место выглядит скорее как поле боя: горы грязной земли, а между ними — рвы, наполненные дождевой водой. На другой стороне долины строят Научный парк, и каждую неделю ландшафт еще немного изменяется: срезают очередную выпуклость холма, и появляется очередное плоское место.

Они все так говорят.

— Что это у тебя? — Хэлли приносит две чашки.

— Книжка.

— Без дураков. — Она забирает книгу у него из рук. — Роберт Грейвз, «Проститься со всем этим».

— Я просто купил ее по дороге домой. Это про Первую мировую войну. Я подумал, ребятам это понравится.

— Роберт Грейвз — это не он написал роман «Я, Клавдий»? По нему еще сняли телесериал.

— Не знаю.

— Да, он самый. — Она проглядывает, что написано на обороте обложки. — Вроде бы любопытно.

Говард уклончиво пожимает плечами. Хэлли откидывается на спинку стула и наблюдает за тем, как его глаза беспокойно бегают по поверхности стойки.

— Почему ты себя так странно ведешь?

Он замирает:

— Я? Ничего подобного.

— Правда, странно.

Внутреннее смятение: Говард отчаянно силится припомнить, как он ведет себя с ней обычно.

— Просто был такой длинный день… О господи… — невольно стонет он, видя, что она вынимает из кармана рубашки сигарету. — Ты снова будешь курить эту гадость?

— Опять ты…

— Это вредно. Ты же сама говорила, что собираешься бросить.

— Ну что сказать тебе, Говард? Я наркоманка. Безнадежная жалкая наркоманка, угодившая в сети табачных компаний. — Она чуть наклоняется к зажигалке, и кончик сигареты загорается. — Да перестань — я же вроде не беременна.

Да, точно — именно так он обычно ведет себя с ней. Теперь он вспомнил. Они уже довольно давно общаются только при помощи замечаний, упреков и колючек. И важные вещи, и пустяки одинаково разжигают споры — даже когда никто и не собирается спорить, даже когда он или она лишь пытается сказать что-нибудь приятное или просто констатировать безобидный факт. Их отношения напоминают неисправную деталь какого-то прибора, который при включении лишь беспорядочно жужжит, а когда пытаешься выяснить, в чем же состоит неполадка, бьет тебя током. Самым простым выходом было бы просто не включать этот прибор, а поискать ему замену; впрочем, Говард пока не готов рассмотреть такое решение.

— Как твоя работа? — спрашивает он примирительным тоном.

— А… — Она отмахивается, как бы отряхивая с пальцев дневную пыль. — Сегодня утром я написала отзыв о новом лазерном принтере. А потом почти целый день пыталась разыскать в «Эпсоне» кого-нибудь, кто бы подтвердил мне спецификацию. Обычная неразбериха.

— Какие-нибудь новые прибамбасы?

— Да, есть тут кое-что… — Она достает маленький серебристый прямоугольник и протягивает ему. Говард, нахмурившись, рассматривает эту штуковину — она тонкая, как карточка, и меньше, чем его ладонь.

— А что это?

— Видеокамера.

— Вот это — видеокамера?!

Она забирает у него устройство, отодвигает крышку и возвращает ему. Камера издает едва слышное урчание. Говард поднимает ее и направляет на Хэлли; на крошечном экране появляется ее вполне четкое изображение, а в углу мигает красный огонек.

— Невероятно! — смеется он. — А что еще она умеет?

— «Превращать каждый день в лето!» — зачитывает Хэлли из пресс-релиза. — «Модель Sony JLS9xr обладает рядом значительных усовершенствований по сравнению с моделью JLS700, а также некоторыми абсолютно новыми свойствами, например созданной Sony новой системой „Умный глаз“, которая дает не только картинку непревзойденного качества, но и увеличение изображения в реальном времени. А это значит, что то, что вы снимаете, будет еще живее, чем в жизни».

— Живее, чем в жизни, — это как?

— Она корректирует изображение во время записи. Компенсирует слабое освещение, повышает яркость цветов, придает предметам блеск и так далее.

— Ого! — Ему видно, как голова Хэлли ныряет куда-то вниз — она тушит сигарету, — а потом снова выныривает.

На этом миниатюрном экране Хэлли и вправду выглядит какой-то более глянцевой, гармоничной, решительной: на щеках румянец, волосы блестят. А потом Говард, в порядке эксперимента, отрывает взгляд от экрана — и вдруг настоящая, живая Хэлли, да и сам интерьер предстают как будто нечеткими, размытыми. Он опять вперяется в камеру, наводит фокус на глаза Хэлли — ярко-синие, с тонкими белыми прожилками; тонкий лед — такое сравнение всегда приходит ему на ум. Взгляд у нее печальный.

— А ты как?

— Что — я?

— Ты как будто грустишь.

Оказывается, с ней легче разговаривать так — через дисплей камеры; он чувствует, как этот буфер делает его смелее, хотя Хэлли сидит в такой близости, что можно дотронуться. Она с тоской пожимает плечами.

— Не знаю… Да все эти рекламщики — господи, мне иногда кажется, они уже сами превращаются в машины: спрашиваешь их о чем-нибудь, а они подсовывают тебе заранее записанный ответ…

Она умолкает. Проводит рукой по лбу, едва касаясь его; дисплей показывает тончайшие морщинки, которых Говард раньше никогда не замечал. Он представляет себе, как она сидела здесь днем одна, хмуро глядя на компьютерный экран в алькове гостиной, где она устроила свой рабочий кабинет, в окружении журналов и макетов, с дымом наедине.

— Я попробовала что-то написать, — сказала она задумчиво.

— Что-то?

— Ну, рассказ. Сама не знаю, что это такое.

Ей, похоже, тоже по душе такое новшество: теперь ей не нужно смотреть ему в глаза; она смотрит в окно, на пепельницу, крутит браслет вокруг запястья. Говард внезапно чувствует желание. Может быть, это и есть ответ на все их проблемы! Он бы мог все время носить на себе эту камеру, как-нибудь приделал бы к голове.

— Я просто села и сказала себе, что не встану до тех пор, пока что-нибудь не напишу. Я просидела так целый час — и что же? Господи, в голову мне ничего не лезло, кроме принтеров. Я уже так увязла во всей этой чепухе, что совсем позабыла, о чем думают и как себя ведут живые люди. — Она с безутешным видом прихлебывает чай. — А как ты думаешь, Говард, на такое был бы спрос? На эпические романы с офисным оборудованием вместо главных героев? «Модем Бовари»? «Меньше, чем ксерокс»?

— Как знать? Техника с каждым днем делается все хитроумнее. Может быть, не за горами времена, когда компьютеры сами начнут читать книги. И тогда тебя ждет успех. — Он кладет свободную руку на ее руку — и видит, как подскакивает в углу экрана ее лилипутское изображение. — Не понимаю, почему бы тебе не бросить все это, — говорит он.

Они уже говорили об этом много раз, и нужно прилагать усилия, чтобы это не звучало совсем механически. Но, может быть, на этот раз все выйдет по-другому?

— Ты ведь скопила немного денег, так почему бы не уволиться и не начать писать? Попробуй, а через полгода посмотрим, что получится. Мы можем себе это позволить, если чуточку затянем пояса.

— Все не так просто, Говард. Ты сам знаешь, как трудно найти кого-то, кто даст мне разрешение на работу. А «Футурлаб» всегда хорошо ко мне относился, и было бы глупо уходить оттуда при теперешнем раскладе.

Он пропускает мимо ушей это скрытое обвинение в его адрес, притворяется, будто они говорят только о ее желании писать.

— Ты что-нибудь найдешь. Ты ведь хорошо справляешься со своей работой. Ну и потом — зачем думать обо всех этих сложностях заранее?

Она строит недовольное лицо и что-то бормочет.

— Ну я же серьезно. Почему ты не хочешь?

— Ах, боже мой, Говард, — не знаю. Может, это все, на что я гожусь. Может быть, офисное оборудование — это все, о чем можно писать.

Он убирает руку и раздраженно говорит:

— Ну, раз ты ничего сама не хочешь менять, тогда перестань жаловаться.

— А я и не жалуюсь! Если бы ты только слушал, о чем я…

— Я-то слушаю! В том-то и дело — я все время слушаю тебя, и ты все твердишь, что недовольна, но когда я уговариваю тебя изменить что-то…

— Да хватит уже! Не хочу больше об этом говорить!

— Ладно! Но тогда и не говори мне, будто это я не слушаю! На самом деле это ты не хочешь говорить…

— Ох, да хватит уже об этом… Черт возьми! Да убери ты наконец эту дурацкую штуковину!

Она глядит на него с яростно-оскорбленным видом до тех пор, пока он не задвигает крышку камеры на место. Да, точно, именно так они и ведут себя обычно. Она хватает очередную сигарету, прикуривает и затягивается — одним размытым движением, полным неприязни.

— Ладно, — говорит Говард, забирая свою книгу и поднимаясь. — Ладно, ладно, ладно, ладно.

Он уединяется в соседней комнате и листает Роберта Грейвза до тех пор, пока не слышит, как Хэлли идет в душ.

Они с Хэлли живут вместе уже три года, и это самая длительная связь за всю его двадцативосьмилетнюю жизнь. Долгое время их отношения катились легко и гладко, весело и дружно. Но теперь Хэлли хочет, чтобы они поженились. Она не говорит об этом вслух, но Говард это понимает. Брак имеет для нее смысл. Она гражданка Америки, а потому ее право на работу пока зависит от благожелательности ее работодателей, которые должны каждый год выдавать ей новое разрешение. Выйди она замуж за Говарда, государство признало бы ее новый статус и она получила бы полную свободу действий. Разумеется, это не единственная причина, по которой она желает выйти замуж. Однако все эти соображения ставят вопрос ребром: отчего же им не пожениться, к чему откладывать? И вот он висит над ними, этот проклятый вопрос, будто неуклюжий вражеский космический аппарат, заслоняя им солнце.

В самом деле, отчего они не поженятся? Нельзя сказать, что Говард ее не любит. Любит. Он готов ради нее на все — если до этого дойдет, он готов жизнью для нее пожертвовать: если бы, например, она была принцессой, а он — рыцарем на коне и ей угрожал бы огнедышащий дракон, он без раздумий поднял бы копье и взглянул бы змею прямо в его горящие пламенем глаза, даже если бы после этого чудовище испепелило его на месте. Но дело все в том… Дело в том, что они живут в другом, более будничном мире, где нет никаких драконов, а есть только бледные, вялые дни, нанизывающиеся на невидимую нить один за другим, образуя мутное ожерелье из фальшивого жемчуга, и есть любовь, привязывающая его к той жизни, которую в действительности он сам никогда не выбирал. Неужели это все — и больше ничего не будет? Только этот серый ковер соглашательства? Он так навсегда и вмерзнет в тот миг, куда его принесло течением?

Вот так, вкратце, все остается в подвешенном состоянии, и все остается невысказанным, а Хэлли все больше путается, не понимает, куда же они движутся и что не так, хотя формально и нельзя сказать, что что-то не так, и злится на Говарда, а Говарду в результате еще меньше хочется жениться. Ну а уж когда начинают летать тарелки, ему кажется, что они уже давным-давно женаты.

После ужина (разогретого в микроволновке) напряженность спадает; он усаживается читать в гостиной, а она смотрит телевизор. В половине десятого она поднимается, чтобы идти спать, и он подставляет ей щеку для поцелуя. Согласно недавно появившемуся негласному протоколу тот, кто первым отправляется в спальню, получает полчаса времени — чтобы успеть уснуть к тому времени, когда придет второй. Да, если интересно, в последний раз они занимались сексом сорок пять дней назад. Ни один из них не говорил об этом в открытую; они просто пришли к некоему молчаливому согласию — да, это одна из тех немногих вещей, о которых они теперь не спорят. Подслушивая порнографические разговоры мальчишек в школе, Говард иногда думает о том, насколько непостижимым это нежелание заниматься сексом показалось бы ему самому в подростковом возрасте, и вспоминает, как в ту пору от малейшего физического контакта каждый атом его тела рвался наружу (по большей части тщетно) с нерассуждающим, неудержимым рвением лосося, спешащего вверх по течению водопада. Как — у тебя в постели женщина, а ты не занимаешься с ней сексом? Он почти слышит разочарование и растерянность в собственном, более юном, голосе. Нет, он не говорит, что ему нравится такое положение вещей. Но так ему легче — по крайней мере пока, на ближайшем (точно не определенном) отрезке времени.

Часто, когда они лежат так бок о бок в темноте и каждый старается не показывать другому, что на самом деле не спит, Говард мысленно ведет с ней долгие и откровенные разговоры, и тогда он бесстрашно выкладывает ей все как есть. Иногда в конце этих воображаемых разговоров они решают расстаться, а иногда — осознают, что жить не могут друг без друга; так или иначе — хорошо бы принять хоть какое-то решение.

Но сегодня Говард не думает об этом. Нет, вместо этого он сидит на первой парте в классе и вместе с другими мальчишками смотрит, не отрывая глаз, на глобус, который упоительно и мучительно медленно вертится под тонкими пальцами. Он смотрит и смотрит, и вот уже глобус под этими пальцами превращается из карты мира в хрустальный шар… хрустальный шар, он же — аттракцион «тяни на счастье», откуда можно вытащить любое будущее; и Говард беззвучно шепчет себе: «Мы еще посмотрим. Посмотрим».

Хооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооо-шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Ты как будто взлетаешь вверх, рвешься из мозгов — прямо в космос! Глаза у тебя лезут из орбит — вот-вот лопнут! В голове целая куча мультяшных слонов, выстроились в ряд, поднимают ноги и трубят — вот так музыка! Ты смеешься и смеешься, прямо чуть не падаешь от смеха!

Но, приземлившись, Морган кричит. Он кричит, потому что на руки ему навалился Барри, пригвоздив его к земле. Над мусорными баками вывеска пончиковой светит в другую сторону, как будто не желает ничего видеть.

За пончиковой обычно все и происходит, и если не хочешь неприятностей на свою задницу — лучше держись подальше.

Почти сразу же, как только те приходят, приятные вспышки угасают. Карл перестает смеяться и делает шаг вперед. Морган съеживается, и его белые ноги покачиваются в темноте, будто зверьки. Барри шепчет ему на ухо:

— Сделай-ка одолжение, давай их сюда.

— У меня нет, — умоляюще говорит Морган. — Клянусь!

— Тогда зачем же ты пришел? — Голос Барри звучит ласково, будто материнский. — Чего ты приперся, а, придурок?

— Ты же велел мне прийти, — выговаривает Морган между всхлипами.

— А еще мы велели тебе принести кое-что. — Морган в ответ молчит, и Барри влепляет ему пощечину. — Мы ведь велели тебе кое-что принести, ты, тупица!

— Я пришел сказать вам, что не могу их принести. — Морган приподнимает голову и пытается взглянуть на Барри, находящегося позади, так что слезы текут назад, к ушам.

— Почему это?

— Мама держит их под замком! Под замком!

У Карла сделалась очень тяжелая голова. Слоны перестали плясать; они один за другим падают на пол. Откуда-то издалека он слышит, как Барри произносит:

— Мы же тебя просили по-хорошему.

Он подает Карлу знак.

Карл сильно встряхивает жестяную банку. Он знает, что делать. Но вначале — ХООООООООШШШШШШШШ, небо прыгает и издает хлопок, он вылезает из-под куртки, его лицо — это смайлик ☺, нарисованный мелком…

— Давай, — шипит Барри.

Он подносит зажигалку к краю банки…

— Не надо… — пищит Морган. — Не надо…

— Не дури, Морган, — говорит Барри. — Просто дай нам то, что мы просим.

— Не могу! — Все лицо у него мокрое от слез. — Не могу — мама узнает…

— Ладно, Морган, — говорит Барри таким тоном, как будто ему стало грустно. — Тогда ты сам знаешь, что нам придется сделать.

Карл опускается на одно колено и нацеливает банку.

— Нет! — кричит Морган, но отсюда его никто не услышит. — Нет, пого…

Вспыхивает пламя — и на секунду поглощает все вокруг. А потом пропадает, оставляя мерцать в темноте только голубовато-белую вспышку. В воздухе пахнет паленым.

— Ну, теперь ты нам дашь кое-что, Морган? — спрашивает Барри.

Морган плачет, не издавая ни звука. Он катается на животе, извиваясь, как червяк, в грязи.

— Может, ты передумал? Может, у тебя что-то есть для нас? Или, может, хочешь еще разок побеседовать с этим Драконом?

Морган съеживается, будто его еще раз прижгли. Потом показывается его рука, а в ней — оранжевая прозрачная трубочка. Барри хватает ее.

— Что же ты сразу ее не отдал, когда мы тебя по-хорошему просили? Мог бы избавить нас от этой канители, дубина!

Морган не может ответить — он рыдает. Опять этот жуткий плач без единого звука — только с корчами. Ноги у него совсем красные — это видно даже в темноте. Барри поворачивается к Карлу:

— Смываемся.

Карл кивает. Проходя мимо Моргана, он замечает, что у того выпал телефон. Карл подбирает его с земли и кладет к себе в карман.

В сортире «Бургер-Кинга» Барри вытряхивает на крышку унитаза четыре таблетки из оранжевой трубочки. Он дробит их своим телефоном и разделяет получившийся порошок на две части. Придумал все он, поэтому он первый. Затем наступает очередь Карла. Он подносит к кучке бургер-кинговскую соломинку и вдыхает. Порошок попадает ему в нос. С металлическим звуком — дзынь! — будто рядом вытащили меч — окружающее заостряется.

Внезапно все обретает смысл. Карл чувствует дрожь новизны, чувствует ледяной холод. Все так круто. Так круто быть тут с Барри — отличная была идея выбить из Моргана Беллами эти таблетки. Они выходят из кабинки и шагают по серебристо-бело-стеклянным просторам торгового комплекса, будто двое парней из хип-хоп-видео. Бегут вверх по эскалатору, едущему вниз, и вниз по эскалатору, едущему вверх, выкрикивают что-то девчонкам. Крадут зажигалку, колоду карт, журнал «Марбелла Айрленд». А потом им все это надоедает.

— Пойдем навестим Косоглазого, — предлагает Барри.

На обратном пути они проверяют — на прежнем ли месте Морган, но тот уже исчез. Интересно, он расскажет кому-нибудь? Нет, конечно: он ведь должен понимать, что с ним тогда случится.

Сегодня Косоглазого «У Эда» нет — только Косоглазая. Она поднимает голову и, увидев их, сразу напрягается. Они очень медленно направляются к стойке. Слышна музыка — это песня Бетани:

Будь мне восемнадцать, ты бы заснял меня,

И мы бы выложили в Сеть, чтобы все могли смотреть,

Как я ращу твою любовь и что ты делаешь со мной,

Когда не видит учитель и когда предки спят…

— Вам помочь? — говорит Косоглазая, хотя по ее голосу ясно, что она не желает им ничем помогать. У нее выходит «Ва помоси?» — кажется, будто она умственно отсталая.

Барри делает вид, будто изучает большое ярко освещенное меню у нее над головой:

— Да, пожалуйста. Есть у вас сок «Агент ‘Орандж’»?

— Оранси нет.

— Нет? Ладно, тогда я возьму сэндвич с напалмом.

— Сэнвиси нет.

— Как — и сэндвичей с напалмом нет?

— Еси только меню.

Карл, стоящий рядом с Барри, покатывается со смеху, потому что знает: агент «Орандж» и напалм — это вещества, которые американцы сбрасывали на косоглазых во время войны во Вьетнаме, чтобы сжечь их землю. Он знает об этом от Барри. Барри все знает про Вьетнам: он видел всякие фильмы — «Взвод», «Апокалипсис сегодня», «Высота ‘Гамбургер’», «Цельнометаллическая оболочка», «Доброе утро, Вьетнам», «Рэмбо: Первая кровь» — части первая и вторая, и еще какие-то, у него их много на DVD.

Будь мне восемнадцать, было бы так классно…

— поет Бетани, —

Всем показать, как мы проводим время,

И парни отовсюду заглянули бы ко мне домой,

Всегда бы кто-нибудь смотрел — я не скучала бы одна…

Барри спрашивает Косоглазую, не хочет ли она заняться сексом. Он облизывает пальцы и трет ими свою грудь, приговаривая: «Я так тебя хосю, давно узе люблю». Косоглазая глядит на него с таким видом, словно вот-вот ударит его, и это смешно — росту в ней всего метра полтора, да, наверно, она вообще не понимает, что он говорит: она же знает по-английски только названия пончиков.

Карл оглядывается на дверь, и все, кто наблюдал за ними, сразу же опускают глаза на свои пончики, — все, кроме двух девчонок в кабинке, которые продолжают на них пялиться.

— Мне нрависся миньет, — говорит Барри. — Миньет, миньет. — Он подсказывает ей, складывая пальцы в кулак вокруг воображаемого члена и делая сосущие движения. Она глядит на него остекленевшими глазами.

— Глупая сука! Он хочет минет, — говорит Карл. — Сколько стоит минет?

Он вынимает из бумажника банкноту в 5 евро, комкает ее и швыряет в нее. Бумажка попадает ей в руку и отскакивает на стойку.

— Сколько? — повторяет он.

Теперь он вытаскивает уже двадцатку и бросает в нее. На этот раз бумажка попадает ей в щеку. Его бесит, что она не подбирает эти деньги и вообще не двигается. Он вынимает еще двадцатку и тут замечает, что на него смотрит Барри.

— Что ты делаешь, мать твою? — спрашивает Барри.

— Как что? — не понимает Карл.

— Что ты делаешь с этими гребаными деньгами, а?

— Пытаюсь купить тебе гребаный минет, тупица, — объясняет Карл.

Барри весь побагровел:

— Я не про это, придурок! Почему ты мне с самого начала не сказал, что у тебя есть деньги? Какого хрена мы нюхали эту чертову мебельную политуру, если у тебя были деньги?

— Я про них забыл, — говорит Карл.

— Забыл? Как это — забыл?

Карл и сам не понимает, как это он забыл. Вдруг он чувствует, что устал. Вокруг все шипит и пенится, как таблетка, которую бросили в воду. Ему бы хотелось ту оранжевую трубочку, но она лежит в кармане у Барри, а Барри смотрит на него очень сердито и, скорее всего, не даст. Но вот — ура! — из заднего помещения выбегает Косоглазый, размахивает руками и орет:

— Ну, ты! Ну, ты!

— Ну, ты! Ну, ты! — орут они ему в ответ.

Карл сшибает стаканчик с соломинками, и соломинки с разноцветными полосками рассыпаются по всему полу. Косоглазый выскакивает из-за стойки. Карл выставляет кулаки — просто поглядеть, что будет. Косоглазый моментально принимает боевую позу на манер Джета Ли, и ненадолго они оба замирают в таком положении, не двигаясь с места, — только ноздри у Косоглазого то раздуваются, то сужаются. Затем Карл и Барри разворачиваются и выскакивают из магазина, смеясь и крича: «Ну, ты! Ну, ты!»

Когда они перебегают дорогу и оказываются у стены, окружающей автостоянку, к Барри снова возвращается хорошее настроение, так что они могут нюхнуть еще несколько таблеток. Карл давит их ключом. Сквозь большое стеклянное окно пончиковой видно, как Косоглазая, наклонившись, собирает с пола соломинки.

— Как ты думаешь, он ее трахает? — говорит Барри. — Этот Чарли? — Иногда они называют Косоглазого «Чарли».

Карл отвечает:

— Не знаю.

Над ними в небе — полная луна и звезды. Луна — это ____ Земли, вокруг которой вращается Земля.

— Да с ним никто больше трахаться не станет, — говорит Барри. — У этих желтых члены маленькие, как червяки.

Он изображает руками винтовку, нацеливает на Косоглазую и выпускает в нее две воображаемые пули. Вынимает невидимые патроны и перезаряжает.

— Я ее трахну, — заявляет он.

Карл ничего не отвечает. Таблетки выскакивают из-под ключа, ему дважды приходится подбирать их с земли.

— Меня прямо тошнит, когда вижу косоглазых. Ходят тут всюду, как у себя дома, — говорит Барри. — После всего того, что было.

На eBay можно купить личные знаки морпехов, которые были во Вьетнаме, и даже старый джип американской армии. Но у Барри никогда нет денег на покупки, потому что его папаша изрядный жмот, хоть и при деньгах. Барри приходится занимать у Карла даже на пиво.

Они снова вдыхают, и Карл чувствует, как таблетки обжигают ему нос изнутри, будто чистая сияющая энергия, которая вот-вот поднимет его и зашвырнет на небеса! Поэтому он не сразу замечает, что дверь пончиковой открылась. Вдруг Барри говорит:

— Ну-ну.

Карл поднимает голову и видит двух девушек — тех самых, которых он видел минуту назад. Они просто стоят в дверях и смотрят через дорогу — смотрят на Карла и Барри. А заметив, что мальчишки тоже на них смотрят, разворачиваются, чтобы уйти.

— Похоже, они не прочь потусоваться, — говорит Барри и спрыгивает со стены.

Карл тоже спрыгивает вниз. По его рукам током пробегает энергия — от таблеток возникает такое ощущение, будто выполняешь важное задание.

Девушки разговаривают друг с другом громкими фальшивыми голосами, как будто понимают, что их слушают посторонние. Они из школы Сент-Бриджид, он уже видел их в торговом центре.

— Эй! — окликает их Барри.

Они не отзываются.

— Господи, да она такая прыщавая, — говорит та девчонка, что пониже ростом.

— Эй! — снова кричит Барри.

На сей раз девушки оборачиваются.

— Как дела? — говорит Барри, нагоняя их.

Девчонки молчат.

— Меня зовут Барри, — продолжает он, — а это Карл.

— Мы чокнутые, — говорит Карл.

Та девчонка, что пониже, шепчет что-то на ухо подруге, и обе хихикают в кулачки. Барри недовольно глядит на Карла.

— Ну, так как вас зовут? — спрашивает он, но те только снова хихикают, как будто услышали страшно тупой вопрос.

Типичное девчачье поведение — но Карла это не смущает. Он представляет себе Моргана, распластанного на асфальте у мусорников, представляет, как стоит над ним с этой огнеметной мебельной политурой.

— Чем занимались сегодня вечером, а? — спрашивает Барри.

— М-м… Ели пончики, — отвечает девчонка пониже — с таким выражением, будто хочет сказать: «Нашел о чем спрашивать!»

Нельзя сказать, что она действительно коротышка, — скорее ее спутница высокая. Обе стройные. У той, что пониже ростом, курчавые волосы и очки, как у кого-то из телевизора, — Карл не может припомнить, у кого именно. У второй девчонки длинные темные волосы и бледная кожа. Красные губы блестят как леденцы. На руках у нее митенки. Она смотрит на Карла.

— А знаете, какое вам счастье сегодня привалило? — говорит Барри.

— Какое? Вас, что ли, встретить? — отвечает Курчавая.

— Не только, — говорит Барри. — У нас есть к вам одно уникальное предложение.

Курчавая недоверчиво смеется и смотрит на Леденцовые Губки:

— Нам пора.

— Значит, не хотите узнать, в чем дело?

— Ну и в чем же?

— Здесь не можем показать.

Она снова смеется.

— Все, нам пора, — повторяет она и отворачивается. Но они никуда не уходят, и уже через секунду она оборачивается и спрашивает: — Ладно, ну так что за предложение?

— Идем за мной.

И Барри, сделав девушкам знак, идет по дороге. Карл теряется в догадках: куда это он их ведет? И что это за такое уникальное предложение? Он хочет спросить Барри, но тот ушел далеко вперед по дороге к кварталу новостроек. Девушки плетутся позади Карла и болтают между собой о чем-то совершенно постороннем, как будто им наплевать на то, что им сейчас покажет Барри, как будто они об этом совсем забыли. От таблеток у Карла трясутся руки и хочется что-нибудь вытворить.

Барри остановился под фонарем и поджидает их там. Они подходят, и Курчавая молча смотрит на Барри, как бы говоря: «Ну?» Карл тоже смотрит на него, но Барри делает вид, будто не замечает. Леденец стоит чуть-чуть в сторонке и загадочно улыбается, как будто ей вспомнилась какая-то шутка. Время от времени она откидывает волосы назад своей белой рукой, так что они сквозят на свету.

Барри вытаскивает из кармана оранжевую трубочку. Погоди, что это?

— Таблетки для похудения, — поясняет он. — Самые лучшие. Курчавая сразу строит гримасу:

— Хочешь сказать, что нам нужно худеть?

— Может, скоро и нужно будет, если будете все время есть пончики, — отшучивается Барри, но девушка не смеется. — Ладно, расслабься, — говорит он. — Я просто пошутил. Эти таблетки придумали как раз для того, чтобы не нужно было думать о том, как похудеть. Это самые настоящие таблетки, разработанные врачами. Если принимать их по одной в день, то никогда не будет проблем с лишним весом.

Курчавая берет у него из рук трубочку и рассматривает ее.

— «Риталин», — читает она название. — Эту штуку прописывают от СДВГ[5]. — Она поворачивается к Леденцу: — Эту штуку давали Эми Кессиди после того, как она разломала композицию с природными экспонатами.

— Это можно от разного принимать, — замечает Барри.

— А если это нюхать, можно классный кайф поймать, — говорит Карл, глядя на Барри.

Но Барри словно не слышит. Да что это он делает? Он что, хочет продать эти таблетки девчонкам? Как же так? Ведь таблетки — только для них с Карлом, они всю неделю мечтали их раздобыть! Карл начинает злиться, но пока этого не показывает. Может, у Барри что-то еще на уме — может, он хочет устроить, чтобы они трахнули этих девчонок?

— Морган Беллами, — читает Курчавая на ярлычке. — А ты вроде говорил, что тебя зовут Барри?

Она дерзко смотрит на Барри. Леденец посексапильнее, чем Курчавая, но эта тоже ничего, думает Карл, я бы и с ней перепихнулся, если та, другая, не захочет.

— Барри — это мое второе имя, — объясняет Барри. — Морганом меня никто не называет, кроме деда с бабкой.

— А откуда они у тебя?

— Мне их доктор прописал. Но теперь они мне уже не нужны.

— Вылечился, что ли?

— Ну да, — говорит Барри и улыбается девушке. Она старается не улыбаться в ответ, но не удерживается. — Ну, что думаешь? Я отдам тебе весь флакон за тридцать евро. Это только по пятнадцать на человека, — обращается он к Леденцу, пытаясь и ее завлечь. Но та упрямится и не желает с ним говорить.

— У нас нет денег, — отговаривается Курчавая.

— Ну, или я дам вам пять таблеток за пять евро, — предлагает Барри, нарочно не глядя в сторону Карла. — Очень выгодное предложение, дамы. Обычно эту штуку без рецепта не достанешь. Вот, глядите.

Он забирает трубочку у Курчавой, высыпает себе на ладонь несколько маленьких бежевых кружочков и протягивает ей. Курчавая наклоняется, как будто хочет понюхать таблетки, но от них ничем не пахнет. И вдруг откуда-то появляется вспышка света. Барри зажимает таблетки в кулак. По улице проезжает машина, и из окна на них подозрительно смотрит взрослое лицо.

Леденец дергает подругу за локоть.

— Нам пора уходить, — говорит она. Голос у нее тихий и мягкий, будто кошачья шерстка.

Курчавая кивает.

— Уже поздно, — говорит она и делает шаг назад.

— Погодите, — говорит Барри. — Может, возьмете парочку — как бесплатные образцы? Я дам вам свой телефон, и если вам понравится, я вам еще принесу.

Он протягивает таблетки. Девчонки смотрят на Барри и медленно покачиваются из стороны в сторону.

— Или ладно, лучше вы мне дайте свои телефоны, а я позвоню и узнаю, не передумали ли вы.

Он вынимает телефон. Карл тоже вынимает телефон Моргана Беллами и тоже раскрывает его. Он направляет его на девочку-Леденец, но ничего не говорит. Та смотрит на него, слегка закусив нижнюю губу.

— Ладно. — Барри захлопывает телефон, не переставая улыбаться. — Или вот что — может, мы просто завтра придем и снова с вами встретимся? Вы обе из Сент-Бриджид, да?

Девчонки глядят искоса друг на друга, а потом снова на Барри.

— Может, мы вас встретим после школы, еще поговорим? Может, придумаем что-нибудь получше. Ну, если у вас прямо сейчас нет денег, может, придумаем что-нибудь. Ну что — встретимся за пончиковой? Будем ждать вас там в четыре, ладно?

Девчонки опять переглядываются и пожимают плечами.

— Значит, встречаемся завтра? — кричит Барри им вслед, когда они разворачиваются и уходят.

— Непременно, — отвечает Курчавая, не оглядываясь. А потом они с Леденцом снова хихикают.

— Хреновы сент-бриджидские суки, — говорит Барри, когда девушки скрываются из виду.

Что ты делаешь, мать твою? Ты зачем пытаешься продать нашу дурь? — хочется закричать Карлу. Но вместо этого он говорит:

— А это все правда? Про похудение?

— Я читал об этом в интернете, — отвечает Барри.

Они идут по переулку к главной улице, и он начинает рассказывать Карлу, что в той статье, где он об этом читал, говорилось, что парни, торговавшие такими таблетками, стали зашибать большие бабки.

— Ты сам подумай, старик! Все, о чем треплются телки, — это их долбаный вес! Они просто помешались на этой фигне. — Эти штучки точно бы купили таблетки, если б тот чувак не проезжал мимо. Спорим, они завтра заявятся? А если они еще подружек приведут, то спорим, мы продадим им все эти и даже больше?

Да зачем Барри вообще хочет их продать? Почему просто не вынюхать их все вместе с Карлом? Они же это собирались сделать? Но так у Барри работают мозги — все время рождаются новые идеи, перерастающие в планы. А у Карла ни идей, ни планов: он просто плывет по течению, как кусок пластмассы по морю, следуя во всем за Барри.

— Интересно, можно ли из Моргана еще выколотить, — говорит Барри. — Ну, типа мы берем его в долю. А может, кто-нибудь другой в школе найдется — черт, или в младших классах! Спорим — найдется куча ребят с рецептами, и тогда…

Карл отключается, перестает его слушать. Он открывает телефон Моргана и жмет на кнопку. На экране появляется девочка Леденцовые Губки и смотрит на него темным, бархатным взглядом, покусывает нижнюю губу, раскачивается из стороны в сторону. Потом она замирает. А потом опять появляется — смотрит, покусывает, раскачивается.

Они уже оставили позади центр, торговые ряды с пабами и ресторанами и идут по спящей широкой улице с аккуратно подстриженными живыми изгородями и припаркованными черными внедорожниками. Карл чувствует, как ночь снова тяжелеет, и знает, что на этот раз уже ничего не поделаешь: пока он будет подбираться все ближе к дому… к своему дому, эта тяжесть будет наваливаться все сильнее и сильнее, пока не затянет его в завтрашний день.

— …гений таблеток для похудения, — это Барри продолжает очень быстро что-то говорить. Он возбужден: наверное, он уже мечтает об американском армейском джипе на eBay. — Их же покупаешь не на один вечер. Их принимаешь каждый день. Опять же, девчонки. Ты когда-нибудь видел, чтоб девчонки в парке покупали дурь с рук? Никогда! Рынок совсем неосвоенный. Мы точно разбогатеем! Чертовски разбогатеем! — Он усмехается Карлу и ожидает, что Карл тоже засмеется от радости.

— Дай-ка поглядеть на секунду, — говорит Карл.

Барри протягиваем ему трубочку, продолжая издавать смешки. Карл открывает трубочку и вытряхивает таблетки на ладонь. А потом изо всей силы швыряет их вверх. Таблетки рассыпаются по дороге, отскакивают от крыш автомобилей, мягко падают в траву.

Барри вне себя. Некоторое время он даже рот открыть не в силах. А потом говорит:

— На хрена ты это сделал?

Карл идет дальше. В нем бушует кислое пламя цвета засохшей крови.

— Ах ты говнюк хренов! — говорит Барри. — Придурок! Что ты завтра этим девицам скажешь?

Карл поднимает руку и влепляет Барри затрещину. Барри, оторопев, отшатывается в сторону.

— Да что с тобой такое, псих? — кричит он, хватаясь за голову. — Что случилось, мать твою?

Это уже завтра. Голоногий Скиппи стоит у края бассейна, от хлорки, и от недосыпа у него щиплет в носу. На улице все застлано серым утренним туманом, из него только начинают проступать какие-то очертания. С двух сторон от Скиппи выстроились ряды мальчишек в белых купальных шапочках с символикой Сибрукского колледжа, будто клоны со школьными гербами, припечатанными на лысые головы. Свистит свисток, и, прежде чем мозг успевает что-либо сообразить, тело уже бросается вперед, в воду. И тут же тысяча синих рук тянется к ним, хватает его, тащит вниз, — он переводит дух, отбивается от них, силится всплыть на поверхность…

Прорвавшись, он оказывается в подвижной гуще разных цветов и шумов: желтая пластиковая крыша, плеск и пена вокруг других пловцов, чья-то рука, чья-то откинутая набок голова в защитных очках, тренер, нависающий над водой, как суковатый ствол дерева, хлопающий в ладоши и кричащий Давай-давай, а в дорожках вокруг Скиппи — мальчишки, как непослушные отражения, то украдкой вырывающиеся вперед, то исчезающие за собственными следами в воде. Все несутся на стенку! Но вода борется с ним, дно бассейна будто магнит тянет его снова вниз, вниз, туда, где…

Снова свисток. Первым приходит Гаррет Деннехи, сразу за ним — Сидхарта Найленд. Через несколько секунд подтягиваются остальные, хватаются за стенку, шумно дышат, снимают очки. А Скиппи все еще барахтается где-то в середине бассейна.

— Давай, Дэниел, черт возьми, ты плетешься, будто старушка в парке!

И так три раза в неделю, в 7 утра, тренировка длится час. Это еще, считай, повезло: команда старшеклассников тренируется каждое утро, да еще и по субботам. Брассом, на спине, баттерфляем, кролем, туда-сюда по синей от химикатов воде; репетиции на кафеле — отжимания и приседания до тех пор, пока все мышцы не начнут гореть.

— Чтобы стать хорошим атлетом, природных способностей мало, — любит выкрикивать тренер, расхаживая вдоль края бассейна, пока все корчатся, выполняя упражнения. — Тут нужна еще дисциплина, нужна обязательность. — Поэтому, если пропускаешь тренировку, будь добр, запасись уважительной причиной.

Потом команда сбивается в кучку на пороге раздевалки, все прячут пальцы под мышками. Когда выходишь из воды, воздух кажется холодным и каким-то очень пустым. Твоя рука движется — а ей ничто не мешает. Ты что-то говоришь — а слова мгновенно испаряются.

Тренер наматывает на палец шнурок от свистка и снова разматывает. Все собрались вокруг него, будто апостолы вокруг Христа на старых картинах. Если хорошенько приглядеться, можно заметить, что тело у него все перекручено, даже когда он стоит неподвижно.

— Ребята, вы неплохо потрудились в субботу. Но нельзя почивать на лаврах. Следующий сбор — пятнадцатого ноября. Зря вам кажется, что это где-то за горами. Тем более нам нужно трудиться изо всех сил и не терять импульса. Мне хочется, чтобы мы вышли в полуфинал. — Он мотает головой в сторону раздевалки. — Ладно, идите.

В душе совсем нет ощущения, что там становишься чище. На кафеле слой грязи, из ванны для ног не уходит вонючая вода, в решетках колышутся серые клочья волос, будто утонувшие русалки.

— Ты сегодня плавал как дерьмо, Джастер, — замечает Сидхарта. — В чем дело? Всю ночь не спал, дурака валял с Ван Дореном?

Скиппи бормочет, что растянул мышцу на соревнованиях. Сидхарта морщит нос, показывает верхние зубы и передразнивает его, изображая кенгуру:

— Чи-чи-чи, кажется, я растянул мышцу на соревнованиях. Ну так лучше поднажми. Если тебе так повезло в субботу, это еще не значит, что ты имеешь право на постоянное место в команде.

— Не слушай его, — говорит Ронан Джойс, когда Сидхарта отходит. — Придурок!

Но Скиппи и так никого не слушает: дело в таблетке, которую он принял сегодня, когда проснулся. Сонливость опутывает, окутывает его, будто одеяло. Все шумы, все картинки, все, что люди говорят, — все это как бы изломано и замедленно; Скиппи почти не замечает, как игольчатая вода в душевой падает на его тело, как из холодной делается горячей, как потом он снова выходит в ледяную раздевалку.

Когда он приходит в столовую, Рупрехт и остальные уже едят. За стойкой — Монстро, он раздает черпаком омлет, как будто какую-то отраву, из гигантского стального чана. Кормят в этой столовой всегда какой-нибудь мерзостью — самой последней дешевкой. Сегодня даже тосты подгорели.

Он садится за стол, и Джефф одобрительно кричит:

— Захватывающий момент, болельщики: к нам сейчас присоединился чемпион по плаванию Дэниел Джастер, он только что вернулся с изматывающей тренировки! Как самочувствие сегодня, чемпион?

— Спать хочется.

Из дальнего угла столовой слышится блеяние — это вошел Муирис де Балдрейт, главное пугало Сибрука и самозваная опора тайной Дублинской бригады, союза малолетних членов ИРА. Сккккррррччччч сккккррррчччч — это Рупрехт старательно отскребает горелую корку со своего тоста.

— «Спать хочется». Это, дамы и господа, говорит лучший атлет, Дэниел «Скиппи» Джастер.

Сккккррррчччч, сккккррррчччч, сккккррррчччч — скрежещет тост Рупрехта. Скиппи таращится на свой завтрак, как будто тот появился неизвестно откуда.

— Я бы, наверно, мог стать лучшим атлетом, если бы захотел, — небрежно говорит Марио. — Но дело в том, что я просто не хочу.

— О да, Марио, дело, конечно же, только в этом, — говорит Деннис.

— Иди в задницу, Хоуи! Именно в этом. Если хочешь знать, этим летом мне звонили сразу из двух команд премьер-лиги и предлагали пройти испытания.

— Премьер-лига по мастурбации! — объявляет Деннис.

— В премьер-лиге по мастурбации ты был бы Дэвидом Бекхэмом, — добавляет Найелл.

Схватив воображаемый микрофон, Деннис принимается говорить с характерным юго-восточным акцентом:

— Да, Брайан, с тех пор как я был пацаном, мастурбация сильно изменилась. В наше время мы мастурбировали совершенно бескорыстно. Мы делали это днем и ночью, все ребятишки с нашего двора, мы мастурбировали на старом пустыре, мастурбировали у стены дома. Помню, как мама выходила и звала меня: «Хватит мастурбировать, приходи домой пить чай! От тебя никогда не будет толку, если ты будешь думать только о мастурбации!» Мы были просто фанатами мастурбации. Другое дело — теперешние юные мастурбаторы: они думают только о деньгах, об агентах и контрактах. Порой я с тревогой думаю о том, что мастурбации грозит опасность совсем вымереть.

— Эй, Скип, а что там было в гостинице в субботу? — спрашивает Джефф. — Был там мини-бар?

— Нет.

— А горячая ванна?

Сккккррррччч! Сккккррррччч! Сккккррррчччч!

— Черт возьми, Рупрехт, что ты делаешь? — вдруг кричит Скиппи.

— Горелые тосты — это канцероген, — невозмутимо отвечает Рупрехт, продолжая обдирать несъедобную корку.

— Это что? — переспрашивает Джефф.

— То, что вызывает рак.

— Тосты вызывают рак? — удивляется Марио.

— Да здесь нас никто даже раком не наградит, — замечает Деннис, недовольно оглядывая зал столовой.

— Кан-це-ро-ген, — медленно повторяет Джефф. Сккккррррччч — скрежещет нож по горелому куску хлеба, и вдруг Скиппи хватает Рупрехта за пухлое запястье. Тот смотрит на него с удивлением.

— Раздражает, — говорит Скиппи, смутившись.

Слышен звонок. Томмз Картофельная Башка поднимается и хлопает в ладоши, чтобы школьники несли свои подносы к тележкам.

— Мне нужно кое-что забрать из своего шкафа, — говорит Скиппи остальным.

Уже 8.42, коридоры заполняются заспанными мальчишками в куртках, спешащими на уроки. Новости о субботнем соревновании уже распространились: пока он идет сквозь толпу против течения, к лестнице, ведущей в подвальный этаж, люди, с которыми он никогда раньше не разговаривал, кивают ему в знак признания; другие щиплют за руку повыше локтя или останавливаются поздравить.

— Эй, молодец, Джастер!

— Привет, наслышаны о твоей гонке. Так держать!

— Отлично, Джастер. Когда полуфинал?

Если ты привык к тому, что люди смотрят мимо, или сквозь, или, чаще всего, поверх тебя, то такое внимание кажется очень и очень странным. Теперь двое парней из младшего потока, Даррен Бойс и еще один, Скиппи даже не помнит, как его зовут, откалываются от толпы, чтобы подойти к нему. Даррен улыбается и раскрывает объятья — а потом, в последнее мгновенье, толкает своего приятеля, и тот грохается прямо на Скиппи, который отлетает к стене. Мальчишки смеются, разворачиваются и уходят.

Он поднимается на ноги. В голове у него все еще звучит скрежет ножа по тосту: сккккррррччч, сккккррррччч, сккккррррччч. Таблетка уже перестает действовать. Ш-ш, знаю, спокойно!

Вниз по лестнице, по волнам тел. В этом году, когда он вернулся с летних каникул, оказалось, что все мальчишки сильно изменились. Все вдруг стали долговязыми и нескладными, а говорили только о выпивке да о сперме. Ходишь среди них как по лесу, пропахшему человечиной.

Подвальный этаж заполнен узкими рядами запирающихся шкафов. Они напоминают Скиппи гробы — дешевые деревянные гробы с кодовыми замками. С одной стороны стоит залатанный бильярдный стол, на котором Гари Тулан решительно и красиво отделывает Эдварда «Хатча» Хатчинсона, а дворник Нодди, опершись на свою метлу, смотрит и одобрительно крякает. В нескольких дверях от Скиппи вокруг шкафа Саймона Муни украдкой собралась куча ребят — значит, там у кого-то контрабанда.

— Распылители. Черные дыры. Пятые измерения. Испепелители, — перечисляет нараспев Саймон Муни, наклонившись над полиэтиленовым пакетом. — А еще у нас есть ракеты, шутихи — это самые громкие шутихи, какие бывают.

— А это что такое? — тычет Диармайд Ковени.

— Не трогай. — Саймон недовольно отдергивает пакет и открывает его уже на безопасном расстоянии. — Это, приятель, печально знаменитая Бомба-Паук. Это восемь отдельных фейерверков в одном.

Слышен восхищенный, почти благоговейный гул.

— А откуда они у тебя? — спрашивает Дью Форчун.

— Отец купил на Севере. Он все время ездит туда в командировки.

— Ух ты! А как ты думаешь — он может и мне такие привезти? — затаив дыхание, спрашивает Воэн Брейди.

Саймон обдумывает вопрос, плотно сжав губы, как будто сосет конфету.

— Нет, — решает он.

— Ну, а можешь ты нам продать несколько своих?

— М-м-м… — Саймон опять делает конфетное лицо. — Нет.

— Почему? У тебя же их пропасть.

— Может, тогда запустим сейчас парочку?

— Ну да, представляешь, что будет с Конни, если запустить ему шутиху под стул!

— Нет.

— Тогда зачем ты вообще их сюда притащил, если не собираешься их запускать?

Саймон пожимает плечами, а потом, заметив поблизости Карла Каллена и Барри Барнза, торопливо кладет фейерверки обратно в шкаф и запирает его на замок. Зрители неохотно расходятся и под звуки последнего звонка идут к лестнице.

Скиппи закрывает дверь своего шкафа и прислоняется к двери.

СКРРРРРЧЧЧЧ, СКРРРРРЧЧЧЧ, СКРРРРРЧЧЧЧ!

Горячая ванна? Мини-бар? По спине течет пот, все вокруг словно движется скачками и рывками, как будто отдельные мгновенья соединены лишь скольжением воды, и всякий раз, моргнув, он вдруг попадает в какое-то новое мгновение и не понимает, где он…

Ш-ш, не волноваться.

…и крошечные частички памяти вдруг всплывают ниоткуда и взрываются фейерверками где-то внутри глаза, осколки картинок, пропадающие так быстро, что не успеваешь их рассмотреть, как сны забываются в тот самый миг, когда понимаешь, что это сны… Только вот сны о чем? Воспоминания о чем?

Ш-ш. Несколько глубоких вдохов.

Он вытряхивает из желтой трубочки таблетку и запивает ее выдохшимся спрайтом. Вот так. Он медленно и спокойно достает из шкафа учебники, которые понадобятся ему для сегодняшних уроков, и кладет их в рюкзак. Он уже опаздывает на естествознание, но не торопится. Ему уже опять кажется, что все нормально, — ясно? Эти таблетки действуют убаюкивающе, как будто ешь лед и чувствуешь, как все внутри замерзает. Странновато только, что вместе с таким целебным эффектом одновременно подступает какая-то тошнота…

— Стой на месте! — восклицает мистер Фарли, когда Скиппи показывается в дверях кабинета. Затем обращается к классу: — Какой из семи характерных признаков жизни демонстрирует сейчас Дэниел?

На него уставляется тридцать насмешливых глаз. Скиппи стоит как идиот, держась рукой за дверь. Раздается тихое ржание, кое-кто с задних рядов успевает выкрикнуть разные предположения («Экскреция?», «Голубизна?»), прежде чем мистер Фарли сам отвечает на свой вопрос.

— Правильный ответ — «дыхание». Конечно, теперь вы все вспомнили. Дыхание, или, как это называется по-научному, респирация, — это один из семи главных признаков жизни. Благодарю вас, мистер Джастер, за изящную демонстрацию. Теперь можете садиться.

Скиппи, раскрасневшись, спешит занять свое место рядом с Рупрехтом.

— Каждое живое существо на нашей планете дышит, — продолжает мистер Фарли. — Однако не все дышат одним и тем же и не все дышат одинаково. Например, люди вдыхают кислород, а выдыхают углекислый газ, а вот с растениями все ровно наоборот. Поэтому им отведена такая важная роль в борьбе с глобальным потеплением. Морские организмы тоже дышат кислородом, как и люди, но они извлекают его из воды при помощи жабр. А у некоторых организмов имеются и жабры, и легкие. Кто-нибудь из вас может подсказать мне, как они называются?

Флаббер Кук тянет руку:

— Русалки?

— Нет, — отвечает мистер Фарли. — Еще кто-нибудь? Спасибо, Рупрехт, правильный ответ — амфибии. — Он пишет мелом на доске. — Это слово происходит от древнегреческого амфибиос, что значит «двойная жизнь». Амфибии — например, лягушки — это такие существа, которые умеют дышать и на суше, и в воде. Они сыграли очень важную роль в эволюции, потому что жизнь на Земле зародилась в море, а значит, первые позвоночные, которые выбрались на сушу, должны были обладать амфибийными признаками. К тому же каждый из вас сравнительно недавно сам являлся амфибией: ведь младенцы, находясь в матке, действительно дышат кислородом, растворенным в жидкости, при помощи жабр, совсем как рыбы. Более того, некоторые ученые считают, что наличие жаберных щелей у человеческого эмбриона свидетельствует о нашем происхождении от морских существ…

— Любопытно, почему нельзя было так и остаться амфибией, — размышляет вслух Рупрехт, когда после урока они выходят из класса. — Тогда бы каждый сам решал, где он хочет жить — на суше или в воде.

— Да, русалки и все такое… Раз они амфибии — значит, с ними легче сексом заниматься, — замечает Марио.

— Тупица! Русалок трахать некуда — у них нет там дырки. Даже если б ты сам был амфибией, ты бы не мог с ними сексом заниматься, — ворчит Деннис.

— Тогда зачем вообще русалки, раз с ними нельзя заниматься сексом?

— Ну, наверное, не надо забывать главное: русалки — вымышленные существа, — замечает Рупрехт. — Хотя, что интересно, некоторые биологи, специалисты по морской фауне, полагают, что легенда о русалках могла возникнуть из-за крупных морских млекопитающих отряда сирен, вроде дюгоней или ламантинов, у которых тело похоже на рыбье, а грудь напоминает человеческую. Они вскармливают детенышей на поверхности воды.

— Слушай, фон Минет, посмотри в словаре слово «интересный».

— А я вот чего не понимаю, — говорит Джефф. — С чего вдруг та первая рыба — ну, та, от которой произошли все сухопутные животные, — однажды решила выйти из моря? Ну, типа, бросить все, что она уже знала, и отправиться куда-то на сушу, где еще не было ни единой живой твари, с кем можно было поговорить? — Он трясет головой. — Да, это была очень храбрая рыба, и мы ей всем обязаны — ведь от нее же пошла потом вся жизнь на суше и все такое? Но, я думаю, ей было очень-очень грустно.

Скиппи не принимает участия в этом разговоре. Похоже, вторую таблетку принимать не стоило. Он чувствует себя как-то странно, вроде бы сонно — но это не та приятная сонливость, которая была раньше: на этот раз она колючая, горячая, с каким-то привкусом во рту. Потом он вспоминает, что следующий урок — религия, и ему делается еще хуже.

В лучшем случае на уроках религии творится просто хаос, но занятия брата Джонаса скорее напоминают цирк, в котором верховодят звери. Брат приехал из Африки и до сих пор никак не может разобраться в том, что тут происходит; в Деннисовом списке «Победителей в соревнованиях по нервным срывам» он обычно в первых строках, наряду с миссис Твэнки (она ведет организацию бизнеса) и отцом Лафтоном, учителем музыки. Заняв свое место, Скиппи замечает, что Морган Беллами, который обычно сидит за соседней партой, сегодня отсутствует. Почему это кажется ему дурным знаком?

— Кому принадлежит мир? — вопрошает брат Джонас. Голос у него тихий, темный и шершавый, как подушечки на собачьих лапах, и фразы, которые он произносит, страстно струятся вверх-вниз, как музыка: их трудно разобрать, но легко над ними смеяться. — Кому Господь обещал мир?

Ответа нет; продолжается всегдашний гул — ученики переговариваются между собой. Но как только брат Джонас отворачивается и начинает писать что-то скрипучим мелом на доске, все выскакивают и принимаются скакать и размахивать руками. Это новый обычай — нечто вроде танца дождя, который исполняется в гробовом молчании, а под конец, когда брат Джонас уже начинает оборачиваться, все садятся за парты, на чужие места, так что, когда он разворачивается к классу лицом, то видит тридцать спокойных и внимательных лиц, терпеливо ждущих, что он скажет, только теперь все ученики сидят в совершенно другом порядке. Мел скрипит и пищит. Вокруг Скиппи кружится и дергается множество тел. Но сам Скиппи остается сидеть. Он вдруг понимает, что прыгать с остальными ему нельзя. Даже глядеть на эти дерганья он не может — в животе у него начинается качка.

Вот брат Джон уже закончил писать, и теперь все судорожно рассаживаются.

— Джастер! — Это Лайонел Боллард, 64 кг креатина и загара, пытается спихнуть его со стула. — Джастер! Шевелись!

Скиппи упрямится, не двигается с места. Брат Джонас снова разворачивается к классу лицом. Он начинает говорить, а потом умолкает, заметив, что что-то не так, но еще не поняв, что именно. Лайонел скрылся за партой сзади, справа; Скиппи чувствует, что он сверлит его глазами.

— Землю унаследуют кроткие, — возвещает брат Джонас, указывая на надпись на доске, постепенно загибающуюся книзу: будто караван букв бредет вниз по холму. — Иногда мы полагаем, что мир принадлежит торговцам, которые могут купить его своими богатствами. Или политикам и судьям, которые решают человеческие судьбы. Но Иисус учит нас, что в конце…

— Дэ-ни-елллл... — начинает тихонько напевать Лайонел. — ДЭ-НИ-елллл…

Скиппи не обращает на него внимания. С задирами лучше всего так — просто не обращать на них внимания, тогда им станет скучно и они оставят тебя в покое. Но главная беда в школе — что им не становится скучно: ведь все остальное им кажется еще скучнее. По доске снова скрипит мел, а мальчишки опять вскакивают и прыгают как бесноватые. Голова у Скиппи кружится волчком. В поле его зрения загораются и гаснут огоньки. Теперь Лайонел совсем близко. «Дэниел, — шепчет он едва слышно, так тихо, что, может быть, Скиппи это только мерещится. — Дэниел…»

Веки у него тяжелеют, но он знает: если их закрыть, появятся эти ужасные кружащиеся ямы, от которых ему станет еще хуже.

— Так давайте спросим себя: а что значит быть кротким? Иисус учит: если кто-нибудь ударит тебя по правой щеке, подставь ему левую. Кроткий человек… Да, Деннис?

— Да, я хотел спросить: а какого размера душа? Ну приблизительно? Я подумал — больше, чем контактная линза, но меньше, чем мяч для гольфа, верно?

— Душа не имеет ни веса, ни размера. Это бестелесное проявление бессмертного мира и самый драгоценный дар Отца Всемогущего. Ну а теперь откройте все свои книги на странице тридцать семь: кроток ли я в повседневной жизни?

— Дэниел… У меня для тебя подарочек, Дэниел… — Лайонел начинает собирать мокроту из глубин горла и булькать ею во рту.

— Кроток ли я в повседневной жизни? Слушаю ли я своих учителей, родителей и духовных наставников? Поступаю ли я… Деннис, твой вопрос как-то связан с темой кротости?

— А можно ли сказать, что Иисус был зомби? Ну, он ведь вернулся из мира мертвецов, верно? Вот я и хочу узнать — можно ли сказать, что он был зомби? Ну, теоретически, правильно ли употреблять такой термин?

По телу Скиппи-зомби струится пот. Он вытирает его, но все напрасно. Любой шум в классе как будто усиливается: Джейсон Райкрофт отбивает карандашом барабанную дробь, Невилл Неллиган шмыгает носом, Мартин Андерсон, Тревор Хикки и еще кто-то все громче издают слитное пчелиное гудение; еще жутко клокочет мокротой Лайонел, а главное — поверх всего этого звучит в голове ужасающее канцерогенное СКРРРРРРРРЧЧЧЧЧЧЧЧЧ, СКРРРРРРРРЧЧЧЧЧЧЧЧ, СКРРРРРРРРЧЧЧЧЧЧЧЧЧ…

Первое, что бросается в глаза посетителю сибрукской учительской, — это засилье бежевого цвета. Бежевые кресла, бежевые занавески, бежевые стены; а если это не бежевый, то цвет буйволовой кожи, или светло-рыжий, или желтовато-коричневый, или соломенный. Кажется, у греков или еще у кого-то бежевый — цвет смерти? Говард в этом убежден; даже если это не так, то должно быть именно так.

Вот уже три года как он может назвать себя регулярным посетителем этой учительской, но время от времени у него по-прежнему возникает сюрреалистическое ощущение, когда он попадает сюда и оказывается среди персонажей, с юности вселявших в него или ужас, или веселье, — среди этих образов, этих карикатур, которые теперь расхаживают вокруг него, говорят «Доброе утро», заваривают чай, — словом, ведут себя так, словно они нормальные люди. Долгое время он как будто ожидал, что они начнут задавать ему домашние задания, а потом бывал неприятно удивлен, когда вместо этого они принимались рассказывать ему о своей жизни. Но с каждым днем все это кажется более обыденным, и Говарду от этого еще неприятнее.

До того как он начал преподавать, он ни за что не догадался бы, насколько учительская похожа на всю остальную школу. Здесь царит такая же групповщина, что и среди мальчишек, та же территориальность: эта оттоманка принадлежит мисс Дэви, миссис Ни Риайн и учительнице немецкого, у которой лицо ведьмы; тот столик — мистеру О’Далайгу и его дружкам-гаэлам; высокие стулья у окна обычно занимают мисс Берчелл и мисс Максорли, две старые девы, «синие чулки», которые сейчас вместе читают один женский журнал; и не дай бог, ты воспользуешься чужой чашкой или по ошибке возьмешь чужой йогурт из холодильника!

Значительная часть преподавательского состава — это бывшие ученики. Такова политика: принимать на работу именно выпускников колледжа, когда это возможно, даже если приходится при этом жертвовать наиболее талантливыми учителями, во имя «сохранения духа» школы (что бы под этим ни понималось). Говарду кажется, что для учеников это совсем не хорошо, но… это единственная причина, по которой его самого взяли сюда на работу, так что он не жалуется. Для некоторых учителей Сибрук — единственный мир, который они знают; преподавателям-женщинам лишь отчасти удается оттенить атмосферу «клубности», чтобы не сказать — откровенного инфантилизма, которая здесь сложилась.

Да, и еще о преподавателях-женщинах. Здесь тоже проводится своя жесткая политика. Члены ордена Святого Духа смотрят на женскую половину человечества с некоторым недоумением. С одной стороны, они признают их несомненную пользу для общества и для такого важного дела, как продолжение рода человеческого, а с другой стороны, они бы предпочли, чтобы прекрасный пол занимался всем этим где-нибудь в другом месте, подальше; на существование женской школы в ближайшем соседстве с мужской они издавна сетовали как на жесточайшую иронию судьбы. Разумеется, поскольку среди учителей подавляющее большинство составляют женщины, то и в Сибрукском колледже их присутствие неизбежно; лишь путем кропотливой фильтрации кадров отцу Ферлонгу, директору школы, удалось смягчить скрытые опасности, исходящие от женщин, набрав в штат таких преподавательниц, что даже четырнадцатилетний мальчишка затруднился бы отнести их к женскому полу. Большинству уже за пятьдесят, и сомнительно, что они даже в пору своего расцвета были привлекательны (если только они вообще знали когда-либо эту самую пору расцвета).

Недостаток симпатичных лиц в учительской отнюдь не улучшает здешнюю атмосферу, которая дождливым утром, после ссоры со второй половиной, кажется особенно снотворной, а порой даже просто губительной. Тщеславные учителя тянутся к деканству: у каждого возрастного потока есть свой декан, а у каждого декана — свой кабинет; обитатели учительской — это заурядные служащие, которые привыкли делать одно и то же двадцать лет подряд и рады отсиживать положенные часы. Какими унылыми и старыми они кажутся (даже те, кто на самом деле вовсе не стар!), какими ограниченными, отрезанными от мира!

— Доброе утро, Говард, — нараспев говорит Фарли, вламываясь в учительскую.

— Доброе. — Говард с недовольным видом отвлекается от письменных работ.

— Доброе утро, Фарли, — щебечут мисс Берчелл и мисс Максорли со своего насеста возле окна.

— Доброе утро, дамы, — отвечает им Фарли.

— О, давайте спросим у него, — предлагает своей приятельнице мисс Максорли.

— О чем? — любопытствует Фарли.

— Мы заполняем анкету, — сообщает мисс Берчелл. — «Являетесь ли вы кидалтом?»

— Чем-чем?

Та запрокидывает голову и всматривается через очки в журнал.

— «Двадцать первый век — это век „кидалтов“[6] — взрослых, которые по-детски уклоняются от ответственности, а вместо этого всю жизнь проводят в поиске дорогих будоражащих развлечений».

— Я польщен тем, что вы меня спросили, — говорит Фарли. — Нет, не являюсь.

— «Вопрос первый, — зачитывает мисс Берчелл. — Вы одиноки? Если у вас есть спутник (спутница) жизни, то есть ли у вас дети?» Фарли, у вас есть постоянная спутница жизни или нет?

— У него нет ничего постоянного, — вмешивается мисс Максорли. — Ему по душе только разовые выступления.

— «Вопрос второй, — читает дальше мисс Берчелл, заглушая протесты Фарли. — Какими из следующих предметов вы обладаете: пи-эс-пи „Сони“, „Нинтендо-Геймбой“, айпод, „веспа“ или другой классический скутер…»

— Не обладаю ни одним, — отвечает Фарли.

— Но хотели бы обладать, — подсказывает мисс Максорли.

— Ну разумеется, — говорит Фарли. — Будь у меня деньги, я бы их купил.

— Беда в том, что нам слишком мало платят, чтобы мы стали кидалтами, — вставляет Говард.

— Мы мечтаем стать кидалтами, — говорит Фарли. — Годится такой ответ?

Он просит избавить его от остальных вопросов анкеты под тем предлогом, что ему необходимо выпить чашку кофе после урока биологии у второклассников. Фарли преподает у них с сентября, рассказывая о семи главных признаках жизни, и, по мере того как они приближаются к репродуктивной функции, мальчишки становятся все более возбужденными.

— Они так напрягаются, что, кажется, это можно на слух уловить. Сегодня я походя упомянул о матках. Это было все равно что уронить каплю крови в пруд с пираньями.

— А вот мой второй класс можно целиком скормить этим пираньям — и они даже не заметят, — угрюмо роняет Говард. — Они все проспят.

— То история. Биология — это совсем другое. Этим ребятам по четырнадцать лет. Биология течет по их жилам. Биология — и еще маркетинг. — Фарли убирает с дивана кипу газет, освобождая себе место, и садится. — Я не преувеличиваю. Я это заметил с самого первого дня семестра.

— Да они наверняка все это знают. У них же есть дома широкополосный интернет. Они о сексе, наверно, больше меня знают.

— Но им хочется услышать о нем от кого-нибудь взрослого. — Фарли подбирает со стола сегодняшний кроссворд и начинает педантично замазывать белые квадраты шариковой ручкой. — Они ждут, чтобы им официально подтвердили, что, несмотря на весь наш треп, взрослый мир и их подпольный, одержимый сексом порномир — это, по сути, одно и то же, и сколько бы мы ни пытались вколачивать им в головы сведения о королях, о молекулах, о моделях торговли или еще о чем-нибудь, вся цивилизация, если вдуматься, сводится все к тем же отчаянным попыткам одних поиметь других. Словом, что весь мир — это мир подростков. А ведь это очень опасное допущение. Откровенно говоря, это похоже на капитуляцию, на возврат к анархии.

Он кладет кроссворд — уже превратившийся в сплошной черный квадрат — обратно на стол и с байроническим видом откидывается на спинку дивана.

— Я совсем не так представлял себе свою учительскую жизнь, Говард. Я мечтал называть планеты в честь шестнадцатилетних девушек с яблочными щечками. Смотреть, как пробуждаются их сердца, отводить их в сторонку и нежно отговаривать от страсти, которой они ко мне прониклись. «Мальчишки, мои ровесники — такие тупицы, мистер Фарли». — «Понимаю, сейчас кажется, что это так. Но ты так юна, на твоем пути еще встретятся замечательные, замечательные мужчины». Каждое утро находить на своем столе стихи. И нижнее белье. Стихи и нижнее белье. Вот как я представлял свою жизнь. И что же? Погляди на меня теперь — кто я? Несостоявшийся кидалт.

Фарли любит произносить скорбные речи вроде этой, но в действительности он отнюдь не разделяет чувств Говарда относительно здешней гиблой атмосферы; напротив, он, похоже, искренне наслаждается своей «учительской жизнью»: ему по душе и шумный эгоизм учеников, и перепалки на уроках. Говарда же все это ставит в тупик. Для него работать в средней школе — это все равно что находиться взаперти с тысячью рекламных щитов, которые кричат каждый о своем, требуя к себе внимания, — однако когда на них глядишь, все равно не понимаешь, что они тебе хотят сказать. Разумеется, все могло бы быть еще хуже. Государственная школа в полумиле отсюда обслуживает детей из Сент-Патрик-Виллаз — обветшалого жилого комплекса, расположенного к востоку от торговых рядов; оттуда регулярно просачиваются страшилки о том, как учителей забрасывают яйцами, угрожают им обрезами или как учитель, войдя в класс, видит доску, измазанную слюной, дерьмом или спермой. «Что ж, мы все-таки не в Сент-Энтони», — так утешают друг друга преподаватели Сибрука в самые черные деньки. «В Сент-Энтони всегда есть вакансии», — так в шутку (или не совсем) начальство говорит преподавателям, когда те на что-нибудь жалуются.

Дверь открывается, и в учительскую энергично входит Джим Слэттери, рассыпаясь в пожеланиях доброго утра.

— Доброе утро, Джим, — хором говорят мисс Берчелл и мисс Максорли.

— Доброе утро, дамы. — Джим стряхивает капли дождя со своего анорака и снимает с брюк велосипедные зажимы. — Доброе утро, Фарли. Доброе утро, Говард.

— Доброе утро, Джим, — откликается Фарли. Говард что-то невразумительно бурчит.

— Хорошая погодка, — замечает Слэттери (он говорит это каждое утро, если только не идет совсем отчаянный ливень) и прямиком направляется к чайнику с кипятком.

«Киппер» Слэттери: экспонат №i, иллюстрирующий губительность атмосферы. Очередной выпускник Сибрука, он преподает здесь уже десятки лет; да что там — на нем и сейчас все тот же пиджак, который он носил, когда Фарли и Говард сами были школьниками: этот жгущий глаза, вызывающий головную боль узор в мелкую ломаную клетку, который напоминает Говарду картины Бриджет Райли[7]. Это дружелюбный шаркун с лохматыми бровями, которые топорщатся у него на лбу, будто парочка йети, собравшихся броситься с утеса; он с неизменным энтузиазмом относится к своему предмету и преподает, произнося длинные, как ползучие растения, фразы, и мало кому из его учеников хватает цепкости ума или силы воли, чтобы выпутаться из этих фраз; напротив, большинство предпочитают воспользоваться случаем и задремать — потому-то его и прозвали «киппером» — копченой селедкой.

— Кстати, об отчаянных попытках одних поиметь других, — вспоминает вдруг Фарли. — Ты уже решил, что будешь делать с Орели?

Говард хмурится, а потом оглядывается по сторонам — проверить, не слышал ли еще кто-нибудь. Но обе мисс заняты изучением гороскопа, Слэттери обтирает ноги бумажным полотенцем, пока заваривается его чай.

— Да я, собственно, делать ничего и не собирался, — говорит он очень тихо.

— Да? А вчера голос у тебя был очень возбужденный.

— Просто мне показалось, что с ее стороны говорить такие вещи — очень непрофессионально, вот и все. — Говард сердито смотрит на свои ботинки.

— Ты прав.

— Так не разговаривают с коллегой. Ну и потом — вся эта история, что она скрывает от меня свое имя, — все это детское баловство. Да и не скажешь, что она так уж сексапильна. По-моему, она слишком много о себе воображает.

— Доброе утро, Орели, — выпевают обе мисс.

Говард мгновенно вскидывает голову и видит ее у вешалки: она уже снимает с себя модный оливково-зеленый плащ.

— А мы как раз о вас говорили, — сообщает Фарли.

— Знаю, — отвечает она.

Под плащом у нее твидовая юбка в узенькую полоску и тонкий кремовый свитер, из-под которого выпирают, словно детали какого-то невероятно изящного музыкального инструмента, ключицы. Говард не в силах оторвать от нее взгляда: такое ощущение, что она шагнула в его память и выбрала себе такой наряд из гардероба тех модных принцесс-златовласок, на которых он безнадежно заглядывался в юности, встречая их в торговых центрах и в церкви.

— Вот Говард не может понять, почему вы скрываете от него свое имя, — говорит Фарли и инстинктивно уклоняется вбок — так что локоть Говарда скользит по спинке кушетки.

Мисс Макинтайр окунает мизинец в баночку с бальзамом для губ и оценивающе глядит на Говарда.

— Ему не позволено — и все, — говорит она, размазывая прозрачное вязкое вещество по губам.

Говарду этот жест кажется очень эротичным, и он смущается.

— Это просто смешно, — нарочито грубо отвечает он. — К тому же я и так уже знаю ваше имя.

Она пожимает плечами.

— И что же? Если я стану называть вас по имени — что тогда?

— Я выгоню вас из класса, — отвечает она ровным тоном. — Вы же этого не хотите, правда? В остальном ведь вы делаете успехи.

Говард, чувствуя себя тринадцатилетним мальчишкой, не находит что сказать. По счастью, дверь в этот момент распахивается, и мисс Макинтайр отвлекается. Не услышать, как входит Том Рош, просто невозможно: с тех пор как он получил увечье, его правая нога еле двигается, и он ходит с тростью. При каждом втором шаге он должен перебрасывать вперед весь свой вес, так что, когда он идет, звук при этом такой, словно волокут тело. Говорят, он испытывает постоянную боль, хотя никогда даже словом о ней не упоминает.

— Томбо! — Фарли поднимает вверх ладонь, но приветственного хлопка не следует.

— Доброе утро, — отвечает Том подчеркнуто церемонно. Когда он проходит мимо оттоманки, Говард улавливает слабый запах алкоголя.

— Эй, прими мои поздравления с успешным заплывом! — говорит он Тому вслед и слышит со стороны собственный голос — будто девчачий и подобострастный. — Похоже, вы там всех обставили.

— Команда выступила отлично, — немногословно отозвался тот.

— Том начал тренировать команду пловцов, — деревянным голосом поясняет Говард мисс Макинтайр. — В выходные были соревнования, и они вышли первыми. Эта команда нигде раньше не побеждала.

— Томбо их вдохновляет, — добавляет Фарли. — Мальчишки готовы за ним на край земли пойти. Как зачарованные.

— Это так замечательно — когда есть кто-то, кто способен вдохновлять, — говорит мисс Макинтайр. — Как настоящий вождь! Большая редкость в наши дни.

— А может, он просто что-то подсыпал им в еду накануне заплыва, — говорит Фарли. — Может, в этом весь его секрет.

— Мы много пахали, когда готовились к этим соревнованиям, — отзывается Том из-за своего шкафа. — Ребята серьезно относятся к занятиям, и мы пашем как черти.

— Я знаю, Том. Просто пошутил.

— Мне кажется, что это несколько безответственно — когда учитель говорит об употреблении наркотиков в таком игривом тоне.

— Может, расслабишься? Господи, это была просто шутка.

— Кое-кто тут слишком уж любит шутить. Извините, меня работа ждет. — Стиснув зубы, Том рывками добирается до двери и выходит в коридор.

Спустя несколько секунд мисс Макинтайр произносит:

— Какой интересный человек!

— Очаровательный, — соглашается Фарли.

— Похоже, он вас обоих недолюбливает.

— Так исторически сложилось, — говорит Говард.

— Мы — я, Говард и Том — вместе учились в этой школе, — поясняет Фарли, — и так уж случилось, что мы двое были с ним в тот вечер там, где с Томом произошло несчастье. Он получил страшное увечье — наверное, вы слышали об этом?

Мисс Макинтайр слегка кивает:

— Он упал откуда-то с высоты?

— Это был прыжок с эластичным тросом. Дело было в карьере Долки, субботним ноябрьским вечером — да, примерно в такое же время года, как сейчас. Это был наш последний школьный год. Том был восходящей звездой спорта, его ждало большое будущее — скорее всего, приглашение в национальную сборную по регби, хотя и теннис, и легкая атлетика — это все тоже его привлекало. Но тот прыжок положил конец всему. Он целый год учился заново ходить.

— О боже, — тихо говорит мисс Макинтайр, повернув голову к двери, через которую только что вышел Том. — Как это грустно! А он… у него есть кто-нибудь?.. Кто о нем заботится? Он женат?

— Нет, — неохотно говорит Говард.

— Он, как говорится, повенчан со школой, — добавляет Фарли. — Он всегда здесь работал. Преподавал основы права, вел легкую атлетику и теннис. А теперь он тренер по плаванию.

— Понятно, — приглушенно говорит мисс Макинтайр, продолжая разглядывать дверь. А потом поднимается с места и напоследок бегло улыбается им обоим. — Ладно, меня тоже ждет кое-какая работа. Увидимся позже, ребята.

Она исчезает, оставив позади соблазнительный аромат духов, который продолжает терзать Говарда, между тем как в учительской заново водворяется всегдашняя снотворная атмосфера.

— Вчера в Минске было минус двадцать пять, — зачитывает Фарли из газеты. — В Лондоне — около ноля… Ого! Двадцать градусов на Корсике! Может, нам на Корсику перебраться — что скажешь, Говард?

— Тебе не кажется, что она в Тома втюрилась, а? — вот что отвечает Говард.

— Кто — Орели? Да она в первый раз его видит.

— Но она, похоже, заинтересовалась им.

— А мне показалось, ты решил, что она слишком много о себе воображает. Ну а если даже и заинтересовалась, тебе какая разница?

— Мне — никакой, — спохватывается Говард.

— Или ты боишься, что она ему тоже заявит, что не собирается с ним спать? — подкалывает его Фарли.

— Да нет, я…

— Может, она не собирается вообще ни с кем из преподов спать, а?

— Да хватит уже, замолчи! — рявкает Говард.

— Неприступная Орели, — хихикает Фарли и снова утыкается в погодное обозрение.

— Эй, фон Минет, дай-ка глянуть твое домашнее задание!

— Не дам, уже нет времени.

— Да мне только поглядеть, и все. Ну дай — Куджо еще не скоро придет… Эй, Скиппи, дай глянуть твою домашку… Эй! Скиппи!

— Ау, Скиппи!

— М-м-м… Что?

— Ну-ну, с тобой все в порядке? Ты какой-то зеленый.

— Все нормально.

— Да ты же правда совсем зеленый — прямо как лягушка!

— Я просто…

— Эй, поглядите-ка все на Скиппи!

— Заткнись, Джефф.

— Он превращается в амфибию!

— Ну, может, если превратишься в лягушку, то лучше будешь говорить по-французски. Эй, слышите? Скиппи думает, что, если превратится… ай!

Макс Брейди ждет, когда Деннис вернет ему домашнее задание, и не сводит глаз с двери.

— Где этот чертов старикан?

— Наверно, кормит своих змеюк.

— А может, у него свидание с Сатаной.

— Или раздает свиное сало беднякам.

— «А что это такое — сало?» — «Попробуйте, и вам понравится!»

Обернувшись, Винсент Бейли сообщает вполголоса, что слышал, будто Куджо сегодня опять не в духе. Да-да, подтверждает Митчелл Гоган, он тоже слышал, будто сегодня утром на уроке у пятиклассников священник застукал ученика, игравшего в какую-то игру под партой, в телефоне, и затолкал голову этого мальчишки в парту, а потом прихлопнул сверху крышкой — да так сильно, что тому пришлось потом швы накладывать.

— Это чушь, Гоган!

— Ну да, у пятиклассников даже парты без крышек!

— Я просто пересказываю то, что слышал.

— А я слышал, что он однажды так сильно стукнул кого-то, что тот умер.

— Да они теперь не имеют права никого бить, — вставляет Саймон Муни. — Мой папа — адвокат, и он говорит, что по закону учителя не имеют права…

— Ш-ш! Молчи! Он идет!

Мгновенно все разговоры стихают, и ученики покорно поднимаются с мест. В класс входит священник и направляется к кафедре. В полной тишине его черные глаза прочесывают класс, и хотя мальчишки сидят неподвижно, они как бы внутренне жмутся друг к дружке, словно по их рядам пронесся ледяной ветер.

— Asseyez-vous[8].

Отец Грин: предыдущие поколения втайне утешались тем, что на французский его имя точно переводится как Pére Vert[9]. Расскажи о нем своему папаше — и он наверняка припомнит его и, скорее всего, посмеется над тем, какой ужас он всем внушал: так, похоже, устроена память всех папаш, как будто все то, что они чувствовали в детстве, было не по-настоящему настоящим! Теперь же — то ли это очередной пример общего оглупления, то ли дело в том, что с годами перепады настроения у священника стали более резкими, — лингвистическим остроумием пожертвовали в пользу более прямолинейного прозвища Куджо[10], потому что именно на это похожи его уроки французского — как будто их заперли в тесном помещении с бешеным зверем. Худой как щепка, на голову выше самого высокого из учеников, в лучшие дни священник страшен, как конец света; само его присутствие — это как тлеющее пламя или непрестанный хруст костяшек пальцев.

Впрочем, на бумаге отец Грин едва ли не святой. Он не только курирует многочисленные кампании в поддержку Африки (Сибрукский телемарафон с участием Софи Бьенвеню, занявшей 2-е место в конкурсе «Мисс Ирландия», брошки «Счастливый трилистник», которые мальчишки продают в День святого Патрика, и так далее), он регулярно наносит визиты в бедные кварталы Дублина и доставляет неимущим одежду и еду. Рано или поздно большинство учеников оказываются в одной из его групп «добровольцев», в громыхающем автомобиле-универсале, который едет к пустырям, замусоренным битым стеклом и собачьим дерьмом, и везет черные пакеты и коробки жителям крошечных домишек с окнами, заколоченными досками; и всякий раз местные подростки, их сверстники, собираются в кучки и выходят к машине над ними поиздеваться, а священник бросает испепеляющие взгляды и на учеников, и на хулиганов: в своем черном облачении он как будто нарисован одним росчерком пера — властная, не ведающая прощения косая черта, перечеркивающая испещренную ошибками тетрадь — людской мир. Невольно задумываешься: а рады ли сами «бедные» видеть его здесь — стучащегося в двери с фальшивой улыбкой и оравой дрожащих юнцов? Что ж, этим беднякам следовало бы возблагодарить судьбу за то, что им не приходится четыре раза в неделю сидеть с ним на уроках французского и ждать очередного взрыва.

Ни для кого не секрет, что отец Грин ненавидит преподавать, и в особенности он ненавидит преподавать французский язык. Часто уроки затягиваются из-за его тирад (обычно адресованных Гаспару Делакруа, злосчастному ученику, попавшему сюда по обмену), которые посвящены упадку, постигшему Францию. Похоже, он считает, что и сам язык подвергается нравственной порче, и большая часть урока посвящается грамматике, которая частично избавлена от этой грубости; но все равно — эти томные элизии, эти мутные назальные звуки бесят его. А есть ли что-нибудь, что его не бесит? Его бесят сами частички воздуха. А школьники — с их дорогими стрижками и блестящим будущим — бесят его еще больше. Поэтому лучше всего сидеть тихо и стараться ничем не выводить его из себя.

Однако сегодня — вопреки россказням В. Бейли и М. Гогана — священник, по-видимому, пребывает в нетипично веселом настроении, он вполне благодушен и даже игрив. Он собирает тетрадки и проглядывает вчерашние домашние задания, роняя замечания о том, как это все скучно, и извиняясь за то, что заставляет таких умных молодых людей заниматься такой неинтересной работой — над чем они покорно хихикают, хотя, возможно, с его стороны это всего лишь сарказм; он подтрунивает над Сильвеном, антигероем французского учебника, который в сегодняшнем упражнении обсуждает со своими французскими друзьями-тупицами все дурацкие места, где они побывали в течение дня, употребляя прошедшее время глагола aller, — а потом, продолжая проверку тетрадей, просит их сочинить письмо вымышленному другу по переписке.

Постепенно из класса улетучивается гнетущая атмосфера. Вдалеке слышно птичье пение, а с урока музыки отца Лафтона доносится робкая восходящая гамма. За спиной Скиппи Марио очень тихо начинает рассказывать Кевину «Чего» Вонгу, как прошлым летом занимался любовью с сексапильной сестренкой своего французского друга по переписке. Входя во вкус рассказа, он начинает бессознательно пинать спинку стула, на котором сидит Скиппи. Костлявые пальцы священника пролистывают тонкие страницы. Скиппи, которого по-прежнему сильно мутит, поворачивается и многозначительно смотрит на Марио, но Марио, ничего не замечая, продолжает подробно рассказывать о сексуальных предпочтениях сестрицы французского друга по переписке: теперь он утверждает, будто она знаменитая актриса.

Бум, бум, бум — пинает его нога стул Скиппи. Скиппи, побагровев, хватает себя за волосы.

— Что-что? Где она снималась? — спрашивает Кевин «Чего» Вонг.

— Во французских фильмах, — говорит Марио. — Она очень знаменита — там, во Франции.

— Не стучи по моему стулу! — шипит Скиппи.

Не отрывая головы от тетради и делая в ней какие-то пометки, отец Грин напевает себе под нос: «Я ссссутенер, как забавно».

Все мгновенно замирают, бросив прежние занятия. Он действительно произнес то, что всем послышалось? Отец Грин, словно заметив, что общее внимание вдруг переключилось, поднимает голову.

— Пожалуйста, встаньте, мистер Джастер, — просит он любезным тоном.

Скиппи неуверенно поднимается с места.

— О чем вы там говорили, мистер Джастер?

— Я ни о чем не говорил, — запинаясь, отвечает Скиппи.

— Я прекрасно слышал, как кто-то разговаривал. Кто тогда разговаривал?

— М-м-м…

— Понятно, никто не разговаривал. Верно?

Скиппи не отвечает.

— Ложь, — начинает загибать пальцы на руке отец Грин. — Разговоры на уроке. Скабрезности. Вы знаете, что значит слово «скабрезность», мистер Джастер?

Скиппи — а он быстро бледнеет, становясь похожим на призрак лягушки, — нерешительно поднимает плечо.

— Мы живем в век скабрезности, непристойности, — провозглашает отец Грин, поднимаясь с кафедры и обращаясь к классу, как будто переходя к новому разделу французской грамматики. — Это осквернение языка. Осквернение божественного храма — нашего тела. Все эти похотливые картинки. Мы погружаемся во все это, приучаемся любить это, как свинье нравится валяться в испражнениях. Разве не так, мистер Джастер?

У Скиппи на лице написано, что ему тошно. Он хватается одной рукой за парту, словно она сейчас единственная его опора.

— «Я ссссутенер, как забавно», — повторяет священник, теперь уже громче, с ужасным американским протяжным произношением. Никто не смеется. — Сегодня, когда я сидел за рулем, — поясняет он якобы доверительно-разговорным тоном, — я случайно включил радио, и вот что я услышал. — Он делает паузу, а потом морщит лицо и передразнивает радио: «О-у, детка, я не люблю сидеть тихо, свою штуковину накачиваю лихо, так лихо, что, наверно, я похож на психа…»

У всех головы тяжело падают на руки: все уже понимают, к чему он клонит и что сейчас будет.

— Признаюсь, я был несколько сбит с толку, — отец Грин чешет голову, карикатурно изображая озадаченность, — потому что не понял, что имел в виду тот парень, и я решил, что спрошу кого-нибудь из вас. Что за штуковину он накачивает, мистер Джастер?

Скиппи только ловит ртом воздух.

— Накачиваю лихо, — напевает священник себе под нос. — Нака-на-ка-накачиваю лихо… Может быть, это бензин? Может, паренек работает на бензозаправочной станции? Или это про велосипед? Как вы думаете, мистер Джастер, о чем он поет? О чем эта песня — о велосипеде?

Скиппи весь дрожит от страха, ноздри у него раздуваются, он делает глубокие вдохи…

— О ЧЕМ ОН ПОЕТ — О СВОЕМ ВЕЛОСИПЕДЕ?

Прокашлявшись, Скиппи отвечает тонким голоском:

— Может быть…

Рука священника, как удар грома, обрушивается на парту «Джикерса» Прендергаста; все так и подскакивают от неожиданности.

— Лгун! — ревет отец Грин.

Теперь с него слетели последние остатки прежней веселости и благодушия, и ученики понимают, что и раньше все это было лишь притворство, или, скорее, более мрачное проявление его обычной ярости, которая только ждала неизбежного момента, когда можно выплеснуться.

— А знаете ли вы, что происходит с мальчиками-грешниками, мистер Джастер? — Отец Грин обводит взглядом своих пылающих глаз весь класс. — Знаете ли вы все, какая участь ожидает нечистых сердцем? Знаете ли вы об аде, о нескончаемых муках ада, которые ждут похотливцев?

Все смотрят на свои сложенные руки, избегая встречи с его обжигающим взглядом. Отец Грин недолго молчит, а потом меняет курс.

— Вам нравится накачивать свою штуку, мистер Джастер? Накачивать ее изо всех сил?

Кое-кто не выдерживает и хихикает. Мальчик не отвечает — он смотрит на священника, раскрыв рот от удивления, словно не может поверить своим ушам. Джефф Спроук закрывает себе глаза руками. Священник с явным удовольствием расхаживает туда-сюда перед доской и спрашивает:

— Вы девственник, мистер Джастер?

Вот это, ребята, называется неразрешимой дилеммой. Отметьте совершенство формы этого вопроса: это работа настоящего специалиста. Очевидно, что Скиппи девственник, самый настоящий, каких поискать, и, вероятно, останется девственником лет эдак до тридцати пяти. Но признаться в этом он не может — ведь на него смотрит сейчас целый класс мальчишек, пускай даже девяносто процентов этих мальчишек — сами такие же девственники, как он. Но не может он ответить и отрицательно: ведь его допрашивает священник, который убежден в том, что все добропорядочные католики должны сохранять девственность до свадьбы, или, во всяком случае, притворяется, будто убежден в этом, преследуя цели той маленькой игры, которую он здесь ведет. Поэтому Скиппи просто дрожит, корчится и шумно дышит, пока мучитель, допрашивающий его, делает еще шаг-другой по проходу между рядами.

— Ну? — весело мигают глаза отца Грина.

Скиппи сквозь стиснутые зубы цедит:

— Не знаю.

— Не знаете? — переспрашивает отец Грин с недоверием в голосе, уже совсем по-актерски, будто насмешливо подмигивая зрителям. — Как это понимать — «не знаете»?

— Не знаю. — Скиппи смотрит на него, и челюсть у него прыгает, словно он вот-вот расплачется.

— Вы не знаете, что хотите сказать, когда говорите, что не знаете?

— Не знаю.

— Мистер Джастер, Господь ненавидит лжецов, и я тоже. Вы же здесь среди друзей. Отчего бы не сказать правду? Вы девственник?

У Скиппи трясется лицо, вид у него совсем больной. До конца урока остается пять минут. Джефф бросает отчаянный взгляд на Рупрехта — может, тот придумает, как быть? — но свет сейчас падает так, что стекла очков Рупрехта кажутся непрозрачными, его глаз не видно.

— Не знаю.

С губ священника исчезает снисходительная улыбочка, и в классе снова сгущается грозовая атмосфера.

— Говорите правду!

По щекам Скиппи текут настоящие слезы. Никто уже не подхихикивает. Почему он не может дать отцу Грину ответ, которого тот ждет? Но Скиппи только твердит, как полудурок: «Не знаю», делаясь все зеленее и зеленее, отчего священник делается все злее и злее, а потом говорит:

— Мистер Джастер, даю вам последний шанс.

Все видят, как его костлявая рука, лежащая на парте Джикерса, сжимается в кулак, и сразу вспоминают историю о пятикласснике со швами на голове и все прочие мрачные легенды, роящиеся клубами вокруг священника, и мысленно кричат: «СКИППИ, МАТЬ ТВОЮ! СКАЖИ ЕМУ ТО, ЧТО ОН ХОЧЕТ УСЛЫШАТЬ, И ВСЕ!» Но Скиппи хранит вязкое, головокружительное молчание, хотя вокруг него все искрится, а глаза священника сверкают на него голодным блеском, будто волчьи, и никто не знает, что сейчас произойдет, а потом священник делает шаг вперед, а Скиппи, тихонько покачивавшийся на месте, вдруг резко выпрямляется, застывает, открывает рот — и заблевывает всего Кевина «Чего» Вонга.

Впервые Хэлли увидела Говарда на показе фильма «Ад в поднебесье»[11]. Ее сестра, услышав об этом, вслух высказала свои сомнения: а можно ли рассчитывать на счастливое будущее с человеком, с которым познакомилась на фильме-катастрофе? Но в ту пору Хэлли не хотелось быть чересчур разборчивой. Она прожила в Дублине всего-то три недели — недостаточно долго, чтобы перестать все время теряться на приводящих в бешенство, вечно меняющих названия улицах, но достаточно долго, чтобы избавиться от многих иллюзий относительно этого города; достаточно долго и для того, чтобы, внеся депозит и арендную плату за первый месяц в съемной квартире, расстаться с большей частью привезенных денег и решительно урезать время, отведенное на самоанализ и поиски себя. Тот день она провела в интернет-кафе, неохотно обновляя свое резюме; она ни с кем не разговаривала со вчерашнего вечера, когда у нее произошла немного неестественная беседа с китайцем, разносчиком пиццы, о его родной провинции Юньнань. Когда она увидела афишу «Ада в поднебесье», фильма, который они вместе с Зефир смотрели, наверное, раз двадцать, ей показалось, будто она встретила старого друга. Она пошла в кино и в течение трех часов согревалась знакомым пламенем — картинами рушащейся архитектуры и задыхающихся постояльцев отеля; она оставалась сидеть до тех пор, пока уборщики не начали подметать пол вокруг ее ног.

Стоя на тротуаре на выходе из кинотеатра, она развернула карту города и уже начала выискивать какое-нибудь место, где можно было бы провести следующие часа два, как вдруг мимо промчалось такси и выбило карту у нее из рук. Карта взметнулась в воздух, а потом спланировала прямо на грудь мужчине, который как раз выходил из кинотеатра. Хэлли зарделась от смущения, а потом заметила, что этот мужчина — он в этот момент в замешательстве силился выпутаться из облепившего его двухмерного изображения города, так что казалось, будто он сам как-то вырос из карты, — по-своему привлекателен.

(«Чем именно привлекателен?» — спрашивала ее потом Зефир. «Чем-то ирландским», — отвечала ей Хэлли; под этими словами она имела в виду целый ряд каких-то трудно определимых черт — бледная кожа, мышиного цвета волосы, общее впечатление нездоровья, — которые, объединившись, непостижимым образом создают мощный романтический эффект.)

Мужчина поглядел направо и налево, а потом увидел ее — ежащуюся от холода на другой стороне мощенной булыжником улицы.

— Это, наверное, ваша, — сказал он, вручая ей неправильно сложенную карту.

— Спасибо, — сказала она. — Извините.

— Я, кажется, видел вас в кинотеатре?

Она неопределенно кивнула, поправляя волосы.

— Я вас заметил, потому что вы там оставались до конца. Большинство людей вскакивают с мест, как только появляются субтитры. Я никогда не мог понять — куда они так торопятся?

— Это понять трудно, — согласилась Хэлли.

— Да, — сказал мужчина, в задумчивости скривив губы. Разговор подошел к своему естественному завершению, и она поняла: он раздумывает — прекратить его на этом, сохранив совершенство формы короткого диалога, или рискнуть нарушить это совершенство, попытавшись продвинуть его на новую стадию; сама она надеялась, что он выберет второй вариант.

— Вы не из Дублина, верно? — спросил он.

— Конечно, раз хожу с картой, — ответила она, а потом, спохватившись, что такой ответ мог показаться колкостью, добавила: — Я из Соединенных Штатов. Родилась я в Калифорнии, но сейчас приехала из Нью-Йорка. А вы?

— Я отсюда, — он махнул рукой на окрестные улицы. — Так что вы искали на карте?

— М-м, — задумалась она. Не желая выдавать невеселую правду — а именно, что она искала там просто какое-нибудь место, какое угодно, — она плотно зажмурила глаза и попыталась вспомнить хоть один из треугольничков на туристической карте Дублина. — Ах да, музей! — Должен же здесь быть музей.

— Ах да, — отозвался он. — Знаете, я там не бывал с тех пор, как он переехал. Но я вам покажу, где музей. Это недалеко.

Он повернулся, жестом пригласив следовать за ним, и она пошла вниз, к причалам, к суматохе грузовиков, автобусных остановок и чаек. Он указал на другой берег, куда-то вверх по течению реки.

— Отсюда до музея полчаса, — сказал он. — Хотя, мне кажется, он скоро уже закроется.

— О!

Хэлли взвесила возможности. Он был ее ровесником и не казался психом; было бы мило побеседовать с кем-то не о доставке пиццы, а о чем-нибудь поинтересней.

— Ну хорошо, а можно где-нибудь неподалеку чего-нибудь выпить?

— В моем городе с этим проблем нет, — ответил он.

Хэлли оставила Нью-Йорк, прежнюю работу и друзей и приехала в Ирландию, не имея четких планов, если не считать желания очутиться в другом месте, да еще смутных представлений о том, что неплохо бы исследовать глубины собственного «я» и написать какой-то еще не задуманный шедевр. Теперь же, сидя в теплом, темном, пропитавшемся запахами хмеля кабачке, она задалась вопросом: а может быть, истинная причина была в том, что ей хотелось влюбиться? Ей опостылела ее прежняя жизнь — а есть ли лучший способ забыть обо всем, чем заняться изучением нового человека? Буквально натолкнуться на кого-то — на незнакомца среди миллионов других незнакомцев, и приступить к открытиям — оказывается, у него есть имя (Говард), возраст (25 лет), профессия (учитель истории) и прошлое (финансы; нечто туманное) — с каждым часом раскрывать его для себя все больше, словно волшебную карманную карту, которую если откроешь, то дальше она будет разворачиваться сама, пока весь пол твоей гостиной не окажется полон таких мест, где ты никогда не бывал.

(«Только будь осторожна, — сказала ей Зефир. — Ты в таких вещах плохо разбираешься». — «Ну, зачем делать из этого что-то серьезное», — ответила Хэлли — и не стала упоминать о том, что уже поцеловала его на мосту над какой-то рекой, названия которой даже не знала, а потом они обменялись телефонами и расстались, а потом она еще бродила по лабиринту разнородных улиц, пока не набрела на полицейского, который сообщил ей, где она находится; потому что Хэлли верила в то, что поцелуй — это начало истории — не важно, хорошей ли, плохой ли, длинной или короткой, истории некоего «мы», а уж если она началась, то нужно проследовать за ней до самого конца.)

В течение следующих недель они снова и снова возвращались в тот кинотеатрик в Темпл-Баре и посмотрели вместе еще много фильмов-катастроф — «Приключение ‘Посейдона’», «Аэропорт», «Рой» — и всегда досиживали до самого конца сеанса; потом он вел ее по пьяноватому городу — мимо его ржавеющих, ветшающих прелестей, сквозь дождь. Следуя подсказкам ее путеводителя, они осматривали следы пуль на стенах главпочтамта, заброшенные, на вид будто детские скелеты в катакомбах церкви Святого Михаила, мощи святого Валентина. Пока они так гуляли, Хэлли представляла, как по этим же самым улицам ходил ее прадед, и одновременно мысленно соотносила достопримечательности с теми хмельными байками, которые так любил рассказывать ее отец за рождественским столом; а потом смущенно смеялась над тучными очередями своих соотечественников у генеалогической палатки в Тринити-колледж, где продавались семейные родословные на красивых пергаментных свитках, походившие на университетские степени и как будто бы предоставлявшие покупателю законное место в истории.

Потом, сидя где-нибудь в пабе, Говард просил Хэлли рассказать о ее родине. Похоже, в детстве он смотрел только плохие американские телешоу, а когда она описывала пригород, где выросла, или школу, где училась, глаза его начинали лучиться, как бы встраивая эти новые подробности в ту мифическую страну, что давно жила в компакт-дисках, книжках и фильмах, рядами громоздившихся вокруг его кровати. Хэлли, хоть и понимала, что именно ее иностранность придает ей особую загадочность в его глазах, все-таки пыталась донести до него приземленную правду. «Да там все примерно так же, как здесь», — говорила ему она. «Нет, не так», — возражал он серьезным тоном.

Он рассказал ей, что как-то раз думал подать документы на грин-карт и перебраться туда. «В общем, что-то сделать…»

— Ну и? Что потом произошло?

— Да что обычно происходит? Я нашел работу.

Его занесло на престижную должность брокера в Лондоне — занесло, именно так он выразился, а когда Хэлли попыталась оспорить его слова, он заявил, что большинство выпускников Сибрука рано или поздно оказываются где-нибудь в Сити или занимают соответствующее высокое положение в финансовой области или в Дублине, или в Нью-Йорке. «Это что-то вроде целой сети», — сказал он. Оклады там щедрые, и он до сих пор бы там оставался, ни любя, ни ненавидя свою работу, если бы не катаклизм, который он сам на себя навлек. Катаклизм — это тоже его слово; еще он называл это взрывом и крахом.

После этого катаклизма, или как бы там он еще ни назывался, он вернулся в Дублин — и в течение последних двух месяцев преподавал историю в своей бывшей школе. Когда Хэлли познакомилась с родителями Говарда, ей стало ясно, что они — хоть сам он и говорил, что в детстве его отдали учиться в Сибрук, чтобы он продвинул свою семью на несколько ступенек вверх по общественной лестнице, — считают преподавание там безусловным шагом вниз. Обед у Фаллонов был буйством дорогих столовых приборов и хорошего фарфора посреди разливанных озер молчания, словно какая-нибудь непригодная для прослушивания модернистская симфония; под внешним налетом вежливости угадывался кипящий котел, полный разочарования и невысказанных обвинений. Это было похоже на обед с каким-нибудь англо-саксонским кланом в Нью-Гемпшире; Хэлли удивлялась, насколько неирландскими они ей показались, — впрочем, в Дублине многое казалось ей неирландским.

Она всегда подозревала, что его отношения с Сибруком гораздо сложнее, чем он сам готов признаться; они прожили вместе больше года, прежде чем он рассказал ей о происшествии в карьере Долки. Ей показалось, что это был вполне типичный несчастный случай, какие нередко происходят с подростками по пьяни, но стало понятно, что для Говарда этот случай отбросил тень на все, что было и раньше, и позже. Она задавалась вопросом: отчего он вернулся в свою бывшую школу — чтобы таким образом наказать себя? Или это было своего рода искупление? Ей казалось, что он как будто пытается отрицать прошлое — в то же самое время внедряясь в него, а может быть, отрицать прошлое посредством внедрения в него. Она не могла понять, насколько нормальна такая ситуация; однако всякий раз, когда она пробовала с ним об этом заговорить, он только раздражался и быстро менял тему.

Нельзя сказать, что это было так уж важно; им было о чем еще поговорить. Примерно в ту же пору Хэлли узнала о выходном пособии, выплаченном брокерской компанией. Оно было втрое больше, чем учительская зарплата Говарда; он просто держал эти деньги в банке.

Она не заставляла его покупать дом. Она просто говорила ему, что глупо оставлять такую кучу денег лежать мертвым грузом. «Просто из экономических соображений», — объясняла она. Говард был единственным человеком в Ирландии, равнодушным к недвижимости. Вся остальная страна только и говорила что о ценах на дома, гербовых сборах, ипотеках и так далее, так и сыпля терминами, будто риэлторы-профессионалы на рабочем совещании, — однако Говарду, очевидно, никогда не приходила в голову мысль о покупке жилья. Ему необходим кто-то, кто вынудил бы его обратить внимание на собственную жизнь, — так сказала ему Хэлли. «Иначе тебя вообще снесет течением куда-нибудь с поверхности земли».

И вот, несколько месяцев спустя, они вселились в дом на окраине пригорода, откуда открывался вид на рощицы своенравных, похожих на рисунки доктора Сьюза деревьев, росших по другую сторону неглубокой долины. Хотя район этот не считался особенно модным (вряд ли кто-нибудь из местных жителей отправлял сыновей учиться в Сибрук), сам дом был им не по средствам. Но само это расточительство отчасти казалось Хэлли изюминкой замысла — такой идеалистической бравадой, как будто они заявились в гости к настоящей жизни, подошли к ее воротам и крикнули: «Впусти нас!», хотя в действительности у них не было ни приглашения, ни вечерних нарядов. Подумав об этом, Хэлли улыбнулась, вымыв первую тарелку в первый вечер в новом доме. А нелепая мысль о том, что когда-нибудь придется выплачивать долг — не прямо сейчас, конечно, но когда-нибудь, заполняя эти пустые спальни, — тоже вызывала у нее улыбку. Она до сих пор не написала ни единого слова своего будущего романа, но теперь впервые за очень долгое время ощущала себя героиней собственного романа, а ведь это гораздо лучше.

С тех пор прошло всего полтора года; и все равно кажется, что эта какая-то чужая жизнь. Милые рощицы, которые были видны из окна, уже выкорчевали, и теперь дом стоит на краю обширной полосы сплошной грязи. Когда-то, обещают, здесь будет Научный парк, но пока земля вся искорежена огромными рубцами и канавами, и в каждую вбиты десятки маленьких колышков, как будто освежеванную шкуру земли подвергли не то какой-то акупунктуре, не то пытке; и весь день напролет слышно, как ревут бульдозеры, как врезаются в бетон циркулярные пилы, как рабочие выворачивают из земли с корнями и расчленяют последние корни деревьев.

«Да, пожалуй, нам стоило внимательнее читать, что там написано мелким шрифтом», — вот и все, что обычно говорит Говард по этому поводу: ему-то не приходится сидеть здесь каждый день и слушать весь этот грохот. В последние недели шум усилился еще и из-за ночного апокалипсиса фейерверков, сопровождаемого воем автомобильных сигнализаций и собачьим лаем, да к тому же электричество стало регулярно вырубаться — это рабочие, копающие траншеи в будущем Научном парке, случайно повреждают подземные кабели.

Она закуривает сигарету и смотрит на неумолимый курсор, подмигивающий ей с экрана. Затем, как бы спеша ему отомстить, она склоняется над столом и отстукивает текст:

Если производство запоминающих устройств продолжит развиваться нынешними темпами, то скоро данные, эквивалентные памяти и совокупному опыту целой человеческой жизни, можно будет записать на один-единственный чип.

Снова откинувшись назад, Хэлли перечитывает то, что только что написала, и струйки дыма лениво переползают через ее плечо.

Пока идет эта жульническая война в Ираке, быть американкой за границей не слишком-то здорово. Бывало, услышав акцент Хэлли, совершенно незнакомые люди останавливали ее на улице — или в супермаркете, или в кассе кинотеатра, — чтобы отчитать ее за очередной случай насилия со стороны ее соотечественников. Зато когда она стала искать работу, оказалось, что здесь как раз ее гражданство отнюдь не помеха. Скорее даже наоборот: в области бизнеса и техники американский акцент был здесь буквально голосом авторитета, а все, что этот голос говорил, воспринималось как официальное послание с корабля-носителя. Новый сюрприз: ирландцы просто помешаны на технике. Хэлли раньше думала, что страна, имеющая такой груз истории за плечами, должна быть больше расположена к тому, чтобы оглядываться назад. На деле же все обстоит ровно наоборот. В прошлом здесь видят мертвый груз: в лучшем случае оно годится для того, чтобы завлекать туристов, в худшем — это лишь досадная помеха, лишняя ноша, выживший из ума и неуправляемый престарелый родственник, который все никак не помрет. Ирландцы думают только о будущем — разве сам их премьер не сказал, что живет в будущем? — и всякая новомодная штука, появляющаяся на рынке, сразу же становится очередным свидетельством головокружительной современности этой страны, за нее хватаются, как за палку, которой можно поколотить прошлое и заодно вчерашних деревенщин, которых сегодня уже почти не узнать.

Когда-то и саму Хэлли завораживал неостановимый прогресс науки. Она была журналистом-новичком в Нью-Йорке, которую соблазнила и увела от «настоящего» писательства энергия интернет-бума. Хэлли ощущала, что находится в самом сердце Большого взрыва — новой вселенной, рождающейся на глазах и преображающей все, к чему она прикасается. Казалось, все стало возможным! Каждый божий день происходят великие прыжки в немыслимое! Теперь же, глядя на эти беспощадные, сами себя рекламирующие чудеса, Хэлли все больше чувствует себя чужаком — неповоротливым, неуместным, старомодным, будто родитель, которого подросшие дети уже не берут в свои игры. И когда она сидит так за столом в пригородном доме, ей вдруг приходит в голову, что, несмотря на все перемены, так тщательно ею описанные, на самом-то деле ее жизнь мало чем отличается от жизни ее матери двадцать пять лет назад: разве что мать проводила весь день дома, занимаясь воспитанием детей, а Хэлли проводит день в компании маленьких серебристых машин, на службе у ненасытной ипотеки. Так, может быть, эта злость, которая закипает внутри нее, — эта неразумная, несправедливая злость, которую она чувствует, когда Говард приходит домой после нескольких часов, проведенных вдали от нее, — это, по сути, такая же злость, которой всегда было хоть отбавляй у ее матери?

Сестра говорит, что у Хэлли депрессия.

— Ты же все время беспокоишься, не становишься ли ты похожа на мать. А в учебниках говорится, что это верный признак депрессии. Во всех учебниках, где описывается депрессия, приводится картинка с матерью. Да брось ты уже эту чертову работу! Не понимаю, почему ты ее не бросишь?

— Я же тебе сто раз говорила — все дело в визе. Я не могу просто так все бросить и найти что-то другое. Никто не будет из милости давать мне такую работу, в которой я ничего не смыслю. Так что или это — или работа официантки.

— Официанткой работать не так уж и плохо.

— Плохо — когда на тебе висит ипотека. Сама поймешь, когда станешь старше. Не все так просто в жизни.

— Верно, — говорит Зефир.

И наступает воинственная тишина, которая последнее время частенько прорывается в их разговоры. Зефир на пять лет младше Хэлли, она совсем недавно начала изучать искусство в Провиденсе (штат Род-Айленд). Ее жизнь с каждым днем как будто еще сильнее бурлит идеями, приключениями, развлечениями; и с каждым днем Хэлли, напротив, все меньше может рассказать ей в свой черед. Ей нелегко делать вид, будто она сама ничего этого не замечает, и нередко она посреди разговора умолкает, не выдерживая тайного приступа зависти…

— Что? — вдруг включается она, поняв, что Зефир о чем-то спросила ее. — Извини, тут что-то плохая слышимость.

— Я просто спросила: ты что-нибудь написала за последнее время?

— А… Нет. Пока нет.

— Угу, — сочувственно вздыхает Зефир.

— Ничего страшного, — заверяет ее Хэлли. — Когда меня что-нибудь вдохновит, обязательно напишу.

— Ну конечно напишешь! — потрескивает в трубке голос Зефир, полный энтузиазма.

Хэлли только морщится, слыша в нем отголоски собственных стараний приободрить сестру.

Она подходит к окну. На другой стороне улицы соседские собаки — два золотистых охотничьих пса — нетерпеливо прыгают в саду перед домом; вскоре подъезжает машина соседа. Он отпирает калитку, нагибается, зарывшись лицом в пушистую светлую шерсть своих любимцев; жена открывает дверь и выходит встретить мужа, у нее на руках младенец, а из-за спины выглядывает симпатичная дочка постарше. Собаки прыгают так, словно у них самая большая в жизни радость. Вид у всех счастливый.

Стоя у окна невидимкой, Хэлли думает о Говарде: в последнее время он как будто собирается с духом, когда входит сюда вечером, а когда спрашивает, как прошел день, на лице у него, будто маска, выражение усталости. Он как будто в тисках необоримой скуки. Неужели эта скука исходит от нее? Может быть, это она, Хэлли, привносит скуку в его жизнь, излучает ее: не любимая женщина, а какой-то скучный, распадающийся изотоп? Она вспоминает своих родителей — как они превратились за десятилетия из попутчиков-хиппи, давших им с Зефир эти нелепые имена, в унылых пятидесяти-с-чем-то-летних ворчунов, которые обнесли себя стеной из капиталовложений — в ожидании, что скоро небо обрушится. Хэлли задумывается о том, что ждет их впереди, о нарастающем процессе отчуждения — и от мира, и друг от друга. Может быть, поэтому и ссорились ее родители; может быть, эти ссоры были попытками найти путь назад, вернуться к истокам всего того, что они потеряли?

Она ждет шума Говардовой машины, которая скоро должна подъехать к дому, и решает, что уж сегодня она будет веселой, оживленной, что сегодня они не будут ссориться. Но она уже чувствует, как нарастает, закипает где-то внутри привычная злость, потому что она мысленно уже видит, как он входит, как спрашивает ее о делах, стараясь при этом скрыть скуку, одним словом, стараясь выказать интерес, как будто это очередное задание, которое он готовит для своих уроков: постараться быть хорошим, постараться заставить себя любить ее.

— Говард! Вы торопитесь, Говард?

— Ну, я собирался…

— Я надолго вас не задержу. Давайте пройдемся немного, я хочу кое-что обсудить с вами. Как вообще дела, Говард? Как поживает… Сэлли, так ее зовут?

— Хэлли. — Говард обреченно смотрит в сторону выхода, но Автоматор уже уводит его в противоположном направлении. — Ах да, конечно, Хэлли. Вы еще не узаконили свои отношения? Шучу, шучу. Никто вас не подталкивает к женитьбе. На дворе ведь двадцать первый век, и школа не собирается совать нос в вашу личную жизнь. Поговорим теперь о работе, Говард. Как обстоят дела с этим? Вы ведь третий год здесь преподаете, наверное, уже со всем свыклись? Верно?

— Ну…

— Это такой увлекательный предмет — история. Понимаете, что я хочу сказать? Ведь там все уже записано, все перед тобой. Это не какая-нибудь наука, где за пару лет все переворачивается вверх дном. То, что было раньше наверху, оказывается внизу. Черное оказывается белым. Раньше говорили, например, что бананы полезны, а теперь — что от них рак. А с историей так не бывает. Все уже сделано, записано, покрыто пылью. Дело закрыто. Все теперь не так, как раньше, — ну, в том смысле, что молодежь больше изучает средства связи, компьютеры, в общем, все, что больше связано с сегодняшними нуждами. И как там говорится: история учит нас тому, что она ничему не учит? Тогда стоит задуматься: а зачем тогда нужны учителя истории, а? Ха-ха! Нет-нет, Говард, не волнуйтесь, я вовсе не придерживаюсь такого мнения. Нет-нет, по-моему, только дураки стали бы списывать со счета историю, а учителя истории вроде вас — если, конечно, не вмешаются какие-нибудь совсем уж крупные непредвиденные обстоятельства — всегда будут оставаться важными членами преподавательского состава у нас в Сибруке.

— Ну да, конечно, — отвечает Говард.

Разговаривать с Автоматором — все равно что пытаться следить за торжественным парадом, на котором участников осыпают конфетти и серпантином: разобраться в путанице побочных тем отнюдь не помогает та скорость, с которой сейчас движется и.о. директора, заставляя Говарда перейти на унизительную рысь.

— История, Говард, — это то, на чем построена сама эта школа, если, конечно, не считать более привычных оснований — глины, камней и так далее. — Он резко останавливается, так что Говард едва в него не врезается. — Говард, оглядитесь по сторонам. Что вы видите?

Говард ошеломленно осматривается. Они стоят в зале Девы Марии. Здесь статуя Богоматери со звездчатым нимбом, фотоснимки с матчей по регби, доски объявлений, лампы дневного света. Сколько Говард ни силится, он не может заметить здесь ничего необычного — и наконец вяло выдает ответ:

— Зал… Девы Марии.

— Совершенно верно, — одобрительным тоном произносит Автоматор.

Говард со стыдом ощущает прилив гордости.

— Вы знаете, когда был построен этот зал? Глупый вопрос — вы же историк, вы должны это знать. В 1865 году, через два года после того, как была основана сама школа. Еще один вопрос, Говард. Кажется ли вам этот коридор превосходным? Говорит ли он о том, что мы находимся в лучшей в Ирландии средней школе для мальчиков?

Говард еще раз присматривается к залу. Синие с белым кафельные плитки пола истерлись и потускнели, неопрятные стены испещрены рытвинами, кое-где осыпается штукатурка, прогнившие оконные рамы обживают уже далеко не первые поколения пауков. В зимний день это помещение вполне сошло бы за какой-нибудь сиротский приют викторианской поры.

— Ну… — начинает Говард, но тут вдруг замечает, что Автоматор уже развернулся и вовсю чешет в обратную сторону.

Говард торопится догнать его; не замедляя шага, Автоматор продолжает свою речь, пересыпая ее громкими выпадами в адрес встречных учеников («Прическа! Не бегать! Это что — белые носки?»), практически без разбору, будто громкоговоритель в каком-нибудь тоталитарном государстве.

— Когда-то, Говард, это здание считалось передовым, образцовым. Ему завидовали все до единой школы страны. А теперь оно стало анахронизмом. Сырые классные комнаты, неправильное освещение, плохое отопление. Что касается Башни, то назвать ее гиблым местом — это значит еще отвесить ей комплимент. Времена меняются, и это главная идея, которую я стараюсь здесь внедрить. Времена меняются, и нельзя почивать на лаврах. В наши дни преподавание — это услуга, предоставляемая за отдельную плату. Сегодня родители уже не ограничиваются тем, что передают нам детей, а дальше предоставляют нам делать с ними что угодно. Нет, они все время заглядывают нам через плечо, и уж если они заподозрят, что чего-то недополучают за свои деньги, то они быстренько заберут отсюда свое чадо и — не успеешь ты произнести «Брайан О’Дрисколл» — перебросят его в Клонгоуз.

Они уже пришли обратно через Пристройку — современное крыло школы, — поднялись по лестнице, и теперь стоят перед открытой дверью кабинета директора, который еще недавно занимал отец Ферлонг.

— Зайдите ко мне на минутку, Говард. — Автоматор жестом приглашает его в кабинет. — Уж извините за беспорядок — тут идут кое-какие перестановки.

— Да, вижу…

На полу «святая святых» старого священника — множество картонных коробок: одни заполнены вещами отца Ферлонга, еще недавно стоявшими на полках, а другие — вещами Автоматора, перенесенными сюда из его прежнего деканского кабинета в старом здании.

— Значит ли все это…

— Боюсь, что так, Говард, боюсь, что так, — вздыхает Автоматор. — Не распространяйтесь пока что об этом, но прогнозы не сулят ничего хорошего.

Сердечный приступ, подкосивший Десмонда Ферлонга в сентябре, застал всех врасплох. Этот миниатюрный пергаментно-желтый человек давно уже выглядел почти бесплотным, как будто в любой момент мог раствориться в облаке чистого знания; казалось, телесные недуги решительно неспособны затронуть его. Но вот теперь он лежит в больнице, смертельно больной, и хотя его модель Солнечной системы все еще стоит на массивном столе, его фотография все еще висит на стене кабинета (он улыбается без всякого веселья, будто король, давно утомленный властью), а его радужные рыбки все еще мерцают в темной глубине аквариума на комоде, — книжные полки уже пусты, если не считать пыли и одной-единственной игрушки для снятия стресса, которая выглядит как поспешно водруженный флаг.

— Положение суровое, — говорит Автоматор, кладя руку Говарду на плечо и созерцательно глядя на коробку с самоклеющимися листочками.

Затем он делает шаг в сторону, уступая дорогу женщине, которая приносит очередную партию коробок. Войдя, она тяжело опускает их рядом с корзиной для бумаг.

— Добрый день, Труди, — здоровается Говард.

— Добрый день, Говард, — отвечает Труди.

Труди Костиган — жена Автоматора, стройная блондинка, которая в свою бытность в Сент-Бриджид удостоилась школьных титулов «Самой Хорошенькой Девочки» и «Самой-Самой Девочки»; она еще и по сей день не лишилась последних следов былой красоты, несмотря на разрушения, нанесенные требованиями ее мужа и пятерых детей, рожденных от него (все пятеро — мальчики-погодки, как будто времени было в обрез или как будто — как поговаривают наиболее склонные к паранойе злые языки — Автоматор сколачивал армию). С тех пор как Автоматора назначили и.о. директора, она также сделалась его неофициальным личным секретарем: составляла его расписание, устраивала встречи, отвечала на звонки. Она часто роняет вещи и краснеет, когда он с ней говорит, совсем как секретарша, тайно влюбленная в своего босса, а он, в свой черед, обходится с ней как с добросовестной, но умственно отсталой ученицей, вечно подгоняет и шпыняет ее, нетерпеливо щелкая пальцами.

— Положение суровое, — повторяет он, подводя Говарда к африканскому стулу с высокой спинкой (это еще один из немногих предметов, оставшихся тут от «старого режима»).

Затем он сам садится по другую сторону письменного стола и складывает пальцы домиком, а Труди тем временем проворно достает из коробки и расставляет вокруг него бонсай, подставку для ручек и фотографию в рамке, изображающую их сыновей на поле для регби.

— Но нельзя из-за этого запускать дела. Старик бы этого меньше всего хотел. Нам нужно двигаться дальше. — Автоматор откидывается на спинку кресла и ритмично кивает самому себе.

Комнату окутывает какое-то странное, будто внимательное, молчание, и Говард постепенно догадывается: ждут, что именно он нарушит его.

— И кто же, интересно, может принять бразды… — идя навстречу этим ожиданиям, спрашивает он.

— Ну, пока сколько-нибудь подробно это не обсуждалось. Разумеется, мы надеемся на то, что он еще пойдет на поправку и вернется в директорское кресло. Если же нет… — Автоматор вздыхает. — Если же этого не произойдет, то имеются опасения, что в ордене Святого Духа просто не найдется походящей кандидатуры. Ряды монахов редеют. Орден стареет. На все просто не хватает священников. — Он берет со стола фотографию своих детей и пристально в нее вглядывается. — Несомненно, назначение директора из мирян означало бы коренное преобразование. Начнутся распри. Старцы из ордена Святого Духа непременно пожелают видеть директором одного из своих — даже если его придется везти сюда из Тимбукту. Ну и кое-кто еще из старой гвардии будет с ними заодно. Хотя, как знать, у них может и не оказаться такого выбора. — Его взгляд скользит от фотографии к Говарду. — А вы что скажете, Говард? Что, если новым директором станет кто-то из рядов светских преподавателей? Вы бы поддержали такое решение? Гипотетически?

Говард слышит, как Труди затаила дыхание у него за спиной; и тут до него доходит, что все эти непонятные непосвященным замечания Автоматора об изучении истории были просто льстивыми речами, а может быть, и угрозами, с помощью которых он намеревался заручиться поддержкой Говарда в каком-то грядущем, отнюдь не гипотетическом, конфликте.

— Я бы высказался в пользу такого решения, — отвечает он несколько натужно.

— Я так и думал, — удовлетворенно говорит Автоматор, ставя на место фотографию. — Я говорил себе: Говард принадлежит к новому поколению. Он хочет для школы только лучшего. Такой подход я и хотел бы видеть в моем штате, я хочу сказать — в рядах моих коллег. — Он крутится в кресле, поворачиваясь лицом к грустному портрету Старика. — Да, это будет грустный день, когда святые отцы окончательно передадут нам бразды правления. И в то же время нельзя однозначно утверждать, что это не принесет никаких благ. Ведь наша страна уже не та, что прежде, Говард. У нас здесь уже не какие-нибудь задворки Третьего мира. Эти ребятишки, что сейчас подрастают, уже достаточно уверены в себе, чтобы выйти на мировую сцену и потягаться там с лучшими из лучших. И наша задача — как можно лучше подготовить их к этому. А теперь зададим себе вопрос: является ли священник шестидесяти-семидесяти лет самым подходящим человеком для выполнения такой задачи?

Он встает из-за стола и, обойдя жену, будто очередную картонную коробку, начинает воинственно вышагивать по кабинету, так что Говарду приходится периодически разворачивать свой стул, чтобы смотреть ему в лицо.

— Поймите меня правильно. Отцы из ордена Святого Духа — исключительные люди, прекрасные педагоги. Но они ведь духовные лица, и это самое главное. Их мысли устремлены скорее к возвышенному, нежели к повседневному. А в условиях соревновательной рыночной экономики… сказать по правде, Говард, тут следует даже задуматься: а может быть, некоторые, старейшие, из наших священников вообще не знают, что это такое? И это ставит нас в опасное положение, потому что мы соревнуемся с Блэкроком, Гонзага, Кингз-Хоспитал, да и с другими ведущими школами. Нам нужно иметь собственную стратегию. Мы должны быть готовы двигаться вслед за временем. Перемены — это отнюдь не ругательное слово. Да и выгода тоже, если говорить начистоту. Выгода — вот что сделает возможными перемены, позитивные перемены, которые пойдут на пользу всем: например, снос здания 1865 года и возведение на его месте совершенно нового корпуса, задуманного по законам двадцать первого века.

— Костиганского корпуса! — высоким голосом подхватывает Труди.

— М-м, ну… — Автоматор подергивает себя за ухо. — Уж не знаю, как он будет называться. Мы перейдем этот мост, когда приблизимся к нему. Я хочу сказать, что нам пора начинать игру, показывая свои сильные стороны, а у нас есть одна такая сильная сторона, которая намного сильнее, чем у любой другой школы. Знаете какая?

— М-м…

— Совершенно верно, Говард. История! Это старейшая в стране католическая школа для мальчиков. И это дает имени Сибрукского колледжа известный резонанс. Сибрук — это что-то значит. За этим именем стоит определенный набор ценностей — таких ценностей, как мужество и дисциплина. Как выразился бы маркетолог, мы имеем продукт с явно выраженной идентификацией бренда. — Он прислоняется к оголенному книжному шкафу и, глядя на Говарда, назидательно покачивает пальцем. — Бренды, Говард, торговые марки. Сегодня именно они правят миром. Люди любят бренды. Они доверяют им. А между тем наше начальство совершенно пренебрегало брендингом. Приведу лишь один пример. В этом году школе исполнилось сто сорок лет. Прекрасный повод поднять шумиху, привлечь внимание публики. И что же? Об этой дате почти никто не вспомнил.

— Наверное, ждут стопятидесятилетия, — говорит Говард.

— Что?

— Ну, может быть, начальство хочет дождаться стопятидесятилетнего юбилея, чтобы поднять шумиху. Знаете ли, большинство любит более круглые даты.

— До стопятидесятилетия еще десять лет, Говард! Мы не можем сидеть сложа руки десять лет — правила игры не позволяют. К тому же сто сорок лет — такая же важная дата, как и сто пятьдесят лет. Разница только в цифрах, вот и все. Дело в том, что это отличный повод укрепить наш бренд, а мы почти упустили этот шанс. Почти — но еще не окончательно. Ведь у нас впереди рождественский концерт. Вот о чем я думаю: в этом году мы превратим его в особый спектакль, посвященный стасорокалетию колледжа. Устроим настоящий ажиотаж. Охватим целевую группу, может быть даже организуем прямую трансляцию.

— Прекрасная идея, — послушно соглашается Говард.

— Правда? И мне хочется устроить что-то вроде обзора исторического пути нашей школы. Поставить его в программу празднества, даже как-то включить в само представление. «Сто сорок лет триумфа», «Победа сквозь века» — что-то в этом роде. Со всякими, знаете ли, забавными анекдотами из прошлых лет, например про то, как впервые стали использовать электрические лампы с переключателями, и так далее. Людям такое нравится, Говард, они начинают ощущать свое единство с прошлым.

— Прекрасная идея, — повторяет Говард.

— Прекрасная! Значит, займетесь этим?

— Я? Чем?

— Вот и отлично! — Труди, запиши, что Говард согласился стать «брендовым историком» для нашего концерта.

Вновь усевшись за стол, Автоматор поправляет большую кипу бумаг.

— Что ж, спасибо, что зашли, Говард, я… А! — Тут Труди наклоняется и, что-то прошептав, показывает ему что-то на своем пюпитре с записями. — Вот еще что, Говард. У вас во втором классе есть некий Джастер — Дэниел Джастер?

— Да, есть такой.

— Я хотел кое-что спросить у вас о нем. Сегодня с ним произошла одна неприятность на уроке французского у отца Грина — его вырвало.

— Я что-то слышал об этом.

— А что это за мальчик, Говард? Священник задает ему вопрос — а он вдруг заблевывает весь класс?

— Он… Ну, он… — Говард раздумывает, пытаясь вызвать в своей памяти нужный образ из тридцати скучающих лиц.

— Кажется, он называет себя «Слиппи». Почему это? Он что — скользкий тип, так, что ли?

— Да нет, кажется, кличка у него Скиппи.

— Скиппи! — насмешливо повторяет Автоматор. — Ну, это еще более бессмысленно!

— Но это, кажется, кличка кенгуру из телефильма, разве нет?

— Кенгуру? — переспрашивает Автоматор.

— Ну, понимаете, у него неправильно растут зубы, и когда он говорит, то иногда издает такие особые звуки, и вот некоторым ребятам кажется, что они похожи на звуки, которые издают кенгуру. Когда разговаривают с людьми.

Автоматор смотрит на него так, словно Говард вдруг заговорил на неведомом языке.

— Хорошо, Говард. Давайте на минутку оставим кенгуру. А что сам мальчик? С ним когда-нибудь бывали сложности?

— Нет, он неплохо учится. А в чем дело? Неужели вы думаете, что он это нарочно подстроил — чтобы его стошнило?

— Я ничего не думаю, Говард. Просто хочу убедиться в том, что мы ничего не упустили из виду. Джастер живет в одной комнате с Рупрехтом Ван Дореном. Мне не нужно рассказывать вам, что он из наших лучших учеников. Он один поднимает наш средний годовой балл на шесть процентов. И нам не нужно, чтобы с ним что-нибудь произошло из-за общения с подозрительными элементами, и так далее.

— Мне кажется, по поводу Джастера точно волноваться не стоит. Он, может быть, немножко мечтатель, но…

— Мечтателей мы здесь тоже не слишком поощряем, Говард. Реальность — вот что нам нужно. Действительность, объективные, эмпирические истины. Вот что стоит у них в экзаменационной программе. Когда идешь сдавать экзамены, никому не интересно, каким сумасшедшим мечтам ты предавался накануне вечером. Экзаменаторам нужны неопровержимые факты.

— Я имел в виду другое, — возражает Говард. — Просто мне совсем не кажется, что он представляет какую-то угрозу. Если вы этим обеспокоены.

Автоматор смягчается:

— Возможно, вы правы, Говард. Может быть, он просто съел несвежий бутерброд. Но все равно, не стоит пускать дело на самотек. Поэтому я и хочу, чтобы вы с ним побеседовали.

— Я? — У Говарда второй раз за последние пять минут екает сердце.

— Я бы отправил его, как обычно, на беседу к советнику по воспитанию, но отцу Фоули на этой неделе делают дренаж среднего уха. А вы, похоже, неплохо осведомлены об этом ученике, и к тому же, я знаю, ребята хорошо к вам относятся…

— Не думаю, — быстро вставляет Говард.

— А я в этом уверен. Вы ведь молоды — и они видят в вас человека, которому можно довериться, вы для них вроде старшего брата. Но поговорить с ним нужно неформально. Так, просто парой слов перемолвиться. Так сказать, померить ему температуру. Если его что-то тревожит, нужно успокоить его. Может быть, все в порядке. И все-таки лучше убедиться, что это так. Ведь мы же не хотим, чтобы все узнали о том, что у нас детей тошнит прямо на уроках? Всему свое время и место, но в классе этого быть не должно. Говард, вы бы могли спокойно преподавать, если бы учеников постоянно рвало на уроках?

— Не мог бы, — угрюмо признает Говард. — Хотя если то, что я слышал, правда, вам имело бы смысл разговаривать не с Джастером, а с отцом Грином.

— М-м-м. — Автоматор ненадолго погружается в свои мысли, вращая в пальцах перьевую авторучку. — Это верно, на уроках Джерома порой творится сущее безобразие. — Он снова умолкает, стул поскрипывает под ним. Автоматор, подавшись вперед и как бы обращаясь к портрету своего предшественника, продолжает: — По правде говоря, Говард, для всех было бы только лучше, если бы святые отцы из ордена начали потихоньку удаляться в тень. Не желаю никого из них обидеть, но суровая правда такова: в области образования они — устаревшая технология. К тому же, пока они здесь, родители нервничают. Сами они не виноваты, конечно. Но раскройте любую газету — каждый день всплывает очередная жуткая история, а от грязи потом трудно отмыться, вот в чем беда.

Это правда: за последние десять с лишним лет беспощадная череда скандалов и разоблачений — тайные любовницы, хищения и — в каком-то чудовищном, непостижимом масштабе — растление детей, — все это свело почти к нулю ту власть, которой Церковь обладала в стране раньше. Орден Святого Духа остается одним из тех немногих орденов, которых не коснулся позор, — собственно, благодаря его роли при одной из лучших частных школ в эпоху неслыханного накопления богатств и еще более неслыханного расточения этих самых богатств, орден сохранил определенный престиж. Тем не менее все священники лишились еще недавно казавшихся обычными прав — например, провожать детишек домой после хорового пения.

— Оборотная сторона хорошего бренда — это необходимость всячески защищать его, — говорит Автоматор, снова развернувшись в кресле лицом к Говарду. — Нужно проявлять бдительность и бороться с теми идеями или ценностями, которые противоречат философии твоего бренда. Сейчас Сибрук переживает сложные времена. Поэтому, Говард, я хочу быть уверенным, что все поют гимн, глядя в один и тот же листок со словами. Сейчас как никогда мы должны следить за тем, чтобы все, что мы делаем, вплоть до последних мелочей, делалось по-сибрукски.

— Согласен, — с запинкой произносит Говард.

— Ладно, Говард, с нетерпением буду ждать новостей о налаживании обратной связи с нашим другом. И я рад, что мы с вами поговорили. Если все будет складываться так, как мной задумано, то, полагаю, вас ждет здесь большое будущее.

— Спасибо, — благодарит Говард, поднимаясь.

Он раздумывает, не нужно ли пожать и.о. руку, но Автоматор уже переключил свое внимание на что-то другое.

— До свиданья, Говард. — Труди скромно поднимает на него глаза, а когда он тяжелыми шагами выходит из кабинета, быстро ставит галочку на своем пюпитре с записями.

Карл и Барри торчат весь обеденный перерыв на игровой площадке для младших классов, пытаясь раздобыть новые таблетки. Это черт знает что. Спрашиваешь этих ребятишек — они смотрят на тебя так, как будто не понимают, на каком языке ты говоришь, а Карл и Барри за лето, похоже, напрочь забыли их язык. И все они ведут себя как дурачки, так что даже не сразу поймешь, кому из них могли прописать таблетки. Проходит полчаса, а у Барри всего одна таблетка, да и та может оказаться мятной. Он уже не на шутку разозлен. Карлу становится жалко, что он выбросил тогда все их таблетки! Он уже не помнит, зачем это сделал: иногда он и сам не знает, почему делает что-то. Он думает о том, что девочка-Леденец будет ждать его сегодня вечером, а он не придет.

Звенит звонок, и ребятишки бегут обратно в школьный корпус, сбившись в один крикливый рой. «Мать твою», — ворчит Барри, и они с Карлом устало тащатся через поле для регби к своему корпусу. Но потом они кое-что замечают.

Этого мальчика зовут Оскар. В прошлом году он учился в третьем классе — на четыре года младше Карла и Барри, — но уже прославился всякими неприятными историями. Не просто шумел на уроках, это бы еще ладно, а, например, застревал в вентиляционной шахте, ел мел, изображал из себя животное и лаял в школьных коридорах. И вот он идет сейчас по двору, волоча портфель по траве, и слышно, как он разговаривает сам с собой и как будто выстреливает пальцами в разные стороны. Вдруг он останавливается, смотрит вверх и удивленно ловит ртом воздух. Это потому, что путь ему преграждают Карл и Барри.

— Привет, — говорит Барри.

— Привет, — тихо отвечает Оскар.

Барри вежливо рассказывает Оскару, что они с Карлом проводят научный эксперимент в старших классах, используя вот такие таблетки. Но таблетки у них закончились! Он показывает Оскару конфеты — они принесли их для ребятишек, которые помогут раздобыть им новые таблетки. Не успевает он договорить, как Оскар уже прыгает и кричит:

— О! О! О!

— Ш-ш, — говорит Барри, оглядываясь через плечо. — Давай-ка отойдем сюда на минутку. — Они заводят Оскара за большое дерево. — Они у тебя с собой? — спрашивает Барри. — В портфеле?

— Нет, — отвечает Оскар, — мама дает их мне по утрам.

— По утрам? — переспрашивает Барри.

— После того как я съедаю «хрустящие квадратики», — поясняет Оскар. — Но я знаю, где она их хранит! Я могу дотянуться, если залезу на стул.

Он готов бежать домой за таблетками прямо сейчас! Но Барри велит подождать, пока не закончатся уроки.

— Тогда ты сходишь домой и принесешь нам столько таблеток, сколько сможешь. Только не забирай их все — иначе твоя мама сразу заметит. А мы будем ждать тебя вон там, среди насыпей, ладно? И отдадим тебе весь этот пакет с конфетами.

Оскар радостно кивает. А потом говорит:

— У меня есть друг, он тоже принимает таблетки.

— Отлично! — говорит Барри. — Приводи его тоже. Но только приходите как можно скорее. Это срочно.

Мальчишка убегает, портфель скачет за ним по земле. Глаза у Барри горят умным блеском.

— Мы снова при деле, — говорит он.

В 3.45 Карл и Барри идут к земляным насыпям, за деревьями на краю поля для регби, чтобы никто их не видел. Эти холмы земли сбросили здесь пару лет назад грузовики — они тянутся целой вереницей от песчаной ямы для прыжков в длину до самой задней стены школьной территории. Раньше одноклассники Карла и Барри каждый день играли здесь в обеденный перерыв в войну с террористами, но потом один мальчик из пятого класса раскроил себе череп, и его родители подали на школу в суд. С тех пор там никому не разрешают играть, не разрешают и просто бегать по двору.

Оскар ждет их у последнего холма. С ним вместе еще один — еще более нервный — мальчишка. Оскар говорит, что его приятеля зовут Рори. Лицо у него покрыто какой-то жутковатой белой пленкой, это напоминает Карлу шипучее питье, которое его мама принимает от желудка. На двоих у них двадцать четыре таблетки. Но тут возникает заминка.

— Нам не нужны конфеты, — заявляет Оскар.

— Что? — не понимает Барри.

— Нам не нужны конфеты, — повторяет Оскар.

— Но ты же сам согласился, — говорит Барри.

Оскар только пожимает плечами. Мальчишка с болезненным меловым лицом, стоящий позади, складывает руки.

— Да ты погляди, — говорит Барри, — погляди, какие у нас тут конфеты. — Он раскрывает пакет, чтобы было лучше видно. — Батончики «Марс», сахарные бомбы, батончики «Горго», «Милки-Му», бутылочки «Колы»…

Мальчишки ничего не говорят. Они понимают: это паршивая сделка. В младших классах все только и делают, что что-нибудь выменивают: футбольные наклейки, завтраки, компьютерные игры, все что угодно, и чуют нюхом, когда кто-нибудь пытается тебя надуть. Над черной грядой небо уже исходит последним светом. Карл думает: нужно схватить этих мальчишек и просто отнять у них таблетки. Но Барри уже втолковал ему, что им нужно наладить УСТОЙЧИВЫЕ ОТНОШЕНИЯ. Если ПРОСТО ОТНЯТЬ таблетки сегодня — что ты станешь делать завтра? (Со вчерашнего вечера, когда Карл выбросил таблетки, Барри разговаривал с ним таким МЕДЛЕННЫМ, ВДУМЧИВЫМ тоном, совсем как учительница по математике, ведущая с Карлом дополнительные занятия: «Ну а теперь, Карл, представь, что ты копишь деньги на новый велосипед, который стоит двести евро, и кладешь сто евро в банк, а ПРОЦЕНТНАЯ СТАВКА составляет десять процентов, значит, тебе придется ждать… Карл, тебе придется ждать…»)

Барри топает к укрытию за насыпью, потом возвращается и достает бумажник. Он держит бумажку в двадцать евро. Он машет ею под носом у Оскара:

— Двадцать евро и конфеты.

Оскар даже не глядит на деньги. Где-то за насыпями часы бьют четыре. Значит, скоро придут девчонки.

— Ну а что вам нужно? — кричит Барри. — Как мы можем на чем-то сойтись, если вы не говорите, чего хотите?

Малыши смотрят друг на друга. Вдруг где-то вдалеке взлетает шутиха. У Оскара проясняется лицо.

— Нам нужны фейерверки! — заявляет он.

— Да ты это только что придумал! — говорит Барри.

— Фейерверки! — впервые подает голос белолицый малыш.

— Да где ж мы вам, блин, фейерверки достанем? — огрызается Барри.

Но мальчишки уже весело болтают о том, какие именно им нужны фейерверки и сколько:

— Шутихи! Ракеты! Четвертушки!

— Ладно, ладно, — говорит Барри. — Ваша взяла. Хотите фейерверки — будут вам фейерверки. Но только придется подождать до завтра. Вот что мы сделаем. Вы сейчас отдадите нам таблетки для наших опытов, а потом, завтра, мы будем ждать вас здесь же, в это же время, на этом же месте, с фейерверками.

— Ха-ха-ха! — смеется Оскар — действительно смеется! — Нет уж.

Барри издает какой-то звук сквозь зубы (гннн!), и Карл понимает, что тот думает про себя: «К черту сделку! Лучше научим этих паршивцев уважать старших!» Но потом Барри говорит Карлу: «Пригляди-ка за ними», а сам куда-то убегает по полю для регби.

— Куда это убежал твой приятель? — спрашивает Оскар. Карл ничего не отвечает, просто стоит сложив руки, с таким видом, будто знает, в чем дело.

— А что это у вас за научные опыты такие? — спрашивает тот белолицый мальчишка, Рори.

— Заткни-ка пасть, — говорит ему Карл.

Он всматривается в сумерки: уже сгущается вечерняя темнота. А вдруг Барри уже не вернется? А вдруг он один, без него, решил встретиться с Леденцом? Все это просто фокус, он нарочно подговорил эту малышню, а сам…

Запыхавшийся Барри вваливается обратно в укрытие. В руке у него полиэтиленовый пакет.

— Вот фейерверки, — говорит он.

Тут есть самые разные: и «Черные дыры», и «Морячки», и «Бомбы-пауки», и другие. Барри раскладывает их на земле веером.

— Все сразу брать нельзя, — говорит он, совсем как папаша в магазине. — Выбирайте себе каждый по три штуки.

Мальчишки замирают и шепчут друг другу разные названия.

— Сегодня, засранцы. И сначала давайте сюда ваши таблетки.

Они передают ему таблетки, даже не задумавшись: у белолицего мальчишки они в коробочке из-под шоколадного драже, а у Оскара завернуты в старую липкую пленку, пахнущую бутербродами. Барри пересыпает таблетки в трубочку Моргана Беллами. Потом он кивает, и оба малыша поскорее хватают фейерверки, пока он не передумал.

Теперь Карл и Барри торопятся обратно, прыгая по насыпям. Вязкая грязь под ногами уже начинает затвердевать от холода, трава и деревья совсем темные, как будто ночь начинает расползаться снизу.

— Где ты взял всю эту фигню? — спрашивает Карл.

— На ярмарке фейерверков.

Барри загадочно улыбается. Он снова доволен. На ходу он говорит Карлу, что вот — лишнее доказательство того, что у всего есть своя цена, и часто эта цена оказывается ниже, чем ожидаешь. Но он не дает Карлу нести таблетки и вообще прикасаться к ним.

На задворках пончиковой «У Эда» лампы не горят. Вначале Карл видит лишь зажженные кончики их сигарет. Потом из темноты проступают лица. Там их пять: Леденец, Курчавая и еще три девицы. Они болтают, подражая американкам, и размахивают своими «мальборо-лайт». Странно видеть их здесь, среди сорняков, жестянок и сломанных магазинных тележек. Башня, будто исполинское каменное лицо, глазеет сверху на неопрятные деревья и кусты. Но настоящих наблюдателей здесь нет.

— Добрый вечер, дамы! — говорит Барри так, словно все происходящее совершенно обычно, как будто он только что подошел к их столику в «Л-А Найтс».

Они смотрят на него, не говоря ни слова, и, когда мальчишки подходят ближе, три новенькие жмутся плотнее друг к другу, переводя взгляд с Барри на Карла и обратно.

— Вы же должны были еще полчаса назад явиться, а? — голос у Курчавой недовольный.

Леденец, выше всех остальных, смотрит прямо на Карла. Он чувствует, как шевелится член у него в штанах.

— Да у нас небольшая заминка с торговцами вышла, — объясняет Барри.

— А я думала, эти таблетки врач тебе самому прописал, — говорит Курчавая.

Барри не знает, что ответить на это, и просто улыбается. Новенькие девчонки строят недовольные физиономии, как будто Карл и Барри — просто парочка подонков.

— Ну так что? Будем сделку заключать или нет? — говорит Барри.

Он вынимает оранжевую прозрачную трубочку и протягивает ее девчонкам — таким жестом, каким протягивают еду бродячей кошке. Пожав плечами, Курчавая подходит ближе, за ней подтягиваются и остальные. Но Леденец так и остается стоять с краю и глядит на Карла, который стоит на шухере у прохода, ведущего к дороге.

— Они специально разработаны врачами, учеными, — рассказывает Барри новеньким.

— Я читала о них в «Мари-Клэр», — говорит одна из девиц. — Они притупляют чувство голода.

— Точно, — говорит Барри. — В Голливуде все на них сидят.

— А сколько они стоят? — спрашивает другая девица.

— По три евро каждая, — отвечает Барри. — Или десять — за двадцать.

— Еще вчера ты собирался продать нам пять штук за пять евро, — говорит Курчавая.

Барри пожимает плечами.

— Предложение и спрос, — говорит он. — Я не контролирую рынок. Если не хотите, продам их девчонкам из Алекс — они говорили, что возьмут всю партию.

— Ну конечно, — саркастически фыркает Курчавая, но другие девицы уже достают из сумочек кошельки, украшенные мультяшными котами и блестящими цветами.

Карл поворачивается, чтобы следить за входом, пока идет сделка. Он слышит, как позади него считают — сначала монеты, потом таблетки. С каждой секундой становится все темнее, как будто воздух заполняется частицами. Вдруг он замечает, что рядом с ним кто-то стоит. Это Леденец. Она смотрит на Карла.

— У меня проблема, — говорит она.

Это всего второй раз, когда он слышит ее голос. Он издает какой-то звук, что-то среднем между «А?» и «Ну?»

— Я хочу купить несколько диетических таблеток, — говорит она. — Но у меня совсем нет денег.

— У тебя нет денег?

— Нет.

— Совсем нет?

— Совсем.

Она глядит на него своими зелеными глазами, лишенными всякого выражения. С такого близкого расстояния он почти на вкус ощущает, до чего красные у нее губы. Остальные, сзади, продолжают разговаривать между собой.

— Вчера вечером твой приятель сказал, что можно было бы придумать еще что-то, — говорит она и поднимает бровь.

Две верхние пуговицы на ее школьной блузке расстегнуты, и Карл, слегка наклонившись, видит верхнюю половинку белой груди.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он.

— Не знаю.

Она водит мыском туфли по пепельно-черной земле. Тут Карл неожиданно жадно впивается в нее ртом. Она отшатывается, но потом берет его за руку и уводит с открытого места за деревья.

Здесь пахнет мокрыми листьями. Сквозь сорняки видны граффити на стене — чьи-то старые инициалы. Она стоит очень близко к нему, всего в паре сантиметров, и он вдыхает ее запах — сладкий, будто земляничный. Она откидывает волосы с лица. Отсюда голоса Барри и девиц кажутся далекими. Она подается к нему и припадает губами к его губам, просовывает внутрь язык — все глубже, глубже, будто весло, разрезающее воду… Она отрывается от него.

— Ты Карл или Барри? — спрашивает она.

— Карл.

— А меня зовут Лори, — говорит она. — А полностью — Лорелея.

— Леденец, — бормочет Карл.

— Что?

— Ничего.

А потом она снова целует его. Отовсюду — запах ее кожи, ее волос. Он кладет руку ей на левую грудь. Она сбрасывает руку, но не отнимает губ. Еще двадцать, тридцать секунд ее тонкое тело прижимается к нему все плотнее и плотнее, как будто она вся пытается ввинтиться в него при помощи языка. А потом, будто лапа в автомате с игрушками, когда деньги кончаются, она отстраняется от него и пятится назад. Она смотрит на него все с тем же ничего не выражающим выражением.

— Эй, Лори, что это ты там делаешь, а? — раздается совсем рядом голос Курчавой.

Лори отталкивает его и выходит на открытое место. Через секунду вслед за ней выскакивает Карл, натягивая куртку на свой торчащий член. Подойдя к Барри, он говорит:

— Десять.

Вначале Барри не понимает, но потом просекает, в чем дело, и отсчитывает десять таблеток. Лори стоит рядом с Карлом, не глядя на него, и протягивает Барри ладони, сложенные чашечкой, будто для причастия. Действительно, таблетки похожи на небольшие облатки. Потом она кладет таблетки в карман пальто и возвращается к подругам.

Кругом уже ночная темень. Барри пытается дать девчонкам свой телефон, прежде чем они уйдут, но они болтают друг с другом, как будто его здесь вообще нет, как будто все кончилось и они уже далеко. Они уходят не попрощавшись.

Когда они скрываются из виду, Барри издает ликующий крик.

— Наша первая удача! Смотри, чувак!

Он разжимает кулак — там целый ворох банкнот и монеток. Потом он обнимает Карла:

— И это только начало, мужик. Блин, да мы возьмем всю округу под свой контроль! — Подняв руки к небесам, он поворачивается к машинам, несущимся по дороге, и кричит горящим фарам: — Мы взрослые мужчины! Мы взрослые мужики, мать вашу!

Они идут к «Бургер-Кингу». Барри искоса глядит на Карла.

— Она тебе отсосала, да?

Карл ничего не отвечает, потом медленно кивает, слегка ухмыляясь.

— Черт! — смеется Барри и ударяет его по ляжке. — А почему я до такого не додумался?

Карл тоже смеется, потом оглядывается — но девчонки, конечно, ушли. Давно уже ушли.

Дверь открывается, и чернота священника растворяется в еще более глубокой черноте теней, словно его никогда там и не было. Если не считать запаха ладана, который еще вьется в воздухе. Подходишь к окну, чтобы прогнать его, — и внутрь врывается холод, сталкиваясь с болезненным потом на твоих руках, на груди и спине. Скомканные, смятые простыни лежат на кровати, будто сброшенная кожа, а во рту у тебя все еще сохраняется вкус таблеток, как будто сам ты сделан из таблеток.

Пять отпечатков его пальцев все еще горят у тебя на щеке.

— Алло? — голос на том конце провода звучит как-то обрублено, воровато, будто шпионский.

— Папа?

— А, это ты, герой. — Голос немного смягчается — или делает вид, что смягчается. — Не ожидал, что ты сегодня позвонишь. Как дела?

— Если честно, не очень-то здорово.

— Да? А что такое, герой?

Недавно отец взял привычку называть тебя «герой». Ты понимаешь, что он делает это, чтобы у тебя было чувство, что все в порядке. Но на деле это выглядит так, будто он совсем забыл, кто он такой, и просто пытается прикрыться кусочками разных чужих пап из телевизора — таких жизнерадостных папаш из американских ситкомов, которые выходят с тобой во двор, чтобы поиграть в бейсбол.

— Меня сегодня стошнило, — говоришь ты.

— Стошнило?

— Ну да. Прямо на уроке.

— Ты что-то не то съел?

— Не думаю.

— Наверно, микроба проглотил. А как сейчас себя чувствуешь?

— Нормально.

— Голос у тебя не очень.

— Мне пришлось сходить к медсестре.

— И что она сказала?

— Отправила меня в постель. Сказала, что завтра мне нельзя идти на тренировку.

— Ты пропустишь тренировку?

— Да.

— М-м-м.

За этой лоскутной мешаниной из телепап ты слышишь: он не знает, что сказать. Отец не любит говорить по телефону: кажется, чем дольше он говорит, тем сильнее истончается эта мешанина и тем больше невысказанного прорывается сквозь эти прорехи.

— Да, неприятная новость. Ну, ты там поосторожнее, герой, посмотрим, как оно дальше будет.

— Ладно. — Ты делаешь паузу, а потом спрашиваешь — так, как будто тебе это только что пришло в голову: — А мама далеко?

— Мама? — переспрашивает отец, словно речь зашла о какой-то соседке, которая давным-давно переехала.

— Да.

Опять небольшая заминка. Потом отец говорит:

— Знаешь, спортсмен, я думаю, она сейчас вздремнуть прилегла. Подожди-ка, я схожу проверю. — Он откладывает телефон, и ты слышишь, как он идет проверять: открывает дверь кухни, сгоняет с порога Догли, зовет маму по имени, а потом топает обратно к телефону, чтобы дать тебе ответ, который ты уже ожидаешь услышать: — Да, она только что прилегла отдохнуть, Дэнни. Лучше ее не будить. Может, она сама тебе завтра позвонит. — И на этом обещании он умолкает, будто ждет, что ты сам закруглишь разговор.

Ты играешь с отцом в какую-то игру. В этой игре много правил, кажется бесконечное количество правил, они повсюду, будто рыбные косточки или инфракрасные лучи. Однако самое главное правило — никогда ни словом не упоминать о самой игре: нужно действовать так, словно никакой игры не существует, даже если вы оба прекрасно знаете, что другой тоже в нее играет; нужно вести себя спокойно, так, как будто все нормально, а если ты не можешь вспомнить, что такое «вести себя нормально», тогда нужно превращаться в телепапу и телесына.

Ну, примерно этого от тебя ожидают. Только сегодня вечером что-то разладилось и ты не можешь играть по правилам.

— Я тут подумал…

— Что?

Ты понимаешь, что не скажешь этого. И говоришь что-то другое.

— Я подумал… А вы решили что-нибудь насчет середины семестра?

— О… Знаешь, у нас пока не было случая об этом поговорить, дружок. В последнее время все немного вверх дном. Но думаю, все будет в порядке. Чтоб не сглазить.

— О, — говоришь ты.

Ты подходишь к окну и дотрагиваешься до занавески, будто надеешься, что она обладает волшебными чарами.

— Эм-м… — мычишь ты и делаешь глубокий вдох. Ты правда сейчас это скажешь? Правда? — Как ты думаешь, мне можно приехать домой на эти выходные?

— На эти выходные? — Отец не понимает. — Что ты хочешь сказать, герой?

— Я просто подумал… — Ты со стыдом слышишь, как дрожит у тебя голос — это же против правил! — Ну, меня же сегодня вырвало, и я подумал: совсем хорошо было бы оказаться дома в выходные…

— М-м-м… — За этим «лоскутным» голосом ты слышишь, как отец кричит: Ты что ж это делаешь? — Знаешь, дружок, мы оба были бы очень рады тебя видеть, но я ведь уже сказал — в последнее время тут все немного… м-м… вверх дном, понимаешь…

— Знаю, но… — Такое чувство, что твое горло забивается пеплом и опилками.

— Да, конечно, тебя стошнило, но… Понимаешь, я не уверен, что это такая уж хорошая идея.

— Ну пожалуйста! — Ты рыдаешь, глотая слезы и большие комки слизи.

Отец делает вид, что не слышит:

— Знаешь, думаю, лучше всего, если мы будем придерживаться прежнего плана, ладно? Мы оба действительно очень хотим повидать тебя в середине семестра, и я уверен — я почти на девяносто девять процентов уверен, — что если мы будем придерживаться прежнего плана, все будет прекрасно. А середина семестра — ведь это совсем скоро, через две недели, верно? Разве не так?

Ты не в силах ничего ответить. Поэтому отец продолжает говорить:

— Твоя мама локти себе будет кусать, что не поговорила с тобой сегодня. Она очень волнуется из-за твоих следующих соревнований, нам обоим очень жаль, что мы не смогли прийти в субботу, но в следующий раз — точно, она уже решила, и доктор Гульбенкян считает, что тут мы обязательно прорвемся вперед, так что постучи по дереву и продолжай тренироваться, ну а в ноябре мы — да, мы… — Тут у него заканчиваются слова, и он просто ждет, когда ты прекратишь всхлипывать. — Ты как — в порядке, Дэнни?

— Да, — кое-как, запинаясь, выговариваешь ты.

— Ну вот и славно, — говорит отец. — Ну, давай ты теперь немного отдохнешь, хорошо?

— Да, наверно.

— Ладно. Скоро созвонимся, герой. Скучаем по тебе.

Ты отключаешь связь, вытираешь рукавом глаза и нос, а потом еще долго стоишь у окна, прерывисто дыша и вздыхая. В подвальный этаж залетело много свернувшихся осенних листьев, они запутались в пуху паутины. На сквозняке колышется Рупрехтова карта Луны — там горы, кратеры и болота, моря, которые вовсе не моря: Море Дождей, Море Змей, Море Кризисов — все это застывшее, серое и недвижимое, как глазурь на именинном пироге, к которому уже тысячу лет никто не притрагивался.

Да откуда они знают, как что-то выглядит где-то там, в космосе, если никто не может сказать, что происходит внутри человека, который здесь, у них прямо под носом?!!

Ну-ну, Скиппи, ты собираешься снова поплакать? Или ты примешь таблетку и снова уснешь? Или включишь «Нинтендо» и поиграешь в свою любимую игру?

Тебе кажется, что тебя проглотила какая-то огромная пасть?

Эти пальцы, они клеймом прижигают тебе щеку. Отвечайте мне, мистер Джастер!

Снова у нижней ступеньки осыпающейся лестницы. На месте птиц на оголившихся деревьях уже что-то другое. Дверь со скрипом распахивается, и ты входишь в Большой Зал. Крадешься дальше мимо шепчущихся камней, сквозь шахты серого света, попавшегося в ловушки паутины. Виляешь в стороны, уклоняясь от зомби, которые вырываются из библиотечных часов, забираешься в кухонный лифт. Ты проделывал все эти действия столько раз, что это уже перестало пугать, стало просто неким алгоритмом, которому следуешь не задумываясь.

Некогда этим королевством правила прекрасная принцесса. Ее можно увидеть на экране, когда появляется название игры (над ней средневековым шрифтом написано название — «Страна надежд»): голубые глаза, волосы медового цвета; от мороза она сверкает, как далекая звезда. В замороженных руках она держит маленькую арфу — когда-то она играла на ней по утрам за бастионами своего дворца, чтобы разбудить солнце. Но потом арфу украл Минделор и вызвал с ее помощью трех древних демонов, которые разорили все королевство и заковали саму принцессу во льды! Старейшины выбрали тебя, Джеда, обыкновенного лесного эльфа, чтобы ты разыскал волшебное оружие, спас принцессу и освободил все королевство от власти демонов. У тебя уже есть Меч Песен и Стрелы Света — теперь осталось завладеть только Плащом-Невидимкой, и тогда ты будешь готов к битве с демонами. Но ты все никак не можешь выбраться отсюда, из Дома мертвецов…

— Ты все еще играешь в эту штуку?

Дверь распахивается, и в комнату шумно входит Рупрехт. Не дожидаясь ответа, он садится за свой компьютер и, пока тот загружается, нетерпеливо барабанит пальцами по ноге.

— Тебя разыскивал отец Грин, — говорит он через плечо.

— Знаю.

— Что ему нужно было?

— Просто узнать, стало ли мне лучше.

— А… — Рупрехт уже перестал слушать — он хмурится, глядя, как загружается страница с его входящими сообщениями.

В начале месяца Рупрехт написал электронное письмо, которое затем передал с помощью спутника в космос:

Здравствуйте, неизвестные разумные существа! Я — Рупрехт Ван Дорен, 14-летний мальчик, человек с планеты Земля. Мое любимое блюдо — пицца. Мое любимое большое животное — гиппопотам. Гиппопотамы отлично плавают, несмотря на свою величину и вес. Однако они могут оказаться гораздо агрессивнее, чем можно подумать, если судить по их сонному поведению. Приближаться к ним нужно с осторожностью! Когда я окончу школу, то собираюсь учиться в Стэнфордском университете. Я заядлый спортсмен, среди моих хобби — компьютерное программирование и покер на костях — игра, требующая ловкости и везения.

Зарегистрировавшись на сайте СВЗР, можно следить за продвижением этого сообщения. Пока оно не дошло даже до Марса; но все равно Рупрехт каждый вечер включает компьютер и проверяет, не написал ли ему ответ какой-нибудь инопланетянин.

— Да какой идиот станет отвечать на такое? Это самое дурацкое послание, какое я видел, — говорит Деннис. — Кроме того, это полные враки: какой из тебя «заядлый спортсмен»? Разве что поедание пончиков — это вид спорта!

— Вполне возможно, что в каких-нибудь отдаленных галактиках поедание пончиков считается видом спорта, — отвечает Рупрехт.

— Ну ладно, допустим, даже так. И даже если где-то там и существует кучка толстых и хромых инопланетян, играющих в покер на костях, все равно это твое письмо будет идти до них лет сто! Ты уже давно умрешь, когда они тебе ответ напишут.

— Может, умру, а может, и нет, — так, довольно загадочно, отвечает на это Рупрехт.

СВЗР расшифровывается как «Сообщения для Внеземного Разума», это ответвление сайта «Поиск Внеземного Разума», ПВЗР. Этот Поиск — совместный плод усилий множества «ботанов» со всего мира, он сосредоточен в основном на стихийных сигналах, которые каждый день бомбардируют Землю из космоса. Эти сигналы улавливает радиоастрономическая обсерватория ПВЗР в Пуэрто-Рико, а потом они разделяются на множество пакетов данных и рассылаются на разные компьютеры — Рупрехту и другим ботанам вроде него, а затем те просеивают эту информацию, силясь найти в массе невразумительных помех, излучаемых звездами, хоть какую-то последовательность, какой-то алгоритм или систему, которая могла бы указать на присутствие в космосе разумных существ, способных на общение.

За появлением СВЗР стоит не кто иной, как профессор Хидео Тамаси, прославленный спец по теории струн и космолог. Это он придумал космическую почту; а однажды он вместе с группой школьников при помощи радиовещания передал в космос звукозапись Канона ре-мажор Пахельбеля. Если верить профессору Тамаси, в пользу существования внеземной жизни имеется больше доводов, чем против; кроме того, будущее человечества может зависеть от того, удастся ли установить контакт с инопланетянами. «Еще через тридцать или сорок лет из-за экологических катастроф Земля вполне может стать непригодной для жизни, — объясняет Рупрехт. — А если это произойдет, то у нас один шанс выжить — колонизировать новую планету, а это, если рассуждать реалистически, возможно только при условии, что мы научимся путешествовать по гиперпространству». Чтобы научиться путешествовать по гиперпространству, необходимо найти разгадку тайны Большого взрыва; впрочем, десятимерная теория, которой придерживается профессор, уже заключает в себе ключ — но настолько сложный, что, по его мнению, единственный способ решить загадку вовремя откроется, если какая-нибудь более высокоразвитая, и при этом добрая, внеземная цивилизация возьмет нас под свое крыло.

Однако сегодня инопланетяне молчат. Рупрехт, тихонько вздохнув, захлопывает компьютер и встает со стула.

— Ничего?

— Нет.

— А ты все-таки думаешь, они когда-нибудь прилетят? Ну, к нам, на Землю?

— Обязательно, — угрюмо отвечает Рупрехт. — Куда они денутся.

Он делает кое-какие поправки на своей Глобальной карте наблюдений за НЛО, а потом достает зубную щетку и шлепает в ванную.

На улице в холодном воздухе носятся лавровые листья, темнота разбавлена розовым отсветом неоновой вывески пончикового кафе, ночь как будто засахарена. Скиппи, оставшись один в комнате, бежит в укрытие: зомби уже прорываются из-под половиц и тянут к нему свои жилистые руки с расщепленными ногтями. Когда-то они тоже были людьми, может быть даже это была целая семья, и когда глядишь в их разлагающиеся лица, еще можно уловить какой-то печальный отблеск, говорящий о том, кем они были…

Позже, когда уже погашен свет:

— Эй, Рупрехт!

— Что?

— А вот если б можно было путешествовать во времени…

Слышно, как на соседней кровати Рупрехт привстает на локтях.

— Это вполне согласуется с теориями профессора Тамаси, — говорит он. — Тут, на самом деле, вопрос лишь в том, чтобы хватило энергии.

— Ну ладно, — а значит ли это, что можно остановить будущее?

— Остановить будущее?

— Ну вот, скажем, если мы прямо сегодня начнем путешествовать во времени, то можно ли нам просто двигаться назад сколько хочется? Так, чтобы никогда не попасть в завтра?

— Пожалуй, да, — подумав, отвечает Рупрехт. — Или, если будешь двигаться со скоростью света, тогда время вообще остановится и будет всегда только сегодня.

— А-а, — задумчиво говорит Скиппи.

— И в том, и в другом случае проблема одна — энергия. Чтобы путешествовать во времени, нужно получить доступ к гиперпространству, а для этого требуется невероятное количество энергии. А чем больше ты приближаешься к скорости света, тем больше твой вес увеличивается и мешает тебе достичь этой скорости.

— Ого! Значит, Вселенная как бы сама за тебя цепляется?

— Ну да, можно и так сказать. А что? Неужели тебе хочется остановить время прямо сейчас, когда на носу середина семестра?

— Ха-ха, правда…

В спальне вновь воцаряется тишина — будто выпал снег. Вскоре дыхание Рупрехта переходит в приглушенный храп, перемежающийся не то с хрупаньем, не то с чавканьем; ему снится, что он получает Нобелевскую премию, которая видится ему в виде большущего серебряного кубка, набитого сливочными помадками… Через окно в комнату прокрадывается призрачный серо-черный лунный свет; Скиппи наблюдает, как в этом свете проблескивает его собственный трофей пловца-победителя — фотография мамы с папой.

Убедившись, что он уснул, они гуськом пробираются в спальню и окружают его кровать, их длинные никчемные руки вяло болтаются по бокам, слышно их гнилостное дыхание и свист: МЫ — МЕРТВЕЦЫ… Они хватают его за руку и тащат вверх по лестнице, в какую-то комнату, а Привидение в кровати поднимает голову и отдергивает простыню, чтобы показать свое тело; тусклая кожа сравнялась цветом с постельным бельем, оно тянет к нему руки, впивающиеся в него ледяной хваткой, а губы приникают к нему в поцелуе, так что он даже не может ни крикнуть, ни вдохнуть, ни разбудить Рупрехта; он сует руку под подушку, к таблеткам, — но их нет! Наверно, кто-то входил сюда и украл их! Вот уже комната наполняется водой, и он начинает тонуть, а руки утаскивают его вниз, под воду…

Он открывает глаза. Никакой воды нет, в комнате нет никого, кроме него и Рупрехта. Таблетки лежат на прежнем месте. Только призрачный полусвет остается в комнате, как будто тут есть кто-то невидимый. Скиппи отворачивается от него, зажав в руке маленькую светло-желтую трубочку.

Отец Грин спускается из Башни поздно вечером. Свет в зале Святой Марии уже погашен, но в окна смотрит луна, и ее света достаточно, чтобы разбирать дорогу; хотя, пожалуй, он бы и во сне здесь не заблудился, если бы только к нему шел сон. Это его любимое время суток, когда вся школа засыпает и он наконец-то может приняться за работу! Бедняки всегда среди нас, говорит Господь, а значит, и работы всегда хватает; пускай отец Грин уже немолод, но он отнюдь не собирается отлынивать от своих обязанностей — и вот сегодня ночью, впервые после долгого перерыва, он чувствует в себе трепетный прилив былых сил! Жизненные соки, бегущие по его…

Что?

Ему слышатся чьи-то шаги. Он оборачивается — но зал пуст. Конечно же пуст! Кому тут быть — в такой-то час? Что-то в последнее время ему часто что-нибудь мерещится — то чьи-то фигуры выходят из теней, то слышатся странные отголоски, будто кто-то идет вслед за ним. Может быть, стоит сходить к медсестре, пройти осмотр… Да, но это как раз придется очень по вкусу «Грегу»! Нет уж, лучше подождать, все со временем пройдет, Deo volente[12].

Проходя под статуей Девы Марии, он крестится, а потом спускается по ступенькам в цокольный этаж. Когда-то его кабинет находился на верхнем этаже. Теперь там компьютерный класс, а для его благотворительной деятельности отведено помещение в преисподней. Прогресс. До отца Грина доходили слухи, будто, если Десмонд Ферлонг не вернется, и.о. директора Костиган − Грег — намерен вообще снести Старое здание. Да-да, это самое здание, которое возводилось, кирпичик за кирпичиком, под присмотром отца Лекуинтрека, еще в те времена, когда во всей стране не было ни одной приличной школы — по крайней мере, для мальчиков-католиков. Еще в те времена, когда их орден был крепок и полон рвения! А теперь эта школа служит всего лишь украшением витрины, престижным питомником для будущих молодых финансистов.

«Джером, не знаю, как вам это удается». «Джером, вы источник вдохновения для всех нас».

Он включает свет в этом мрачноватом кабинете, открывает черновик заявки на пожертвования от корпоративных друзей школы. Сколько раз он уже писал это самое письмо? Однако сегодня он никак не может сосредоточиться на нем.

«Джером, можно вас на минутку…»

Отец Грин шел в Резиденцию обедать; он и не заметил, как к нему подошел и.о. директора. Обычно Грег старается держаться от него подальше: для него он один из старых динозавров, с которыми ничего не поделаешь, — разве что ждать, когда сами вымрут. Но вот он сам — может ли такое быть? Оказывается, может! — расспрашивает священника о том случае, когда мальчика стошнило у него на утреннем уроке французского! «Я слышал, у вас там вышел скандал с одним из второклассников», — сказал и.о.

Ну и ну! Отец Грин так изумился, что даже не нашелся что ответить, и, похоже, это было истолковано как признание вины, потому что дальше и.о. директора перешел напрямую к нагоняю — пусть даже этот нагоняй был замаскирован под всякого рода покровительственное заискивание: «Времена изменились, Джером… иногда я и сам… не забывайте, эти мальчики уже не так крепки здоровьем, как в наши дни…» (В наши дни! Он что же, совсем за дурака держит Джерома?) «Было бы куда более конструктивно, Джером, если бы вы обращались с ними полегче».

Ну да. Полегче: вот девиз этой эпохи. Для этих детей, как и для их родителей, все должно быть легким. Это их прерогатива, это их право, а если что-либо нарушает его, что-либо требует от них хотя бы ненадолго выйти из их уютного оцепенения, то это нехорошо. Они проживут жизнь, ни разу не узнав, что такое нужда и лишения, и будут принимать это как должное, как нечто такое, что освящено — где-то там, в туманных, усеянных спутниками небесах — тем же самым бесформенным Боженькой, который обеспечивает их шведской мебелью и полноприводными джипами, который появляется, когда его зовут на свадьбы и крестины. Таким добреньким Боженькой с огоньком в глазах. Легким Боженькой.

Обращаться полегче. У него прямо кровь закипела от этих слов! Он уже готов был вцепиться Грегу в лацканы пиджака! Черт побери, приятель, ты что, думаешь, Бог уже не ведет счета добрым и злым делам? Оглянись по сторонам! Всюду грех! Он еще сильнее, чем когда-либо прежде: он загрязняет, отравляет, разъедает все вокруг как рак! Мальчикам необходим кто-то, кто напугает их! Нужно, чтобы кто-то сказал им правду! Сказал бы им, что их души в опасности, что их единственная надежда — пасть ниц перед Богом и молить Его о небесной милости — чтобы Он избавил их от бесчестия!

Но он так и не схватил Грега за лацканы, так и не произнес ничего этого вслух; он только улыбнулся, обещал умерить свой пыл и извиниться перед мальчиком, чьи чувства задел. Нельзя назвать это капитуляцией; он слишком хорошо сознает бесплодность своих усилий. Муки ада — пустой звук для этих мальчишек. Душа, Бог, грех — это для них слова из другой эпохи. Суеверные бредни старого пугала.

Отец Грин уже долгое время задается вопросом: а что он здесь делает? Мысль об уходе на пенсию пугает его: слишком многие его коллеги на его глазах просто таяли от бездеятельности. Люди, с которыми он работал бок о бок в разных миссиях, в диких языческих краях, где их единственной опорой была вера, выйдя на покой, бесцельно бродили по Резиденции, будто отекшие улыбчивые зомби, мирно ожидающие прихода смерти. Вместе с тем и работа, которая всегда была для него спасением, — работа тоже утратила былую притягательность. Он имеет в виду не преподавание — оно никогда его не интересовало, да и сегодняшние мальчишки хуже, чем когда-либо раньше: они погрязли в распутстве, это яблоневый сад, в котором плоды гниют еще на ветке. Но в бедных квартирах, в районах муниципальной застройки, где в первые годы после того, как его призвали из Африки обратно, он видел добрые знаки посреди опустошения — надежду на лучшую жизнь, честность, способность к переменам, — теперь он видит одно только безысходное опустошение. Те же беды, что и двадцать лет назад: сырые комнаты, раковины, полные бутылок, почти беспризорные дети, бегающие по пустырям, где валяются использованные шприцы; та же легкая капитуляция, та же слабость, то же упразднение ответственности. А здесь, в этом кабинете, приходится заниматься все тем же: бесконечно клянчить гроши, бесконечно и унизительно трезвонить о милосердии.

А может быть, все, во что он верил столько лет, — просто чепуха? Может быть, нет в сердце человека ни крупицы доброты, которая ждет, когда ее поднесут к свету; может быть, человек подл до самого нутра и любой проблеск добродетели — это всего лишь фокус, игра света, или — как это еще называется? — огни Святого Эльма? В самые мрачные ночи (а большинство ночей последнее время кажутся мрачными) священник задумывается: быть может, он сорок четыре года гонялся за миражами?

Не странно ли, как одна случайная встреча может пролить новый свет на твое состояние? Как разговор — столь краткий, столь, казалось бы, незначительный — может открыть новый путь вперед, проложить новую дорогу там, где ее раньше не было? Сегодня вечером отец Грин пошел навстречу просьбе Грега и поднялся по лестнице в Башню, чтобы извиниться перед мальчишкой, чьи чувства он якобы задел. Разумеется, это чушь: во-первых, он занимался тем, что говорил непристойности на уроке, а во-вторых, у этих мальчишек вовсе нет никаких чувств, ведь они олицетворяют сам нынешний век, бесчувственный до мозга костей, — и отец Грин предпринял это маленькое паломничество в том же настроении безразличия и поражения, в каком с недавних пор выполнял почти все свои обязанности. Но в тот самый миг, когда мальчик открыл дверь… Нет, было бы преувеличением называть это обращением на пути в Дамаск; конечно, это уж чересчур нелепо. Однако в тот же миг, в тот посеребренный миг на пороге комнаты священнику стало ясно, что он допустил ошибку. Он ошибся относительно этого мальчика, и от этой мысли его бросило в дрожь, он задумался и начал спрашивать себя, какие еще ошибки он мог совершить за недавнее время. Потому что на лице этого мальчика ясно читалась невинность — невозможно задним числом описать эту ясность, четкость этого видения. Он был особенным — как же отец Грин не замечал этого раньше? Во-первых, он был младше одноклассников: он еще не упал в сточную канаву полового созревания, еще сохранял детское совершенство, его розоватая кожа оставалась незапятнанной, взгляд был ясным и незамутненным. Но это еще не все. В нем была какая-то хрупкость, одухотворенность, чистота, почти граничившая с каким-то предвосхищением боли, словно это был плод, который от одного прикосновения обречен покрыться вмятинами; а еще у него на лице лежала тень печали, быть может, от мысли о несправедливости того мира, в котором ему приходилось жить. Глядя на это, отец Грин ощутил какую-то пронзительную нежность, какой не испытывал уже очень давно, и протянул руку, чтобы утешить мальчика. (Теперь, когда он вспоминает об этом, ощущение возвращается, и здесь, в одиночестве кабинета, его пальцы вновь шевелятся, гладя пустоту.)

За этим последовал довольно бессвязный разговор: стало ли мальчику лучше? Да. Принимает ли он извинения отца Грина за излишнюю вспыльчивость? Да. Но отец Грин уже усвоил важный урок: отчаяние — это тоже грех, причем грех довольно коварный, ибо он затемняет и скрывает от нас те проявления Божьей благодати, что находятся вблизи нас, и ведет к солипсизму и душевной черствости. Он позволил себе впасть в пессимизм, поддаться гневливости, но вот — Господь в своей милости дал ему шанс искупить свою вину. Понятно и то, как именно он должен свершить покаяние: он обязан помочь этому мальчику. Ибо — вот тот, кто нуждается в помощи, кого еще можно спасти от разрушительного влияния его времени — разумеется, мягко, ненавязчиво, как бы невидимой рукой направляя его к добру. Ведь это можно сделать, это еще позволяется — взять мальчика под свое покровительство? А спасая его — тут мысль отца Грина набирает скорость, — разве он сам не может заново найти утраченный путь? Может быть, этот мальчик окажется Лотом, который спасет, в глазах отца Грина, тот погрязший в пороках город, где он заблудился? Едва он задает себе этот вопрос, как его сердце без колебаний откликается: да! Да, Джером, да!

Что это было? Смех? Или ему показалось, что там, в темноте, кто-то засмеялся? Наверное, кто-то из мальчишек! Он подбегает к двери. Но за ней никого: только жужжащая тишина, глумящаяся над его паранойей. Он хватается за голову. Уже поздно, Джером, поздно. В такой час можно работать лишь под действием иллюзий.

Он выключает свет, идет через школу к Резиденции. На ходу он представляет себе искушения, которые могут причинять страдания юнцу, и думает, каким образом заботливый друг мог бы помочь отогнать их. Он старается не обращать внимания на странное чувство — будто кто-то следует за ним по пятам. Вот еще одно из досадных наваждений, которые преследуют его в течение последних нескольких недель.

Но он знает, кто это.

На следующее утро Скиппи выздоравливает от своей загадочной болезни, и хотя вначале, куда бы он ни пошел, его повсюду сопровождает мерзкий хор звуков, имитирующих рвоту, вскоре он уже перестает быть центром общего внимания: на первый план выходят более свежие и важные новости. По-видимому, вчера после последнего звонка кто-то взломал личный шкаф Саймона Муни и забрал оттуда все фейерверки. Саймон Муни с бледным лицом, пошатываясь, переходит от одной кучки школьников к другой и опрашивает всех подряд, но никто ничего не знает; даже если бы кто-то что-то и знал, вряд ли после его вчерашней похвальбы кто-то захотел бы ему помочь.

Другая важная новость — это то, что сегодня на уроке географии мисс Макинтайр сообщила о возможной экскурсии в Глендалох, куда они поедут смотреть долину подковообразной формы. Это вызывает настоящую шумиху. Подковообразная долина, образованная ледником! С ней!

Еще не так давно мало кого взволновала бы перспектива увидеть долину в форме подковы, как и вообще долину любой формы. До того как мистер О’Далайг лег на операцию по удалению желчного камня, единственный забавный факт, который могли бы припомнить ученики из курса географии, — это то, что в Турции есть город с названием Батман[13] (нас. 131 986, основная промышленность: масло, пищевая). Но все переменилось, когда на сцену вышла мисс Макинтайр. Похоже, она умеет оживлять вещи, просто прикасаясь к ним указкой: они сразу начинают танцевать и искриться, совсем как метлы, чашки и прочее в «Ученике чародея», — и мальчишки теперь сами не понимают, как это раньше география казалась им скучным предметом. Этот новообретенный интерес к окружающему миру не ограничивается только часами школьных уроков. Под попечительством мисс Макинтайр эти прежде равнодушные мальчишки — мальчишки, которые даже глядеть ни на что не хотели, кроме своих электронных экранов, — вдруг преобразились в воинственное, будто «Талибан», движение экологов-фанатиков. Они пишут гневные письма директорам предприятий, загрязняющих окружающую среду; они шпыняют родных матерей за то, что те способны проехать полмили на машине только ради того, чтобы купить одну-единственную сдобную булку; они беспощадно расправляются с любым пригодным для переработки предметом, оставленным без присмотра хоть на минуту (неоткупоренные жестянки с кока-колой, тетрадки с домашним заданием), и ругают товарищей за неумелое использование дезодорантов-распылителей. Рупрехт, конечно, говорит, что все подобные частичные меры не будут иметь никакого эффекта и что даже если будут предприняты более решительные действия (которых, возможно, так и не последует), все равно Земля, скорее всего, уже перешагнула ту границу, до которой еще как-то можно было обратить вспять экологические разрушения, нанесенные природе человеком за последние два столетия. Но его никто не слушает.

— М-может, она отвезет нас в эту подковообразную долину, а потом мы уже никогда оттуда не вернемся, — краснеет Виктор Хироу.

— Она даже лед умеет теплым сделать, — мечтательно говорит Боб Шэмблз.

Но самая важная новость дня появляется как раз перед обеденным перерывом, когда мальчишки высыпают из кабинета истории — и видят, что весь зал Святой Марии оклеен афишами.

«Хэллоуин-хоп»

Конец семестра для второклассников

Совместно со школой сент-бриджид

Безалкогольные напитки

Вся выручка — на благотворительность

Под этой надписью схематично нарисован какой-то монстр Франкенштейна, танцующий под джаз, с банкой безалкогольного напитка в руке, рядом со старым магнитофоном.

— Что еще за «Хоп», черт возьми? — спрашивает Марио.

— Наверно, это танец такой, — говорит Найелл, наморщив лоб. — Какой-то старинный танец.

— А может, танец для одноногих? — высказывает догадку Джефф.

— Это дискотека на Хэллоуин для второклассников и второклассниц из двух школ, — объясняет Деннис. — Мне брат об этом рассказывал.

— Дискотека? — переспрашивает Скиппи.

— Ее устраивают каждый год, — говорит Деннис. — Все наряжаются в карнавальные костюмы.

— Вот это да, блин, — говорит Марио.

— Классно! — говорит Найелл.

— Каждому парню — девушка-вурдалак, — произносит Джефф своим излюбленным голосом зомби.

По всему коридору мальчишки с восторгом делают одно и то же открытие — к большому неудовольствию Автоматора: тот обрушивается на них с окриками — мол, хватит тут стоять, расходитесь по классам! — но потом понимает, что сейчас обеденный перерыв.

— Надо купить на всякий случай презервативов, — говорит Марио. — Эти танцы станут большой охотой на девок.

— Это будет большая охота на Привидения, — говорит Джефф тем же заунывным голосом.

— Может, хватит? — говорит ему Деннис.

— Джастер!

Кто-то зовет Скиппи. Это Говард-Трус — он стоит на другом конце зала и подзывает его жестом. Что ему нужно?

— Интересно, сколько резинок мне понадобится? — размышляет вслух Марио, когда Скиппи уходит. — Пожалуй, куплю сразу пару коробок, чтобы не промахнуться.

— Не мелочись, парень…

— Джефф! Хватит, черт возьми!

— Мы славно там повоем!

Вчера вечером, выходя из кабинета Автоматора, Говард вовсе не намеревался выполнять свое обещание потолковать с Дэниелом Джастером. И.о. директора любил отдавать распоряжения, но это касалось в основном его собственных интересов, а значит, если бы Говарду удалось пару дней вообще не попадаться ему на глаза, вполне вероятно, он вскоре сам забыл бы об этом разговоре. Еще вчера Говарду, который не мог взять в толк, зачем ему взваливать на себя лишнюю работу, казалось, что это будет наилучшей тактикой. Но сегодня утром произошло нечто очень странное.

Накануне он засиделся допоздна, дочитывая книгу «Проститься со всем этим», и вот сегодня решил начать урок у второклассников с чтения небольшого отрывка из нее, прежде чем завершить период Первой мировой и перейти к Пасхальному восстанию. Рассказ Грейвза мало походил на скупые строки из учебника по истории. Он весь светился яркими образами: скелеты, лежавшие в воронках от снарядов на ничейной полосе, дочиста обглоданные крысами; лес, где полно убитых немцев — Грейвз снимает с них шинели и приносит в свой окоп, вместо одеял; офицеры, играющие с сержантами в крикет: вместо биты — стропило, вместо мяча — тряпка, перевязанная веревкой, а вместо калитки — клетка для попугая, «с чистым, сухим трупиком попугая внутри»: каждая страница таила какую-нибудь мрачную, как сама ночь, драгоценность.

Говард читал им минуты две — и вдруг заметил непривычную тишину. Он моментально насторожился. По опыту он знал, что гробовая тишина в классе означает одно из двух: либо все уснули, либо приготовили какую-то западню и ждут, когда он в нее угодит. Но когда он тщательно осмотрел все парты, то увидел, что все ученики бодрствуют и нет никаких признаков готовящегося нападения. Только тут до него дошло, что это то, что называется сосредоточенным молчанием. Попытавшись скрыть свое удивление, боясь нарушить чары, он стал читать дальше.

Книга удерживала их внимание до самого конца; когда прозвенел звонок, у Говарда появилось головокружительное чувство, что он сейчас по-настоящему поделился знаниями с учениками. Это ощущение неожиданно оказывается таким насыщенным, придает такую бодрость, что теперь, когда он замечает Джастера среди школьников, глазеющих на афишу «Хэллоуин Хоп», он, вместо того чтобы отвернуться, решает подозвать его. Он смотрит, как мальчик плетется к нему с другого конца зала, и заставляет себя покровительственно улыбнуться.

— Я только хотел немножко с тобой поболтать, — заверяет он Джастера. — Не надо так напрягаться.

Проговорив это, Говард вдруг сознает, что Автоматор поступил очень мудро, поручив именно ему разговор с Джастером; ему ведь намного легче настроиться на одну волну с подростком, чем какому-нибудь семидесятилетнему священнику.

— Я слышал, ты вчера завтрак метнул на уроке французского, — говорит он.

— Я… что? — переспрашивает Джастер.

— Тебя стошнило. Вырвало.

У мальчика кривится рот.

— Я просто хотел узнать — тебе лучше?

— Да, сэр.

— Значит, тебе лучше?

— Да, сэр.

— Вы с отцом Грином заключили мир?

Джастер кивает.

— Он любит иногда поскандалить, этот старый хрыч, но я бы не стал принимать близко к сердцу его слова, — говорит Говард.

Мальчик ничего не отвечает. По правде сказать, Говарду совсем не кажется, что Джастеру приятно его участие — впрочем, напоминает он себе, дети часто скрывают свою ранимость за подобным безразличием, не следует их понукать, нужно подождать, пока они сами проникнутся доверием к тебе.

— А как вообще дела? Как жизнь?

— Хорошо.

Джастер явно настораживается, как будто Говард пытается на чем-то его подловить.

— Как учеба? Не слишком трудно оказалось в этом году? — Мальчишка трясет головой. — А дома у тебя все хорошо? У родителей?

Тот кивает. Говард пытается придумать следующий вопрос:

— А что с плаванием? Я слышал, ты делаешь большие успехи.

Мальчик снова кивает, наморщив свой бледный лоб с таким сосредоточенным видом, как будто играет в шахматы со Смертью, а ставка — его собственная жизнь. Говард уже начинает выбиваться из сил. Это все равно что курице зубы выдергивать. Ладно, он потратит на это еще одну минуту — на всякий случай, вдруг Грег все-таки спросит его об этой беседе.

— Знаешь, вчера я разговаривал с твоим тренером по плаванию. Он рассказал мне кое-что очень…

Но тут слова замирают у него на языке: он попался в плен улыбки — внезапной, яркой, парализующей, как тюремный прожектор… Перед ним возникла мисс Макинтайр; улыбка, очевидно, предназначается ему. Он уже слышит, как заговаривает с ней, хотя сам не понимает, что говорит. Господи, какие глаза! Когда просто смотришь в них, кажется, будто тебя целуют — или нет, ты как будто по волшебству уносишься в другой мир, где есть только они вдвоем, а вся остальная вселенная превращается в мишурную декорацию и только медленно вальсирует вокруг них…

— Да, сэр?

К реальности Говарда возвращает тихий голосок, чего-то требующий от него. Он оглядывается и смотрит на обладателя этого голоса так, как будто впервые в жизни его видит.

— О! — Мисс Макинтайр прикрыла рот ладонью. — Извините, ребята, я не заметила, что вы заняты разговором.

— Нет-нет, все в порядке, — торопливо заверяет ее Говард, а потом опять поворачивается к Джастеру: — Дэниел, ступай лучше на следующий урок.

— Сейчас обеденный перерыв.

— Ладно, тогда ступай обедать. Мы потом договорим, на неделе.

— Хорошо, — неуверенно произносит Джастер.

— Вот и молодчина, — говорит Говард. — Ладно, ступай, ступай.

Джастер послушно топает по коридору.

— Мы еще увидимся на этой неделе, — кричит Говард ему вдогонку. — И хорошенько потолкуем, ладно?

Он поворачивается, чтобы вновь окунуться в приятный свет, исходящий от мисс Макинтайр.

— Извините, — говорит она весело. — Я его не заметила, иначе не стала бы вас прерывать.

— Нет-нет, ничего страшного, пустяки, — заверяет ее Говард. — У него вчера произошла небольшая стычка с отцом Грином. Грег попросил меня потолковать с ним, узнать, все ли в порядке.

— Кажется, я видела его у себя на географии, — говорит она и добавляет: — Он такой маленький!

— Обычно в таких случаях детей направляют на беседу к советнику по воспитанию, но Грег решил, что он, наверное, охотнее будет говорить с кем-нибудь помоложе, — объясняет Говард. — Ну, в общем, с кем-то, кому он мог бы больше довериться.

Она слушает его с вдумчивым видом (или изображает вдумчивость?): Говард уже заметил, что многие ее жесты и ужимки носят обескураживающий налет некоей несерьезности, искусственности, как будто она, забавы ради, позаимствовала их из какой-то старомодной комедии. Как же подобраться к настоящей Орели?

— Ах да, вот что я хотел вам сказать, — он легонько касается ее руки. — Я последовал вашему совету и раздобыл ту книгу Роберта Грейвза. Сегодня я читал ее на уроке. Вы оказались правы — ребятам понравилось!

— Я же вам говорила. — Она улыбается.

— Это же совсем другое — когда слышишь, как о войне рассказывает тот, кто побывал в самом пекле. Ученики действительно заинтересовались.

— Ну, может быть, все это напомнило им школу, — говорит она. — Кто сказал про окопную войну, что это девяносто девять процентов скуки и один процента страха?

— Ну, про скуку не знаю. Но — господи! — весь этот хаос, эта жестокость! И все описано так ярко. Мне было бы очень интересно почитать его стихи — просто чтобы увидеть, как человек, который описывает людей с вывороченными кишками, вдруг переходит к теме любви.

— Ну, может быть, одно не так далеко отстоит от другого, — говорит она.

— Вам так кажется?

— А вы сами когда-нибудь любили? — спрашивает она его, будто дразнясь.

— Да, конечно, — признается Говард, волнуясь. — Просто я хотел сказать, что с литературной точки зрения это, должно быть, большой стилистический прыжок от одной задачи к другой…

— М-м-м. — Она снова проделывает эту штуку — пробегает по верхней губе самым кончиком языка.

— Послушайте, — говорит он, — мы в прошлый раз, как бы это сказать, неудачно начали…

— Да?

— Ну, я имею в виду… — Он, как будто в тумане, замечает, что по обе стороны от них проносятся потоки школьников. — Помните, вы мне тогда сказали, что не собираетесь… м-м… кое-чего делать со мной?

— Я сказала вам, что не буду с вами спать.

— Да, именно… — Он чувствует, как весь заливается краской. — Ну вот, я только хотел… Надеюсь, я не дал повода… Ну, в общем, я хочу сказать вам, что я тоже… Что я тоже нисколько не собирался, м-м, с вами спать.

Она с секунду молчит, как бы переваривая его слова, а потом говорит:

— И это все, что вы можете мне сказать — спустя целых два дня?

— Да, — говорит он неохотно.

— Ну, теперь я совершенно точно не буду с вами спать, — говорит она смеясь и поворачивается к нему спиной.

— Погодите, — говорит он в отчаянии, — когда вы говорите, что… Что вы этим хотите сказать?

— До свиданья, Говард, — бросает она через плечо.

— Подождите!

Но чары уже разрушены: торопясь догнать ее, он снова осознает, что существует в мире предметов, препятствий, которые вклиниваются меж…

— Простите, Говард, я вас не заметил…

Говард, задыхаясь, только молча открывает рот.

— A-а, Роберт Грейвз! — Джим Слэттери поднимает с пола упавшую книгу. — Вы читаете ее ребятам?

Уже потеряв надежду, Говард смотрит вслед ее удаляющейся фигуре: обратив к нему спину, она, кажется, продолжает насмехаться над ним.

— Грейвз удивительно разносторонний писатель, — продолжает Слэттери, ничего не замечая. — Таких людей сегодня уже почти не сыщешь. Стихи, романы, работы по классической мифологии… А вы, кстати, никогда не пробовали читать его «Белую богиню»? Безумная, откровенно говоря, книжка, но чрезвычайно захватывающая…

Говард понимает: теперь ему никуда не деться. Он ведь пять лет сидел в классе и слушал все эти бредни. Как только Джим Слэттери начинает говорить на заинтересовавшую его тему, остановить его может только божественное вмешательство.

— …исследует различные дохристианские общества — в Европе, Африке, Азии — и всюду ищет одну и ту же фигуру, эту самую Белую богиню — с длинными светлыми волосами, голубыми глазами и кроваво-красным ртом. Он докапывается до самих древних вавилонян. Его теория такова: поэзия в том виде, в каком мы ее знаем, выросла из культа этой самой богини. Вся поэзия — вернее, вся истинная поэзия — всегда рассказывает об одном и том же. Наверное, это можно назвать мифом плодородия…

Голубые глаза, кроваво-красный рот.

— …сражение между поэтом, который олицетворяет грядущую весну, и как бы его сверхъестественным двойником или отрицательным «я», олицетворяющим прошлое, зиму, тьму, застой и так далее, — из-за любви этой самой Белой богини…

Совершенно точно не буду с вами спать.

— Грейвз умер на Майорке, подумать только! Поселился там с одной женщиной, поэтессой. В Дейе. Пару лет назад мы туда ездили — ну, мы с женой то есть. Восхитительное место, когда отъезжаешь подальше от всех этих курортов. Потрясающие пейзажи. А морская живность! Помню, однажды вечером жена сказала мне — она ела креветки…

Говард рассеянно кивает. Ему мерещится, что вдалеке, в людской гуще в Пристройке, он видит ее белый шарфик, мелькающий, как кончик лисьего хвоста.

Отойдя подальше, Скиппи принимается бежать. Он бежит до тех пор, пока не оказывается у себя в комнате. В голове у него тучи летящих искорок, сквозь них почти ничего не видно.

Поговорить с тобой? О чем это он хочет с тобой говорить?

Вот черт!

Он в панике: тревога с треском бежит по нервам, болезненно искрясь в самых кончиках пальцев, мысли наталкиваются одна на другую, как автомобильчики с бамперами в аттракционах, но хуже всего то, что он и сам не знает почему! Он не знает, что это ломится в дверь его мозга, не знает, почему сердце так быстро колотится, не знает, почему это так важно — не разговаривать с Говардом-Трусом, — а теперь он уже не знает, почему стоит на стуле и вышвыривает свою сумку из одежного шкафа, дергает за выдвижные ящики и через плечо выбрасывает на кровать их содержимое: нижнее белье, носки, футболки, свитера, кроссовки… А потом что-то мелькает мимо окна.

Спустя секунду он слышит, как за стеной на полную громкость включается стерео Эдварда «Хатча» Хатчинсона, хотя Скиппи точно знает, что сам Хатч внизу, в столовой. На радиобудильнике возле кровати Скиппи мигают цифры 00:00. Он откладывает сумку и медленно поворачивается к окну. Кажется, вся комната дрожит и плывет по краям.

Эта штука пролетела слишком быстро — и все-таки он как-то умудрился заметить ее. Направляясь к окну, он вдруг слышит, как сталкиваются и сливаются в коридоре звуки болтовни из телевизоров, радио и компьютеров: разные голоса как будто открывают двери и спрашивают друг друга: что происходит? Он ступает осторожно, как будто это вовсе не он, не осмеливаясь поверить в то, что он увидел то самое, что ему померещилось; он даже притворяется, что вовсе об этом не думает, он притворяется, приближая глаз к телескопу Рупрехта, что ему просто так, ни с того ни с сего, захотелось посмотреть по сторонам…

Но он видит только облака и птиц. И вдруг — ого! — какой сюрприз. Неужели он в самом деле ожидал, что инопланетяне выберут именно этот момент, чтобы прибыть на Землю? Как будто они летели из своих космических далей только для того, чтобы спасти… да вот же, опять! Опять, будто ниоткуда, оно появляется в окуляре и снова исчезает из виду. Скиппи рыщет по небу, гоняется за ним, и его сердце стучит, как будто собирается вовсе выпрыгнуть из грудной клетки. Неужели все это происходит наяву? Или он бредит? Но нет — вот наконец он его поймал: это ЛЕТАЮЩАЯ ТАРЕЛКА, скользящая по воздуху!

Тем временем Рупрехт сидит внизу, в своей лаборатории, и корпит над волновым осциллятором. Человеку с менее блестящим умом эта лаборатория, пожалуй, показалась бы немного unheimlich[14]. Это тесная, лишенная окон комнатка в самых недрах цокольного этажа, освещаемая одной-единственной голой лампочкой; из стен сочится сырость, с потолка капает, а в тени прозябают остовы и обломки прежних изобретений Рупрехта — Клономатик, Погодная машина, Автомат невидимости, Протектрон-3000: все они заброшены и распотрошены на запчасти для других проектов, так что теперь сами они выглядят как жертвы какой-то чудовищной войны машин. Однако для Рупрехта эта лаборатория — отрадное прибежище, оазис порядка и рациональной мысли. Компьютеры излучают тепло, поэтому в комнате всегда комфортная температура, к тому же она достаточно удалена от остальных помещений в этом здании, так что здесь можно в любое время суток, и днем и ночью, играть на валторне; здесь есть даже телевизор — на случай, если вдруг захочется просто посмотреть канал «Нэшнл Джиографик», не выслушивая при этом ничьих посторонних «юмористических» замечаний о половых органах.

Волновой осциллятор Ван Дорена — это инструмент для СВЗР, придуманный самим Рупрехтом. Идея довольно простая: ВОВД принимает звуки (например, основную тему из Канона Пахельбеля, исполняемую на валторне) и переводит их в полный спектр частот, включая те, что недоступны слуху человека (но, может быть, доступны слуху инопланетян), а затем посылает их в космос.

— Слушай, Минет, что толку без конца играть космическим жителям всю эту скукотищу? Чтобы они подумали, что все земляне — столетние старики?

— На самом деле классическая музыка совершенно незаменима в качестве средства связи. С одной стороны, это математическая система, которую по силам понять любому разумному существу; с другой — она позволяет расшифровать физиологическую природу человека: ведь такие характерные элементы музыки, как шум, повторы, сотрясение, основаны на нашем сердцебиении, дыхании и так далее. У профессора Тамаси есть очень интересная статья, посвященная как раз этой теме.

— Ну ладно, наверно, я упустил это из виду.

На начальном этапе с этим волновым осциллятором пришлось изрядно повозиться; впрочем, сейчас Рупрехт надеется, что вот-вот преодолеет все трудности. Взяв его с рабочей поверхности — ВОВД представляет собой безобидную с виду прямоугольную штуковину размером с коробку конфет, — Рупрехт втыкает его вилку в электросеть и отходит на шаг назад. Ничего не взрывается, не загорается. Хорошо. Он включает осциллятор. Загорается красная лампочка, раздается гул исправно работающего прибора. Рупрехт садится на стул и достает из футляра валторну. Прежде чем заиграть, он чуть-чуть медлит, смотрит на дверь. Обычно ему нравится, когда Скиппи присутствует на пробных запусках, но сегодня тот куда-то пропал после урока истории и не ответил ни на одну эсэмэску. Ну что ж, раз он решил пропустить важное научное событие века, это его дело.

Сегодня Рупрехт выбрал для исполнения свое любимое произведение — начало Концерта для валторны Баха. Играя, он представляет себе, как два изящных существа на другом краю Вселенной откладывают книги, которые читали, и восторженно улыбаются, заслышав дивные звуки музыки из своего футуристического радиоприемника; одно существо делает пригласительный знак другому, они запрыгивают в свой космический корабль… И вот уже Нью-Йорк, подиум, на котором мировая общественность приветствует вежливых инопланетян и подающего надежды подростка, который перенес их сюда…

Шум от помех становится таким невыносимо громким, что Рупрехт вскакивает со стула. Секунду он стоит неподвижно, будто пригвожденный к полу этой какофонией, а потом, с некоторым трудом, зажав уши пальцами, он крадется к осциллятору — а из того теперь раздается какой-то немецкий голос, вещающий что-то, с той же оглушительной громкостью, про Bockwurst![15] Но вот электричество милосердно вырубается.

Тишина: в темноте Рупрехт, тяжело дыша, лежит на полу в позе эмбриона. Через несколько секунд электричество снова включается — включаются телевизор, компьютеры и все остальные электроприборы в комнате, кроме осциллятора, который лишь виновато дымится. Рупрехт склоняется над ним, чтобы посмотреть, в чем дело, но тут же отдергивает обожженные пальцы. В нем вскипает раздражение. Что случилось? Почему эта штука не работает? Бесполезно, все бесполезно — или, может быть, он сам бесполезное существо — глупое, бесполезное и тупое. Тогда что толку от всех его стараний? Рупрехт пинает волновой осциллятор Ван Дорена так, что тот отлетает в угол комнаты и, продолжая дымиться, приземляется у основания Протектрона-3000, а сам в отчаянии тяжело оседает на стул.

— Иногда причина, по которой мы не видим ответа, заключается в том, что мы слишком близко глядим на вопрос, — говорит голос.

Рупрехт, вздрогнув, поднимает глаза. В телевизоре, который включился сам по себе, появляется знакомое лицо — сморщенное и коричневое, как орех, с необыкновенно переливчатыми глазами: радужные оболочки так и блистают, будто производя какие-то запутанные вычисления.

— Все это время, я понял, трудности данной задачи отвлекали меня от того, что стояло за ней, — говорит лицо. — Ввод же дополнительного измерения сразу все проясняет. Мы оказываемся лицом к лицу с действительностью, обладающей одновременно и простотой, и почти невозможной красотой.

— Вот это да, блин, — говорит Рупрехт.

Почти невозможная красота. Она пританцовывает, блестит, как сбежавшая звезда, сквозь безобразную осеннюю серость: Скиппи не в силах оторваться, хотя за дверью уже слышен, все громче и все ближе, топот шагов и тяжелое дыхание, как будто кто-то грузный бежит по лестнице, перескакивая сразу через две ступеньки, — и вот наконец вбегает Рупрехт, весь в поту, и выпаливает что-то невнятное: «Мультиверсум!» — а потом замечает, чем занят Скиппи, и кричит:

— Мой телескоп!

— Извини…

— Зачем ты его передвинул?

Рупрехт оттесняет его и ревниво берется за трубу.

— Кажется, я видел НЛО, — говорит Скиппи.

— Да он вообще не на небо наведен, — фыркает Рупрехт.

Он приближает глаз к окуляру, чтобы убедиться в своей правоте; на другом конце ничего не видно — только какая-то девчонка из Сент-Бриджид, играющая во фрибси во дворе за стеной.

— И вообще, — отстраняется он от телескопа, вспомнив, зачем он бежал сюда из лаборатории, — это все не важно. А важно вот что. По-видимому, наша Вселенная — не единственная Вселенная в мире. Она может оказаться всего лишь одной из бесконечного числа вселенных, которые движутся в одиннадцатом измерении!

— Ого, — говорит Скиппи.

— Я знаю! — возбужденно выкрикивает Рупрехт. — Существует одиннадцать измерений! А ведь все думали, что их только десять!

И он продолжает говорить, развивая тему, расхаживая между кроватями кругами то в одну, то в другую сторону, хлопая себя по лбу и выкрикивая всякие слова вроде «водораздел» и «сногсшибательно». Но Скиппи не слушает его. Глядя в телескоп, он опять наблюдает за той девушкой с фрисби: она бегает взад и вперед по гравийной площадке, подпрыгивает и кружится в воздухе, протягивая руку, чтобы поймать диск, и снова запуская его вверх, не успевая даже коснуться земли ногами, смеясь и убирая изо рта непослушные темные пряди волос… Она кажется гораздо ярче, чем все окружающее, словно кусочек лета, чудом очутившийся в октябре; в то же время от нее и все вокруг тоже становится ярче: ей удается как-то все наладить, как бывает, например, в мюзикле, когда кто-нибудь один принимается петь, а вслед за ним начинают петь и все остальные. Это относится не только к другим девочкам, но и к деревьям, стенам, к гравию, которым усыпан двор, к Рупрехту, даже к самому Скиппи, прилипшему к телескопу…

Из этого мечтательного состояния его выводит вой, раздавшийся сзади. Это Деннис и Марио прокрались в комнату и неожиданно набросились на Рупрехта; рассуждения об одиннадцатом измерении прервались, так как главный докладчик по этой теме катается по полу, цепляясь за свои трусы.

— Куда это ты уставился, Скипфорд?

Не успевает Скиппи направить трубу в другую сторону, как его уже теснят от телескопа; Деннис, приставив глаз к стеклышку, принимается издавать звонкие возгласы, как будто у него свистит в ушах:

— У, у, ух! Какая милашка!

— А ну-ка, дай мне посмотреть. — Марио тоже не хочет оставаться в стороне. — Ну и ну, что за попка!

— Погоди, вот увидишь ее сиськи… Эй, глядите — Скиппи покраснел! В чем дело, Скиппи? Это твоя подружка?

— Что ты болтаешь, — говорит Скиппи с отвращением, хотя не очень-то убедительно: он и в самом деле сделался весь красный.

— Смотри, Марио, смотри, Рупрехт! Скиппи не нравится, когда говорят о его подружке. Это потому, что ты любишь ее, Скиппи? Потому что ты любишь ее и хочешь жениться на ней, и целовать ее, и обнимать ее, и держать за руку, и говорить: «Я вюбвю тебя, ты моя вюбовь…»

— Не понимаю, что такое ты несешь.

— Интересно, эта знойная красотка придет к нам на танцы? — говорит Марио.

— Думаешь, она придет на дискотеку? — Скиппи вдруг весь загорается, как рождественская елочка.

— Знойных девок на этой дискотеке будет зашибись, — говорит Марио. — Да к тому же девицы из Сент-Бриджид известны своим распутством. Они будут валиться, как кегли, чтобы по ним проехались большие яйца Марио.

— Да, интересно, придет ли она туда, — говорит Скиппи.

— Скиппи, да ты совсем бредишь, если думаешь, что такая девчонка подойдет к такому растяпе, как ты! — Деннис крепко зажимает голову Марио между локтем и боком и принимается прыгать.

— Отпусти меня, придурок! — булькает Марио.

— Что-что, Марио? Я плохо тебя слышу, говори погромче!

— А кто это — Т. Р. Рош? — Рупрехт поднял с пола светло-желтую трубочку и теперь рассматривает этикетку на ней.

— Да, а почему тут по всей кровати одежда разбросана? — спрашивает Марио, с запозданием заметив беспорядок в комнате. — И зачем тут эта сумка?

— Да, Скип, что тут делает дорожная сумка? Середина семестра только на следующей неделе.

— Ты куда-то ехать собрался?

Скиппи как-то загадочно смотрит и на трубочку, и на сумку.

— Нет, — говорит он. — Никуда я не собираюсь.

Наконец-то пятница. Через час после последнего звонка школа окончательно пустеет: ученики разошлись по домам, а учителя переместились в «Паром» — маленький паб поблизости от школы, давно уже облюбованный преподавателями Сибрука (к непроходящему ужасу владельца паба, на глазах у которого прибыльная подростковая клиентура сбежала в другое место).

Для Говарда эти рабочие посиделки с выпивкой — тяжкий труд. «Мне просто нечего сказать этим людям. Мне нечего сказать им и в понедельник утром. Что же я могу сказать им под конец недели?»

«Говард, ‘эти люди’ — и ты тоже, — отвечает ему Фарли. — Хватит смотреть на все с позиции отрицания. Ты учитель, примирись с этим».

Да, он может примириться с этим, когда ему платят за его усердный труд; но жертвовать первыми драгоценными часами выходных во имя командного духа — это уж чересчур: так ему кажется почти каждую пятницу.

Но не в эту пятницу. Сегодня он не мешкая направляется прямо в паб и сидит там, с мрачным выражением лица уставившись на дверь, в то время как Джим Слэттери безостановочно вливает какие-то байки в его неслышащее ухо, а Том Рош, потягивая что-то из стакана, смотрит на него из бара, будто раздраженный и покалеченный Питер Пэн. Однако из-за двери так и не появляется та, чьего прихода он ждет.

— Я был уверен, что она придет, — говорит он грустно.

— На прошлой неделе ее не было, — говорит Фарли, отвлекаясь от болтовни.

Они перешли на крытую площадку для курения, откуда видны боковые ворота школы; уличный обогреватель не работает, а температура уже бодро падает, приближаясь к нулю.

— Она сказала, что сегодня придет. Она так сказала.

После той короткой встречи в среду, и после ее прощальной шутки/угрозы Говард не раз делал попытки отыскать Орели Макинтайр. Он уже в ярости — это все равно что ухаживать за блуждающим огоньком. Все в ней вызывающе двусмысленно — как и сам вопрос: желает ли она, чтобы за ней ухаживали, или нет? И все-таки чем она неуловимее, чем невозможнее, бессмысленнее и бесперспективнее кажется погоня за ней, тем бесповоротнее Говард привязывается к ней, тем больше о ней думает, тем сильнее хочет услышать от нее хоть словечко, побыть рядом с ней хоть немного. Сегодняшнего вечера он дожидался целых два дня: пускай даже она не будет с ним разговаривать, по крайней мере он мог бы час или два просто смотреть на нее, любуясь ее неземной красотой в этом забитом людьми баре.

— Я вот невольно задаю себе вопрос: а как же Хэлли? — говорит Фарли.

— М-м-м, — мычит Говард.

— Ну она же ведь думает, что ты ее любишь? Что собираешься на ней жениться?

Говард бормочет что-то неразборчивое.

— Тогда зачем ты бегаешь за Орели? Ну, дело, конечно, твое, я просто решил спросить.

Говард раздраженно вздыхает:

— Я за ней не бегаю. Я с ней почти и не разговаривал. Я даже не знаю, происходит ли все это на самом деле.

— Но тебе хочется, чтобы все было на самом деле.

Говард снова вздыхает, глядя на кристаллические искорки, которыми насыщен пар, вылетающий у него изо рта.

— Я люблю Хэлли, — говорит он. — И сам знаю, что мы очень хорошо с ней живем. Но просто… Просто иногда вся эта жизнь кажется какой-то разрозненной. Понимаешь?

— Не совсем.

— Ну вот мы идем с ней в кино, обедаем, ссоримся, шутим, встречаемся с друзьями, — и порой кажется, что все эти куски жизни никак не склеиваются. Это просто один кусок, следующий за другим. Проходит всего день — а я уже ничего не помню. — Он отхлебывает от своего пива. — Я не говорю, что это плохо. Просто, видимо, я представлял, что моя жизнь будет проходить не так.

— А что же ты себе представлял?

Говард задумывается:

— Пожалуй — да, наверно, это звучит глупо, но, видимо, я надеялся, что в ней будет больше интересных событий. — Видя, что Фарли непонимающе мигает, он пытается объяснить: — Какой-то вектор. Какой-то смысл. Ощущение, что это не просто вереница дней, которые нанизываются один на другой. Возьмем, к примеру, эту книгу, которую я сейчас читаю, Роберта Грейвза…

— Это книга, которую порекомендовала тебе Орели?

— Да какая разница?

— Никакой, никакой. — Фарли примирительно поднимает руку. — Продолжай.

— Ну вот, он же такой смелый. Например, он ведет свой полк в бой, он посреди ночи отправляется на ничейную полосу, чтобы спасти товарищей… А ему тогда еще двадцати одного года не было!

— И что же? Ты собираешься бросить Хэлли, а потом жить с Орели в окопах — так, что ли? И ждать, когда явятся немцы?

— Да нет, — раздраженно отвечает Говард. — Я просто…

Тут распахивается дверь, и из паба вываливается Джим Слэттери.

— Ага! — Он салютует им обоим. — Кассий и Брут!

— Уже отчаливаете? — откликается Фарли.

Джим каждую пятницу уходит домой ровно в это самое время.

— Нет фурии в аду, жене подобной[16], на чьих глазах готовый стынет ужин, — смеется их старший коллега. — Вы, ребята, когда-нибудь на собственной шкуре убедитесь в этом. — Он всматривается вдаль, в вечернее небо. — Прохладно тут. — Потирает руки. — А может, дело просто в возрасте. Не знаю. Покидаю вас здесь, молодежь. Всего доброго, джентльмены…

Он неторопливо уходит, посвистывая, и этот свист тонет в шуме уличного движения.

— Я не хочу превратиться со временем в такого, как он, — говорит Говард, когда Джим Слэттери пропадает из виду. — Тридцать пять лет работы — и что в итоге? Коллеги не обращают на него внимания, ученики над ним смеются, жена каждый день готовит ему ужин, чтобы, не дай бог, он не съел какой-нибудь бутерброд в пабе. Преподает из года в год одну и ту же, одну и ту же чепуху! Одно и то же — «Король Лир» да «Другая дорога»[17]…

— Похоже, сам он всем этим доволен, — замечает Фарли. — Готов поспорить: у него до сих пор глаза слезами затуманиваются, когда он читает «Другую дорогу».

— Но ты же понимаешь, что я хочу сказать? Понимаешь? Ведь рано или поздно мы умрем.

Фарли смеется:

— Говард, ты — единственный из всех моих знакомых, кто от утраты девственности перешел сразу к кризису среднего возраста.

— М-м-м.

Дверь снова открывается; Говард слышит внутри громкий, разгоряченный алкоголем голос Тома. Это вышли покурить две молодые женщины, работающие в строительном обществе на этой же улице. Они бегло оглядывают Говарда и Фарли. «Привет!» — говорит им Фарли. Те улыбаются, поеживаясь от холода. Фарли подходит к ним стрельнуть сигарету.

— Если это тебя сколько-нибудь утешит, — говорит он, возвращаясь к Говарду, — то все то, что ты говоришь об этом вот ощущении, об отсутствии некоей объединяющей системы, — о том, что вся жизнь как будто разрозненная, — вот это, говоря научным языком, и составляет один из самых важных вопросов нашего времени.

Говард настороженно отхлебывает еще пива.

— Как свести воедино все эти «макро» и «микро». Ну, вот есть две крупные теории, которые объясняют, как устроена Вселенная. С одной стороны, есть квантовое механическое объяснение — «стандартная модель», так оно называется, — и оно гласит, что все состоит из крошечных кусочков — частиц. Существуют сотни различных видов частиц, и все они носятся очень буйно, бурно и бессвязно — разрозненно, как бы ты сказал. А с другой стороны, есть теория относительности Эйнштейна, она такая геометрически стройная, изящная, она рассматривает Вселенную как некое единое целое. И свет, и всемирное тяготение порождаются волнами в пространственно-временном континууме, и все управляется этими очень простыми законами: словом, это не что иное, как та самая объединяющая система.

Он умолкает, чтобы сделать затяжку, и выпускает пышный клуб дыма.

— Штука в том, что оба объяснения, насколько можно понять, верны, но только ни одно из них не работает по отдельности. Теория искривленного пространства разлетается на куски, как только наталкивается на субатомные частицы. Стандартная модель слишком хаотична и запутанна, чтобы подвести нас к большой изящной системе пространства-времени. Таким образом, ни одна теория не является полной, а когда тебе нужно применить обе одновременно, скажем, для описания Большого взрыва, то оказывается, что они не сходятся. Это ведь то же самое, о чем ты говоришь, только на обыденном, повседневном уровне: скажем, в твоей жизни трудно найти какие-то признаки сюжетной линии, полной интересных событий, но в то же время, если ты постараешься и придашь своей жизни какой-то смысл — например, изберешь себе какой-то руководящий принцип, миссию, идеал или что-то в этом роде, — тогда неизбежно исказятся детали. Мелочи будут постоянно выскакивать и разлетаться в стороны как попало. — Еще одна затяжка: жемчужный дым прорезает сумерки. — Каждый год-два какой-нибудь ученый публикует очередную важную универсальную теорию, которая якобы наконец-то увязывает все вместе. Теория струн, супергравитация. Самая свежая — М-теория. Но потом, при ближайшем рассмотрении, все они тоже распадаются на куски.

Говард смотрит на него с невозмутимым видом:

— На самом деле все это совершенно неутешительно.

— Понимаю, — вздыхает Фарли. Он в последний раз затягивается, а потом давит окурок каблуком. — Слушай, если я тебе кое-что скажу, вернемся потом внутрь, ладно?

— Скажешь мне что?

— Если серьезно, мне не очень-то хочется тебе об этом говорить, но, кажется, я тут уже до костей промерз.

— А ну-ка, говори.

— Ладно… — Фарли притворно возится со своими запонками. — Похоже, что кое-кто добровольно вызвался стать смотрительницей на этом «Хэллоуин-Хопе».

— Орели?

— Я слышал, как вчера она говорила с Грегом.

— С чего это?

Для этой дискотеки, которая проводится вечером первого дня каникул в середине семестра, всегда с большим скрипом удается запрячь кого-то в смотрители.

— Ума не приложу. — Фарли пожимает плечами. — Может, для нее это что-то новенькое, а поэтому забавное. — Он пробегает кончиками пальцев по перилам, рисуя восьмерку, а потом с напускным безразличием добавляет: — Ей в помощь нужен будет еще минимум один человек…

— А, — говорит Говард, и некоторое время они оба молча наблюдают, как сталкиваются облака в темнеющем вечернем небе.

— Ладно, я пойду еще выпью, — говорит Фарли. — Идешь со мной?

— Да, сейчас, — рассеянно отвечает Говард. И слышит, как Фарли обращается к девицам из строительного общества:

— Эй, девушки, желаете чего-нибудь из бара? Тут подают «змеиный укус»[18].

Девушки хихикают; дверь за Фарли закрывается. Говард смотрит на свои посиневшие пальцы, сжимающие стеклянное горлышко бутылки. Он думает о Хэлли — как она сидит у компьютера в их маленьком домике, как заканчивает недельную работу, как начинает готовить ужин. Если бы только он мог быть уверен, что это и есть та жизнь, о которой он мечтал, а не просто жизнь, которая ему досталась потому, что он побоялся искать ту, о которой мечтал! Если бы только он мог быть уверен, что не превратится со временем в нелепого старого увальня в пиджаке тридцатилетней давности, в такого безнадежного неудачника, который уже и сам не сознает, что все могло бы быть по-другому…

Когда Говард и Фарли учились в выпускном классе, от Джима Слэттери ушла жена. Учеников, разумеется, никто об этом не оповещал, но это стало очевидным почти сразу. Учитель начал являться в школу в разных носках, небритый, непричесанный. Заднее сиденье его машины было завалено коробками с полуфабрикатами. Его уроки, которые никогда нельзя было назвать идеально гладкими, становились все более путаными; порой он на несколько минут умолкал, рассматривая какую-то загадочную деталь за окном. И вот однажды, посреди очередной странной длительной паузы, Гвидо Ламанш крикнул с последнего ряда: «Где ваша жена, Джим?»

Слэттери был застигнут врасплох — это ясно читалось по его лицу. Он был слишком поражен, чтобы разыгрывать непонимание или отвернуться; он просто продолжал стоять как стоял, открыв рот. Стив Рис весело повторил вопрос: «Где ваша жена, Джим?» Мгновенье — и вот уже весь класс подхватил эти слова и начал нараспев повторять, снова и снова: «Где ваша жена, Джим? Где ваша жена, Джим?»

Слэттери пытался игнорировать этот хор, начал вновь что-то бормотать о стихотворении, которое они только что читали, но монотонное пение становилось все громче и настырнее, заглушая его самого, — пока наконец под всеобщий гогот он не выбежал из класса.

На следующий день на школьной автостоянке так и не появилась машина с коробками от готовой еды на заднем сиденье, а вместо урока английской литературы шестиклассников согнали на специальное собрание, где отец Ферлонг прочитал им целую лекцию — как всегда, маловразумительную — о сострадании. За этим последовало более прямолинейное обращение декана, который объявил, что до конца недели ученики лишаются права выходить с уроков на обеденный перерыв. Ни один из них ни словом не обмолвился ни о Джиме Слэттери, ни о том, что произошло накануне на его уроке.

Никто не ожидал увидеть учителя литературы в ближайшее время, но он вернулся в школу уже на следующий день. Он никак не упоминал о случившемся, просто продолжил урок с того места, на котором в прошлый раз прервался. Кое-кто хихикал, свистел, отпускал двусмысленные шутки, но потом все замерло. Несколько недель спустя школьники услышали, что к Джиму вернулась жена.

Говард отлично помнит тот день — словно все это происходило вчера: и страницу книги на парте, и погоду за окном, и лица вокруг, а главное — лицо самого Слэттери: поначалу смущенное, словно мальчишки вдруг заговорили на каком-то непонятном жаргоне, а потом, когда он все понял, не столько оскорбленное за самого себя, сколько потрясенное — потрясенное тем, насколько жестокими могут быть его ученики. Тогда Говард впервые увидел это выражение лица у взрослого человека — ранимое, хрупкое, как будто тронь его — и он рассыплется на куски.

Но вот что забавно: хотя многие подробности того урока навсегда врезались в память Говарда, он никак не может припомнить — а участвовал ли он сам в том хоровом пении? Как он ни силится, он не может вспомнить эту единственную деталь: его мозг как будто стер, размыл ее, как размывают лицо осведомителя в каком-нибудь документальном телефильме. Сидел ли он молча, с отвращением скрестив руки, отказываясь открыть рот? Или он опустил голову, чтобы никто не видел — поет он с остальными или нет? Или, может быть, он — сидя в среднем ряду, в середине класса, прячась в общем потоке — тоже присоединился к общему пению и громко голосил с остальными? Усмехаясь этим другим, чтобы показать, что и ему кажется смешной такая забава? Но он не может этого вспомнить, не может и просто догадаться, как было дело. Ну не странно ли это?

Везучий кобель трахает смазливую русскую целку

Она напилась, ее можно трахать бутылкой

Сучка кричит, а ее трахают во все дырки пятеро жеребцов

Старушка не забыла, что такое трахаться!

Каждая картинка — это дверь к маленькому миру, и Карлу представляется, что все они плавают, как пузыри, где-то далеко в пустоте, привязанные к его компьютеру крошечными невидимыми ниточками. Внутри каждого пузыря сидит девушка, или, может, две девушки, с фаллоимитаторами, или с парнями, или с собакой, и все они только ждут, чтобы ты щелкнул по ним мышкой, — тогда из пустоты они перенесутся к тебе в компьютер. Никогда заранее не знаешь, что внутри каждого пузыря, пока не откроешь его. Может, девушка покажет только сиськи, а не письку, а может, вообще окажется гермафродитом. Картинки-дверцы похожи на обертку, в какую заворачивают фейерверки или конфеты, а то, что там внутри, спрятано как секрет.

— Я даже не говорю о любви! — орет внизу мама Карла на папу Карла. — Я об этом даже не говорю. Я говорю всего-навсего о простом, обычном уважении, которое ты должен проявлять ко мне, к своей жене. К своей жене!

— А почему ты это преподносишь мне как величайшую новость? — кричит в ответ отец. — Кто, интересно, оплачивает счета с твоей кредитки, которые ложатся ко мне на стол каждую…

Если надоедают картинки с людьми, то есть и персонажи из мультиков. Например, Ариэль из «Маленькой русалки», лижущий Красавицу из «Красавицы и чудовища», или Покахонтас из «Покахонтас», которую трахает конь из «Мулана». Есть и персонажи из компьютерных игр вроде «Страны надежд» или «Последней фантазии», занимающиеся сексом. Есть и совсем старомодные штуки — вроде зверей из «Книги джунглей» (это фильм), или Утенок Дональд, трахающий Минни-Маус, или Мишка-Йог, трахающий Бу-Бу — мишку поменьше.

— …нет, тут деньгами не откупишься, Дэвид, это… Посмотри на меня, Дэвид. Вот я — и я женщина! Я заслуживаю того, чтобы со мной обращались как…

— Я сам знаю, что ты женщина. Я это знаю, потому что ты ведешь себя совершенно неразумно.

— Конечно, я веду себя неразумно — когда в два часа ночи звонит телефон, а если подхожу я, трубку бросают? Это неразумно — когда четыре ночи подряд телефон звонит в два часа ночи?

Джессика Рэббитт, а еще смазливая птичка из «Скуби-Ду», перепихивающаяся с Фредом, а иногда со Скуби. Куча смурфов, по очереди трахающих смурфочку. Симпсоны — чаще всего Гомер или Барт, — трахающие Лизу, хотя однажды Карл видел, как Гомер входит в комнату Мэгги, чтобы трахнуть Мэгги: член наружу, лицо такое страшное, какого в мультике никогда не увидишь, глаза — щелки, зубы — клыки, а рука как птичий коготь, хватается за детскую кроватку.

— Дэвид, тебя видела Эйлин. Наверно, она тоже ведет себя неразумно.

— Эйлин! Послушай, мы оба прекрасно знаем, что у Эйлин не все в порядке с головой, она страдает серьезными расстройствами…

— Она видела тебя, Дэвид! Видела, как ты обедаешь с девушкой-подростком. С малолеткой! Не старше Карла!

— Лючия, а знаешь, кто это? Можешь прекратить эти крики хоть на пять секунд — и я скажу тебе, кто это? Это моя инструкторша по теннису!

— Да, понимаю. Она помогала тебе с подачей — там, в ресторане? Или, хрен раздери, вы обменивались ударами прямо там, в «Четырех временах года», — ты и твоя шлюха?

Карл включает стерео у себя в комнате. Глядит в книжку, лежащую на столе. Экономические успехи Нидерландов отчасти объясняются рукотворным географическим ландшафтом, который называется ______.

За правым динамиком лежит невесть сколько пятерок, десяток и двадцаток. За левым динамиком лежат фейерверки. Барри не может хранить их у себя дома, потому что его комнату обыскивает мать. Последние несколько дней похожи на эпизоды из кино, где разговоры заканчиваются, а ты видишь, как под музыку сыплются деньги, гангстеры заключают сделки, покупают лимузины и нюхают кокаин. Детишкам все подавай фейерверки — сколько ни приносят Карл и Барри, им все мало. Каждый день появляются какие-то новые малыши с таблетками, некоторые вообще не из Сибрука. А с другой стороны, как в зеркале, примерно то же самое происходит с девицами из Сент-Бриджид. Первые пять девиц рассказали другим, те — новым, и теперь уже столько девиц ищут таблетки, что Карлу и Барри пришлось разделиться.

И вот они снуют от земляных насыпей к девчонкам — обращают фейерверки в таблетки, а таблетки — в деньги, в большие деньги. Барри уже купил себе новенькие кроссовки «Найк» («Вендетта») и цифровой фотоаппарат. Теперь он подумывает о скутере — он думает, неплохо бы им с Карлом купить себе одинаковые серебристые «веспы». А еще он думает — может, вложить чуть-чуть денег в кокаин, так просто — посмотреть, будет ли он продаваться. Раз уж мы обзавелись клиентурой, говорит он Карлу, а это ведь самое трудное в любом бизнесе.

Карл рад, что Барри доволен и снова доверяет Карлу. Но иногда ему делается не по себе. Он все представляет себе те сцены из фильмов, когда банду гангстеров расстреливает из пулеметов другая банда.

— Какая еще другая банда? — спрашивает Барри. — Что ли, те ублюдки, которые ведут торговлю в парке?

Карл и Барри всегда покупают товар у этих самых ублюдков в парке. Рядом с проездом, ведущим к железнодорожному вокзалу, есть скамейка, где обязательно ошивается кто-нибудь из них. Они носят спортивные костюмы, на руках у них татуировки, а в прошлом году они однажды вечером избили Кейси Эллингтона, когда тот подвалил к ним, чтобы купить травки, просто потому что он им не понравился, — да так сильно, что ему потом челюсть пришлось проволокой пришивать. В четверг один из этих парней, с сальными волосами, сказал: «Что-то вы, ребята, много кокаина последнее время покупаете».

Карл ничего не ответил. А Барри сказал, что это впрок — на каникулы в середине семестра.

Да не трусь ты, говорит теперь Барри Карлу. Откуда эти подонки узнают, чем мы занимаемся?

Он обнимает Карла. Ты подумай, говорит он, то, что с нами происходит, — это удача, какая выпадает раз в жизни! Множество событий, никак не связанных между собой, вдруг сошлись в одну точку, а мы с тобой как раз оказались в нужном месте, чтобы воспользоваться всем этим. На носу Хэллоуин, ребятне нужны фейерверки. Да еще эта дискотека с девицами из Сент-Бриджид, а все девчонки помешаны на своих фигурах, все хотят влезть в свои наряды. Это же как игровой автомат, из которого вот-вот посыплются денежки. А мы с тобой, Карл, окажемся при деньгах. Просто нам повезло — мы оказались в нужном месте в нужное время! Так что нам остается только считать бабки.

Раньше Карл никогда не оказывался в нужном месте в нужное время. Может, поэтому ему немного жутковато.

Я же не говорю, что мы всю жизнь этим обязаны заниматься, говорит Барри. Но хотя бы до этой дискотеки. Дураками будем, если раньше бросим. Да и ты, наверно, не хочешь потерять свою любимую маленькую покупательницу, а?

На этой неделе Леденцовые Губки каждый вечер покупала у Карла таблетки. Он уже не встречается с ней вместе с остальными — так было только в тот первый вечер на задах пончиковой. Теперь она пишет ему эсэмэски и сообщает, например, что будет ждать его через час, а он приносит ей таблетки. А иногда она ему не пишет, а он сам отправляется искать ее и где-нибудь находит. Тут не слишком много мест, куда можно пойти, так что, если тебя нет «У Эда» или в одном из торговых центров, значит, ты, скорее всего, в «Лежеплексе», или в «Л-А Найтс», или слоняешься неподалеку от «Тексако». Увидев его, она загадочно улыбается, как будто это она сама каким-то волшебством вызвала его сюда. А потом они идут в какое-нибудь тихое место и отсчитывают таблетки.

Этой девке так хочется трахаться, что она в себя кулак засовывает!

Барри говорит, что, если б она платила деньги за все таблетки, которые забирает, то они с Карлом уже стали бы миллионерами. Не знаю, куда она их девает с такой скоростью, говорит он, да и вообще — она же толстая. Он все время спрашивает Карла, трахнул ли тот ее. Она, наверное, раз десять в день с тобой трахается — за такую-то прорву таблеток! Ха-ха, смеется Карл. Но она не хочет с ним трахаться. Она только держит в руках его член и дает ему пощупать свою грудь. Иногда он говорит ей — ты должна дать мне, а иначе плати наличными, как все остальные. Но она только смеется, берет его руку и сует себе под блузку. Среди холодных мокрых листьев на задворках пончиковой ее тело кажется маленьким кармашком тепла, она дышит ему в ухо, кончики ее темных волос щекочут ему шею, и он забывает обо всем на свете.

Сидя у себя в комнате, он делает стерео погромче и расстегивает ширинку. Там, на экране, свой маленький мир: темноволосая девушка на лестнице какого-то дома. В этой истории двадцать разных картинок: она снимает майку, поднимает юбку и показывает чулки и черные кружевные трусики, расстегивает блузку и закатывает юбку повыше бедер…

Вчера вечером он встретил ее в «Л-А Найтс» вместе с Курчавой и еще одной подружкой, толстушкой, и они вдвоем удалились в нишу за автомат, продающий сигареты. Он положил руку ей на живот, просунул кончики пальцев ниже пояса ее джинсов, он двигался книзу так медленно, что она, казалось, не замечала, а он думал, его член сейчас лопнет, прорвется через штаны, как Невероятный Халк[19], все ниже и ниже — неужели она позволит ему? Но потом она сказала — давай пройдемся.

Может, ей хочется пойти куда-то в более укромное место, чтобы там заняться сексом, подумал он и сказал — ладно. Они пошли вдоль шоссе, под оранжевыми фонарями. Машины быстро мчались мимо них или замирали у светофоров, выпуская дым. Покажи мне, где ты живешь, попросила она. Он повел ее по темной прямой улице. С веток стекали остатки дождя. Рядом с домом был припаркован отцовский «ягуар». Может, как-то удастся привести ее к себе — так, чтобы родители не заметили? А может, отец и так разрешит ему привести ее домой, чтобы потрахаться. Хочешь зайти ко мне? — спросил он. Да ладно, ответила она. Он так и не понял, что она хочет этим сказать — «да» или «нет», но когда он шагнул к двери дома, а она осталась стоять, он понял, что «нет». Почему? — спросил он. Она ничего не ответила. Тогда он сказал: я отдам тебе всю эту трубочку, если ты мне дашь. Она только поглядела на него — и все. Этого количества хватило бы на неделю. Ну хотя бы минет, сказал он.

Девушка на лестнице поднимает руками свою грудь и наклоняется лизнуть сосок. У Карла все кипит в яйцах, член уже каменный, он готов вскочить и проломить им экран компьютера!

Вместо этого они пошли в пончиковую. Ей хотелось зайти внутрь, но он не мог — его туда не пускали. Тогда он завел ее за здание и показал, как с выступа мусорного бака вскарабкаться по водосточной трубе на крышу. Кровля очень грубая на ощупь и рифленая — будто замороженные волны. Ночью, в розовом свете, падающем от неоновой вывески, этот плоский серый прямоугольник выглядит будто кожа. Тут валяются пустые бутылки от пива, презерватив, выброшенная тетрадка с домашним заданием — оно уже размыто дождем. Она смотрела на окна Башни. Кто там живет? — спросила она. Да придурки всякие. Пансионеры. Совсем как сказочная, сказала она. А потом спросила — ты идешь на «Хэллоуин Хоп»?

Он только пожал плечами. Жалко, что нет с собой пива. Он думал, она сейчас ляжет, но она не стала ложиться. А почему тебя туда не пускают? — спросила она. Он сказал, что из-за Косоглазого. Что еще за Косоглазый? — удивилась она, и тогда он пересказал ей то, что Барри рассказывал ему о войне и о морпехах, которые погибали в джунглях, где косоглазые устраивали им засады, а когда они вернулись к себе на родину, в Америку, то их там не встречали как героев, а наоборот, плевали в них. Какой ужас, сказала она. Нам нужно проучить этого Косоглазого.

Как это?

Напомнить ему о родине, сказала она.

Они вынули скрепки из старой тетрадки и начали делать из страниц самолетики. Когда их накопилось достаточно много, они облили их жидкостью для зажигалок. Потом Карл спустился по водосточной трубе и вылил остатки в мусорный бак напротив черного хода пончикового кафе. Поджег бумажку и бросил ее внутрь. Из бака раздалось фуум! — жар ударил ему в лицо, он отпрянул назад и снова взобрался на крышу, и они оба встали у края и стали смотреть. Скоро дверь распахнулась — это выбежал Косоглазый с огнетушителем в одной руке и с одеялом в другой. Он набросил одеяло на горящий бак. Тогда они подожгли первый самолетик и сбросили его вниз — кружась и горя, он спикировал прямо на голову Косоглазому. Тот вскрикнул и прикрыл голову. Они подожгли и сбросили еще один, Косоглазый отскочил в сторону, но вот полетел еще самолетик, еще и еще, пока все небо не заполнилось кусочками падающего огня, которые парили вокруг Косоглазого, а тот ошалело стоял, разинув рот и не двигаясь. Но потом он сообразил, что происходит, принялся прыгать и топать ногами, отплясывая нелепый гномичий танец ярости, выкрикивая что-то на своем тарабарском языке и грозя кулаком крыше, где они затаились, прикрывая ладонями рты, чтобы не расхохотаться.

Ему все-таки пришлось уйти внутрь, чтобы вызвать полицию, и они успели спрыгнуть и спрятаться на автостоянке. А когда полиция уехала, они вышли из укрытия и опять залезли на крышу. Небо было темно-синим, а пончиковая вывеска казалась огромным широко открытым ртом — таким ртом, у которого нет лица, — или, может быть, лицом ему служит весь мир? Под ним половина тела Лори оказалась розовой. Деревья почти бесследно растворились в темноте. Ее раскрытый рот, ее белый лифчик. Таблетки в кармане ее пальто, ее губы, проглатывающие его рот, она забыла остановить его пальцы, которые уже расстегивают ее джинсы и скользят вниз, в… Тут зазвонил ее телефон; мелодией для звонка у нее служит песня Бетани — про то, как она стоит в раздевалке, а учитель подсматривает за ней сквозь дырочку в стене. Она кладет руку на запястье Карла.

Привет, папочка. Нет, я у Джанин. Нет, мы смотрим телек. Только я и Джанин.

Костяшки его пальцев — у молнии ее джинсов. Карл боится вздохнуть.

Нет! Папочка, здесь нет мальчиков. Нет, не надо — мама Джанин подбросит меня до дома. Целую, пока.

Она вытащила его руку и отдала ему обратно — с деланной улыбкой, будто стюардесса, которая принесла тебе дополнительное блюдо. Я, пожалуй, домой пойду, сказала она.

Ладно, сказал он.

Лорелгунья.

Девушка на лестнице уже совсем голая, в одних чулках. Она просовывает блестящие влажные пальцы себе между ног и смотрит на Карла. А рядом с ней, на экране телефона Моргана Беллами, появляется и пропадает, как волна, одетая Лори. Если бы только знать, как перенести ее лицо из телефона и приставить той девушке из компьютера! Какой-нибудь ботаник наверняка сумел бы это сделать. А Карл не умеет, и ему приходится все время смотреть то в компьютер, то на телефон, как будто он мысленно переносит лицо Лори и пытается приклеить его к чужому телу, так что волны черных волос перемешиваются, а леденцовые губки Лори превращаются во влажный блеск на пальцах той девушки с лестницы, — а Карл уже стоит над ней и кричит: Лучше делай, что я велю!!! Нет, нет, Карл! Она прячет лицо за влажной рукой. Карл заносит кулак. Ах вот как, значит, ты любишь кулаки??!!!!

— …развод! — кричит мама Карла и с шумом поднимается по лестнице.

Карл запихивает в штаны свой член, застегивается, и на экране компьютера появляется страница «ЗАБАВНЫЕ ФАКТЫ О НИДЕРЛАНДАХ»!

— Я подам на развод, голубчик, и вышвырну тебя отсюда! — Мать остановилась прямо напротив Карловой двери и кричит вниз, будто забивает гвозди в доску. — И желаю твоим потаскушкам… большого карьерного роста!

— Да я сначала тебя в психушку сдам, дура! — раздается снизу голос отца. — Ни один судья во всей округе не примет твою сторону, стерва сумасшедшая…

Слышно, как на лестничной площадке мать Карла падает на пол: этим обычно все и заканчивается, когда они ссорятся.

— Почему ты, — рыдает она, и ее слова сливаются с щелканьем зажигалки: она пытается закурить сигарету, — почему ты просто не уйдешь и не оставишь меня и моего сына в покое? Почему ты не уйдешь раз и навсегда, так чтобы мы могли жить хоть чуточку достойно?

— А я тебе скажу почему! Потому что я боюсь, что ты сожжешь этот чертов дом, мой дом! «Достойно»! Если бы ты имела хоть малейшее представление о том, что такое достоинство, ты бы разок посмотрела на себя…

Карл сидит у себя, в голове у него горячо, он пялится в учебник. Слияние двух городов в единый урбанизированный массив называется ______.

Мать снова вопит, и раздается стук чего-то обо что-то другое, — наверное, она швырнула в отца туфлю.

— Ты невменяемая! — кричит отец. — Невменяемая!

Хлопает дверь ее спальни, и в ту же секунду телефон Карла издает сигнал о новом сообщении.

Привет что делаешь?

Хрен тебе, сучка!

Ничего уроки

Из-за недостатка собственных природных ресурсов Нидерланды вынуждены импортировать YV#$HS&^@% И L*!! MNH, ИЗ XXXXXXXX.

Мне скушно!!!!

Внизу хлопает входная дверь, потом заводится отцовский «ягуар». Слышно, как защелкивается дверь ванной и за ней рыдает мать.

Хочу рзвлчся…

Черноволосая девушка на лестнице закатывает глаза и по самое запястье запускает руку себе между ног.

Главными предметами экспорта Нидерландов являются снимай трусы, сука, и скажешь еще слово — раскрою тебе череп.

Карл пишет ответ:

Ок.

Скиппи и телескоп теперь почти неразлучны. По утрам, в обеденный перерыв, в конце каждого школьного дня он бежит наверх и прилипает к окуляру, а в течение следующих нескольких часов он пребывает или в счастливой эйфории, или в безмолвном отчаянии — в зависимости от того, удалось ли ему увидеть Девушку с Фрисби. На глазах у Рупрехта Скиппи меньше чем за неделю превратился из привычного Скиппи, дружелюбного помощника Рупрехта, в лунатика с затуманенными глазами, которому больше ничего не нужно — только смотреть в окно и без конца спрашивать Рупрехта — или любого другого, кто оказывался в комнате, — как, по его мнению, появится ли на их школьной дискотеке эта девушка, с которой он ни разу не разговаривал, или не появится?

Возможно, все это и казалось бы Рупрехту крайне досадным, но, по странному совпадению, он тоже обрел новую страсть. Последние пять вечеров он все больше и больше углублялся в этот загадочный лабиринт: чем дальше заходят его исследования, тем таинственнее все становится, а чем таинственнее — тем притягательнее.

— Это называется М-теорией.

Утро понедельника: на краю бледно-голубого неба робко прорываются розоватые краски рассвета, золотя шпили церквей и радиовышки, черепичные крыши домов и леса новостроек.

— А что означает эта буква «М», Рупрехт?

— Никто не знает.

— Как это — никто не знает?

— Это настолько сложная теория, что ее создатели сами только-только начинают в ней разбираться. Вот и не могут прийти к единому мнению, что означает это «М». — Как раз это чрезвычайно привлекает Рупрехта. Кто бы устоял перед обаянием теории настолько запутанной, что даже само ее название остается загадочным? — Одни говорят, что за этим «М» стоит Мультиверсум. Другие говорят, что Магия. Или Матрица. Мистерия. Мать.

— Ого, — с хрипотцой говорит Виктор Хироу.

— Вся эта теория, конечно, находится в зачаточной стадии, — говорит Рупрехт, — но суть вот в чем: предполагают, что все состоит из мембран. Существуют разные виды мембран. Некоторые — это крошечные частицы. А другие — целые огромные вселенные. И все они плавают в одиннадцати измерениях.

— В одиннадцати? — переспрашивает Джефф.

— Именно, — подтверждает Рупрехт.

Джефф, явно сбитый с толку, что-то подсчитывает на пальцах.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Где же все эти семь лишних измерений? Хороший вопрос. Ответ: повсюду вокруг нас. Понимаешь, — тут Рупрехт снимает очки и начинает расхаживать взад-вперед, — космологи считают, что на первоначальной стадии, в момент творения, наша Вселенная существовала как единая однородная, симметричная, десятимерная система. Все вещество, все силы были слиты в этой системе в одно целое. Однако когда произошел Большой взрыв, эта «высшая», если так ее назвать, Вселенная сломалась. А наша Вселенная, то есть те измерения, которые мы видим, расширилась до пространства-времени. Тем временем высшие измерения как бы свернулись, стали совсем крошечными. Но, хоть мы их совсем не видим, они все-таки существуют. Собственно, эти дополнительные измерения существуют практически в любой точке пространства.

Джефф и Виктор почесывают головы.

— Да, это несколько мудрено, — говорит Рупрехт. — Ну, в качестве иллюстрации представьте себе какой-нибудь очень узкий цилиндр.

— Волос, — говорит Виктор.

— Член Марио, — это с кровати Рупрехта подает голос Деннис.

— Эй ты! — кричит Марио.

— Ладно. — Рупрехта не так-то легко сбить с взятого курса. — Нам этот очень узкий цилиндр, член Марио, представляется линией, — иными словами, он кажется одномерным. Но для какого-нибудь совсем маленького существа, допустим для муравья, который ползет по члену Марио, совершенно ясно, что можно ползти не только вдоль, но еще и поперек. Хотя мы и не можем этого видеть, зато совсем крошечный муравей понимает, что у члена Марио есть два измерения — не только длина, но еще и обхват.

— Еще бы у него не было обхвата! — кричит Марио. — Я и без какого-то муравья об этом знаю!

— Согласно теории струн, при помощи которой профессор Хидео Тамаси и другие ученые пытались разгадать загадку Большого взрыва, помимо тех четырех измерений пространства-времени, которые нам известны, есть еще шесть очень маленьких, как бы свернутых измерений, то есть всего их существует десять. А вокруг этих измерений извиваются и вибрируют струны, или маленькие волокна энергии.

— Совсем как мать Денниса, — вставляет Марио, который решил отомстить за клевету про муравья, — она тоже извивается и вибрирует на своем вибраторе, потому что она знаменитая шлюха, и к тому же десятимерная, потому что она толстая сучка.

— Очень верное описание, — холодно замечает Деннис. Марио промазал — он совсем забыл, что Деннис терпеть не может свою мачеху, поэтому его такими оскорблениями не проймешь…

— Погоди, а что это за струны такие? — спрашивает Джефф.

У Рупрехта начинает слегка подергиваться бровь.

— Ну, если помнишь, я об этом говорил пару минут назад.

— Ах да! Это такие крошечные частички энергии, из которых все и состоит?

— Правильно.

— Но, Рупрехт, подожди! Ведь все состоит не из струн, а из атомов! Мы же это проходили по естествознанию.

— Да, ну а атомы из чего состоят?

— Откуда я знаю, из чего они состоят?

— Ну так вот, я тебе и говорю: они состоят из этих маленьких струн.

— Но разве ты сам не говорил, что эти струны находятся в другом измерении?

— Да, Рупрехт, как же они могут быть тут, у нас, если на самом деле они — в другом измерении?

Рупрехт громко прокашливается:

— Они существуют в десяти измерениях. Просто десять — это число, которое с точки зрения математики необходимо для того, чтобы теория имела смысл. Они вибрируют на разных частотах, и, в зависимости от той частоты, на какой они вибрируют, получаются разные виды частиц. Ну, то же самое происходит, когда дергаешь за скрипичную струну, — получаются ведь разные ноты: до, ре, ми…

— Фа, — подсказывает Джефф.

— Да, фа…

— Соль…

— Вот точно так же струна, вибрирующая на одной частоте, даст, предположим, кварк, а струна, вибрирующая на другой частоте, даст фотон. Это такая частица света. Вся природа состоит из музыкальных нот, которые разыгрываются на этой суперструне, так что Вселенная — это нечто вроде симфонии.

— Ого… — Джефф с удивлением смотрит на собственную руку, как будто ожидает — теперь, когда покров тайны с нее сдернут, — что она зазвучит как колокол или как флейта.

— Но подожди — ты же говорил, что существует одиннадцать измерений! — вспоминает Виктор Хироу.

— Верно. Главным камнем преткновения для теории струн стал Большой взрыв. Как и все предыдущие теории, теория струн дала сбой, как только речь зашла о первых мгновениях существования Вселенной. Какой прок от новой теории, если она не способна решить старую проблему?

Джефф и Виктор соглашаются, что никакого.

— Зато, когда добавили одиннадцатое измерение, все изменилось. Теория уже перестала давать сбои. Однако вместо того чтобы просто найти объяснение для нашей Вселенной, ученые получили модель целого океана вселенных.

— Ну и дела, — говорит Джефф.

— Хотел бы я попасть в одиннадцатое измерение, — уныло замечает Деннис. — С каким-нибудь порно.

— Опиши мне ее еще раз, а?

Тем временем Скиппи сидит у телескопа с Титчем Фицпатриком. Пока Рупрехт разглагольствует на ученые темы, Скиппи безостановочно сыплет драгоценными деталями, которые ему запомнились за те несколько раз, что он любовался Девушкой с Фрисби. Оторвавшись от окуляра, Титч глядит влево, приставив палец к подбородку, хмурится и кивает:

— М-м-м…

Титч — непререкаемый авторитет во всем, что касается женщин. Он встречался чуть ли не во всеми девушками поблизости от Сибрука, с которыми стоило встречаться; его послужной список побил даже показатели спортивных «звезд» вроде Кельвина Флита и Борегара «Панциря» Фэннинга; многие уверены, что в конце прошлого лета, на вечеринке в доме Адама О’Брайана, он без дураков, по-взрослому занимался сексом с Келли-Энн Доуэни, второклассницей из Сент-Бриджид. Пожалуй, всем, кроме подростков, было бы трудновато понять, в чем секрет его привлекательности: ведь нельзя сказать, что он красив, или высок, или хотя бы забавен; если его внешность чем-то и запоминается, так это исключительно своей правильностью, производя впечатление солидности, надежности, спокойной самоуверенности, которое можно сравнить, например, с репутацией давно существующего и успешно работающего банка. В этом, собственно, и состоит весь секрет. Стоит только взглянуть на Титча — на его «правильные» ботинки «Дюбарри», ирландский свитер и свеженький салонный загар — и уже видишь как на ладони все его будущее: можно точно предсказать, что он устроится на хорошую работу (в банке/страховой конторе/консалтинговой фирме), женится на хорошенькой девушке (скорее всего, из 18-го района Дублина), поселится в престижном пригороде (см. выше) и лет через пятнадцать, если считать от сегодняшнего дня, произведет на свет версию «Титч 2.0», который будет считать, что его старик иногда несколько зазнается, но в целом парень что надо. Риск, что он когда-нибудь резко изменится — например, окунется однажды в какой-нибудь культ, или перенесет нервный срыв, или ни с того ни с сего ощутит внезапную жгучую потребность в самовыражении и увлечется каким-нибудь дорогостоящим и непонятным для всех его знакомых занятием, вроде современных танцев, или начнет исполнять песни Джони Митчелл голосом, который, спустя много лет, окажется тревожно женственным, — такой риск ничтожен. Словом, Титч настолько необыкновенен своей обыкновенностью, что он уже стал живым олицетворением своего социально-экономического сословия, поэтому дружба или любовная интрижка с Титчем рассматривается как некое самоодобрение, признак нормальности — качество, которое в этом возрасте является высоко ценимым товаром.

— Ну ладно, — говорит Титч, когда Скиппи наконец, утомившись, завершает свои славословия. — Черные волосы, средний рост, широкий рот, бледная кожа. Под это описание подходят несколько девушек — может быть, Йоланда Прингл или Мирабель Заум. А какие у нее чашечки?

— Чашечки?

— Средние или маленькие? — подсказывает Деннис с кровати.

— Я бы сказал, размера тридцать «В», — оценивает Марио.

— Э-э, — говорит Скиппи.

— Что у нее есть — так это попка, — говорит Деннис.

— Да еще какая сексапильная попка! — вторит Марио. — Такую попку не забудешь впопыхах!

— М-м-м, — размышляет Титч, а потом, оставив телескоп, говорит: — Ладно, я еще подумаю. Но сегодня она, похоже, не появится.

— Нет, — печально говорит Скиппи.

— Расслабься, церемониймейстер, — подает насмешливую реплику с кровати Деннис. — Эта девушка все равно, считай, за триллион миль от Скиппи.

Титч выслушивает это без всякого выражения на лице, а потом говорит Скиппи:

— Позвони мне в следующий раз, когда увидишь ее.

И он выходит из комнаты, ни с кем не попрощавшись, как будто высаживается в универмаге из лифта, полного незнакомых людей.

— Одиннадцатое измерение — бесконечно длинное, но очень маленькое в поперечнике, — рассказывает Рупрехт Джеффу и Виктору, — может быть, не больше одной триллионной миллиметра. Это значит, что оно существует всего в одной триллионной миллиметра от каждой точки нашего трехмерного мира. Оно даже ближе к нашему телу, чем наша одежда. А на другой стороне от него — кто знает? Ведь всего в одном миллиметре от нас может существовать другая Вселенная — только мы не можем ее видеть, потому что она находится в другом измерении. Их может быть бесконечное множество — повсюду вокруг нас. — Его голос становится от восторга все громче. — Только представьте себе! Бесконечное множество вселенных — а мы не способны даже угадать, какими качествами они обладают! Ведь там могут действовать совсем другие законы физики! Они могут иметь форму цилиндров, или призм, или пончиков!

— Пончиков? — От этого слова зажигается синапс в мозгу у Джеффа, который в течение последних нескольких минут был занят подсчетом облаков, проплывающих за окном.

— Почему бы нет? Ну, или какие-то совершенно новые для нас формы…

— Например, форму банана, — предлагает Джефф, который вдруг почувствовал, что слегка проголодался.

— Или форму трассы для «Формулы-1» на «Силверстоне»? — добавляет Виктор.

— Возможно, — говорит Рупрехт, — все возможно.

— А может ли быть такая Вселенная, — вдруг осеняет Джеффа, — которая целиком состоит из пива?

— Ну, теоретически, думаю, да.

— А как же попасть из этой Вселенной, — медленно говорит Джефф, — в ту, что состоит из одного пива?

— Вот это один из вопросов, которые мы надеемся разрешить, — важно сообщает ему Рупрехт. — В пятницу вечером профессор Тамаси проведет круглый стол в режиме онлайн, и там, в числе прочих, будет обсуждаться и этот вопрос.

— М-м-м. Постой, Рупрехт, а в пятницу вечером же дискотека!

— Дискотека? — рассеянно повторяет Рупрехт. — Да, точно, так оно и есть.

— В таком случае, чувствую, этому круглому столу в режиме онлайн придется как-нибудь обойтись без Марио, — кричит с кровати Марио. — Не знаю, как вы, парни, но лично я планирую закадрить кучу телок на этих танцах. Наверно, начну с какой-нибудь знойной красотки. С ней у меня будет просто секс, без всяких излишеств. Потом — «шестьдесят девять». А потом — самая пора для тройнарика.

— Марио! — Деннис привстает. — Да с чего ты взял, что к тебе вообще хоть одна девушка близко подойдет? Я уж не говорю о пятнадцати девушках подряд.

Марио раздумывает, а потом с заговорщическим видом сообщает:

— У меня есть секретное оружие.

— Да ну?

— Вот те крест! — Он раскрывает свой бумажник. — Читайте и плачьте от зависти, ребята. Вот мой счастливый презик — он никогда не подводит.

Наступает тишина. Марио изящно прячет бумажник обратно в карман. Потом Деннис, прокашлявшись, спрашивает:

— Гм! Марио, а что такого особенно счастливого в этом твоем презике?

— Он никогда не подводит, — повторяет Марио, уже как бы обороняясь.

— Но… — Деннис, наморщив лоб, подносит пальцы к носу, — мне просто интересно: раз это твой счастливый презик, почему ты его до сих пор не использовал, а?

— Сколько он там у тебя лежит, Марио? — спрашивает Джефф.

— Три года, — отвечает Марио.

— Три года?

— И ты его до сих пор не использовал?

— Да, похоже, это несчастливый презик!

Марио несколько встревожен: его несокрушимая вера в удачу, которую должен приносить его счастливый презерватив, начинает давать трещины.

— А для презика-то какое несчастье оказалось — попасть к тебе в бумажник!

— Да, Марио, твой бумажник — это Алькатрас для презиков!

— Это настоящий Бермудский треугольник для презиков!

— Встречаются презики и рассказывают друг другу страшные истории про твой бумажник. «О, он угодил в бумажник к Марио Бьянки, и с тех пор его никто больше не видел!»

— Да, а вот прямо сейчас твой счастливый презик, наверное, насвистывает мелодию из «Великого побега» и роет подкоп из твоего бумажника при помощи пластиковой ложечки для кофе…

— Да что вы в этом понимаете! — накидывается на них Марио. — Ну вы, ботаники злосчастные! Вы только и думаете, что об этой глупой теории про множество измерений! Ну а я вот что вам скажу — про то, что будет происходить в этом измерении: в пятницу я перетрахаю бесчисленное количество телок. И это — я назову это теорией Марио — вы все сможете увидеть собственными глазами, это вам не какие-то там уравнения, в которых только педики разбираются! И не приходите ко мне на карачках, когда вас отошьют все девицы на танцах, не отбивайте моих телок — я там устрою настоящую секс-оргию!

Осень все набирает силу. Переулок, ведущий к школе, каждое утро засыпает свежий ворох желтых листьев, словно ночью тут побывали лесные духи; после школы бредешь обратно сквозь странные, но характерные для этой поры года сумерки — сквозь бледную тьму, призрачную и несуразную, в которой идущие впереди одноклассники, кажется, тают и вовсе лишаются существования. Однако всюду заявляет о себе зловещая тень Хэллоуина. Торговые центры ломятся от тыкв и скелетов; дома закутаны в паутину из ваты; в небе все чаще шипят и трещат запускаемые на пробу фейерверки. Даже учителя не в силах противостоять этим чарам. Уроки часто сбиваются с прямой колеи, привычная рутина медленно испаряется, и вот уже в конце недели строгие предписания, действующие в остальные дни семестра, кажутся не более реальными — или даже чуть-чуть менее реальными, чем флуоресцирующие привидения, сияющие в витринах по соседству с пончиковой «У Эда»…

Скиппи приходит в голову — хоть он и понимает, что это ерунда, ведь другие люди тоже ее видели, — что и сама Девушка с Фрисби может быть ненастоящей: может быть, и она просто эманация Хэллоуина, образ, сгустившийся из дыма и желаний, существующий лишь на другом конце трубы телескопа, — и если он попытается как-то приблизиться к ней, то она начисто исчезнет. И вот, хотя половиной души Скиппи отчаянно ждет пятницы, чувствует, что едва доживет до пятницы, — другая половина втайне надеется, что пятница никогда не наступит.

Однако время не знает подобных оговорок; и вот Скиппи просыпается в кромешной тьме последнего утра учебного семестра.

В последней четверти финальной тренировки команды пловцов тренер убирает разметку на дорожки и ставит сеть, чтобы ребята могли поиграть в водное поло. Мяч с гулкими хлопками взлетает в воздух; белые, золотистые и коричневые тела прыгают и плещутся, крики и гиканье ударяются и отскакивают от желтой крыши, пар клубится над водой, будто ядовитый газ над ядовито-голубым полем битвы. Скиппи плавает в стороне от общей суматохи. Можно тебя на минутку, Дэниел, зовет его тренер.

Он нагибается, и Скиппи подплывает к нему. Тренеру больно так наклоняться — это видно по тому, как он закатывает глаза.

Ты в последнее время много занятий пропустил.

Извините, тренер, я болел. У меня есть справка.

Справки — это очень хорошо, но тебе ведь придется как-то наверстывать упущенное. Соревнования всего через две недели после каникул, помнишь? Там будут выступать всякие хорошие школы. А у тебя в последнее время показатели не очень-то.

Да, тренер.

Мне правда очень хочется взять тебя в команду, Дэниел, но мне нужно будет увидеть заметные успехи, когда ты вернешься.

Хорошо, тренер.

Ты поедешь домой на каникулы?

Да.

Там есть хороший бассейн?.. Эй, ты куда опять, Раш?

Да, там есть бассейн, а еще я плаваю в море.

Понятно. Это хорошо. Что ж, постарайся как можно больше тренироваться во время каникул, договорились?

Договорились, тренер.

Вот и отлично. Тренер поджимает губы. Лицо у него морщинистое, а глаза прозрачно-голубые, будто бассейн, ожидающий, когда кто-нибудь в него нырнет. Дэниел, у тебя все в порядке? В последнее время у меня такое впечатление, что тебя что-то беспокоит.

Нет, тренер, ничего.

Ты уверен? Эта твоя… болезнь — она прошла?

Да, совершенно прошла.

Ладно. Глаза, не моргая, прощупывают его насквозь. Я просто хочу, чтобы ты знал: если тебя что-то тревожит, можешь приходить ко мне — и мы поговорим об этом. Для этого я к вам и приставлен. Можешь мне доверять, все останется между нами.

Спасибо, тренер.

Я же не какой-нибудь старикан. Я твой тренер. И я забочусь о своих мальчишках.

Я знаю, учитель. Но у меня все в порядке.

Хорошо. Ты хочешь поскорее увидеться с родителями, верно?

Конечно.

Как у них дела?

Отлично.

Как твоя мама?

Отлично.

Рука тренера на его плече. Передай им от меня сердечный привет, ладно? Они должны гордиться тобой. Передай им это от меня. Он поднимается.

Хорошо, передам.

И не забудь — тренируйся изо всех сил! Я хочу, чтобы ты попал в этот автобус до Голуэя.

Ладно.

Но тренер уже отвернулся и уже свистит Сидхарте Найленду, который прыгает, размахивая плавками. А в мелководной части бассейна Дуэйн Греан кричит: мои шорты! мои шорты!

Пар густо клубится и плывет над водой. Но тебе кажется, что он ледяной на ощупь.

Мисс Ни Риайн, несмотря на свои далеко не молодые годы, странную коническую форму грудей и личико, которое — из-за тонального крема — кажется ирисочным, пользовалась в Сибруке славой красотки номер один и была предметом увлечения немалого числа учеников; разумеется, это кое-что говорит о природе самого влечения и его поразительной готовности работать с подручными материалами. Однако со времени появления мисс Макинтайр эта отдельно взятая иллюзия рассеялась, и теперь ирландский язык — всего-навсего очередной скучный урок, который нужно как-то отсиживать.

Впрочем, есть способы облегчить этот процесс. Посередине скучного ряда диалогов в Modh Coinníollach — печально знаменитом своей сложностью условном наклонении в гэльском языке — Кейси Эллингтон поднимает руку:

— Мисс?

— Да, Кейси?

— Я слышал от кого-то, будто Хэллоуин на самом деле зародился в Ирландии, — говорит Кейси, озадаченно наморщив лоб. — Неужели это правда? Не может быть!

Имя ученика, который первым обнаружил, что мисс Ни Риайн когда-то защитила диплом по ирландскому фольклору, предано забвению, но начатое им достохвальное дело живо по сей день. Если ловко направить разговор в нужное русло, то порой один умело заданный вопрос способен сожрать подчистую целый урок.

Кейси Эллингтон узнает, что Хэллоуин — это прямой потомок кельтского обряда Самайн. В старину Самайн, также известный как Feile Moingfhinne — Торжество Белой богини, — был одним из крупнейших празднеств. Он проводился в конце октября и знаменовал собой окончание пастушеского года и начало нового: это была заколдованная пора, когда раскрывались врата между этим миром и Потусторонним, и на земле принимались хозяйничать различные древние силы.

На этот раз руку тянет Митчелл Гоган:

— А что это за Потусторонний мир?

— Ирландский фольклор изобилует сказаниями о загадочном сверхъестественном народе ши, — рассказывает мисс Ни Риайн. — Ши населяли иной мир, который помещался там же, где и наш мир, только оставался невидимым для людей. Слово ши обычно переводят как фея или эльф, — тут все старательно подавляют хихиканье, чтобы отступление ни в коем случае не сделалось короче, — но у этих фей или эльфов не было ни симпатичных крылышек, ни розовых платьиц, они не порхали вокруг цветов. Нет, они превосходили ростом людей и славились своей жестокостью. Они ослепляли людей, крали новорожденных младенцев, заколдовывали целые стада так, что скотина переставала есть и умирала с голоду, — и все это просто ради забавы. Считалось дурным предзнаменованием даже упоминать о них вслух. Накануне Самайна все огни гасили, а все входы в могильники, где, согласно поверьям, они жили, оставлялись открытыми до утренних петушиных криков.

— Значит, они жили в могильниках? — спрашивает Невилл Неллиган, который уже сам не знает — он просто-напросто растягивает посторонний разговор или действительно заинтересован.

— Они жили в земляных укреплениях возле рек, под некоторыми деревьями, в подводных пещерах. А еще они жили в могильных курганах, которыми была усеяна вся земля. Изначально само слово ши и относилось к этим курганам, которые были возведены в эпоху более древней цивилизации, за тысячи лет до кельтов. Позже люди думали, что такие курганы — это дворцы фей, которые связывают их мир с нашим. Появлялись народные сказания о людях, которые засыпали рядом с одним из таких могильников, а просыпались уже поэтами или рассказчиками или обнаруживали дверь в таком холме, пробирались внутрь и оказывались на пиру у подземных духов. Там обязательно звучала сладостная музыка арфы, подавались роскошные яства, прислуживали прекрасные девушки, — но на следующее утро человек просыпался снаружи холма, где уже не было и признака двери, а потом возвращался к себе в деревню и узнавал, что прошло уже сто лет, и все, кого он знал, давно умерли.

Может быть, виновата хмурая погода, этот унылый ветер и костяной треск падающих листьев за окном, или, может быть, все перевозбуждены из-за близости долгожданной дискотеки, — но все эти истории обретают жутковатую осязаемость: их будто кожей чувствуешь — как вызывающий дрожь траурный туман, который стелется в воздухе.

— Но раз они жили в погребальных курганах, — говорит Джефф, будто не верит своим ушам, — значит, они были возвращенными из мертвых… вампирами, зомби?

— Боги, феи, духи — все они вперемешку населяли Потусторонний мир, — говорит учительница. — Возможно, первоначально легенды о феях возникали как истории о том, как мертвецы живут после смерти, как пируют в своих покоях. Или, возможно, это была попытка объяснить, что произошло с предыдущей, докельтской цивилизацией, которая давно исчезла. Но главное — это то, что в пору Самайна все эти странные существа, которые жили бок о бок с нами, но которых мы почти никогда не видели, ненадолго становились видимыми и свободно бродили по земле.

— А куда они потом делись? — спрашивает Винс Бейли.

— Куда кто делся?

— Ну, эти боги, или феи, или кто они такие были?

— Не знаю… — Очевидно, мисс Ни Риайн сама об этом не задумывалась.

— Может, на них метеорит упал, — живо вставляет Найелл Хенаген. — Как на динозавров!

— Может быть, они все еще среди нас… — произносит зомбиподобный голос.

— Джефф, я тебе уже сто раз делала замечания за этот голос!

— Извините.

— Так или иначе, все это нисколько не помогает понять нам Modh Coinníollach. На чем мы остановились?

Мисс Ни Риайн снова переключает внимание на учебник — но в эту секунду как раз звенит звонок. Все, занятия кончились! Мальчишки вскакивают из-за парт; учительница грустно улыбается, поняв, что ее опять провели.

— Ну хорошо. Желаю вам приятно провести каникулы. И повеселиться сегодня на танцах.

— Счастливого Хэллоуина, мисс!

— Счастливого Хэллоуина!

— Счастливого Хэллоуина…

— Джефф, опять ты…

Она умолкает: Джефф уже выбежал из класса…

К четырем часам школа полностью опустела — если не считать небольшого стада, которое снует между кабинетом изобразительных искусств и спортзалом, перетаскивая выкрашенные в черный цвет сети, черепа из папье-маше и частично выпотрошенные тыквы с ножами, еще торчащими из боков. Или она только кажется опустевшей; за этой внешней пустотой стонет воздух, насыщенный ожиданием: тишина кричит, пространство дрожит, переполненное такими лихорадочными и яркими долгожданными фантазиями, что кажется, они вот-вот обретут плоть в этих обезлюдевших коридорах и холлах. Тем временем над старым каменным кампусом собираются хмурые серые тучи — тяжелые, гремящие собственной накопленной энергией.

А наверху, в Башне, хотя солнце еще не совсем зашло — и хотя, конечно же, для остального мира оно официально не заходит еще пять дней подряд, — Хэллоуин уже идет полным ходом. Комната отдыха для младших классов кишит привидениями в простынях, вампирами с пластмассовыми клыками, румяными Осамами Бен Ладенами и закутанными в мантии джедаями. Чудовище Франкенштейна рисует синяки и кровоподтеки на Викторе Хироу (мертвеце); две не до конца запеленатые мумии ссорятся из-за последнего рулона туалетной бумаги; Алый Первоцвет вместе с Зеленым Гоблином вынашивают планы купить выпивки по поддельным документам старшего брата Гоблина. То там, то сям пансионеры постарше, ожидающие, когда за ними заедут, чтобы увезти домой, поглядывают на это свысока и отпускают саркастические замечания. Но ребята их почти не слышат — они слишком увлечены своим делом и своими костюмами, в которых они чувствуют себя как дома.

Но вот последние лучи солнца тают, и воздух мгновенно дрожит — стягиваясь, сжимаясь, как будто ощутив холод. За окном по улице проносятся первые включенные автомобильные фары, а в отдалении, за теннисными кортами, помигивает целый караван других. Эльф и некто, похожий на карликового учителя естествознания, выходят из своей комнаты и стучатся в двери трех соседних комнат.

— Да? — Деннис приотворил дверь лишь на четверть.

— Ну как, ты готов?

— Я-то готов — я жду Найелла.

В коридоре показывается Марио — он идет, пощелкивая пальцами, в темно-коричневом кожаном пиджаке, в непроницаемо-черных очках, с блестящими от геля волосами.

— Ну что, жеребцы, не бьете копытом? Уже скоро начнется.

— Кем это ты нарядился — Фонзом?[20]

— Я изображаю знаменитого бабника Марио Бьянки, — говорит Марио, хлопнув пузырем жевательной резинки.

Деннис молча закатывает глаза.

— Господи, что это за запах такой? — Рупрехт прикрывает нос рукавом своего твидового пиджака.

— Это, друг мой, крем после бритья. Когда-нибудь, если ты начнешь бриться и перестанешь быть геем, ты тоже будешь им пользоваться.

— От тебя пахнет так, как будто тебя замариновали, — говорит Рупрехт.

Марио невозмутимо жует резинку и проводит рукой по напомаженным волосам.

— Ну так чего мы ждем?

— Найелла, — отвечает Деннис, который и сам все еще наполовину скрыт за дверью.

Марио переключает внимание на Скиппи: к его кроссовкам приделаны крошечные крылышки, а на охотничьей шляпе из крепированной бумаги красуется длинное крапчатое перо.

— Ты кто? Погоди, я сам угадаю… Ты, наверно, этот придурковатый эльф из твоей любимой дурацкой игры?

Скиппи трудился над этим костюмом три вечера подряд и в самом деле смотрится настоящим эльфом. Поверх взятого у Рупрехта зеленого вязаного жилета (одного из нескольких), который сел от стирки, он набросил колчан со светящимися палочками — Стрелами Света; Меч Песен из картона и фольги свисает с его пояса в ножнах, смастеренных из рукоятки от теннисной ракетки, вместе со скатанной в свиток картой Страны Надежд (эффект натурального пергамента: пропитать обычный лист бумаги крепким кофе, затем засунуть в духовку, разогретую до 200 градусов).

Наряд Рупрехта куда более прозаичен: штаны, галстук, очки в роговой оправе и коричневый твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, чересчур длинный и недостаточно широкий.

— Слушай, фон Дурень, тебе разве никто не объяснил, что сегодня все наряжаются в костюмы, а?

Рупрехт удивленно моргает.

— Я Хидео Тамаси, — отвечает он.

Марио глядит на него непонимающе.

— Заслуженный профессор физики в Стэнфорде! Который совершил революционный прорыв во всей области космологии! Возможно, крупнейший ученый со времен Эйнштейна!

— A-а, тот самый Хидео Тамаси, — соображает Марио.

Деннис качает головой:

— Вот что я вам скажу, Скиппи с Минетом: я даже не представлял, что вы могли бы выглядеть еще более по-идиотски, чем всегда. Но это что-то особенное.

— Ну а ты, Деннис? — спрашивает Скиппи. — Ты-то кем вырядился?

Не отвечая, Деннис выходит в коридор и делает оборот на 360 градусов в своем помятом темно-сером костюме. Из кармана рубашки торчит целая батарея перьевых ручек, а галстук заколот булавкой с символикой Сибрука.

— Не можешь угадать? Подожди, сейчас я подскажу… — Он обеими руками энергично трет себе лицо и волосы, а потом, растрепанный и раскрасневшийся, громогласно ревет: — Ну вы, разини, шевелитесь живее! Тут вам не детский сад! Стройными рядами — или вон отсюда! Или по-моему — или на помойку! — Его глаза бегают от одного лица к другому, а те между тем уже, похоже, начинают догадываться… — Ну, впрочем, маскарад еще не до конца готов… Точнее, это лишь половина маскарада, — сообщает он как-то загадочно, а потом, повернув голову, кричит в глубину комнаты: — Ну что ты там — готов?

— Готов, — раздается голос Найелла, как будто сильно расстроенный.

— Внимание, джентльмены…

Дверь наконец распахивается, и Деннис, отвесив поклон, как инспектор манежа, отступает в сторону, а в середине комнаты показывается Найелл в чудовищном сарафане в цветочек, в светлом парике и на высоких каблуках. Под платье засунуты два больших шара (наверху) и подушка (в районе живота); на лицо Найелла старательно нанесен слой косметики ядовитых цветов.

Остальные не сразу понимают, насколько гениально задуман этот дуэт, потом наконец кто-то хихикает, а затем хихиканье быстро перерастает в хохот.

— Над чем смеетесь, шуты гороховые? — лает Деннис. — Смех — занятие для болванов! Пометь у себя, Труди… — Тут Найелл послушно лезет в сумочку и достает планшет для записей. — Ван Дорен — временное отстранение от занятий! Джастер — исключение! Этого итальяшку зажарить мне на пицце! Нет, погоди — закатать в рулет! Черт возьми, Труди, почему ты так чертовски медленно пишешь — ты, случайно, не беременна опять?

— Нет, господин, прошу прощения, господин, — фальцетом отвечает Найелл и съеживается.

— Хорошо, молодчина.

Деннис хлопает Найелла по спине, и у того из промежности падает мяч для регби, запеленатый в «фирменную сибрукскую» ткань — синюю с золотом.

— Если он узнает — ты покойник, — говорит Скиппи. — Считай, что ты мертвее мертвых.

— Джастер, когда я захочу услышать твое мнение, я попрошу тебя высказаться, — продолжает Деннис, а потом поворачивается к компании ряженых, которые собирались идти вниз, но тут притормозили и столпились вокруг двери: — Пригладить волосы! Причесать мозги! Повторяйте за мной! Доложите мне, если старик подаст голос! Ну что, ребята, готовы? Ученик Сибрука должен всегда быть готов. Готов работать. Готов играть. Готов слушать своих учителей — особенно же самого великого просветителя из всех, Иисуса. Как-то раз Иисус спросил меня: Грег, в чем твой секрет? А я ответил: Иисус, изучай свои конспекты! Ступай на уроки! Сбрей эту бороду! Заявляешься в первый день на работу одетый как хиппи — конечно тебя распнут, и не важно, кто твой папаша…

И вот таким манером фальшивый и.о. директора и его суррогатная жена выходят из комнаты и, оказавшись во главе процессии, ведут толпу вниз по лестнице, а вокруг них звенит смех остальных мальчишек; мнения разделяются примерно поровну: одни восхищаются их бравадой, другие весело предвкушают момент, когда их поймают с поличным.

— Подождите, я кое-что забыл…

Но никто не слышит, кавалькада уже сбежала вниз по винтовой лестнице. Вернувшись к себе в комнату, Скиппи переворачивает подушку и что-то ищет под ней.

Он уже много дней не принимал таблеток. Отчасти из-за того, что в последний раз, когда он их принимал, его стошнило на Кевина Вонга; но в основном все-таки из-за того, что он увидел ее, из-за того, что те чувства, которые нахлынули на него, прогнали прежние чувства — ну, может быть, не полностью их прогнали, но хотя бы загнали их в какие-то подвальные глубины, откуда уже не доносится их шепот и ворчание. Он по-прежнему волнуется — особенно сегодня, он так и не смог себя заставить ничего съесть, а всякий раз, как он думает о Девушке с Фрисби, а думает он о ней каждую секунду, его сердце бьется со скоростью триллион миль в час, — но это уже волнение совсем другого рода. Это не так, как бывает, когда все мгновения объединяются против него, перебрасывая его от одного мига до другого. Скорее, одно следует за другим, совсем как в рассказах, и воздух вокруг него кажется бурным, чистым и холодным, как будто он стоит под водопадом. Может ли быть такое явление, как счастливый ужас? Скиппи знает одно: ему совсем не хочется отгонять от себя это состояние. Впрочем, на всякий случай он кладет трубочку с таблетками в колчан, а потом бежит догонять остальных ребят, которые ручейком текут по узким, обшитым темными панелями коридорам Башни и выходят в школьный двор, где останавливаются и переводят дух…

Навалилась ночь, кромешно темная — луну и звезды заслонили грозовые тучи, которые, похоже, все еще продолжают прибывать на сцену; в воздухе застыл неподвижный дождь — он не падает, а висит, трепеща, и ждет, когда ты в него шагнешь. Но это еще не все. Из засыпанного листьями проулка, ведущего к пончиковой «У Эда», с улицы, которая змеится мимо резиденции священников, подходя к задним воротам школы Сент-Бриджид, с той дороги у теннисного корта, которая подходит к главному входу, стекается множество костюмированных фигур, и среди этих ковбоев, чертей, пауков-великанов, регбистов, Джейсонов и Фредди, покойников, иллюстрирующих разные стадии трупного разложения, — среди них есть и костюмированные женские фигуры. На автостоянке — настоящее буйство обнаженных ног: поблескивая серебром, они высаживаются из «саабов», «ауди» и внедорожников, а когда эти машины уезжают, обладательницы ног сбрасывают с плеч пальто, открывая не менее обнаженные руки, обнаженные талии и декольте — открытые настолько, насколько это позволяется приличиями.

Похоже, что девушки, в массе своей, пожертвовали творческим подходом в пользу редкой возможности одеться пофривольнее. Шаловливые медсестры вышагивают рядом с эксцентричными ковбойшами; пышнотелая Лара Крофт в ботфортах до бедер несет перламутровый хвост русалки, которая на один головокружительный миг кажется голой выше пояса — пока до тебя не доходит, что на ней трико телесного цвета; женщина-полицейский садомазохистского вида, порно-Клеопатра, четыре пошатывающиеся принцессы, идущие рука об руку на каблучках, подобающих принцессам, по ухабистому переулку; две Женщины-Кошки, уже выгибающие спины друг на друга, целое полчище Бетани в разных обличьях (наряды скопированы с различных видеозаписей), — и все они стекаются в одно место и пристраиваются к очереди, которая стоит на ступеньках, ведущих в спортзал, откуда доносится музыка и заманчиво блестят разноцветные огоньки…

Пансионеры, пытаясь все это рассмотреть, ненадолго останавливаются, словно не желая дальше идти: кажется, они очутились в земном раю, не покидая пределов своей школы, и теперь им страшно, что наваждение вот-вот рассеется, пьянящее видение растает в воздухе… Но потом все как один передумывают и спешат присоединиться к очереди.

На верхних ступеньках Автоматор отдает последние распоряжения Говарду-Трусу и мисс Макинтайр:

— Сейчас семь сорок пять. Я хочу, чтобы в восемь тридцать эти двери были заперты. После восьми тридцати ВХОД КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕН — при любых обстоятельствах! До десяти тридцати вечера никто не должен покидать помещения без вашего разрешения. А если кто-то уходит, то ВОЗВРАЩАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО. Если кто-то будет вести себя вызывающе или неприлично — немедленно вызывайте их родителей. А если кто-нибудь, — тут он повышает голос, — будет иметь при себе или окажется под воздействием алкоголя или каких-либо наркотических веществ, он будет наказан немедленным отчислением до полного выяснения обстоятельств школьным комитетом.

Он бросает испепеляющий взгляд на вереницу скованных внезапным ужасом подростков, которые боятся шелохнуться и пикнуть, чтобы не дохнуть спиртным.

— Хорошо, — говорит и.о. директора.

Он уже опаздывает на свой благотворительный обед в Сибрукском клубе регбистов. Простившись со смотрителями вечера, он спускается по лестнице мимо очереди школьников, направляясь к парковке, и вдруг, уже пройдя несколько шагов от конца этого хвоста, останавливается. Почесав в голове, он оборачивается и медленно шагает назад, как будто и сам толком не знает зачем. Но вот он доходит до Денниса и Найелла.

Среди участников маскарада воцаряется гробовая тишина. Пригладив свой красный галстук, оправив свой темно-серый блейзер, Автоматор, сощурив глаза, пристально глядит на Денниса. Деннис, нарядившийся в точности так же, что-то нервно напевает себе под нос, уставившись на рептильную шею Макса Брейди, который стоит перед ним. Кое-кто из стоящих в очереди уже не выдерживает и хихикает. Всем, кто смотрит на них — а смотрят на них все до одного, — кажется, будто Автоматор глядится в ярмарочное зеркало. Он переводит взгляд на Найелла, а потом снова на Денниса. Он уже собирается что-то сказать, но передумывает; простояв так, в полном молчании, целую минуту, в упор разглядывая Денниса, который вот-вот расплачется, Автоматор наконец, пробурчав что-то, поворачивается и уходит по своим делам.

Все слушают, как замирают его шаги на парковке, как с лязгом открывается и потом захлопывается дверь его автомобиля, как заводится мотор; наконец, когда машина на большой скорости уносится в ночную тьму, наступает всеобщее бурное веселье.

— Вы все отчислены! — кричит и.о. директора Деннис Хоуи. — Хэллоуин запрещен! Созерцайте свои пупы! Воздержитесь от замечаний!

Найелл только трясет головой и молча благодарит Бога, которому он уже обещал никогда больше не слушать Денниса.

Двери открываются, и очередь быстро движется вперед. Но прежде чем начнется вечеринка, остается пройти через последнее испытание — через вестибюль спортзала, где за столом одиноко сидит отец Грин и собирает входную плату. Здесь, при бездушном и беспощадно ярком освещении, все они вновь выглядят детьми — как бы роскошны или причудливы ни были их наряды; школьники проходят мимо стола, бросая в ведерко свои помятые пятерки, а священник благодарит их безличным, подчеркнуто вежливым тоном, стойко отводя взгляд от святотатственных костюмов (а таких здесь подавляющее большинство), не говоря уж об акрах голой, покрытой пупырышками кожи, — и все же по участникам празднества пробегает какой-то холодок, словно их подвергают унижению, и они спешат как можно скорее…

— О, мистер Джастер!

Скиппи неохотно возвращается назад. В чем дело? Он что, не видел, что Скиппи положил деньги? Ресницы священника — длинные и, что удивительно, почти женские — взлетают кверху, открывая черные, как уголь, глаза.

— Кажется, вы теряете крылышко? — Он вытягивает узловатый палец.

Скиппи смотри вниз — действительно, от пятки одного из сапожек из драконьей кожи отстают перья. Он нагибается, быстро закрепляет их, а потом, пробормотав слова благодарности, спешит в зал.

Все остальные уже ушли; всюду темнота, и Скиппи едва ли не вечность блуждает наобум, пробираясь между ведьмами, мутантами, троллями и террористами, не в состоянии опознать никого из знакомых. Все свободное место завешано черными тканями, украшенными звездами, полумесяцами и таинственными рунами. Под потолком, будто неприкаянные души, парят черные воздушные шары, с карниза свисает веревочная черная паутина, из стен выбираются изувеченные манекены, а над будкой диджея, где Уоллес Уиллис — ведущий гитарист «Шэдоуфакса», главной рок-группы Сибрукского колледжа — меняет пластинки, щерится редкозубая тыква, как будто правящая бал на этой вакханалии. Когда глаза Скиппи привыкают к темноте, ему удается опознать почти всех участников карнавала мужского пола. Вон тот Зевс с ватной бородой, в купальном халате, — это Одиссеас Антопопополус; активист ИРА в камуфляже и вязаном шлеме может быть только Муирисом де Балдрейтом. Но некоторые персонажи все еще остаются загадочными. Например, зловещая Смерть, прячущая лицо под капюшоном плаща, ростом не ниже метра девяноста, — кто это? Или вон тот розовый кролик, еще более зловещий, отплясывающий джитеррбаг рядом с Винсентом Бейли и Гектором О’Луни? А все эти девушки — неужели они те самые, которых он видит каждый день, когда они толпятся в «Тексако» в очереди за сигаретами или телефонными карточками? Неужели они все это время втайне и были вот этим? Если бы не выцветшая разметка баскетбольного корта на полу, единственный видимый признак прежнего материального воплощения этого зала, Скиппи бы решил, что по ошибке попал не туда…

— Привет, Скиппи, — говорит замогильный голос. — Поздравляю с Днем мертвецов!

— Спасибо, Джефф.

— Это невероятно, правда?

— Да, просто удивительно…

— Хочешь фруктового пунша?

— Можно.

Эльф идет вслед за зомби к столу, где «Джикерс» Прендергаст разливает всем желающим из огромного чана пунш, приготовленный Монстро из остатков разных баночных фруктовых концентратов. Там уже и Деннис, и Рупрехт; первый только что временно отчислил Джикерса за его вызывающий костюм (он оделся под Мэтса Уайлендера, теннисного аса восьмидесятых), а потом навсегда исключил его из школы за то, что не позаботился подлить в пунш спиртного. Вскоре прибегает Найелл:

— Эй, слушайте все! Марио только что отвергла девушка!

— Ничего не отвергла, ты, придурок в женском платье, — рявкает Марио, явившийся вслед за ним. — Я же тебе сказал: она диабетик, ей нужно пойти вколоть инсулин.

— Да я все видел! — заявляет Найелл с видом нераскаянного злорадства. — От во-рот по-во-рот!

— Смейтесь-смейтесь, мистер Шутник, а вот когда эта телка вколет себе инсулин и вернется, тогда уже мы над вами посмеемся.

— Ну, даже если она не вернется… — тоном утешителя начинает Джефф.

— Вернется.

— Да, но если даже не вернется, то тут еще сколько угодно других дам.

— И почти все они пьяны, — добавляет Деннис.

— Поразительно, — задумчиво говорит Рупрехт, обращаясь к Скиппи, — до чего все это напоминает принцип действия суперколлайдера. Ну, помнишь, там разгоняли два потока различно заряженных частиц почти что до скорости света, а потом сталкивали друг с другом? Только здесь вместо скорости задействованы алкоголь, подчеркнутые вторичные половые признаки и примитивные рок-н-ролльные ритмы.

Скиппи ушел за новой порцией пунша. Рупрехт спокойно вздыхает и смотрит на часы.

Мимо сутенерской походкой проходят Патрик «Всезнайка» Нунан и Оэн «Мастер-Секзекутор» Флинн с пластмассовыми «узи» под мышкой; между ними все еще заметен легкий холодок — остаток тех горячих споров, которые они вели сегодня из-за того, кому наряжаться Тупаком[21]; в споре победил Патрик, вследствие чего Оэн сейчас расхаживает в громоздком костюме, изображая Бигги Смоллза[22]. Из динамиков рвутся оглушительные переливы «Лейлы», композиции группы «Крим»; в диджейской кабинке Уоллес Уиллис кивает сам себе: о да! «Флаббер» Кук, который явился в униформе служащего супермаркета, объясняет аппетитной монашенке, что, хоть тележка и часть его костюма, на самом деле она принадлежит магазину, поэтому он не может покатать ее, хотя ему очень хочется. По краю зала с меланхоличным видом, засунув руки в карманы, прохаживается мистер Фаллон, учитель истории.

— Мне бы хотелось сказать несколько слов о хулиганстве, — вещает Деннис, блестя неподдельным потом. — Здесь, в Сибруке, мы просто не потерпим никакого второсортного хулиганства. Хулиганство должно отвечать тем же высоким требованиям, какие мы предъявляем ко всему остальному. Если вам нужна помощь и вы хотите повысить уровень своих хулиганских выходок, то, пожалуйста, без колебаний обращайтесь ко мне, или к отцу Грину, или к мисс Тимони, или мистеру Килдуффу, или…

Вдруг Джефф Спроук хватает Скиппи за руку и говорит:

— Эй, Скиппи, гляди! Это не твоя девушка — вон там?

— Скиппи?

— …а, Скиппи?

— Эй, да нам тут скоро новый Скиппи понадобится!

Так бывает в кино. Музыка вдруг замолкает, голоса заглушаются, все пропадает и тает — остается только она. Она разговаривает с подругами; на ней длинное белое платье, а в темных волосах посверкивает тонкая диадема. Она сияет так, словно светится изнутри, и хотя Скиппи смотрит прямо на нее, он все равно глазам своим не верит: как она прекрасна! Он смотрит прямо на нее — и не верит своим глазам.

— Вот это да, — говорит Марио. — Пальчики оближешь, вот так телочка! Твое счастье, Джастер, что ты первым на нее глаз положил, а иначе быть бы ей первой кандидаткой в лакомства в особом меню Марио.

— Ты лучше приглядывай за ним, Скип, — говорит Деннис. — Никогда не верь итальяшкам! Нацисты поверили — и что с ними потом стало?

— Тебя сейчас, случайно, не стошнит, как тогда, а? — спрашивает Рупрехт.

— Не могу поверить, что она здесь, — шепчет Скиппи, как зачарованный.

— Скиппи, старина, — Деннис хлопает его по плечу, — какая, в сущности, разница: здесь она или не здесь? Считай, что для тебя она все равно что на Северном полюсе. Или даже на луне.

— А что это за костюм на ней? — спрашивает Найелл. — Вроде похоже на какого-то эльфа из «Властелина колец».

— А может, на девушку из «Лабиринта»?

— Дураки! Она же нарядилась королевой Амидалой из «Призрачной угрозы»!

— А, ты, наверно, имеешь в виду ту сцену из «Призрачной угрозы», где она появляется с диадемой? Ту особенную, волшебную сцену, которой на самом деле не существует? Да?

Но Скиппи не кажется, что она похожа на королеву Амидалу, или на девушку из «Лабиринта», или еще на кого-нибудь. Он и раньше видел красивых девушек — в кино, в интернете, на плакатах или открытках, приклеенных к дверцам шкафов или к стенам комнат в общежитии; но в красоте этой девушки есть нечто большее — нечто невыразимое, гораздо более многостороннее… Она подобна горе невозможной формы, по которой он пытается взобраться, но падает и оказывается внизу, на спине, в снегу…

— Дамы и господа… Сейчас будет доподлинно установлена личность Девушки с Фрисби! — объявляет Джефф, возвращаясь на сцену вместе с Титчем Фицпатриком.

Титч, одетый в красный комбинезон участника «Формулы-1», испещренный логотипами разных компаний, сегодня явно имеет дела поважнее: со всех сторон ему машут, гримасничают и посылают любовные взгляды девушки.

— Ну и где она? — спрашивает он нетерпеливо.

— Вон там, — показывает Джефф своим пальцем разлагающегося трупа. — Рядом с кабиной диджея, видишь?

Титч сжимает губы и, поднявшись на цыпочки, тянет шею в ту сторону, куда показывает Джефф. Скиппи внутренне корчится. Сейчас он узнает ее имя! Мечта обретет реальность! А хочет ли он этого? Он даже сам не знает…

С ней три другие девушки — американская солдатка с умными, острыми чертами лица, аквалангистка в облегающем водолазном костюме и толстушка в каком-то невероятно объемном бальном платье в викторианском стиле, которое постоянно сползает у нее с плеч. Они вчетвером стоят рядышком и о чем-то беседуют; глаза Девушки с Фрисби все время перебегают от танцплощадки к двери, как будто она кого-то ждет.

— Лори Уэйкхем, Джанин Форрест, Шэннан Фицпатрик, Келли-Энн Доуэни. — Титч скучающим голосом отбарабанивает имена девушек. — Наверное, вы говорите о Лори Уэйкхем — это она в белом платье.

Лори.

— А кто она? — спрашивает Джефф.

— Я же только что сказал: Лори Уэйкхем!

— Нет, я о другом: кто она вообще такая?

Титч пожимает плечами:

— Ну, самая обычная принцесса из Фоксрока.

— У нее кто-нибудь есть? — спрашивает Марио.

— Понятия не имею, — равнодушно говорит Титч. — Я видел ее в разных компаниях в «Л-А Найтс». Не знаю, есть ли у нее парень. Она ведет себя так, как будто никто ее недостоин.

— Фригидная, — комментирует Марио.

— Значит, ты хочешь сказать, Титч, что Скипфорд просто впустую тратит время, да? — истолковывает его слова Деннис. — Ты хочешь сказать, что если Скиппи о ней мечтает, то это все равно что какая-нибудь мразь или дрянь будет мечтать о Жизель? Как будто какая-то склизкая дрянь или водоросль начет подкатывать к Жизель и говорить ей, мол, надевай пальто?

— Да он вовсе не хочет ничего такого сказать, — вмешивается Джефф. — Он просто говорит, что она держит себя так, как будто никто ее недостоин. Но это только потому, что она до сих пор не знакома со Скиппи.

— А что такого особенного в Скиппи? Нет, ты не обижайся, Скиппи.

— Ну, например, он же хороший пловец — разве нет? А еще он… Он почти закончил «Страну надежд», да?

— На самом деле, — вдруг вспоминает Титч, — на прошлой неделе я пару раз видел ее с Карлом.

Вдруг все разом умолкают — как будто все слова вдруг засосал какой-то чудовищный вакуум.

— Я видел их однажды в торговом центре, — говорит Титч, ничего не замечая, — а потом еще раз рядом с «Тексако». Не знаю, какие у них отношения. Могу спросить, если нужно.

— Отличная идея! Спроси об этом Карла — и он сюда заявится и расквасит морду Скиппи, тогда мы точно узнаем, что ее уже застолбили.

И, как будто почувствовав на себе взгляд, толстуха в злополучном платье оглядывается и щурится в сторону компании ребят; тут Титч незаметно скрывается в толпе.

— Сочувствую, старик, — говорит Найелл.

Скиппи смотрит в пол, словно разглядывает осколки своей разбитой жизни.

— Мне кажется, тебе нужно просто подойти и поговорить с ней, — советует Рупрехт.

— Жирный болван, ты слышал, что сказал Титч? — набрасывается на него Деннис. — Он же сказал, что видел ее с Карлом. Ключевое слово здесь — Карл. А это означает: или убирайся подальше, или начинай рыть себе могилу.

— Он же сказал, что только видел ее с Карлом, — поправляет его Рупрехт. — Ведь могут быть сотни причин, почему они оказались вместе.

— Ну конечно. Наверно, они вместе посещают клуб филателистов.

— Может, уже хватит об этом? — безутешно говорит Скиппи.

— Но с Карлом! — говорит Рупрехт. — Да кто бы захотел крутить любовь с Карлом?

— Идиот! Так устроены девчонки, — презрительно говорит Деннис. — Чем больший ты козел — тем длиннее очередь из девок, желающих тебе отсосать. Это научный факт!

— Нельзя просто так сказать, что нечто является научным фактом, — возражает Рупрехт.

— А я вот взял и сказал, толстожопый! Что ты-то об этом знаешь? Тебе-то кто-нибудь когда-нибудь отсасывал, а?

— Твоя мать, — шепотом суфлирует Рупрехту Джефф.

— Твоя мать, — говорит Рупрехт Денису.

— Мачеха, — хмуро уточняет Деннис.

— А может быть, Рупрехт и прав, — говорит Найелл. — И вообще — разве Карл здесь?

— Ну, может, хватит уже об этом говорить? — протестует Скиппи.

— Нет, ну если они парочка — значит, они бы и здесь были вместе, разве нет?

— Мне кажется, существует единственный способ установить истину: если Скиппи подойдет к этой девушке и поговорит с ней, — повторяет Рупрехт.

— Да заткнитесь вы все наконец, мать вашу! — кричит Скиппи. — Почему вы не можете просто взять и заткнуться?

Они удивленно замолкают, и некоторое время стоят молча. Потом Марио, отпустив какое-то сальное замечание насчет девок, поворачивается и самозабвенно погружается в гущу танцующих, за ним, уже посмеиваясь, следуют Деннис с Найеллом. Рупрехт похлопывает Скиппи по плечу, а сам еще раз украдкой глядит на часы. Скиппи смотрит на Лори. Остальные две девушки одновременно что-то говорят ей; она кивает, но как будто не слушает, с бешеной скоростью нажимая большим пальцем на кнопки телефона. Лучше бы он никому никогда не говорил про нее, сам ничего не знал бы о ней — тогда бы он мог продолжать смотреть на нее в телескоп, как раньше. А теперь — правильно Деннис сказал: хотя она здесь, рядом, но она для него — все равно что на другом конце света.

— Не сдавайся, Скиппи, — бубнит прямо ему в ухо голос Джеффа. — В Хэллоуин происходят странные вещи…

И тут, прямо посреди гитарного рывка в «Отеле ‘Калифорния’», одного из любимых шлягеров Уоллиса Уиллиса, музыка замолкает, свет гаснет, и в этом междуцарствии тьмы вдруг раздается оглушительный удар грома, словно какое-то огромное, бесформенное черное животное зарычало прямо у них над головами. Все весело кричат. Скиппи сжимает руку вокруг рукоятки меча.

За окном сверкает молния. Карлу мерещится, что он слышит веселые крики и смех. Его (Морганов) телефон показывает 19:49, что значит 7:49. Он опаздывает. Лори-лгунья весь вечер засыпала его эсэмэсками.

Идешь на дсктк? Приходи, будет весело

и

Мы пойдем пить в 4 за цркв будешь?

Снова сверкает молния, теперь он представляет, как спортзал загорается, как все пылает и все внутри кричат.

Он уже приготовился идти, в 19:20 надел куртку и взял из-за динамика таблетки. На пустынной автостоянке за церковью он заставит ее поработать за них. Все ее подружки ушли, у нее по щекам текут слезы. Извини, цена выросла. У нее нет выбора. Она поворачивается, ее пояс щелкает, она спускает джинсы и нагибается, и он трахает ее прямо там, на мокрых от дождя ступеньках, а Бог подсматривает за ним сквозь витражное окно церкви.

Но у порога комнаты он остановился — и все еще стоит. У края его кровати, в телевизоре, какой-то кретин поет кретинскую песню перед столом, за которым сидит куча кретинов.

Внизу, перекрывая звуки дождя, мать Карла разговаривает по телефону:

— Нет, я просто не понимаю, почему машина, которая стоила шестьдесят восемь тысяч евро, постоянно ломается! Вот чего я не понимаю! Я говорю — разве это не странно, что она все время ломается, эта расчудесная машина, которая стоила шестьдесят восемь тысяч евро?

Она у телефона уже полчаса и все время повторяет одно и то же. А иногда она просто плачет или кричит, но одновременно и плачет, так что не разберешь, что именно она говорит.

— Ладно, поезжай обратно на поезде, слышишь, поезжай обратно на поезде, а они — надеюсь, они доставят ее тебе обратно в Дублин, надеюсь, это входит в обслуживание, которое они предо… Да — а почему это они не хотят? Все это очень разумно, да — а как насчет расходов там, на месте? Ночевать в гостинице — это не расходы?

На дсктк о боже! Нам так скучно где ты?

— Потому что это было бы очень мило — да, именно! Потому что тебе здесь место — у себя дома, с женой и ребенком! Послушай — нет, не нужно мне это название… Что я буду делать с этим названием го… Какой смысл, если ты никогда не отвечаешь за свои… Дэвид!

Карл слышит, как голос матери переходит в какой-то визгливый рык, почти как у мисс Пигги из «Маппет-шоу»:

— Нет уж, не надо, в таком случае оставайся лучше там! Давай оставайся там в гостинице со своим инструктором по теннису, или стоматологом-гигиенистом, или со своей… Нет, это ты ведешь себя неразумно! Это ты неразумен, раз не понимаешь, что у тебя есть — а у тебя есть любовь! Тогда давай лучше… Нет! Нет, Дэвид, уже поздно… Уже поздно, можешь не беспокоиться… Нет, уже нет! Ты лишился этого права, когда поставил свою… стоматолога-гигиениста на пути к собственному счастью… Ладно, расскажешь все это моему адвокату, потому что… Нет, теперь я запираю двери…

Скоро тут запрут двери!

Звякают ключи, поворачивается замок, гремит цепочка, захлопываются окна, а затем мать возвращается к телефону, чтобы проорать: «Ты слышал?» Потом она идет обратно в гостиную, шаркает, похоже, что-то тащит и роняет, а затем принимается плакать в голос, как дитя.

В телевизоре трое мужчин хлещут четвертого крапивой, у него уже вся спина огненно-красная, и в передышках между воплями он вопит и смеется одновременно. Карл делает звук погромче, а затем еще и в стерео, так что музыка из телешоу и музыка из стерео врезаются друг в друга и перемешиваются, и у Карла в мозгу не остается места ни для чего другого. Он лежит на кровати, а того типа уже бьют по пяткам кувалдой, и все смеются.

Почему не приходишь????

Через 15 мин все закроется!!!!

Хрен тебе, сучка, сегодня тебе придется еще где-нибудь добывать таблетки. Карлу очень скучно. Он вытаскивает из стены канцелярскую кнопку и проводит ею себе по руке, а потом быстро опускает рукав, потому что дверь в его комнату приоткрывается: там стоит мама. В тени ее лица не видно. Но Карл даже за шумом от телевизора и стерео слышит ее сопение.

— Карл, детка?

Он не отвечает.

— Карл, выключи ненадолго музыку, ангел мой.

Он сердито фыркает, потом направляет пульт от стерео на стерео, а пульт от телевизора на телевизор. Как ему надоело пользоваться двумя разными пультами! Картинку Карл не выключает — и, вместо того чтобы смотреть на мать, продолжает глядеть на экран, где парни с молотком смеются, а другой парень, закрыв глаза и раскрыв рот, катается от боли.

— Ах, Карл… — Мать некоторое время стоит у окна, держа занавеску между двумя пальцами. — Ах, мой милый…

Потом она валится набок, на кровать Карла, рядом с его коленками, зажав себе нос и рот, и тихонько хнычет. У нее длинные позолоченные ногти, заостренные, как когти какого-то золотого животного, а на шее ожерелье с крупными сверкающими камнями, как будто она только что пришла из модного ресторана, после ужина с какой-нибудь важной персоной, хотя на самом деле она съела в полном одиночестве на кухне что-то диетическое, разогретое в микроволновке.

— Иногда… — Она поднимается и вытирает сопли из-под носа, — даже когда два человека очень, очень любят друг друга, в их жизни наступает момент…

Тут телефон Карла опять чирикает. На этот раз пришла эсэмэска от Барри.

Старик девки выглядят зашибись

у меня 2 если не придешь дам ей 1

У Карла стынет кровь в жилах.

— Последнее время мы с отцом никак не можем найти общий язык. Нет, никто не виноват, просто иногда так складываются отношения…

Барри дает ей таблетки. Барри шутит с ней. Барри рассказывает ей всякие умные вещи.

— …видит бог, мы много раз пытались поговорить, пытались как-то все уладить, но в конце концов…

Барри запускает руки ей в джинсы. Барри трахает ее в туалетной кабинке — ее сиськи в руках Барри, а Барри вращает глазами и выстреливает всем своим запасом ей прямо в лицо!

— …нет выбора. — Мать Карла глядит на него моргающими блестящими глазами и продолжает дрожащим голосом: — Но и я, и папа, мы оба хотим, чтобы ты знал… Это не значит, что мы меньше любим тебя, понимаешь? Понимаешь, милый?

Белая сперма Барри медленно стекает по ее щеке.

— Нет! — кричит Карл.

— О, бедный мой ребенок! — Мать Карла принимается всхлипывать. — Бедное мое дитя! — И она притягивает его голову к себе на грудь — гораздо сильнее, чем можно было бы ожидать. — Ах, детка, все будет нормально, обещаю тебе, я так тебя люблю, Карл, всегда буду тебя любить, больше всего на свете, больше всего…

Он притиснут к ее груди, он слышит, как внутри нее плещется морская соль, как будто держишь возле уха раковину и слышишь шума моря, фальшивого моря… Она продолжает говорить и плакать, а в окно хлещет дождь. Карл уже чувствует, как у него слипаются глаза. Но тут он видит, как эта сучка стоит на коленях и сосет член Барри! Он снова раскрывает глаза и смотрит на часы. 20:30. Он силой высвобождается из объятий матери:

— Мне пора идти. Я уже опаздываю на дискотеку.

— Конечно, иди, дорогой. Я не хочу, чтобы наши неурядицы портили тебе жизнь. — Мать вытирает щеку тыльной стороной ладони и фальшиво улыбается сыну. — Мы будем сильными, будем помогать друг другу, да?

— Я правда опаздываю, — повторяет Карл.

Он встает, застегивает куртку, не глядя на мать, хотя чувствует на себе ее взгляд.

— Ты будешь там красавчиком из красавчиков, — говорит она и снова принимается плакать.

Карл выбегает из комнаты и сбегает по лестнице. К входной двери приставлены два стула, а из двери гостиной наполовину торчит кушетка. Карл относит стулья обратно на кухню.

У меня 2 если не придешь дам ей 1

Он заталкивает кушетку на место, потом подходит к входной двери, чтобы открыть ее. Но входная дверь заперта. Он откидывает цепочку, отодвигает засов и поворачивает ключ в замке. Но дверь все равно заперта! Черт! У него стучит в висках. Лори снимает трусы, Барри засовывает в нее пальцы.

— Мама! — орет Карл.

Она не откликается.

— МАМА! — орет он еще громче и взбегает назад по лестнице.

— Я здесь, дорогой, — отзывается слабый голос из ее спальни.

Он толкает дверь. Там все красное и золотое. Мать сидит на краешке кровати и смотрит телевизор. В руке у нее стакан, а между пальцами зажата белая пластмассовая трубочка — это фальшивая сигарета, которую курят, чтобы отвыкнуть от настоящих сигарет.

— Там дверь, блин, заперта! — сообщает Карл.

— Ой, деточка, прости, я забыла…

Она берет сумочку и копается в ней, разыскивая ключи. Потом перебирает ключи и, найдя нужный, протягивает Карлу всю связку:

— Можешь оставить их у себя на ночь, зайчик. Когда вернешься, положи их на стойку. Я приняла таблетку снотворного и никуда уже не буду выходить.

Карл, хрюкнув от отвращения, хватает ключи.

— Желаю хорошо повеселиться, мой милый, — говорит она ему вдогонку. В ее голос уже снова прорываются слезы. — Обо мне не беспокойся.

Карл отпирает входную дверь и выходит на холодное, мокрое от дождя крыльцо — и вот тут ему в голову приходит идея. Вначале он даже сам не понимает, что это — идея. Это всего лишь два слова, которые отложились у него в мозгу: КЛЮЧ и ТАБЛЕТКА. Он не знает, что эти слова там делают. Он останавливается на ступеньке, хмурится и уже кладет руку на дверную ручку, чтобы захлопнуть дверь. КЛЮЧ ТАБЛЕТКА КЛЮЧ ТАБЛЕТКА, эти слова пялятся на него, как глаза с картины. Мозг Карла не привык к идеям вроде КЛЮЧ ТАБЛЕТКА, и КЛЮЧ вначале он отказывается ТАБЛЕТКА как-то сложить их вместе — а затем, сами по себе, они вдруг соединяются, встают на свои места, и — вот она, идея, хотя еще секунду назад там была пустота! Наверное, с Барри такое постоянно происходит. Идея так и закипает у него в крови, и Карл проскальзывает обратно в дом! Захлопывает дверь изнутри. Немного выжидает, прислушивается — по-прежнему ли мать в кровати. А потом тихонько прокрадывается вверх по лестнице, оттуда — в ее ванную комнату.

Он видит себя в зеркале над раковиной. Идея прямо написана у него на лице — в виде самодовольной ухмылки. Он осторожно подносит ключи к свету и перебирает их. Выбрав крошечный серебристый ключик, он вставляет его в крошечный серебристый замочек в зеркальном шкафчике. Ключ беззвучно поворачивается. Карл вращает глазами и дергает за ручку. Дверца бесшумно открывается.

Шкафчик забит до отказа. Тут трубочки, флаконы, коробочки, таблетки всевозможных цветов, форм и размеров — и все с белыми ярлычками, на которых написано имя матери Карла. Если б здесь был Барри, он бы, наверно, объяснил, что для чего. Но Карлу нужна только одна штука.

Барри говорил, это называют препаратом для изнасилования на свидании. Это такая таблетка, которую подмешиваешь девушке в питье, и она так возбуждается, что готова исполнить любое твое желание. А на следующий день она уже ничего не помнит.

Что, специально придумали такие таблетки, чтобы насиловать девушек? — удивился Карл.

Да нет, ее придумали как снотворное, но потом кто-то обнаружил, что если ее принять вместе с алкоголем, то она вытворяет и все эти прочие вещи.

Снотворные таблетки.

Тогда она сделает все что захочешь.

Это и есть идея Карла насчет Лори.

Но есть одна проблема. Ярлычки, приделанные к флакончикам и коробочкам, не говорят, где же они, эти снотворные таблетки. На них написаны только названия — длинные диковинные названия, которые ускользают из памяти, не успеваешь их дочитать до конца. Они напоминают имена каких-нибудь королей из истории или названия неведомых планет. Их сотни. Карл уже думает, не позвонить ли Барри, чтобы спросить — что это за таблетки такие? Но тогда ему придется выложить Барри свою идею, а этого он не хочет делать, пока Барри там наедине с девушкой, иначе Барри может прийти в голову та же идея. Тогда его посещает другая идея — вывалить в сумку все флакончики и коробочки и принести на дискотеку, а Барри уж пускай сам выбирает нужные! Он уже поднимает руку, чтобы схватить флакончики с нижней полки, как вдруг слышит какие-то шорохи в соседней комнате. Он замирает, и потом бежит прятаться за дверь душа, но ничего не происходит. Может быть, это были только звуки телевизора. Однако из-за двери душа он замечает нечто такое, чего не видел раньше: на подоконнике, рядом с кремом «Ледишейв», стоит белая коробочка, откуда серебряным язычком торчит упаковка таблеток.

Ярлык ничего ему не говорит — очередное жуткое непонятное название. Но внутри коробочки он находит инструкцию, сложенную как дорожная карта:

ЗЕНОГИПНОТАН — снотворное, которое поможет вам уснуть. ЗЕНОГИПНОТАН — это действующее вещество, подобное бензодиазепину, член циклопирролоновой группы веществ. При бессоннице примите одну таблетку ЗЕНОГИПНОТАНА за час до отхода ко сну. НЕ УПОТРЕБЛЯЙТЕ С АЛКОГОЛЕМ. Не управляйте опасными механизмами. НИКОГДА НЕ ПРЕВЫШАЙТЕ РЕКОМЕНДУЕМУЮ ДОЗУ. Во время или после приема ЗЕНОГИПНОТАНА вы можете испытать некоторые или все следующие побочные эффекты: сонливость, рвота, потливость, утомление, головокружение, скачки либидо, потеря зрения, антероградная амнезия, дезориентация, притупление эмоций, депрессия, тревога, бессоница. Известно, что прием бензодиазепина и подобных бензодиазепину веществ способен вызывать другие реакции, — такие как беспокойство, возбуждение, агрессивность, бред, бешенство, кошмары, психозы, неадекватное поведение другие поведенческие отклонения. В случае появления подобных реакций прием препарата следует прекратить. Прием просроченного препарата может вызывать головные боли, мышечную боль, помрачнение сознания, повышенную тревогу, гиперчувствительность к свету, галлюцинации, эпилептические припадки, дереализацию, деперсонализацию, самоубийство. В случае негативных побочных эффектов, пожалуйста, проконсультируйтесь у врача.

Держи-ка, Лори, я принес тебе выпить. Спасибо. Он мысленно улыбается ей так, как обычно улыбается Барри, и одет в смокинг а-ля Джеймс Бонд. Почему ты не пьешь? — спрашивает он.

Попозже, говорит она.

Он улыбается. Он не понимает, что происходит. Почему ты не выпьешь сейчас? — спрашивает он.

Мне сейчас не хочется пить, говорит она. Ее глаза — как две таблетки.

Пей, говорит он. Она пятится. Что такое? Он хватает ее за запястье. А ну пей! Она не хочет, она борется с ним. Он злится все больше и больше, он пытается поднести ее руку со стаканом ко рту — а у нее глаза наполняются слезами, и вот она роняет стакан, и питье проливается в серый туман его воображения. Я никогда не стану с тобой трахаться! — кричит она. Карл начинает реветь — это уже не слова, а настоящий звериный рык, он уже складывает руки в кулаки, нет — в целые дубины, и заносит их над съежившейся девушкой…

— Карл?

Он замирает. Неужели он шумел вслух? Или ему померещился этот стук в дверь?

— Карл? — За дверью стоит мать. — Это ты, зайчик?

Черт, черт, черт! Он запихивает коробочку с таблетками в задний карман, потом отпирает дверь. Мать в домашнем халате. Она глядит на него непонимающе.

— Я думала, ты ушел, — говорит она.

— Нет, — говорит Карл, — я кое-что забыл.

— А что ты делаешь в моей ванной? И почему аптечка открыта?

От нее пахнет алкоголем. Карл представляет, что таблетка уже растворилась в ее крови. Завтра она ничего не будет помнить. Он медленно вытягивает руку и касается ее руки. Халат шелковистый на ощупь.

— Ты просто спишь, — говорит он.

Она моргает, глядя на него.

— Тебе снится сон, — говорит он.

Она закрывает глаза и кладет ладонь на лоб. А потом говорит — скорее тихонько шепчет:

— Я вспомнила… Ты же не надел костюм.

— Что не надел?

— Костюм. Для танцев. Костюм для маскарада.

Костюм! Черт! Он совсем забыл!

Сибрукский регбийно-футбольный клуб — отличное пристанище для бывших выпускников всех лет, тут можно и выпивать, и вести деловые переговоры, тут не мешают ни пьянчуги-грубияны, ни женщины, да и расположен он, как пограничный пост, в паре миль от школы: это достаточно близко, чтобы можно было вызвать оттуда Автоматора, если что-нибудь — если вдруг что-нибудь — пойдет вкривь на школьной дискотеке. И.о. директора не скрывал своего недовольства тем, что оставляет вечеринку на попечении двух новичков, точнее — одного новичка и Говарда. Поначалу Говард даже задумался: единственно ли их неопытность тревожит Грега? Или, быть может, тот уловил какой-то тайный трепет? Может быть, он заподозрил, что и сами надзиратели нуждаются в надзирателе?

Пока что у Грега мало оснований для беспокойства. Все разворачивается правильно, по сценарию. После головокружительного легкомыслия первого получаса ученики остановились на вполне управляемом, среднем уровне истерии. Что касается смотрителей дискотеки, то они едва ли словом друг с другом перемолвились. Мисс Макинтайр с самого начала сказала, что, раз их всего двое, самое разумное — это разделиться: а Говард как думает? Конечно, энергично согласился он, конечно. И с той минуты они работают в разных концах зала. Время от времени он замечает, как она проплывает за всей этой кутерьмой, и тогда она машет ему рукой, а он наскоро изображает улыбку, прежде чем она снова поплывет дальше — сияющим флагманским кораблем идущей в наступление армии красоты. А кроме этого — ничего, даже ни малейшего волнующего шепотка.

Слоняясь по залу, он спрашивает себя: а чего он, собственно, ожидал от сегодняшней ночи? До сих пор он притворялся, что вовсе ничего не ожидает; он вызвался на эту должность в состоянии какого-то преднамеренного транса, как бы старательно не замечая самого себя, отключив всякую способность к самокритике. И еще сегодня вечером, разговаривая с Хэлли, он отчасти совершенно искренне ворчал на скучное задание, которое на него взвалили. И только сейчас, когда стало предельно ясно, что ничего не произойдет, мысль об ожиданиях становится неминуемой и материализуется в виде уколов разочарования, и одновременно эти ожидания предстают в холодном свете дня абсурдными, фантастическими и наивными. Как же он мог позволить себе настолько потерять голову из-за пары каких-то игривых замечаний? Неужели он так легко готов был предать Хэлли? Да что же он за человек? Неужели он действительно этого хочет?

Аудиосистема играет песню Дэвида Боуи «Молодые американцы», и Говард испытывает новый приступ боли — на этот раз у него острая тоска по дому — по тому дому, откуда он ушел меньше двух часов назад. Нет, он ничего такого не хочет. Он не собирается рушить свою жизнь из-за какого-то дешевого служебного романа. Сегодняшний вечер стал и тревожным звонком, и отсрочкой смертного приговора. Когда он вернется домой, то начнет наверстывать упущенное; а заодно он возблагодарит Бога за то, что не приблизился к Орели настолько, чтобы вконец запутаться.

Однако вначале он должен, ни на что не отвлекаясь, заняться своими надзирательскими обязанностями, хотя, если не считать многозначительного покашливания в сторону парочек, которые переходят к слишком пылким ласкам, делать особенно нечего — разве что прокладывать извилистый маршрут из одного конца зала в другой, играть роль лишнего человека, бесцельно потягивающего свой пунш — который, кстати, так же отвратителен, как тот, что подавали им на такой же дискотеке четырнадцать лет назад. Четырнадцать лет! — думает Говард. Половина жизни! Продолжая свой невидимый путь, он начинает развлекать себя тем, что накладывает на толпу образы и лица из собственного прошлого, словно он снова проходит по нему — призраком из будущего… Вот Том Рош, одетый гладиатором, еще целый и невредимый: не обращая внимания на девочек, которые порхают вокруг него как колибри, он разговаривает о регби с молодым Автоматором, который выполняет роль смотрителя вместе с Киппером Слэттери и Вялым Дином. Вот Фарли, на две головы выше всех остальных, в костюме Мистера Ти, в котором он выглядит еще худее, чем есть на самом деле, и Гвидо Ламанш с рукавами спортивной куртки, закатанными а-ля Крокет из «Полиции Майами», — он отпускает остроты девицам, слегка разинувшим рты, будто фокусник, демонстрирующий карточные фокусы. А вот и сам Говард, одетый ковбоем: самый обыкновенный, наименее противоречивый костюм, какой он сумел придумать, хотя сейчас ему мерещится в нем предательский каламбур, придуманный роком (Говард-Пастух[23]). Но нет, это прозвище было еще далеко впереди; ему было только четырнадцать лет и еще никакие нити судьбы ни к кому его не привязывали, или, во всяком случае, не просматривались; никто из них еще не знал, какой будет их жизнь, они думали, что будущее — это чистый лист, на котором можно написать все что хочешь.

От этих мыслей его пробуждает какой-то шум у основных дверей. Он стихает, как раз когда Говард проходит мимо, этот гул от отдельных ударов, слишком яростных и беспорядочных, чтобы их можно было назвать стуком: скорее это кто-то колотит, колошматит в дверь. Говард осматривается по сторонам. Похоже, кроме него, никто ничего не слышал: двери находятся по другую сторону от гардероба, а музыка внутри заглушает все, кроме самых громких, шумы снаружи. Но Говард его слышит, когда этот шум повторяется: это усиливающийся шквал колотящих и молотящих звуков, словно некая буйная, нечеловеческая сила отчаянно пытается вломиться в помещение.

Говард запер эти двери, согласно инструкции Автоматора, ровно в половине девятого. Другая дверь — в дальнем конце зала — ведет к уборным, к раздевалкам в цокольном этаже и к Пристройке; но все основные двери заперты, и сейчас войти в школу или выйти из нее можно только через эти двери, которые невозможно открыть снаружи — если, конечно, не взломать их.

Пока он стоит там, стук прекращается, но, после нескольких секунд колючей тишины, раздается один тяжелый удар. Небольшая пауза — и снова удар. На сей раз шум слышат и мальчишки с девчонками, стоящие поблизости; они тревожно смотрят на Говарда. У него голова идет кругом. Да кто же там? В его уме мгновенно проносятся самые разные мрачные мысли: банды грабителей, ненавидящих школу, явились терроризировать их под острием ножа, под дулом пистолета, решили устроить резню на Хэллоуин… Колотят все громче: двери трясутся, засов гремит. Хотя большинство все еще не понимают, откуда доносится этот шум, волнение уже просочилось на танцплощадку: все замирают, разговоры затихают. Что делать? Звонить Автоматору? Или в полицию? Нет времени. Сглотнув, Говард входит в темный гардероб и приближается к двери.

— Кто там? — выкрикивает он.

Он уже ожидает, что сейчас сквозь дерево с треском проломится топор, просунется щупальце или металлический коготь. Но ничего не происходит. А потом, когда Говард уже было успокоился, дерево вновь прогибается под очередным ударом. Говард, выругавшись, отскакивает назад, а потом открывает предохранительный замок и распахивает дверь.

Снаружи его ждет неистовая плотная тьма, как будто все пространство над землей оказалось захвачено зловещими грозовыми тучами. Закутавшись в эту темноту, изготовившись для нового удара, стоит одинокая фигура. Говард не может разглядеть, кто это; пошарив у себя за спиной, он находит выключатель и включает свет.

— Карл?

Он вглядывается в вычерненное лицо. Мальчишка одет в повседневную одежду — джинсы, рубашка, ботинки, — он лишь вымазал лицо сажей. Какой убогий костюм — и от этого еще более пугающий.

— Можно я войду? — спрашивает мальчишка.

У него мокрая одежда — наверное, шел сильный дождь. Он всматривается куда-то выше и ниже руки Говарда, которой тот, как бы обороняя свои позиции, перекрыл дверной проем.

— Карл, двери заперли полчаса назад. Сейчас я не могу никого больше впускать.

Карл, похоже, не слышит его — он то тянет шею вверх, то нагибает голову, извивается и съеживается, пытаясь украдкой увидеть танцплощадку. Потом он вдруг снова переключает внимание на Говарда и говорит:

— Пожалуйста!

Очень странно слышать от него такое слово. Мгновение Говард колеблется. Как-никак, это же начало каникул, да и Автоматора здесь нет — кто увидит? Но с мальчишкой что-то явно не так, и Говарда это настораживает.

— Извини, — говорит он.

— Что? — Карл разжимает обе руки.

Кажется, он становится крупнее с каждой секундой, как будто принял какое-то волшебное питье из «Алисы в Стране чудес». Говард невольно пятится.

— Ты знаешь правила, — говорит он.

Карл долго нависает над ним, таращась своими белыми глазами из черной маски. Говард без всякого выражения смотрит на него, не дыша в этом колком воздухе, готовясь в любой миг увернуться от кулака, который может метнуться в его сторону. Но этого не происходит; мальчишка наконец разворачивается и медленно спускается по ступенькам.

Тут же решимость Говарда сменяется чувством вины.

— Карл! — окликает он мальчишку. — На, возьми. — Говард протягивает ему зонтик, забытый отцом Грином под столом. — Вдруг опять дождь польет, — говорит он. Карл тупо смотрит на загнутую черную ручку, оказавшуюся у него под носом. — Не беспокойся, — добавляет зачем-то Говард, — вернешь после каникул. Я все объясню.

Мальчишка, не говоря ни слова, берет зонт. Говард провожает его взглядом — Карл шагает по скользкой от дождя улице, через интервалы света, отбрасываемого фонарями: целый ряд белых лун на фоне беззвездного неба. Потом, вздохнув, Говард закрывает дверь и запирает ее на засов.

Вернувшись в зал, он видит, что вечеринка все еще в самом разгаре. Он ловит на себе взгляд мисс Макинтайр — она стоит в углу, скрестив руки; он слабо улыбается в ответ, а потом поспешно удаляется с танцплощадки: диджей Уоллес Уиллис ставит мелодию для медленного танца — и дети, до этого скакавшие слитной дружелюбной массой, в один миг перестроились, разбившись на душевно обнявшиеся парочки, целующиеся на разные лады, в зависимости от опыта и страсти.

Укрывшись за стойкой с пуншем, Говард трет глаза и смотрит на часы. Осталось два часа. Вокруг него все те, кого не пригласили и кто сам не набрался храбрости никого пригласить на танец, заняты энергичной болтовней — лишь бы только не замечать грандиозного замедленного эротического действа, совершающегося на танцплощадке. Звучит композиция «Ю-Ty» «С тобой или без тебя» — и, слушая ее, Говард вдруг осознает, что именно эту самую песню он просидел здесь с точно таким же пуншем четырнадцать лет назад. Господи, ну и работенка! В последнее время и шагу нельзя ступить без того, чтобы не провалиться в люк, ведущий в его собственное прошлое!

Пять месяцев назад Говард побывал на встрече выпускников 93-го года, «10 лет спустя», в этом же самом зале. Эта встреча, которой он долго боялся, оказалась на удивление приятной. Ужин из трех блюд, полный бар, жены и подруги оставлены дома до следующего дня, на который был намечен «Гольф-пикник для выпускников с супругами»; нелестные клички были преданы забвению, обиды и раздоры прошлых лет никто не ворошил. Всем хотелось предстать в выгодном свете, предъявить свое взрослое «я», успешно вышедшее из подростковой куколки. Бывшие одноклассники совали Говарду свои визитные карточки, вынимали из бумажников и показывали фотографии детишек, помахивали руками с обручальными кольцами и трагикомически вздыхали. Каждое новое повторное знакомство демонстрировало истину столь же шокирующую, сколь и банальную: люди вырастают и становятся зубными врачами.

И все-таки никто из них не был слишком убедителен. Если тебе довелось видеть, как кто-то стреляет из носа горошинами или целых пятнадцать минут пыхтит и никак не может вспрыгнуть на гимнастического коня, то как-то трудно всерьез воспринимать этого человека как ведущего юриста ООН или управляющего хедж-фондом в частном банке, — не важно, сколько с тех пор утекло лет. Тогда — не меньше, чем сегодня, — Говарду казалось, что этот зал наполнен пародиями и подделками. И сам он тоже был поддельным типичным «мальчиком с плаката»: ведь он просто сменил роль — из одного из учеников превратился в одного из учителей, из ребенка — во взрослого, причем, как говорится, просто так вышло. Это всего лишь стало одним из событий в длинной и запутанной череде других событий, сам он не пережил никакого великого катарсиса или прозрения, никакой внутренней трансформации или эволюции, которая действительно помогла бы ему узнать нечто такое, чему стоит учить других; нет, все было так, будто просто вызвали к доске какого-то ученика из среднего ряда и попросили его заменить учителя, а между делом, заодно, ему нужно выплачивать ссуду за дом и изводить себя вопросом: жениться или не жениться.

Он глядит на море медленно плывущих в танце голов и пытается представить себе, как будут выглядеть его мальчишки через двадцать лет: редеющие волосы, пивные животики, фотографии детишек в бумажниках. Неужели все в этом мире играют в одну и ту же игру — пытаются выдавать себя за кого-то другого? Неужели мрачная правда заключается в том, что вся система состоит из отдельных элементов, ни один из которых не понимает, что он делает, и все они выходят из школы, чтобы дальше жить по трафаретам, заготовленным для них еще при рождении: банкир, доктор, управляющий гостиницы, торговый агент… Точно так же, как и сегодня, они распределяются в соответствии с невидимыми, уже предопределенными симметричными ролями: ботаники и качки, потаскушки и кобели…

— Где витаете? — слышит он женский голос прямо у себя в ухе.

Говард подпрыгивает. Ему улыбается мисс Макинтайр:

— Как вы тут?

— Прекрасно. — Он уже взял себя в руки. — Скучаю.

— А кто там стучал в дверь?

— Карл Каллен. Он хотел войти.

— Вы его не впустили?

— Он был не то пьян, не то под дурью. — Говард отвечает лаконично. — К тому же он сам знал, что в это время двери уже заперты.

— Я рада, что мне самой не пришлось с ним разговаривать, — говорит она, и в ее голосе, что бывало не часто, слышится уважение.

— Ну да… — Говард пожимает плечами. — А на вашем фронте что новенького?

— Я устроила облаву на женский туалет. — Она показывает два больших пакета, забитых звякающими бутылками. — Вы бы видели их личики!

— Вы их выгнали?

— Нет… Мне стало их жалко. Не повезло им. Я просто зашла в кабинку. — Она ставит пакеты на стол и просматривает этикетки. — Вы только поглядите! Я чувствую себя Элиотом Нессом[24]. — Она снова вскидывает голову. — Так о чем вы думали?

— Думал? — переспрашивает Говард, как будто ему не вполне знакомо это слово.

— Только что. Вы явно были мыслями где-то далеко.

— Я думал, почему это диджей крутит все эти старые песни.

— У вас был печальный вид, — говорит она. Потом кладет палец ему на грудь и смотрит на него, совсем как электрик — на гнездо из проводов. — Готова поспорить, — произносит она медленно, — что вы думали о танцах, на которые ходили, когда были так же юны, и удивлялись, куда утекло столько времени, и что сталось со всеми вашими тогдашними мечтами, и вообще — похожа ли ваша жизнь на ту, о какой вы когда-то мечтали.

Говард смеется:

— В самую точку!

— Вот и я о том же думаю, — говорит она с грустью. — Похоже, это неизбежно.

Она поворачивается в сторону зала, где под «Диких лошадей» «Роллинг Стоунз» почти неподвижно раскачиваются сдвоенные силуэты.

— Ну а у вас как прошла эта дискотека?

— В каком смысле?

— Говард, эта игра в ничего не понимающего дурачка уже не кажется такой очаровательной. Вы кого-нибудь закадрили? Вы танцевали медленный танец? Или стояли среди неудачников у стенки?

Говард хочет соврать ей, но потом решает сказать правду:

— Стоял среди неудачников.

— Как и я, — кивает она печально.

Говард, не веря своим ушам, всматривается в нее:

— Вы? Хотите меня убедить, что вас никто не хотел поцеловать?

— Ну что тут можно сказать… Да, я была классическим гадким утенком. — Она глядит в сторону. — И вам совсем не хочется наверстать упущенное время?

Говард вздрагивает:

— Как?

Она пожимает плечами, мотает головой в сторону толпы:

— Не знаю. Увезти домой одну из этих нимфеток. Им наверняка понравились бы дополнительные занятия с симпатичным преподом. Они так великолепны, правда? И до чего они тощие — господи, некоторые, наверно, целую неделю ничего не ели!

— Для меня они слишком юны.

— Возьмите сразу двух. Четырнадцать плюс четырнадцать — как раз двадцать восемь.

— У меня есть подруга, которая, скорее всего, будет против.

— Жаль, — говорит она двусмысленно.

Она замолкает и слушает музыку, предоставляя Говарду теряться в догадках: что это было?

— Вот отличная песня, — вдруг замечает она, а потом решительно спрашивает Говарда: — Хотите потанцевать?

Только каким-то чудом Говард умудряется не выронить из рук бумажный стаканчик с пуншем:

— Здесь? Сейчас? С вами?

Она поднимает бровь — ни дать ни взять девчонка-сорванец! У Говарда в душе поднимается целый вихрь из цыплячьих перышек.

— Нам нельзя, — запинаясь, выговаривает он, а потом торопливо добавляет: — Не то что мне не хочется… Но, сами понимаете — на глазах у детей все-таки…

— Тогда давайте ускользнем отсюда куда-нибудь! — шепчет она.

— Куда-нибудь? — переспрашивает он.

— Где никто нас не увидит. На пять минут. — Ее глаза сверкают, глядя на него, как два зеркальных шара.

— Но как же… разве Грег не велел… — Он машет в сторону ряженых подростков.

— Пять минут, Говард! Разве за это время может произойти что-то страшное? Только до конца этой песни, а она уже подходит к концу… мы просто выйдем в коридор… Ух, мы сделаем себе по «космополитену»!

Она видит на его лице выражение мучительных колебаний: он глядит на нее умоляюще — совсем как животное, которое просит избавить его от страданий, — и она берет его за руку.

— Вы это заслужили, Говард, — говорит она. — Вы обязаны станцевать хотя бы один медленный танец в своей жизни.

Свет горит тускло, и ему кажется, что вряд ли кто-нибудь заметит, как они выходят.

«Дикие лошади» сменяются песней REM «Все делают больно», продлевая массовые поцелуи еще на три минуты. К темному углу, в котором парень в костюме участника гонок «Формула-1» присосался ко рту сексапильной секретарши, неровной походкой идет девушка в злополучном платье, похожем на распадающийся свадебный торт. Она дрожащим голосом зовет его:

— Титч!

«Формула-1» не обращает на нее внимания. Она нерешительно ждет, потом стучит его по спине:

— Титч!

Он отрывается от партнерши и раздраженно оглядывается. Сексапильная Секретарша смотрит волком на Свадебный Торт и вытирает рукавом влажный подбородок.

— Титч, нам надо поговорить, — заявляет Свадебный Торт.

А в другом месте девушка, наряженная гангстером 30-х годов, с нарисованными усами, подходит к сексапильной девушке-рядовому и Принцессе:

— Эй, Алисон? О боже! Извини, Джанин, сзади ты вылитая Алисон!

— Ничего страшного, Фиона! Кажется, Алисон где-то с Максом Брейди.

— Спасибо!

Гангстер 30-х годов идет дальше. Сексапильная Рядовая немедленно перестает улыбается и говорит Принцессе:

— Вот сучка! Это же надо — сзади я вылитая Алисон Камминс! Да у нее жопа в три раза больше моей!

— Фиона в этом прикиде похожа на лесбиянку, — замечает Принцесса.

— Тупица долбанутая — вот она кто, — говорит сексапильная Рядовая.

Принцесса, Рядовая, Аквалангистка и Викторианская Дама, похожая на свадебный торт, знали, что опасно проносить сюда выпивку, и поэтому они выпили заранее: каждая по три «бризера» и по стопке водки — по правде говоря, никто так и не допил водку, кроме Викторианской Дамы, а потом она все норовила упасть по дороге сюда, и остальным девушкам пришлось чуть ли не на руках ее нести мимо этого противного старикашки-священника. И все равно Принцесса по-прежнему чувствует себя не в своей тарелке, а Рядовая — еще более неуютно. На автостоянке она приняла две таблетки, и теперь говорит очень быстро, очень громко и довольно бессмысленно.

— Похоже, Келли-Энн все-таки отловила Титча, — говорит Принцесса, глядя на сцену, которая разыгрывается в углу.

— О боже! Неужели она ему прямо сейчас расскажет? — говорит Аквалангистка.

— И на что она только рассчитывает? — говорит Рядовая. — Что он прекратит целоваться с Эммери Фокс, упадет перед ней на одно колено прямо здесь, в этом вонючем Сибрукском спортзале, и скажет: «Ах, Келли-Энн, пожалуйста, выходи за меня замуж!» Да — так, что ли?

— Он очень недурен собой, — замечает Принцесса.

— Да ничего в нем нет особенного, — отмахивается Рядовая. — Он же просто мальчишка, понимаешь?

Между девушками вклинивается силач с усиками с закрученными концами, в трико леопардовой расцветки и, улыбаясь, переводит взгляд с одной на другую. Они, в свой черед, глядят на него с выражением откровенной гадливости, как смотрят обычно, ну, скажем, на насильников. Силач удаляется — и уже не выглядит очень-то сильным.

— Господи, как меня достали эти вонючие мальчишки, — стонет Рядовая. — Мне нужен мужчина!

— Мне тоже, — говорит Принцесса.

— О боже! Лори, не смотри туда — но этот чертов тип, этот Робин Гуд, опять страшно на тебя пялится, — докладывает Аквалангистка.

— Господи, да чего ему нужно?

— Давай я подкачу к нему и скажу, чтобы перестал тебя напрягать.

— Не трать зря кислород!

— А что слышно от Прекрасного Принца? — спрашивает Рядовая.

У Принцессы вытягивается лицо.

— О, Лори… — Рядовая, как бы утешая подругу, кладет руку ей на плечо. — Не порти себе вечер из-за него. Выключи телефон и перестань о нем думать!

— Да я о нем и не думаю, — бормочет Принцесса, и волосы падают ей на лицо.

— Он бы хоть колеса принес, — говорит Рядовая. — Господи, какая же тут скучища! Сибрукские парни такие бесхребетные! — Она убирает руку, обхватывает сама себя обнаженными руками. — Ужасно трахаться хочется!

Посреди танцплощадки Найелла/Труди остановила по пути из уборной сногсшибательно красивая девушка, одетая Наташей Фатале — главным врагом Американского Лося Бульвинкля. Девушка интересуется, откуда он взял такую губную помаду. Найелл, обильно потея, не может решить, что же ей ответить. Сказать ей, что взял помаду у сестры и не знает, как она называется? Или выложить ей правду — что он влюбился в эту помаду в маленьком магазинчике в Сэндикоув-виллидж? Сногсшибательная девушка терпеливо ждет. Найелл чувствует, что одна из его грудей начинает неудержимо выползать из корсета.

Тем временем Деннис и Скиппи, попивая пунш, наблюдают за Рупрехтом, который каким-то образом вступил в беседу с девушкой.

— А кто он — парень из «Каратиста»? — Девушка пытается перекричать музыку.

— Он почетный профессор физики из Стэнфорда, — кричит ей в ответ Рупрехт.

Девушка совершенно не знает, что на это сказать; постояв некоторое время молча, она просто сдается и уходит. Рупрехт, который начал разговор только из-за того, что эта девушка, одетая пикантной официанткой, несла шоколадный торт (который оказался ненастоящим), видя, что диалог оборвался, возвращается к остальным — одновременно с Марио, который, судя по выражению лица, чем-то недоволен.

— Как успехи, Марио? — с невинным видом спрашивает Деннис.

— Пф! На хрен этих зеленых школьниц! — Марио презрительно отмахивается. — В Италии я предпочитаю встречаться с девушками из колледжа: им лет девятнадцать-двадцать, они хорошо знакомы с техникой секса. А эти девицы — зажатые и фригидные, они даже не знают, как себя вести.

— И в науке они не соображают, — добавляет Рупрехт.

— Да еще эта музыка — что это за тормозное старье? Оно совершенно не подходит к моему стилю!

Марио не единственный, кого не устраивает такая музыка. В диджейской кабинке Уоллес Уиллис только что переключился с «Лед Зеппелин» на «Теперь все хорошо» и так углубился в классические переборы Пола Коссоффа, что поначалу не обращает внимания на сердитые голоса, доносящиеся откуда-то снизу: «Эй ты, босяк!», «Эй, парень, ты чего это, не слышишь?» Наконец до него доходит, что эти голоса обращаются к нему, и он вглядывается поверх стенки кабины: там стоят двое мелких воинственного вида подростков в штанах размером чуть ли не с холодильник. Они как-то непонятно жестикулируют:

— Да-да, ниггер, мы к тебе обращаемся!

— Черт, ты что за музон тут крутишь, а?

Уоллес, который одет в старомодный матросский костюм и держит огромный леденец, снимает наушники.

— Что? — переспрашивает он.

— Ниггер, это дерьмо слушает мой папаша! — говорит один из подростков.

— Да, чувак, что это такое — «Сто величайших реклам джинсов» или что? — добавляет другой, размахивая у него перед носом пластмассовым пулеметом.

— Это бесплатный концерт, — сообщает он им.

— Эй, мне плевать, сколько тебе это стоило — пятьдесят вонючих долларов или больше, — давай поставь что-нибудь такое, басовое!

— Да, ублюдок, это тебе не какая-нибудь вечеринка на дне рождения твоей тетушки Мейбл, включи нам хип-хоп, собака!

— Заявки не принимаются, — отвечает Уоллес.

— Ты совершаешь ошибку, — предупреждает один из голосов.

— И.о. директора назначил диджеем меня, — строго отвечает Уоллес и снова надевает наушники.

Два рассерженных гангстера — оба, конечно, белые, как ни стараются изображать чернокожих — пялятся на него еще немного, а потом неожиданно исчезают.

Посреди следующей песни — «Не вешай трубку» Тото — звук вдруг вырубается. Толпа, потоптавшись на месте, застывает в замешательстве. На этот раз уже нельзя сказать, что виновата гроза, потому что проигрыватели включены и дискотечные огни по-прежнему мельтешат над замершими головами. Наверное, где-то отсоединился провод. Уоллес Уиллис ищет глазами взрослых помощников, но нигде не видит мистера Фаллона и мисс Макинтайр. Он отпирает низкую дверцу своей кабины, спускается вниз и нагибается, чтобы внимательнее рассмотреть клубок проводов на полу, но тут снова включается музыка. Все радостно визжат и опять пускаются в пляс. Но песня, которая звучит, — это совсем не та, которую ставил минуту назад Уоллес; больше того — этой песни вообще нет в его коллекции, составленной для вечеринки! Подождите, кричит он, перестаньте танцевать, это не та песня! Но, похоже, никто его не слышит: отбрасывая гангстерские тени, все слишком заняты тем, что трясутся как сумасшедшие под басовые звуки контрабандной песни…

Басовые. Только теперь до Уоллеса дошло, что случилось. Это не сбой в программировании, не повреждение, вызванное грозой, и провода тут ни при чем. Его аудиосистему похитили! Те парни в огромных штанах!

Я — ящик шампанского, а она свалилась с фургона; я убиваю потаскуху, как святой Георгий убил дракона…

Нагнувшись, он перебирает провода в надежде найти то место, где произошла подмена. Но здесь так темно, а скачущие на танцплощадке так разошлись, что Уоллес, после того как на него три или четыре раза случайно налетели, решает, что лучше разыскать учителей. Однако, даже обойдя по кругу весь зал, он не может их найти. Уоллес начинает тревожиться. Самозваная музыка оказывает странное действие на школьников — они кричат все громче, скачут все быстрее, танцуют все разнузданнее. Похоже, ситуация вот-вот выйдет из-под контроля. Где же учителя-смотрители? В голове мелькает страшная мысль: может быть, за их исчезновением тоже стоят те парни в широченных штанах? Он вспоминает, что у них на шее болтались «узи»: а вдруг теперь вся вечеринка оказалась в руках вооруженных гангстеров, любителей рэпа?

— Это же для благотворительности! — громко кричит Уоллес.

Но никто его не слышит. Представив себе обоих несчастных учителей, связанных где-то в шкафу, он спешит к черному ходу, продираясь через множество корчащихся тел, которые еще минуту назад принадлежали щуплым глупышам-второклассникам, а сейчас, как бы купаясь в свете совсем нового цвета, кажутся совершенно незнакомыми…

Кучке мальчишек удалось поймать несколько черных шаров, похожих на заблудшие души, они развязали им пупки и всосали их содержимое; теперь они подпевают, перекрывая басовые звуки рэпа, голосами, скрипучими от гелия, словно хор гангстеров-крыс. Один из них — полковник Килгор, с короткой сигарой в зубах, со щеками, вымазанными дегтем, — лезет в свой маскарадный костюм и вытаскивает телефон; нажав кнопку, он видит текст сообщения:

Впусти меня

Распихивая танцующих своим пулеметом, он направляется к главным дверям…

У нее жопота, /А у меня широта,/ Мы связаны не-рас-тор-жи-мо, как жирная еда и сердечный приступ…

Танцпол вибрирует от низких звуков; та застоявшаяся, чужеродная энергия, что до этого кипела лишь где-то по краям, теперь стекается отовсюду, заполняет все пространство, как невидимый газ.

— Эй, Скипфорд! Гляди — твоя девчонка осталась одна!

— Ее подружку стало тошнить, она убежала, ступай же поговори с ней! Эй, она смотрит на нас! Эй, привет! Давай сюда, к нам… А? Ты что?

— Что ты делаешь, черт возьми?

— А в чем дело? Ты же хочешь с ней поговорить, верно? Ты хочешь с ней поговорить или нет?

— Ну да, только не прямо сию секунду…

— Скиппи, если ты хочешь с ней поговорить, могу подарить тебе свою ключевую фразу: сто процентов успеха и надежная гарантия от провала. Я несколько месяцев разрабатывал эту формулу лично для себя, для своих нужд, но с тобой поделюсь, потому что ты мой друг, и уж лучше эта знойная телочка достанется тебе, чем Карлу, который столько раз плевал мне в тарелку, что и не сосчитать. Ну вот, слушай: когда я вижу пташку, которую мне хочется закадрить, я подхожу к ней и говорю: извини, детка, но ты топчешь мой член!

Озадаченные взгляды.

— Объясняю: потому что у меня такой длинный член, что он вылезает из штанов и волочится по полу.

Молчание. Потом кто-то говорит:

— Скиппи, а теперь я дам тебе один совет: никогда, никогда не делай ничего, что советует тебе Марио. Никогда!

— Да, Скиппи, просто подойди к ней и скажи: привет. Этого достаточно.

— Ладно, я немножко подожду, и потом…

— Сделай это сейчас — ее подружки могут вернуться в любую минуту.

— Да, а не то кто-нибудь другой к ней подвалит.

— Меня, кажется, тошнит…

— Это настоящая любовь, — насмешливо говорит Джефф.

— Давай, Скип, — Карла же здесь нет!

— Джастер, я как исполняющий обязанности директора приказываю тебе подойти к этой девушке и познакомиться с ней, — командует Деннис. — Больше того… Эй, куда это он? Эй! Она в другой стороне!

Рупрехт плетется вслед за другом.

— Что случилось?

— Скажи им — пусть отстанут. Я не хочу с ней сейчас говорить.

— Но почему?

— Мне нехорошо. Я задыхаюсь.

— М-м-м. — Рупрехт поглаживает подбородок. Пускай он никогда сам не был влюблен, зато он хорошо знает, что такое задыхаться. — Может, тебе вот это поможет.

И он что-то кладет ему в руку. Скиппи смотрит на это что-то и успевает опознать синюю трубочку с Рупрехтовым ингалятором от астмы, и в этот самый момент Деннис, подкравшись сзади, толкает его обеими руками с такой силой, что Скиппи летит прямо на Девушку с Фрисби.

— Кто-то же должен был что-то сделать, — ворчливо объясняет Деннис, как бы в ответ на осуждающие взгляды остальных. — Иначе бы он так до конца жизни сох по этой красотке.

— Интересно, говорит ли он ей мою коронную фразу? — Марио тянет шею, чтобы лучше видеть.

— Мне кажется, он вообще ничего не говорит. — Рупрехт задумчиво грызет большой палец.

— Совершенно неважно, что он ей скажет, — говорит Деннис. — Скиппи и эта девушка — из двух совершенно разных миров. Это все равно как если бы рыба пыталась познакомиться с супермоделью. Эта рыба могла бы сколько угодно стараться и отпускать лучшие на свете остроты — а что толку? Она все равно останется рыбой — с чешуей, хвостом и так далее.

— Тогда зачем же ты его толкнул к ней? — спрашивает Джефф.

— Чтобы вернуть его на землю, к реальности, — с сознанием собственной правоты заявляет Деннис. — Чем скорее он обнаружит истину, тем лучше. Знойные красотки вроде нее не станут крутить романы с худосочными сопляками вроде него. Не станут, и все тут! Так устроен мир.

Все задумчиво молчат, а потом Джефф говорит:

— Так обычно устроен мир. Но как знать, может быть, сегодня все иначе?

— А почему, скажи, сегодня все должно быть иначе, а, глупая ты задница?

— Потому что сейчас Хэллоуин. — Джефф поворачивается к Денису своей пластилиновой маской, изображающей трупное гниение, и принимается говорить своим любимым замогильным басом: — Это древнее празднество Самайн, когда ворота между нашим миром и Загробным царством открываются и потусторонняя нечисть беспрепятственно проникает на землю. Все законы теряют силу, и все становится не таким, как всегда…

— Не сомневаюсь, — говорит Деннис. — Только сегодня еще не Хэллоуин. Сегодня пятница, двадцать шестое октября.

Рупрехт, беззвучно захлебнувшись, смотрит на часы, а потом, не говоря ни слова, мчится к боковой двери и вылетает в коридор. Деннис, Марио и Джефф удивленно переглядываются. Они еще никогда в жизни не видели, чтобы Рупрехт так быстро бегал.

— М-м-м, — говорит Деннис задумчиво. — Кажется, я понимаю, что ты хотел сказать.

И они с усилившимся интересом принимаются вновь наблюдать за Скиппи.

Пока, как и можно было предсказать, дела идут плохо. Он врезался прямо в нее, наполовину расплескав ее напиток, и теперь она глядит на него со смесью ужаса и презрения, причем второе начинает побеждать первое с каждой секундой, пока он стоит перед ней, подергиваясь, моргая и не произнося ни слова. Но он никак не может придумать, что ей сказать! Вблизи она еще прекраснее, и всякий раз, как она на него смотрит, он чувствует, будто в него ударяет молния.

— М-м, извини, — наконец выдавливает он из себя.

— Ничего страшного, — говорит девушка с нескрываемой иронией.

Она уже делает шаг в сторону, хочет отойти от него. Он импульсивно преграждает ей путь.

— Дэниел, — выпаливает он. — Так меня зовут.

— Отлично, — отвечает девушка, а потом, видя, что он не трогается с места, с явной неохотой произносит: — Лори.

— Лори, — повторяет он, а потом, подергиваясь и моргая, снова впадает в молчание.

Где-то за кулисами его мозг мечется, силясь потушить вспыхнувший сразу повсюду пожар, и кричит ему: скажи что-нибудь еще! скажи что-нибудь еще! Но мозг не подсказывает ему, что именно нужно говорить, поэтому он раскрывает рот, понятия не имея о словах, которые оттуда сейчас вылетят, и вдруг слышит собственный голос:

— Тебе нравится… йетзи?

— Что такое «йетзи»? — Она произносит это слово тоном упреждающего презрения — такого жгучего, что могло бы прожечь даже металл.

Вид у девушки такой, как будто она вот-вот умрет от скуки.

— У тебя колес нет? — спрашивает она.

— У меня есть ингалятор от астмы, — быстро отвечает он. Девушка просто молча смотрит на него.

— М-м, — мычит он.

Все его тело будто стонет в агонии! Он не сдержался — ведь ингалятор у него прямо в руке! Теперь он смотрит себе на башмаки — от одного опять отваливается крылышко. Ему хочется провалиться сквозь землю — и тут его осеняет. Он запускает руку в колчан со Стрелами Света и…

— Вот что у меня есть, — чуть дыша, он протягивает ей трубочку.

— Что это? — спрашивает она без особого энтузиазма.

— Это… м-м, это таблетки от тошноты в дороге.

— От тошноты в дороге?

Скиппи молча кивает. Она пристально смотрит на него, как будто ждет, чтобы он завершил свою мысль.

— Но ты же никуда не едешь, — говорит она наконец.

— Нет, но…

Он хочет рассказать ей про эти таблетки — что они уносят тебя вдаль, хотя ты остаешься где и был; но не успевает он это сказать, как это кажется ему ужасно глупым, и он осекается, прогнувшись под тяжестью собственной глупости. Она права: он же никуда не едет. Он все испортил, навеки, и нет никакого способа как-то стереть это из ее памяти. Теперь ему хочется одного: чтобы все закончилось.

— Нет, — повторяет он.

Девушка хмурит лоб, как будто что-то подсчитывает в уме. А потом говорит:

— А что будет, если смешать таблетки от тошноты с ингалятором от астмы?

— Не знаю, — отвечает Скиппи.

Она смотрит куда-то поверх его плеча, и вдруг ее глаза застывают и расширяются. Скиппи оборачивается, чтобы тоже поглядеть в ту сторону, и видит, что главные двери отперты. Это странно: его часы показывают только 9:45.

— Все это страшно убого, — решает девушка. — Я ухожу отсюда.

Не успевает Скиппи ничего сказать, как она уже идет прочь — и каждый ее шаг ударяет кувалдой по его сердцу, разбивая его на крошечные кусочки. Потом она останавливается и — через плечо, таким тоном, каким разговаривают с бездомной собакой где-нибудь в парке, — осведомляется:

— Идешь со мной?

Скиппи почему-то начинает лопотать что-то о том, что нужно спрашивать разрешения, прежде чем куда-то выйти. Но она уже далеко, где-то в середине зала.

— Эй, подожди!

Он идет вслед за ней и догоняет ее, когда она уже входит в гардероб; оттуда они бок о бок выходят в ночную темноту.

— Ни хера себе, — говорит Деннис.

— Да, мощная штука этот Хэллоуин, — замечает Марио. — Может, этими сверхъестественными силами как раз и объясняются мои сегодняшние таинственные неудачи с дамами. Раз уж прирожденный неудачник вроде Скиппи сумел вот так запросто закадрить эту сексапильную курочку, — значит, творится действительно черт знает что.

Тем временем сквозь толпу проталкивается какая-то долговязая тень. Еще один провал: это тень, от которой все отшатываются. Она вращает глазами и скалит зубы, она хватает по пути всех девушек, срывает маски и буравит их взглядом, а потом отпихивает в сторону. Ей попадается на глаза девушка, которая, спотыкаясь, вся в слезах, идет в другом направлении; пышное платье соскальзывает с плеч, так что кажется, будто она пытается высвободиться из объятий огромной бело-розовой медузы. Тень устремляется к этой девушке, хватает ее за запястье и притягивает к себе.

— Где твоя подруга? — повелительно спрашивает тень. — Лори — где она?

Но плачущая девушка вместо ответа только разражается новыми рыданиями. Тень ругается и идет обратно, толкая всех направо и налево, хотя перед ней и так все расступаются.

Говард и мисс Макинтайр не возвращаются в спортзал после того, как песня заканчивается. Как только они выходят за дверь, их околдовывает вид ночной школы. В этой чернильной, скованной сном тишине знакомые школьные коридоры кажутся подземными помещениями какого-то мавзолея, где уже много веков не ступала нога человека; Говард невольно борется с искушением кричать, улюлюкать, скакать и шуметь, чтобы взорвать эту гулкую тишь. Каждый шаг словно обещает увести их в глубины неисследованной территории. Вскоре музыка становится лишь отдаленным невнятным шумом.

Наконец они входят в кабинет географии. У них над головами продолжает непрерывно бушевать гроза, словно они оказались в подбрюшье какой-то небесной транспортной развязки, где каждую секунду с грохотом сталкиваются бестелесные локомотивы.

— Мы сейчас быстренько выпьем, а потом вернемся туда, — говорит мисс Макинтайр.

Она ищет среди конфискованных бутылок в пакетах нужные ингредиенты (похоже, она всерьез говорила о «космополитенах»), а Говард, засунув руки в карманы, разглядывает картинки на стенах. Кабинет географии от пола до потолка увешан фотографиями, картами и иллюстрациями. Одна стена целиком отведена под аэрофотоснимки Земли: вот буйные цветные волны, которые оказываются — если прочитать текст под ними — облаками вокруг Эвереста, вот вид сверху на ледяные щиты Патагонии с радугой, вот сотни тысяч фламинго, летящих над озером в Кении, вот голубые капельки Мальдивских островов. На другой стене изображения счастливых сборщиков бананов в Южной Америке, счастливых шахтеров в Рейнско-Рурской долине, счастливых племен в тропических лесах соседствуют с диаграммами, иллюстрирующими темы «ОСНОВНЫЕ ПРЕДМЕТЫ ЭКСПОРТА ЕВРОПЫ», «МИНЕРАЛЫ И ИХ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ», «КОЛТАН — ПУТЬ ОТ КОНГО ДО ТВОЕГО ТЕЛЕФОНА!». Этот кабинет — просто храм, посвященный гармоничному устройству мира: тут собран целый арсенал, описание множества фактов и процессов — природных, научных, сельскохозяйственных, экономических, причем все они мирно сосуществуют на этих стенах, тогда как человеческие результаты и побочные эффекты всех этих взаимодействий — принуждение, истязания, порабощение, с которыми связан каждый заработанный доллар, каждый шаг на пути к пресловутому прогрессу, — все это оставлено для его, Говардова, предмета — истории, этого темного двойника, кровавой тени географии.

— Мне очень нравятся эти вулканы, — говорит он, остановившись у изображений возле двери. — Сейчас мало где увидишь вулканы.

— Водка… клюквенный сок… черт, нужно еще что-то… — бормочет себе под нос мисс Макинтайр. — Я не расслышала — вы что-то сказали?

— Я просто вспомнил, что вы раньше говорили — про то, как Земля рождалась из столкновения всех этих могучих сил… Это правда: смотришь на все эти картинки — и понимаешь, что мы сейчас ходим по декорациям невероятного эпического фильма, съемки которого прекратились сто миллионов лет назад…

— «Куантро»! — выкрикивает она и снова зарывается в пакеты с бутылками. — «Куантро», «Куантро»… а-а, да ну его к черту! — Она делает глоток из водочной бутылки, потом передает бутылку Говарду: — Выпейте тоже, это вас согреет.

— Ну, ваше здоровье, — говорит он.

Она игриво ударяет кулаком по донышку бутылки. Он делает глоток. Водка, обжигая все внутри, течет в желудок. Чтобы отвлечься от неприятных ощущений, он говорит:

— Теперь я совсем не слышу музыку.

— Мы вернемся туда через минуту, — говорит она, заскакивает на учительский стол и садится, скрестив ноги; оттуда она насмешливо смотрит на Говарда, будто бесенок с поганки. — Так, значит, вы тоскуете по палеозою — верно?

— Сейчас как-то уж слишком все спокойно. Никакого горообразования, все те же материки и океаны. Ну, изредка погибнут в землетрясении несколько тысяч человек — и нет катастрофы страшнее.

Она выслушивает это с лукавой улыбкой, как игрок, которому выпали сразу десятка, валет, дама, король и туз одной масти, хотя игра идет всего лишь на спички.

— Драматические события, возможно, еще впереди, — говорит она. — Вот это все, например. — И показывает на доску у себя за спиной, где написано мелом:

Глобальное потепление:

Обезлесение −> опустынивание

Исчезновение ареалов −> уменьшение биоразнообразия −> массовое вымирание

Повышение температуры −> засухи −> неурожаи

Таяние ледниковых покровов на полюсах −> подъем уровня мирового океана −> наводнения

Изменение курса Гольфстрима −> континентальное оледенение −> ледниковый период

— Ледниковый период! Да, для большинства людей это было бы катастрофой, правда? Или если Дублин, Лондон, Нью-Йорк вдруг окажутся под водой?

— Это верно, — соглашается Говард.

— Некоторые ученые считают, что мы уже перешли черту, после которой возврат невозможен. По их подсчетам мир, который мы знаем, просуществует еще лет пятнадцать. А мы, возможно, окажемся самым последним поколением нашего биологического вида. — Она быстро произносит все это самым обычным разговорным тоном, как будто это просто запутанный длинный анекдот с несмешным концом, не предназначенный для юных ушей. — Ребята к этому очень серьезно относятся. Сдают в утиль банки из-под кока-колы, используют энергосберегающие электрические лампочки. Вчера они все писали письма китайскому послу. Китайское правительство собирается строить плотину в месте, находящемся под охраной ЮНЕСКО, угрожая разрушить дома миллионов людей, в том числе народа накси — а это один из последних народов в мире, где сохранился матриархат, — вы не знали, Говард? Ребята были так рассержены! Но большинству людей, похоже, все это совершенно безразлично.

— У них нет вас — той, которая бы их вдохновляла, — замечает Говард.

— Думаю, мы даже представить не в состоянии, что наш образ жизни когда-нибудь изменится, — продолжает она, не обращая внимания на его неуклюжую лесть. — Не говоря уж о том, что ему вообще настанет конец. Точно так же, как здесь мальчишки иногда делают глупости — ну, например, карабкаются на электрические столбы, прыгают на скейтбордах с трехметровых стен — просто потому, что не могут себе представить, что это такое — покалечиться. Им кажется, что можно так рисковать вечно. Так же и мы. Но ничто не длится вечно. Цивилизации приходит конец, всему приходит конец — вы же этому учите их на своих уроках истории, да?

Она произносит эти слова нежно, будто напевает колыбельную. Ее колено, обтянутое чулком, касается его бедра. Кажется, сам воздух искрится.

— История учит нас тому, что она ничему не учит, — вспоминает Говард.

— Это отнюдь не говорит в пользу учителей истории — правда? — шепчет она ему.

Стоя перед ней у доски, Говард вдруг сознает, что позади него сейчас пустые школьные парты и никто в целом мире не знает, где они сейчас.

— Так научите вы меня чему-нибудь, — подстрекает он ее. — Займитесь моим образованием.

Ее глаза блуждают по потолку: она делает вид, будто ищет там какую-то мысль; потом, подавшись вперед, она сообщает ему доверительным шепотом:

— Мне кажется, вы больше не влюблены в свою подругу.

Это болезненный укол, но Говард продолжает улыбаться:

— Значит, вы видите меня насквозь?

— Вас нетрудно раскусить, — говорит она, проводя кончиком пальца по его лицу. — У вас все здесь и так написано.

— А может быть, я тоже вижу вас насквозь, — парирует Говард.

— Вот как? И что же вы видите?

— Вижу, вы хотите, чтобы я вас поцеловал.

Она смущенно смеется и свешивает ноги со стола.

— Это не то, что вы видите, — говорит она.

Она уходит в дальний конец класса, оправляя платье. А потом дружелюбным, но безличным тоном, в точности как телеведущая, задающая очередной вопрос гостю, произносит:

— Расскажите, почему вы ушли с фондовой биржи, чтобы стать учителем. Вы внезапно ощутили потребность делать что-то осмысленное? Или погоня за богатством вас перестала привлекать?

Говард понимает, что это просто обруч, через который ему нужно проскочить; он допустил промах, и этот диалог, при всей его искусственности, — единственный возможный путь назад, к тому, что эти губы обещали ему еще несколько секунд назад. Он некоторое время молчит, обдумывает свою тактику, удерживает прежнюю позицию у стола, а потом отвечает таким же ровным, приятным тоном:

— Ну, скорее, это я перестал привлекать погоню за богатством.

— Погорели, — говорит она без всякого выражения.

Говард пожимает плечами. Он вдруг осознает, что все это до сих пор слишком чувствительно, чтобы просто иронизировать или слишком беспечно обсуждать.

— Такое случается, — говорит она. — Это тяжелая работа, она не всем подходит.

— Люди, которые лишились своих денег, были менее философски настроены.

— Поэтому вас и прозвали Говардом-Трусом?

— Нет.

— Значит, это как-то связано с тем, что произошло в карьере Долки? — Ее глаза, сощурившись, хищно смотрят на него. — С тем прыжком на эластичном тросе? Когда ваш друг покалечился?

Говард молча улыбается.

— Значит, это вы должны были тогда прыгать, да? — Она отворачивается, а потом продолжает прежним сладким голосом телеведущей: — Обеспокоенный своей репутаций, вы не справились с работой в Лондоне и вернулись домой, решив, что станете вести достойную, но лишенную рисков жизнь. Вот как вы стали учителем истории. — Она прислоняется к двери, ее глаза посверкивают на него сквозь тени. — Здесь вы всегда знаете, чем все кончится, здесь вас не подстерегают неожиданности. Это все равно что расхаживать среди невероятных декораций для исторического фильма, который закончили снимать много лет назад.

У Говарда мелькает мысль: а вдруг она ненавидит его? Впрочем, это не кажется ему препятствием к тому, ради чего они здесь укрылись.

— Разным людям подходят разные работы, — говорит он дружелюбным тоном. — Вы ведь тоже когда-то хотели стать учителем.

— Да я кем только не хотела стать, — кивает она. — Но у меня никогда не было определенного призвания. А быть учителем нужно действительно сильно хотеть. Невозможно сильно хотеть быть, например, консультантом, потому что там много платят. Там тебе уже подсовывают готовую мотивацию. Так намного легче.

— И все-таки вы здесь.

Она смеется:

— Да, верно… Мне просто захотелось чего-то нового. Новизна очень стимулирует — вы не согласны?

Она сложила руки за спиной, а подбородок отвернула вбок. Говард приближается к ней, будто к темной пропасти; его движения кажутся автоматическими, как будто он — только выдуманный персонаж из книжки, которую он читает.

— Кажется, кто-то сказал, — продолжает она, — что испытывать скуку — непростительный грех?

— Говорить так — это и значит испытывать скуку.

— Какая разница? — говорит она и прислоняется головой к двери. — Мир такой огромный — столько всего можно увидеть, сделать… А для нас — тут, на Западе, где у людей больше денег, власти и свободы, чем когда-либо… — Она качает головой. — Скучать просто преступление. Это оскорбление для всех, у кого нет денег, власти и свободы. — Она снова смотрит на него. — Вам не кажется, что мы должны любой ценой бежать от скуки?

Эти последние слова произносятся прямо в губы Говарду, а остальная ее философия теряется у него во рту. Ее тело льнет к нему, он прижимает ее к доске, они плотно соприкасаются бедрами, и слова ПОТЕПЛЕНИЕ ОПУСТЫНИВАНИЕ НАВОДНЕНИЯ ВЫМИРАНИЕ становятся неразборчивыми, расплываются под ее спиной. Она покусывает его губы, ее руки скользят по его груди, обхватывают его плечи; из ее горла невольно вырывается хрип, неожиданно мужской, когда он быстро проводит рукой у нее между ног, а затем она пихает его назад, пока он не наталкивается на учительский стол. Говард забирается на стол, а она — на него. На улице непогода достигла апогея: ветер ревет, воет и бьется в окно, словно чудище, сбежавшее из палеозоя или исторического фильма; а когда запускается демонический механизм из движущихся рук, бедер и ртов, Говард — возможно, не совсем на уровне сознания, а где-то чуть ниже, чуть глубже — снова оказывается там, где он оказывался уже много дней и ночей: на краю выветренной стены карьера, в полукольце затененных лиц, и видит, как чья-то рука протягивает ему полоску бумаги, на которой написано его имя, будто весы, взвешивающие его душу…

http://www.bbc.co.uk/science/goodmorningtomorrow.htm

Нам очень приятно, что профессор Хидео Тамаси сейчас на связи с нами, чтобы ответить на ваши вопросы о параллельных вселенных и о мире М-теории, который удивительнее любой фантастики…

Кристал: Вы много говорите о других измерениях, которые так малы, что мы не можем их видеть. Это просто не укладывается в голове.

Проф. Тамаси: Ты прав, Кристал, не укладывается. Высшие измерения противоречат интуиции, потому что наши мозги биологически запрограммированы так, чтобы воспринимать окружающий мир только в трех пространственных измерениях и еще в одном — временном. Однако этих четырех измерений пространства-времени недостаточно, чтобы объяснить сотворение и устройство Вселенной. Пускай мы их не видим, но эти высшие измерения, или гиперпространство, позволяют нам объяснить такие явления, которые иначе оставались бы загадкой. М-теория описывает движение мембран по этим измерениям; одни из них очень малы, как частицы, а другие очень велики, как вселенные. Таким образом, она дает нам возможность перебросить мост от субатомного мира к макромиру.

Баста-Мув: А откуда берутся эти мембраны?

Проф. Тамаси: Хороший вопрос, Баста. Согласно М-теории, мультиверсум состоит из мембран-универсумов, которые плавают, как пузыри, в Ничто. Каждый такой пузырь выступает как отдельная квантовая флуктуация внутри этого Ничто. Так все время могут возникать новые универсумы — вселенные.

Стэнфорд-Баунд: Тамаси-сан, для меня великая честь говорить с вами. У меня такой вопрос: может ли человек попасть через гиперпространство в одну из этих ближайших вселенных?

Проф. Тамаси: Видите ли, Стэнфорд, уравнения Эйнштейна не исключают возможности перескочить в гиперпространство через пространственно-временной тоннель, чтобы попасть в другую Вселенную. Однако нынешние технологии не позволяют нам накопить достаточное количество энергии, чтобы открыть для себя такой тоннель.

Стэнфорд-Баунд: А как насчет уже существующих ворот — например, таких, как черные дыры?

Проф. Тамаси: Исходя из тех объяснений, которые у нас есть в настоящий момент для черных дыр, это, конечно, всего лишь теория. Самый короткий ответ будет такой: мы просто не знаем, возможно такое или нет. Быть может, они могли бы увести нас в другую Вселенную. А может быть, они увели бы нас к отдаленным краям нашей Вселенной или назад — в прошлое. Скорее всего, человек бы просто не пережил такого путешествия, а даже если бы и пережил, то у него возникли бы серьезные проблемы с возвращением назад.

Скиппи и Лори: А что будет, если принять одновременно ингалятор от астмы и таблетки от тошноты в дороге?

Вначале ничего особенного не происходит, а потом вдруг все начинает медленно приходить в движение: например, когда делаешь шаг вперед, то проходит очень много времени, прежде чем твоя нога касается земли, и кажется, будто можно и дальше подниматься так вверх, вверх, совсем как на Луне! Вот это прыжок! — кричишь ты. Лори идет за тобой, она смеется и смеется, все вдруг сделалось очень смешным — названия шоколадок, выставленных возле кассы в «Тексако», человек с большим носом, который выгуливает собаку — тоже с большим носом, даже городская шпана, которая глазеет на ваши костюмы, как будто ты только что сошел с борта космического корабля, прилетел из будущего, до которого еще тысячи лет, и теперь бродишь всюду, рассматривая наконечники стрел и шерстистых мамонтов. Такое ощущение, что тебя окружает какое-то туманное силовое поле, оно и греет тебя, и смешит, и ты не можешь понять, от чего это — от таблеток, от ингалятора или от того, что она рядом с тобой? И вообще — неужели все это происходит на самом деле?

Ворота парка заперты, поэтому вы перепрыгиваете через забор и идете к озеру и сидите там на качелях, вы вдыхаете еще немного Рупрехтова венталина: это так странно — как будто чихаешь наизнанку! Потом ты раскачиваешь Лори на качелях, а потом она тебя, потому что, говорит она, иначе будет нечестно, а потом снова начинается дождь, и вы втискиваетесь оба на одни качели, укрывшись под одним зонтиком, — это черный зонтик, который кто-то выбросил, а ты нашел, в кустах, прямо у выхода из спортзала, я тебя не сдавливаю? спрашивает она, нет, все в порядке, говоришь ты. У Лори звонит телефон, она вынимает его и нажимает на кнопку «сброс». Телефон умолкает, но немедленно звонит снова. Кто это? Да никто, говорит она и выключает телефон, а потом шарит в карманах и говорит: давай еще вот эти попробуем. А вокруг хлещет дождь хлщщщщщщщщ-хлщщщщщщщщ.

Что это?

Называются «Риталин».

А для чего они?

Не знаю.

Но у нее их полный карман. Ты глотаешь одну таблетку потом две потом три потом вроде ничего но твоя голова начинает делать вот так — фрррршшшш — всякий раз как ты ею крутишь как будто несешься на лыжах по снегу а когда моргаешь это каждый раз как будто такое долгое-долгое путешествие восемьдесят дней вокруг света всякий раз когда открываешь глаза будто оказываешься в каком-то новом месте только рядом с тобой Лори ты всякий раз улетаешь куда-то в космос а она все время возвращает тебя назад давай кататься наперегонки говорит она но трава же мокрая да какая разница ты скатываешься вниз с холма ты выигрываешь нет я выиграла говорит она ладно мы оба выиграли ты встаешь но твоя голова продолжает кружиться вы снимаете друг с друга травинки ее рука замирает в твоих волосах твоя рука замирает в ее волосах

а потом вы оба бежите, бежите и бежите, а потом оказываетесь «У Эда», вы входите и покупаете пончики и кока-колу и садитесь за столик, друг напротив друга. Что же происходит? Происходит то, что Лори — самая прекрасная девушка на свете, самая прекрасная, какая только может быть, она прекраснее, чем самая прекрасная картина, прекраснее, чем океаны закаты дельфины ледники. Ты хочешь сказать ей об этом, но она уже старается подавить смех. Ты веришь в летающие тарелки? — спрашивает она. Верю, говоришь ты.

Потому что… одна такая… летающая тарелка… зависла… прямо… у тебя… над головой… и тут она бросает пончик тебе на голову а ты бросаешь его в нее она снова бросает его в тебя и вот уже вы бросаетесь в друг друга всеми остальными пончиками

О-о-о! они уже прилетели захватить Землю!

Сопротивление бесполезно!

а потом приходит тот китаец и поднимает крик и тут ты замечаешь что все на вас смотрят и что всюду разбросаны пончики но вот буря улеглась и появляются кусочки ясного неба, большие здоровенные дыры темно-синего цвета между облаками как будто кто-то срывает бумажную обертку с рождественского подарка а Лори говорит давай еще погуляем и вы идете по улице к шоссе. Мимо вас проносятся машины но свет их фар мелькает слишком быстро и не может осветить все фонари и все дома. Лори пытается рассказать тебе что-то про свою подругу но все время забывает на чем остановилась и опять начинает все сначала. Это лучшая ночь в твоей жизни. Вышибалы в черных пиджаках на входе в «Л-А Найтс» внимательно разглядывают удостоверения всех, кто хочет войти, и наклоняются поцеловать девушек со стройными ногами и в топах на тонких бретельках. Наверху облаков почти не осталось, ты замечаешь, как одна звездочка мигает как будто лично тебе, а когда видишь, что какая-нибудь звезда вдруг делается такой яркой — значит, это спутник и он установил твое местонахождение лучом своего отслеживающего устройства. Лори говорит, ну а что это за костюм у тебя такой, и ты начинаешь рассказывать ей о «Стране надежд», о принцессе Надежде, о трех демонах, об Огненном Льде, о том, которого никогда не видно, и что ты — тот парень, Джед, который пытается найти волшебное оружие и спасти королевство.

А-а, вот оно что… говорит Лори. Тебе нравятся видеоигры? спрашиваешь ты. Нет, отвечает она. М-м-м, может, хватит уже об этом трепаться, ладно? А у тебя что за костюм? спрашиваешь ты ее. А, это мама купила для меня в Нью-Йорке. Это то платье, в котором Бетани выступала на церемонии «Грэмми». Ого — ты хочешь сказать, что она была там в этом самом платье? Ты в нем выглядишь так… Эй, ну что? Ну, просто оно похоже на платье от Марка Джейкобса, которое стоит восемьсот долларов. А, ясно. Черт, Скиппи, не будь таким идиотом! Тебе нравится Бетани? — спрашивает она. Да, говоришь ты. Я ее обожаю, говорит Лори. Ты очень на нее похожа, говоришь ты. Правда? Лори приятно это слышать. Конечно, говоришь ты, хотя Бетани блондинка и вообще немножко лахудра, а Лори в пять миллионов раз красивее ее. Некоторые мои подружки говорят мне то же самое, говорит она. Но мама не разрешает мне осветлять волосы. А у тебя какие родители? Они всегда на твоей стороне? М-м. Откуда ни возьмись выскакивает Игра и кричит на тебя! Ну, иногда. Я не очень часто их вижу, я ведь пансионер. А, ясно. Это, наверно, жутко — все время приходится торчать в школе. А как ты там развлекаешься? Ну, там у меня есть приятель, Рупрехт. Ты начинаешь рассказывать ей про Рупрехта и его изобретения. Ей это нравится, ей кажется это забавным. Ну ладно, сумасшедший товарищ по комнате, странные видеоигры, загибает она пальцы… А ты чем-нибудь нормальным занимаешься? М-м. Так да или нет? Плаванием, вспоминаешь ты. Да? Ну да, и ты рассказываешь ей о вашей команде пловцов, о соревнованиях и о кубке, который ты выиграл. Ты выиграл кубок? — удивляется она. Да, на последних соревнованиях, а после каникул будут еще соревнования, в каком-то другом месте. Ну надо же, говорит она. Это так клево. Да, но я думаю бросить все это. А почему ты хочешь бросить? Ты пожимаешь плечами. Потому что я терпеть не могу это плавание. Вдруг ты замечаешь, что небо темно-синее, оно волнуется, плещет и струится, совсем как вода, — что это с ним такое? Погоди секунду, это ты, наркотик — ты быстро отворачиваешься от нее в сторону, чтобы она не видела. Но она ничего не видит, она вместо этого говорит: хотела бы я тоже уметь что-нибудь делать. Ты вытираешь щеки, а потом снова поворачиваешься к ней лицом. Зачем? Просто чтобы уметь что-то хорошо делать, говорит она, мне кажется, это так здорово. Ты думаешь, а зачем ей хотеть уметь что-то хорошо делать, раз она — это она? Когда она — самое совершенное существо на свете? Но вместо это ты говоришь: ты хорошо играешь в фрисби.

Откуда ты знаешь?

Все застывает — небо, машины — Ну, просто… мне кажется, ты должна хорошо играть, разве нет?

Мне нравится фрисби, кивает она. Но я мечтаю стать певицей — настоящей классной певицей. Может, тебе надо выступить в каком-нибудь шоу? — говоришь ты. У меня страх сцены, говорит она. Она скрещивает руки, смотрит вверх, на небо. Это было бы так здорово — делать что-то такое, чтобы чувствовать себя особенной. Ты замираешь, ты смотришь на нее с удивлением. А разве ты не чувствуешь себя особенной?

Теперь она снова глядит на тебя. Она улыбается. Нет, чаще всего я не чувствую себя особенной.

Твой мозг кричит тебе: черт возьми! ты должен ее поцеловать!!!

Наверно, мне пора домой, говорит она.

Проф. Тамаси: Вначале мы представляли себе одиннадцатое измерение как некое очень спокойное место, по которому эти мембраны, эти вселенные, тихо плывут, как облака по ясному летнему небу. И для нас оставалось загадкой, как подобный безмятежный сценарий мог привести к такому событию, как Большой взрыв. Но вот однажды я разговаривал по телефону со своим братом. Мы с ним вспоминали, как в детстве отец возил нас в гавань в Йокогаме. В ту пору мой брат очень увлекался кораблями, а там часто стояли американские эсминцы. Это были огромные корабли, высотой, наверное, шестьдесят метров, а длиной — в два или даже три городских квартала. Но однажды мы пришли в доки и увидели эсминец — корабль-разрушитель, — который сам оказался наполовину разрушен. Вся его передняя часть была полностью смята, совсем как у автомобиля, который на большой скорости врезался в телеграфный столб. Но что же могло нанести такие разрушения в открытом море? Мы спросили кого-то, и нам объяснили, что в этот корабль ударила волна — одна-единственная волна, которая взялась неизвестно откуда, обрушилась на нос судна и смяла все до самого капитанского мостика, причинив больше ущерба, чем могли бы сделать все корабельные орудия, даже если выстрелить из них одновременно. В море такие неуправляемые волны называются «белыми волнами». И я задал себе вопрос: а что, если похожие белые волны существуют и в высших измерениях? Что, если одиннадцатое измерение вовсе никакое не тихое место, а, наоборот, очень бурное место, и целые вселенные проносятся по нему, как гигантские штормовые волны? Представьте себе, какой бы произошел катаклизм, если бы одна из этих вселенных — «белых волн» столкнулась с другой Вселенной. Я считаю, что Большой взрыв — это и есть последствие именно такого столкновения. Две мембраны, две Вселенные врезаются друг в друга; энергия, которая при этом высвобождается, — это и есть Большой взрыв, который порождает нашу Вселенную. К тому же такая модель снимает проблему единичности. Вселенные могут сталкиваться все время, производя бесконечное количество Больших взрывов.

Ты идешь с ней, рука об руку, по обсаженному деревьями переулку. Над тобой, как медленные фейерверки, взрываются галактики. Рядом с тобой Лори поет — она поет песенку Бетани, Если б были «три желания» и сбывались бы мечты, Два из них я отдала бы — ведь мне нужен только ты, — голос у нее приятный и нежный, как у птички. Вы поворачиваете за угол, идете уже по другой улице, там еще тише и темней, чем на прежней, дома стоят, спрятавшись за заборами и плющом. Ты молчишь и слушаешь, как она поет, и пытаешься придумать, как сделать так, чтобы она не шла домой.

Скажи мне вот что, Дэниел, говорит она через некоторое время. Почему все парни такие козлы?

Ты задумываешься. Не знаю, отвечаешь ты.

Я не тебя имею в виду, говорит она. Ты-то не козел.

Спасибо, говоришь ты. Нет, правда.

Я серьезно, говорит она.

Ты останавливаешься у высоких изогнутых ворот. За решеткой виден свет между деревьями. Это мой дом, говорит она.

Хорошо, говоришь ты.

Я нормально выгляжу? — спрашивает она. Ну, у меня не такой вид, как будто…

Ты выглядишь прекрасно, говоришь ты.

Ты сможешь сам добраться домой?

Конечно.

Ладно. Она набирает код на домофоне, и ворота разъезжаются, чтобы впустить ее. Вышла луна, и все теперь серебряное, а потоки машин на шоссе, далеко отсюда, кажутся двумя струйками дыхания. Ты понятия не имеешь, как перескочить отсюда туда, где ты сможешь поцеловать ее, это как будто пропасть, над которой нет моста. Ну, тогда спокойной ночи, говорит она.

Спокойной ночи, отвечаешь ты пересохшим ртом. С каждой секундой пропасть становится все шире, а твое сердце падает все ниже, и ты медленно стряхиваешь с себя ее чары, и приближаешься к реальности: все кончилось, и скоро все, что было — ее рука в твоей руке, качели, парк, пончики, — все это уйдет в прошлое и…

а потом она целует тебя, ее руки обнимают тебя, ее губы оказываются мятными и мягкими. Ты так ошарашен, что вначале забываешь поцеловать ее в ответ. Ты обнимаешь ее за талию и вжимаешься губами в ее губы.

Ты когда-нибудь раньше целовал кого-нибудь? — спрашивает она.

Да, отвечаешь ты, хотя ты целовал только маму и разных тетушек, а так еще ни с кем ни разу не целовался, но это не важно, потому что она снова целует тебя, кончик ее языка описывает восьмерки вокруг кончика твоего языка, и все начинает вращаться — ты сам, и все небо, и вся Вселенная вместе с тобой, а когда она отрывается от тебя, то все продолжает плавать и всюду, куда ни глянешь, — звезды.

Ладно, говорит она опять.

Ладно, говоришь ты сквозь головокружение, улыбки и звезды. Сколько звезд — куда ни глянешь! Они отлетают от нее — вот в чем дело, они вылетают из нее, роясь, как дружелюбные серебристые шершни, — вот так они, наверное, и вылетали ниоткуда, когда произошел Большой взрыв. Спокойной ночи, Дэниел, говорит Лори, и ворота смыкаются за ней, как руки, загребают ее к себе.

Спокойной ночи, говоришь ты, не двигаясь с места, улыбаясь звездам, которые всюду

звезды в ее волосах

звезды в ее глазах

звезды

звезды

* * *

* * *

* * *

II

Самое сердце

Люди вроде нас — люди, которые верят в физику, — понимают, что существование границ между прошлым, настоящим и будущим — это всего-навсего стойкая и упрямая иллюзия.

Альберт Эйнштейн

На рассвете звонит телефон — это вкрадчивое электронное звяканье взрывает тишину спальни как бомба. Говард, который ждал этого всю ночь, даже не шевелится; решив отсрочить этот миг до последнего, он лежит с закрытыми глазами и слушает, как Хэлли недовольно ворчит, а потом шуршит простыней, чтобы выбраться из постели и дотянуться до комода.

— Алло… да, Грег… — Голос у нее хрипловатый со сна, как будто во рту листья. — Нет, все в порядке… да нет, я сейчас позову его…

Кровать скрипит — Хэлли снова легла рядом.

— Это тебя, — говорит она.

— Спасибо, — говорит он, принимая у нее телефон и отворачиваясь на бок. — Алло?

— Говард? — каркает ему прямо в ухо недовольный голос.

— Грег! — отзывается он таким тоном, словно приятно удивлен звонком.

— Говард, я хочу, чтобы вы были у меня в кабинете ровно через час.

— Хорошо, конечно, — улыбаясь, отвечает Говард, и продолжает улыбаться, когда связь отключается. — До встречи.

Он вылезает из постели и начинает одеваться, пытаясь сохранять такой вид, как будто не происходит ничего необычного. Хэлли приподнимается и, опираясь на локти, щурится от света:

— Ты что, уходишь?

В утреннем свете ее обнаженные груди похожи на серебристые яблоки — плоды из сказочной страны, уже ускользающие от него…

— Ну да, разве я не сказал? Я же обещал Грегу прийти поговорить о программе для этого его концерта.

— Но сегодня же суббота. — Она чешет нос. — И вообще, уже каникулы.

Говард с деревянным видом пожимает плечами:

— Ты сама знаешь, что он за человек. Все должно быть так, как ему хочется.

— Ладно, — зевает она и снова натягивает на себя простыню со стеганым одеялом, завладевая и его половиной. Ее голос тонет в гагачьем пуху: — По-моему, это хорошо, что ты стал больше участвовать в школьной жизни.

— Ну, тут уж назвался груздем — полезай в кузов, верно? — Говард застегивает пальто. — Я ненадолго. Прибереги для меня местечко.

Выходя за дверь, он подмигивает Хэлли — и вдруг сразу же осознает, что впервые за всю их совместную жизнь подмигнул ей.

Улицы выглядят зловеще пустынными, словно их нарочно расчистили, чтобы Говард мог доехать до цели быстрее. На школьной автостоянке припаркована одна-единственная машина — машина Грега; внутри здания пустые классы и коридоры кажутся всего лишь сложным фасадом, огромным, лабиринтообразным вестибюлем, ведущим в единственное обитаемое помещение. Поднимаясь по лестнице и слушая, каким гулким эхом отдается каждый его шаг, Говард ощущает себя злосчастным героем из греческого мифа, которого отправили сражаться с Минотавром.

Перед кабинетом директора, на скамье, которую еще прошлые поколения школьников прозвали «скамьей смертников», Говард видит одинокую фигуру Брайана «Джикерса» Прендергаста, грызущего ногти. Вид у него такой заброшенный, как будто он просидел здесь уже целые века — как некий второстепенный персонаж легенды.

— Мистер Костиган у себя? — осведомляется Говард, показывая на дверь.

Но не успевает мальчик раскрыть рот, как из-за двери раздается зычный голос:

— Войдите, Говард.

Автоматор стоит, расставив ноги, почти в позе кулачного бойца, прямо посреди кабинета, как будто он приготовился решительно оборонять его от всех посетителей. На нем одежда, какую носят в выходные: светло-голубая рубашка, желтый свитер, наброшенный на плечи, бежевые просторные брюки и коричневые ботинки «Хаш паппиз»; смотрится это так же несообразно, как смотрелся бы Годзилла в тренировочных штанах.

— Боюсь, сейчас у него встреча. Можно, я передам ему ваше сообщение? — Труди, зажав телефон между плечом и щекой, наклоняется вписать еще одно имя в длинный список, лежащий на письменном столе. — Да… наверное, это кишечная инфекция… Спасибо, он перезвонит вам чуть позже…

— Черт бы их подрал, — ворчит Автоматор, расхаживая туда-сюда, почесывает подбородок, а потом, повысив голос, говорит: — Ну что, Говард, садитесь же, черт возьми.

Говард послушно усаживается по другую сторону стола от Труди. Последовательное преображение кабинета, которое Говард застал здесь в прошлый раз, уже почти завершено: африканские стулья с высокими спинками сменили современные эргономичные офисные кресла, и теперь единственное напоминание о прежнем обитателе этого кабинета — аквариум возле двери, где продолжают безмятежно плавать разноцветные рыбки, равнодушные к переменам вокруг.

— Говард, налить вам чего-нибудь? — заботливо шепчет Труди. — Чая? Кофе? Сока?

— Черт возьми, Труди, не предлагай ему сока! У нас очень серьезный разговор!

— Хорошо, дорогой, — извиняющимся голосом говорит она, а потом берется за телефон, который опять звонит: — Алло, это кабинет исполняющего обязанности директора…

— Черт возьми, — повторяет Автоматор, как бы разгоняясь — совсем как бензопила, когда она разогревается, — а потом говорит уже громче: — Говард, какого дьявола? Я хочу сказать — ради бога, объясните: что случилось?

— Я… — начинает было Говард.

— За всю свою преподавательскую жизнь мне никогда — никогда — не доводилось наблюдать такое, что хоть близко напоминало бы картину, которая предстала моим глазам прошлой ночью. Ни разу в жизни. Черт возьми, черт! Я же поручил вам присматривать за ходом вечера! Разве я не снабдил вас четкими инструкциями? Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, мне кажется, ни одна из этих инструкций не гласила, что разрешается превратить школьную вечеринку в римскую оргию. Или я не прав?

— Н-н…

— Совершенно верно, таких указаний не было! И что же? Теперь на нас обрушилась вот эта напасть. — Он указывает на телефон. — Мне все утро названивают родители учеников, и каждый желает знать, почему его малыш Джонни вернулся домой с официальной школьной вечеринки, за которой присматривали взрослые наставники, весь в блевотине и с еще более отвисшей челюстью, чем обычно! И что я должен им отвечать, Говард? «Видели бы вы своего отпрыска на полчаса раньше»? Черт побери, вы хоть представляете себе, в какое болото вы нас всех затащили, а? Ну скажите мне, что, черт возьми, там произошло?

— Я…

— Вы не знаете. Конечно, никто ничего не знает, это какой-то Бермудский треугольник! Ладно, Говард, я вот что вам скажу: кто-то же должен знать, а когда я все узнаю, то, поверьте мне, покатятся чьи-то головы. Потому что эти люди, — он снова показывает на телефон, — боже мой, если бы они только знали, что там происходило на самом деле…

Он хватается за волосы и снова рассеянно расхаживает туда-сюда, как робот, выряженный в одежду пастельных тонов, а потом, сделав глубокий вдох, останавливается прямо перед Говардом.

— Ладно, — говорит он. — Думаю, если мы будем просто кипятиться, нам это мало поможет. Я вовсе не собираюсь взваливать вину за все случившееся на вас одного. Я всего лишь пытаюсь найти какое-то объяснение. Итак, просто расскажите мне своими словами, что именно вы увидели прошлой ночью.

Он складывает руки крест-накрест и прислоняется к шкафу, и на лбу у него бешено подергивается жилка.

Двенадцать часов назад Говард лежал на спине на учительском столе в кабинете географии. Со стены ему улыбались счастливые шахтеры Рейнско-Рурской долины, и, глядя на них, проваливаясь головой в пустоту, уже отчасти засыпая, Говард представлял, что и сам свалился на дно шахты — или, может быть, он лежит в окопе, а они солдаты, вычернившие себе лица для ночного дозора… На нем лежала мисс Макинтайр, обвив его руками, рассыпав волосы по речной пойме его груди, и границы их тел казались пористыми, жидкими, размытыми. За окном бушевала буря; комнату то и дело озаряли вспышки молнии — такие быстрые, что иногда казалось, что они просто мерещатся; последние искорки оргазма бурлили в его крови, как крепленое вино. А потом — с резким вдохом — он ощутил, как ее тело напрягается, и не успел он спросить ее, в чем дело, он и сам ощутил тот же отчетливый холодок.

Барабанный бой ударил им в уши сразу же, как только они выскочили из кабинета, еще продолжая застегивать пуговицы и молнии, и пока они, задыхаясь, бежали по пустынным переходам, он становился все громче с каждым шагом. У двери спортзала они обнаружили Уоллеса Уиллиса, дискотечного диджея, с размазанными по щекам слезами. Он дрожал с головы до пят и выглядел очень жалко, как будто провел три дня связанным в сточной канаве. «Они крутят не те песни», — вот и все, что он смог выдавить из себя.

Они распахнули дверь спортзала, и их так оглушила музыка, что ненадолго подавила все остальные ощущения; но лишь ненадолго. А затем им открылся весь ужас происходящего.

На полу валялись брошенные маскарадные костюмы. Шлем викинга, бюстье с позолоченной оторочкой, пиратская глазная повязка, пара крыльев бабочки, а также более привычные предметы одежды — штаны, футболки, чулки и прочее нижнее белье, — все это было небрежно брошено на пол, под ноги тех, кто раньше все это носил, а сами владельцы одежды танцевали, обнимая обнаженных партнеров. Невидимые барьеры, разделявшие их с самого начала вечера, каким-то непостижимым образом рухнули. Готы смешались с «качками», тупицы — с красотками, жеребцы — со шлюхами, увальни — с «беспризорниками»: все перемешались со всеми, стали неотличимы друг от друга, они поддерживали друг друга или валились на пол почти голыми кучами. Создавалось ощущение, будто зародыш тайного свидания Говарда и Орели в кабинете географии оказался подхвачен внутришкольным ветром и, будто в какой-нибудь кошмарной назидательной притче, занесен сюда, где, попав в атмосферу оранжереи, вымахал в трехметровое растение и как сорняк распространился повсюду, так что теперь, куда ни глянь, — они видели себя самих во множестве чудовищных, увеличенных отображений, и эти позы в ядовитом свете дискотечных ламп были напрочь лишены всего, кроме бездумной похоти.

— О боже, — застонала мисс Макинтайр таким голосом, в котором слышалось отвращение к самой себе; Говард попытался найти какие-то слова утешения, оправдания или объяснения, но так и не нашел их.

Они оба, как могли, пытались навести порядок. Но дети их просто не слушали. Это не было каким-то дерзким неподчинением; скорее казалось, что они находятся в состоянии эротического транса. Они просто смотрели отсутствующими глазами на Говарда, который махал пальцем у них перед носом, грозил им отчислением, полицией, письмами домой, — но, как только он отворачивался, они возобновляли прежние занятия, от которых он их оторвал.

— Все бесполезно! — прокричала мисс Макинтайр, уже готовая расплакаться.

— Ну а что же, что нам делать? — отвечал Говард, лихорадочно сматывая в рулон длинную ленту туалетной бумаги, на другом конце которой приапическая мумия тискала груди девушки, как будто спавшей стоя, над радужной тканью, некогда бывшей русалочьим хвостом, а теперь скомканной у ее ног. — Перестань сейчас же! — Он совал туалетную бумагу в руки мумии. — Вот — прикройся сию минуту, ради бога!

— Нам нужно вызвать Грега, — сказала мисс Макинтайр.

— Но ведь это безумие!

— Нам нужно… Убирайся прочь! — кричит она, отскакивая с воплем от протянутых лап загадочного розового кролика.

— Нет-нет, нельзя посвящать его во все… — умоляюще протестовал Говард, хотя уже можно было догадаться, что это неотвратимо.

Но все это были праздные размышления — потому что Автоматор уже стоял в дверях. Мгновение он не двигался с места и с каменным лицом глядел, как Деннис Хоуи — в расстегнутой рубашке, с галстуком, перекинутым через плечо — проходит мимо него, пошатываясь, размахивая руками и хрипло ревя: «Полюбуйтесь на свои рукава! Приведите в порядок свои тетради!», а над его личным секретарем какой-то гангстер отбивал рэп:

Я отрублю тебе башку сука

И станцую на твоей могиле…

А затем он принялся за дело. Он шагнул на танцпол и, растаскивая попадавшиеся ему по пути парочки, просто хватая обоих за шкирки и буквально расшвыривая их в разные стороны, и.о. директора направился к настенному электрическому щиту с предохранителями — ну конечно! Как это Говард сам не додумался? Музыка резко оборвалась; секунду спустя включился верхний свет — и все, кроме самых несдержанных участников карнавального действа, замерли, заморгали и что-то неуверенно забормотали.

— Отлично! — проревел Автоматор у них над головами. — Всем встать в шеренгу вдоль стены сию же минуту!

Его слова возымели эффект не сразу, но каким-то еще тлеющим краешком сознания дети узнали его голос и начали мало-помалу повиноваться, устало спотыкаясь на ярком свету. Через пять минут они выстроились в ряд, а те, кто не в состоянии был держаться на ногах, встали на колени или уселись на корточки, и все уставились на Автоматора остекленевшими, несфокусированными глазами. Некоторое время он молчал и только смотрел на них, как будто от ярости не решался заговорить. Наконец он сказал:

— Я не знаю, что на вас всех сегодня нашло. Но в одном могу вас заверить точно: будут приняты меры. Серьезные меры! — Говард, стоявший по левую руку от него, внутренне съежился. — Сейчас… — тут Автоматор помахал своими часами, — …ровно двадцать два часа тридцать три минуты тридцать секунд. Через двадцать шесть с половиной минут, в двадцать три ноль-ноль, я открою эти двойные двери, и вы все отправитесь отсюда прямиком к своим родителям или опекунам. Никто из вас не должен ни словом упоминать о том, что здесь произошло. Если вам будут задавать вопросы, вы должны отвечать, что было весело, но сейчас вы очень устали и хотите лечь спать, спокойной ночи. Итак: что вы скажете дома?

— Веселусталиспоконочи… — жалобно бубнит зазомбированная толпа.

— Вот и хорошо. Через минуту я велю вам одеться. По моей команде вы, группами по десять человек, начиная с этого конца — с тебя, гигантский муравей, — будете по порядку выходить в центр зала, к своим костюмам. В том случае, если кто-то из вас не сможет найти свой…

Тут он умолк. Возле двери очень худенькая девушка, одетая только в шорты цвета хаки и оливково-серый лифчик, выскочила из строя, держась за живот.

— По моей команде, барышня, — отчеканил Автоматор.

Но девушка не обратила на него внимания: согнувшись пополам, она издала долгий болезненный стон. Послышалось громкое шарканье: это двести пар ног перемещались по полу, чтобы их владельцы смогли получше рассмотреть ее. Девушка деликатно прокашлялась, как будто собираясь сделать какое-то заявление, а потом — спустя мгновение, одновременно растянутое до бесконечности и фатально-неотвратимое — из ее рта хлынул неудержимый разноцветный поток.

— Ииииииииииюуууууууу! — с отвращением воскликнули зомби.

— Прекратить! — скомандовал Автоматор.

Но девушка не в силах была прекратить рвоту, и зал немедленно наполнили едкие испарения желудочного сока, алкоголя и переслащенного фруктового пунша. Зомби, выстроенные в шеренгу, выпучили губы.

— Хорошо, давайте проветрим помещение, — поспешно сказал Автоматор. — Говард, откройте…

Но было слишком поздно. Вначале через некоторые интервалы, затем каждую секунду, потом слитно — с таким звуком, какого Говард не слышал никогда в жизни, — почти все двести подростков принялись блевать: бледные полуголые тела в различных корчащихся позах — и огромная, адская вонючая лужа, растекающаяся по всему полу…

— Столько блевотины! — вспоминает Автоматор, сидя теперь в безопасности у себя в кабинете.

— Да уж, — жалко поддакивает Говард.

Это ему пришлось потом отмывать пол от всей этой блевотины — он два часа гнул спину, а Автоматор мрачно и молча наблюдал за ним из другого конца спортзала. Другим свидетелем этой картины был единственный черный шарик под потолком. Мисс Макинтайр ушла домой — с пепельным лицом, без единого слова — вскоре после того, как отпустили детей; и когда часы пробили час ночи, Говарду пришлось в одиночестве садиться в машину и колесить запутанными кругами по темным пригородам еще в течение часа, чтобы Хэлли наверняка уже спала ко времени его возвращения. Потом он еще долго сидел на кухне перед так и не выпитым стаканом воды, распространяя вокруг себя запах дезинфицирующего средства, а обшитые панелями стены, одновременно знакомые и в то же время тайком переменившиеся, подмигивали ему, как сообщники, он же только опускал голову, словно не понимал: о чем это они?

— Я не понимаю, что случилось, Грег, — говорит он со всей искренностью, на какую способен. — Они вдруг, ни с того ни с сего… преобразились. Я не могу это объяснить. Я даже не знаю, может ли тут быть какое-то объяснение.

— Говард, объяснение всегда должно иметься. И в данном случае объяснение вот какое: в пунш что-то подмешали.

— Подмешали?

— Пунш изменил цвет — он стал синим, а это значит, что туда всыпали снотворное — похоже, типичные таблетки, какие подсыпают для изнасилования на свидании. — Автоматор задумчиво рассматривает ногти. — Результаты анализов еще не привезли из лаборатории, но, судя по симптомам — игнорирование обычных запретов и потеря двигательного контроля, а позже острая тошнота, — можно догадаться, что в ход было пущено большое количество бензодиазепина.

— Из лаборатории?..

— В дело впряглась парочка бывших выпускников, Говард. Саймон Стивенс, из выпуска восемьдесят пятого года, и Том Смит, из выпуска девяносто первого, — может быть, вы помните Смити, он года на два вас постарше, — головастый парень, но почему-то он так и не вырвался в первые ряды. Сегодня утром я поручил им расследовать это дело. Мне пришлось это сделать. Достаточно, чтобы хоть один из родителей просек, что именно тут произошло, — и нас затаскают по судам. А когда это случится, мы должны быть готовы.

Автоматор поворачивается на 180 градусов и опять принимается ходить по периметру кабинета, в задумчивости барабаня пальцем по нижней губе.

— Я разговаривал с парнем, которому было поручено разливать пунш, но, кажется, он сам не имеет к этому никакого отношения. Скорее всего, злоумышленник отвлек его, а в это время его сообщник подсыпал в чан свое зелье. Из-за дискотечных огней невозможно было заметить, что питье изменило цвет. Хотя, честно говоря, мне кажется, некоторые из этих детишек, если бы учуяли, что с пуншем что-то не так, сами бы выстроились в очередь за ним! Однако это не объясняет другого: почему в присутствии двух взрослых смотрителей ситуация дошла до такого беспредела?

Он резко разворачивается к Говарду и сверлит его своими глазами-буравчиками. Труди тоже смотрит на него своими ланьими глазами.

— Как это объяснить, Говард?

— Похоже, так просто… получилось, — отвечает Говард сдавленным голосом.

Автоматор некоторое время выжидает молча, а потом говорит:

— Когда Уоллес Уиллис вызвал меня, он сообщил, что вас и мисс Макинтайр, кажется, нет в зале.

— Ах да… то есть… — запинается Говард, а потом, как будто только что вспомнил об этом, — ну да, в какой-то момент мы с мисс Макинтайр ненадолго одновременно вышли из зала.

— Вот как?

— Да. Ненадолго.

— Угу. — Автоматор почесывает ухо, а потом снова принимается реветь: — Черт возьми, Говард, какого дьявола?! О чем вы думали? Правило номер один для воспитателя: никогда не оставлять детей без присмотра — ни на секунду! Я ведь специально говорил вам об этом: в зале непрерывно должен оставаться хотя бы один смотритель: черт возьми, вот и прямой повод для судебной тяжбы! Вопиющее пренебрежение своими обязанностями! Вопиющее! — У него снова вздулась и забилась жилка на виске — голубая, как татуировка.

— Я понимаю, — пресмыкающимся тоном мямлит Говард, — но, видите ли, получилось вот что. Орели — мисс Макинтайр — обнаружила в уборных большое количество алкоголя. Ей было слишком тяжело нести столько бутылок одной, а мы решили убрать их от греха подальше, и мы ненадолго удалились в кабинет географии — это показалось нам самым безопасным местом…

— И сколько же длилось это ваше «ненадолго»? Не можете ли уточнить?

Глаза Автоматора сверлят Говарда; Говард поднимает голову и смотрит в потолок, словно в поисках вдохновения.

— М-м… — Он плотно зажмуривается, потом приоткрывает один глаз. — Десять минут?

Автоматор по-прежнему не сводит с него глаз:

— Десять минут?

Из-под воротника Говарда начинает струиться холодный пот.

— Ну, приблизительно я бы так оценил.

Стальные глаза сужаются — а затем отворачиваются.

— Примерно то же самое сказала Орели — верно, Труди?

Труди пролистывает папку в обложке из манильского картона:

— Вот что у меня здесь записано: «конфисковала алкоголь из женского туалета, отнесла в кабинет географии, отлучилась на десять-двенадцать минут».

— Хотя, похоже, и вы, и Орели немножко переборщили с оценкой времени: мы с Труди сами прошли это расстояние, глядя на часы. Так вот: человеку, идущему со средней скоростью, понадобится четыре минуты, чтобы дойти от спортзала до кабинета географии, и еще четыре — обратно. Итого — восемь, — замечает Автоматор.

И эта информация, и мысль о том, что ложь мисс Макинтайр так удачно подтвердила его ложь, напрочь улетучиваются от одного упоминания ее имени.

— Она здесь была? Орели? Я хочу сказать — мисс Макинтайр?

— Первым делом, рано утром. — Автоматор важно покачивает головой. — Вся эта история просто потрясла ее. Она же работала в инвестиционном банке, она не привыкла к такому разнузданному разврату.

Говард на миг окунается в видения прошлой ночи: разнузданная, обнаженная Орели — по ту сторону последних двенадцати бурных часов. И хотя у него все внутри сжимается от стыда, он одновременно мечтает шагнуть через эти часы обратно, к ней.

— Ну хорошо, допустим, десять минут, — продолжает Автоматор. — Какое бы средство ни использовал наш злоумышленник, ему, должно быть, понадобилась чертова пропасть — чтобы оно подействовало так быстро! Просто чертова пропасть. — Он поворачивается к Говарду, который смотрит на него, разводя руками с видом беспомощного слабоумия. — Ладно, на этот вопрос нам ответят ребята из лаборатории. Куда важнее узнать: кто за этим стоит? — Он берет со стола пресс-папье величиной приблизительно с хоккейную шайбу, смутно напоминающее какое-то оружие. — Полагаю, мы оба знаем ответ на этот вопрос. На всей этой истории — отпечатки пальцев Джастера.

— Джастера? — Говард резко пробуждается от своих мечтаний об Орели. — Вы имеете в виду Дэниела Джастера?

— Вы чертовски правы — я имею в виду его, этого Слиппи, или Скиппи, или как он там еще себя кличет.

— Но почему… Я хочу сказать — какое он имеет отношение к этому?

— Ну в самом деле, Говард, неужели нужно вам все это раскладывать по полочкам? Поглядите в глаза фактам. Неделю назад этот парнишка, вразрез со всеми правилами поведения на занятиях, блюет на уроке французского. А вскоре обычная школьная дискотека превращается в кутеж с массовой рвотой. Связь, по-моему, неоспоримая.

Может быть, это и так, но мозг Говарда отказывается в это верить.

— Нет, Грег, я не могу представить себе, чтобы Джастер подсыпал таблетки в пунш, — говорит он. — Я думаю, он на такое просто не способен.

— Ладно, Говард. Лично мне сам факт рвоты кажется неопровержимой уликой против него. Но я не хочу, чтобы вы выступали здесь адвокатом дьявола. Видит бог, нам не нужно, чтобы родители Джастера тащили нас в суд за облыжные обвинения. Но сами посудите. Прошлой ночью Джастер явился на дискотеку. Отец Грин точно помнит, что он приходил. Но когда я выстроил ребят в шеренгу возле стенки — кого, угадайте, там не оказалось? Угадайте, Говард, кто уже успел выскользнуть? — Он подбрасывает пресс-папье на ладони, а потом продолжает театральным голосом: — Но, возможно, я спешу с выводами. Возможно, он просто решил пораньше лечь спать. Возможно, он подошел к вам и попросил у вас особого разрешения удалиться с вечеринки. Было такое, Говард? Вам ведь было поручено следить за дверьми. Вы помните: он просил у вас особого разрешения уйти?

— Нет, — признает Говард.

— Значит, мы уже поймали его на нарушении одного из правил, а именно: он ушел с вечеринки, не уведомив смотрителя. Ну а что помешало бы ему нарушить еще какое-нибудь правило? Нарушить их все? Все ясно как день, Говард. Ясно как день.

То, что у Автоматора уже имеется наготове козел отпущения, виновный во вчерашнем разгроме, кажется Говарду хорошим известием; и все же в этой версии как-то не сходятся концы с концами. Он силится выстроить свои мысли в каком-то порядке, противясь сокрушительному стыду и похмелью, которое утягивает его куда-то вниз, как мощный психический дренаж, — и тут он вспоминает:

— Грег, вчера вечером в спортивный зал пытался проникнуть Карл Каллен. Он стучался в главные двери около девяти часов вечера. Он показался мне… перевозбужденным.

— И вы впустили его?

— Нет. Он опоздал, и я отослал его домой.

— Тогда не понимаю, Говард, какое отношение это может иметь к тому, что происходило потом, раз вы не впустили его.

— Да, ну а что, если он не пошел домой? Что, если он… Ну понимаете, решил отомстить — проникнуть туда тайком и… сделать вот это?

Автоматор долго стоит, уставившись в пол. Труди смотрит на него, замерев в ручкой над листком бумаги, дожидаясь, когда он снова заговорит.

— В какое время, говорите, вы отослали Карла домой?

— Около девяти.

— А в какой время вы ушли в кабинет географии?

— Ну, может быть… в половине десятого.

— Прикинем, успел бы он за это время вернуться домой, нагрузиться колесами и опять прийти в школу, — рассуждает Автоматор. — Да, успел бы. Но это означало бы предположить, что он заранее знал, что вы предпримете небольшую вылазку и покинете спортзал, — а этого он не знал. Даже если бы зелье у него с самого начала было с собой, то стал бы он слоняться вокруг школы еще полчаса в ожидании удобного случая проникнуть внутрь? Полчаса? Под проливным дождем? Этот мальчишка хулиган, но он не мазохист. Нет, мне кажется, это дело рук кого-то, кто все время находился внутри. Кого-то, кто все время наблюдал за вами и ждал удобной минуты. Ему нужно-то было всего ничего — несколько секунд, и готово дело. Как только вы вышли — он подбежал к чану. А может быть, еще до того, как вы вышли. Так или иначе — он бросает туда колеса, а потом смывается домой, на волю.

— Но ведь нет никаких доказательств, что это сделал Джастер, — возражает Говард, хотя и видит, что спорить бесполезно. — Ну, я хочу сказать, что с таким же успехом это мог бы сделать любой другой, кто там находился. Разве не так?

— Да, разумеется, это мог сделать любой. Это могли сделать злые гномы. Это мог сделать Лунный Человечек. Однако все имеющиеся факты указывают на этого мальчишку, Джастера.

— Но почему…

— Вот именно, Говард! Почему? Вот тут-то мы и подходим к самой сути. — Он стучит себя перьевой ручкой по зубам. — Вы заметили в нем какие-нибудь перемены, когда беседовали с ним?

— Ну… э-э…

— Вы же с ним беседовали?

— Да, конечно…

— Ну и? Что-нибудь выяснилось? Вы разобрались, что у него за проблемы?

Говард лихорадочно роется в памяти, пытаясь припомнить хоть какую-нибудь подробность того разговора со Скиппи, но он не в состоянии припомнить ни единого слова мальчика; он помнит только, как мисс Макинтайр касалась его руки, помнит запах ее духов, помнит ее дразнящую улыбку.

— Ну, э-э… В целом мне показалось, что это совершенно нормальный паренек…

— Может быть, лучше вы повторите мне дословно, что он вам говорил?.. Труди, ты записываешь?

— Да, Грег. — Рука Труди выжидательно замерла над блокнотом.

— М-м-м… — Говард мучительно морщит лоб. — Ну, дело в том, что у нас была не совсем официальная беседа, скорее так, непринужденный разговор… Я просто дал ему понять, что, так сказать, дверь для него отперта. Что в будущем, если у него возникнут какие-то проблемы, он может…

— Если у него возникнут?.. — Автоматор захлебывается слюной. Он стучит ладонью по столу, как будто для того, чтобы снова привести самого себя в движение. — Господи, Говард, ведь мы знаем, что у него есть проблемы! Раз мальчишка на уроке французского заблевывает своих одноклассников, значит, у него есть проблемы! В том-то и штука, что я поручил вам выяснить, что это за проблемы! Чтобы избежать в точности такого развития событий, которое мы наблюдаем сейчас!

Он тяжело оседает на одно из новых офисных кресел на колесиках, прижимает ко лбу кончики сложенных домиком пальцев и испускает вздох, который похож на свист пламени, сжигающего все на своем пути.

— Ну хорошо, может быть, мне сходить к нему? — поспешно говорит Говард. — Поговорить с ним еще, и на этот раз, обещаю — я выясню, что с ним не так.

— Слишком поздно, — бормочет Автоматор куда-то себе в ладонь, а потом, крутанувшись на кресле, говорит: — Пора пускать в ход артиллерийские орудия — Труди, запиши, что Джастер должен посетить советника по вопросам воспитания, как только тот снова появится. Отец Фоули докопается, в чем тут дело.

Он встает и подходит к окну, повернувшись спиной к Говарду, положив руку на четкообразный шнур жалюзи.

— Ну, а вы сами с Джастером еще не… говорили? — хриплым голосом спрашивает Говард.

— Да, мы с ним коротко побеседовали прошлой ночью, когда вы были заняты уборкой помещения, — отвечает тот, озарив кабинет фальшивым ярким светом. — Застал его у себя, наверху, за чисткой зубов. Сама невинность. Сообщил мне, что почувствовал себя нехорошо и поэтому вышел прогуляться. Дверь была отперта, сказал он, так что он решил, что все в порядке. Ничего ни о чем не знал. — Свет тускнеет, когда пластинки жалюзи сдвигаются, и снова делается ярче, когда они раздвигаются. — Очень мило: вышел прогуляться в полном одиночестве, посреди зимы, выряженный, как чертов хоббит. В общем, мальчишка все равно что послал меня на фиг. И штука в том, что никто не может опровергнуть его слова! Никто теперь не может вспомнить, что же там происходило. Наверно, это антероградная амнезия — один из побочных эффектов тех колес. А может, этот ваш Слиппи добрался до них первым.

Долгое время стоит тишина, и только свет то тускнеет, то становится ярче, а в руке Автоматора поскрипывает ворот жалюзи. А потом он говорит:

— Могу вот еще что вам сказать: наверное, эта коллективная потеря памяти и вашу задницу спасла.

Говард вздрагивает. Скрип, скрип, стонет ворот жалюзи. Труди почтительно таращится в свою папку, словно эта часть разговора не для ее ушей. Безучастный силуэт Автоматора тускнеет и почти растворяется. Говард собирается что-то сказать, но чувствует, как рубашка липнет к его спине.

— Вам нравятся рыбки, Говард? — Автоматор вдруг отходит от окна и направляется к аквариуму.

— Н-нравятся ли мне они? — запинается Говард.

— Старик просиживал здесь по полдня, наблюдая, как плавают эти чертовы рыбки. Я никогда не понимал, зачем они нужны. По сути, совершенно бесполезные твари. — Наклонившись, он щелкает пальцами по одной из блестящих рыбок, которые безмятежно снуют внутри резервуара с водой. — Поглядите-ка. Они понятия не имеют о том, что происходит вокруг. Я торчу в этом кабинете круглые сутки всю неделю — а они меня от дырки в стенке не отличают! — Снова переключая внимание на Говарда: — Вы знаете, чем люди отличаются от рыб, Говард?

— У рыб жабры.

— Это только одно из различий. Есть еще одно, более важное различие. Подумайте хорошенько. Подойдите сюда, поглядите.

Говард послушно поднимается со стула и всматривается в разноцветных рыбок, плавающих в своей разогретой тюрьме. Он слышит позади себя дыхание Автоматора. Рыбы — невозмутимые и непроницаемые — шевелят плавниками.

— Я не вижу, в чем тут дело, Грег, — наконец говорит Говард.

— Конечно не видите. Это коллективная деятельность, Говард. Вот в чем главное различие! Рыбы не играют в команде. Поглядите на них. Здесь же нет никакой слаженной деятельности. Они даже не разговаривают друг с другом. Можно задаться вопросом: как же они могут чего-то добиться? Ответ: никак. То, что вы видите перед собой, — это и есть нормальный образ жизни рыб. Я наблюдаю их уже почти месяц, и это все, на что они способны.

— Понимаю. — У Говарда такое чувство, как будто его со всех сторон обступают невидимые враги.

— Можно спросить: а что они делают в образовательном учреждении? Похоже, они мало чему способны научить нас. Верно и обратное: мы тоже мало чему можем научить их. Рыбу невозможно воспитать, Говард. Ее невозможно сформировать как личность. Вот млекопитающих — всяких собак, кошек, бобров, даже мышей, — их можно дрессировать. Их можно научить играть в мяч. Они охотно исполняют свою роль и стремятся к общей цели. А рыбы не такие. Они неподатливы. Они одиночки, солипсисты. — Он стучит по стеклу — и опять никакой реакции; потом он говорит: — Вы проморгали вчерашнюю вечеринку, Говард. Не знаю, до какой именно степени, и, наверное, уже никогда не узнаю. Но это раскрыло мне глаза.

Говард заливается краской. Он ловит на себе взгляд Труди: в ее глазах читается выражение глубокой жалости и сострадания; она быстро отводит взгляд в сторону, снова утыкается в свою папку.

— Я-то раньше относил вас к командным игрокам. А теперь чаще склоняюсь к мнению, что вы куда больше похожи на этих рыбок. Вам явно по душе плавать в воде, ни на кого не обращая внимания, и предаваться мечтам. Вы возразите: а разве это запрещено? Нет, не запрещено. Но здесь, в Сибрукском колледже, рыбы нам не нужны. Здесь, в Сибрукском колледже, мы заинтересованы в выполнении своих задач. У нас есть цель, и эта цель — добиваться успехов в учебе и спорте. Мы все вместе трудимся над этим, мы все продумываем. Мы млекопитающие, Говард. Млекопитающие, а не рыбы!

— Я тоже млекопитающее, Грег, — спешит заверить, его Говард.

— Нельзя просто сказать, что ты млекопитающее, Говард. Быть млекопитающим — значит что-то делать. Это отражается даже в самых ничтожных наших действиях. А вот вы производите такое впечатление, как будто еще не вполне сделали выбор, кем быть. — Автоматор выпрямляется и смотрит Говарду в глаза. — Я хочу, чтобы за время каникул вы как следует обдумали свой выбор. Потому что либо вы начинаете вести себя как млекопитающее и становитесь частью команды, либо — как знать? — вы начинаете подыскивать себе новый аквариум. Я выразился достаточно ясно?

— Да, Грег.

Пожалуй, «ясно» тут не самое подходящее слово, но Говард понимает, что сейчас выйдет из этого кабинета, не лишившись рабочего места. Он чувствует, как по нему пробегает волна облегчения: призрак долгого объяснения с Хэлли пока отступает куда-то вдаль.

— Ладно, а теперь ступайте.

Автоматор подходит к столу и берет лист бумаги со списком имен.

— Доброе утро, кабинет исполняющего обязанности директора, — говорит Труди в телефонную трубку, и Говарду кажется, что в ее голосе тоже слышны нотки благодарности.

Брайан «Джикерс» Прендергаст по-прежнему сидит на краешке скамьи за кабинетом, со все тем же обреченным выражением.

— Разве декан еще с тобой не разговаривал? — спрашивает Говард.

— Он велел мне подождать, — отвечает дрожащим голосом Джикерс.

Говард наклоняется, уперев руки в бедра.

— Что случилось вчера вечером? — спрашивает он, понизив голос. — Ты не видел, кто подходил к чану с пуншем?

Мальчик не отвечает: он просто смотрит на него пустыми глазами, плотно сжав губы, как будто Говард только что произнес какой-то набор бессмысленных слов.

— Ладно, не важно, — говорит Говард. — До следующей недели.

И с грохотом сбегает по лестнице вниз.

Как только ты открываешь дверь — сразу же видно, что что-то не так. Вроде бы попадаешь в обычную комнату, но потом замечаешь, что от пола струится дым, — и отскакиваешь назад как раз вовремя: из-под половиц лезет наружу черный хвост, а затем из дыры выбирается и сам демон! Он поднимается кверху, будто облако, пока не заполняет собой чуть ли не всю комнату, он клубится над тобой, как покрывало смога над городом, — и вот уже все вокруг охвачено огнем! Хотя с тобой амулет, твои силы начинают убывать, и ты не знаешь, как бороться с этим демоном. Ты можешь лишь поднять щит и сделать выпад Мечом Песен…

Дэнни? Ты здесь, дружок?

Да, входи.

В двери показывается отец. Чем занят, спортсмен? О, да ты эту штуку с собой привез, да?

Ну да, мне не хотелось оставлять ее в школе.

Что за игра? Новая какая-то?

«Страна надежд».

«Страна надежд» — до сих пор? Разве ты не в прошлое Рождество ее получил?

Она трудная. Но я почти закончил ее.

Молодец! Но, знаешь, ужин готов, так что…

А, хорошо… Скиппи жмет на «паузу» и встает с пола.

На кухне он наливает себе стакан воды из-под крана. От пара на окнах кажется, будто сад скрылся в тумане. Отец берет с гриля два куска дымящегося мяса и кладет их на тарелки. Ну вот! — говорит он. Цыпленок а-ля папа!

Пахнет отлично.

Ну, что ж — отец накладывает рис из рисоварки, а потом разливает соус из кастрюльки, — думаю, мы исходим из того принципа, который гласит: то, что нас не убивает, делает нас сильнее. Он смеется. А потом перестает смеяться.

Теперь, когда Скиппи дома и они с отцом целый день вместе, соблюдать правила игры гораздо труднее. Ведь когда она здесь, рядом, прямо в комнате, так легко что-нибудь упустить! Поэтому они изобрели особый код. Как же пользоваться этим секретным кодом? Да просто заменять большинство слов словом «отлично». Их типичный зашифрованный разговор звучит примерно так:

А как дела с плаванием, спортсмен?

Отлично, все идет отлично.

Отлично! А когда следующий сбор?

Через две недели, в Баллинаслоу.

Это полуфинал, да?

Да, там будет труднее, чем в прошлый раз, но тренер считает, что мы выступим отлично.

Он так и сказал? Ого — отлично! Просто отлично!

Теперь они уже настоящие профессионалы в этой игре, и никто, слушая их, никогда не заподозрил бы, что что-то не так. Иногда Скиппи даже почти нравится игра, потому что у них так хорошо все выходит. Она похожа на какой-то драгоценный, хрупкий груз, который они с отцом несут по джунглям; или она — это дом, а они крадутся по нему, как шпионы, поздней ночью. Но иногда ему кажется, что она похожа на воздух, сделанный из стекла, а он так давно ждет, когда оно разобьется, что ему уже хочется, чтобы оно поскорее разбилось! Ему хочется кричать и вопить, чтобы оно разлетелось на миллион осколков! Может быть, и отцу этого хочется? Иногда он задумывается об этом, но, конечно же, спросить его напрямую значило бы пойти против правил игры.

Он понятия не имеет, как можно победить в этой игре.

На стене тикают часы. Скиппи слушает, как отец скребет ножом по тарелке, как разрывает зубами мясо цыпленка. Он смотрит на коричневую пленку соуса, в которой отпечатались следы ножа. Отец жует и говорит, А что, если мы сейчас позвоним твоей сестренке?

Хорошо, говорит Скиппи.

Но тут же чувствует тревогу. Нина очень плохо играет в игру. Правил слишком много, а она еще слишком мала, чтобы в них разбираться, она все время плачет или говорит что-нибудь не то.

Сегодня вечером, поговорив с отцом, она заявляет Скиппи, что хочет поговорить с мамочкой. Эй, а как зовут девушку в машине «скорой помощи», спрашивает Скиппи. Ни-на, Ни-на, Ни-на! Обычно ей кажется это забавным. Но не сегодня. Я хочу поговорить с мамочкой, повторяет она.

Нельзя, говорит он.

Почему?

Она спит, отвечает Скиппи и кидает взгляд на отца. Отец пристально смотрит на электрическую розетку возле двери.

Разбуди ее.

Я не могу ее будить.

Почему?

Ты сама знаешь почему.

Я хочу мамочку!

Скиппи начинает сердиться. Почему она не может понять игру? Почему она думает, что правила не для нее? Хватит быть дурой, говорит он.

Что? — переспрашивает Нина. Отец выходит из оцепенения.

Дура, ты дура! — выкрикивает Скиппи.

Нина начинает плакать, но от этого он злится еще больше: даже сидя там, у тети Греты, она портит всю игру! Придется обращаться за помощью к отцу — он-то всегда сохраняет хладнокровие. Ш-ш, говорит тот, и кладет руку на плечо Скиппи. Дай-ка я с ней еще разок быстро переговорю, ладно, спортсмен? Скиппи передает ему трубку.

Послушай, солнышко… Знаю, но он… Да, это нехорошо, но послушай: я забыл кое о чем тебя спросить: ты получила подарок, который прислала тебе мама? Я знаю, но она спит. Так ты получила его? А, ну, значит, его принесут завтра… Что? Не могу тебе сказать — она хочет, чтобы это был сюрприз… ш-ш, я знаю… Ладно, ты тоже повеселись с тетей Гретой, ладно?

Пока отец разговаривает, Скиппи кормит Догли. Он крошит в миску коричневые хрящеватые кусочки. Чав, чав, чавкает Догли, опустив голову. Потом отец включает футбол. Краем глаза Скиппи видит, как отец наблюдает за белой точкой, летающей по зеленому полю между людьми в разноцветных майках; с отсутствующим лицом он машинально проводит пальцами по подлокотнику кресла, собирает пух в катышки, а потом выдергивает их.

На станции, когда Скиппи садился в машину, у него из кармана куртки выпала трубочка с таблетками. Что это, спортсмен? А, это тренер дал мне таблетки — чтобы не тошнило в дороге. Тебя тошнит в дороге? М-м, ну да, после того как мы вернулись с того сбора, мне было очень плохо. Н-да, но обычно тебя никогда не укачивало в машине. Да, это было странно. Может быть, ты просто переволновался? Ну, может быть. Или выпил слишком много воды? Да!

Они ворвались в дом с радостной суматохой, шурша пакетами и смеясь, хотя теперь, думая об этом, Скиппи уже не может вспомнить, над чем именно они смеялись, и смеялись ли вообще. Внутри всюду были ступеньки. Они уходили вверх, вбок и закручивались вокруг самих себя. Отец стоял у основания лестницы. Почему бы тебе не подняться и не сказать маме, что ты приехал? Скиппи заколебался и стал всматриваться в отцовское лицо: это было лицо, как будто вырванное из журнала. Давай ступай, она ждала тебя весь день. Ладно. И Скиппи поднялся по тысяче скошенных ступенек, ведущих к двери на самом верху.

ТЫ РАЗГРОМИЛ ОГНЕННОГО ДЕМОНА, ДЖЕД! Это говорит сова — та самая, которую ты спас из паутины в Скорбных Лесах! НО НЕЛЬЗЯ ТЕРЯТЬ НИ СЕКУНДЫ! С КАЖДЫМ ЧАСОМ МИНДЕЛОР СТАНОВИТСЯ ВСЕ МОГУЩЕСТВЕННЕЕ. В СВОЕЙ ГНУСНОЙ ЛАБОРАТОРИИ, В ГЛУБОКОМ ПОДЗЕМЕЛЬЕ В ЮЖНЫХ ЗЕМЛЯХ, ОН ДНЕМ И НОЧЬЮ ТРУДИТСЯ НАД СОЗДАНИЕМ ОТВРАТИТЕЛЬНЫХ ЧУДОВИЩ. ВСКОРЕ ОН СОБЕРЕТ ТАКОЕ ВОЙСКО, ЧТО СТАНЕТ НЕПОБЕДИМЫМ! ТЫ ЕДИНСТВЕННЫЙ, КТО МОЖЕТ ЕГО ОСТАНОВИТЬ! ТЫ НАША ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА! Голова совы поворачивается влево, а когда она снова поворачивается к тебе, ее темно-желтые глаза полны слез. КОРОЛЕВСТВО ГИБНЕТ, ДЖЕД. ЗЕМЛЯ ОБРАТИЛАСЬ В ЯД, РЕКИ И ОЗЕРА — В ЛЕД, ВОЗДУХ — В ОГОНЬ, КОТОРЫЙ УБИВАЕТ ВСЕХ, КТО ИМ ДЫШИТ. СУДЬБА, КОТОРАЯ НАС ЖДЕТ, ОКАЗАЛАСЬ ГОРАЗДО УЖАСНЕЙ, ЧЕМ МЫ МОГЛИ СЕБЕ ПРЕДСТАВИТЬ. ВСКОРЕ СТРАНЕ НАДЕЖД ПРИДЕТ КОНЕЦ, ОСТАНЕТСЯ ТОЛЬКО ПУСТОТА, И МИНДЕЛОР СДЕЛАЕТСЯ ЕЕ КОРОЛЕМ. СПАСИ ПРИНЦЕССУ, ДЖЕД! СПЕШИ!

Ты делаешь отжимания у себя в комнате. Всюду вокруг тебя — плакаты: футболисты, рэперы, супергерои, музыканты. Пловец-звезда Майкл Фелпс, самый юный рекордсмен в мире (15 лет 9 месяцев). Одеяло с картинками из «Звездных войн» и все твои старые игрушки на полках. Такое ощущение, что тебя поселили в комнате какого-то другого мальчика. Такое чувство, будто тебя взяли как подменного мальчика после того, как произошло какое-то страшное несчастье. Ты ходишь по этому дому, как будто в тебя просто загрузили программу с информацией о том, что где здесь находится.

Радио на кухне трещит и выключается каждый раз, когда мимо него проходишь.

Сороки стрекочут как пулеметы и скребут когтями по жестяной крыше сарая.

В водостоке каждое утро появляются новые седые волосы.

Отец держит в руках книгу, но никогда не переворачивает страницу.

И дверь весь день закрыта.

У тебя есть сейчас минутка, Дэнни? Мне надо с тобой кое о чем поговорить.

Конечно, пап.

Сегодня утром по почте пришло вот это. Отец держит в левой руке розовый листок бумаги. Это таблица успеваемости Скиппи за первую половину семестра.

О!

Да, нам надо с тобой поговорить об этом. Знаешь что, давай прямо сейчас и потолкуем, хорошо?

Они садятся за стол, и отец, взявшись за сиденье стула, поворачивает его так, чтобы сидеть лицом к Скиппи. С такого близкого расстояния он кажется очень большим — совсем как медведь, взгромоздившийся на кухонный стульчик. От него пахнет виски. Скиппи сидит не шевелясь и краешком глаза поглядывает на листок, лежащий перед ними на столе. Целый ряд оценок — «удовлетворительно» и «посредственно», а внизу написано размашистым почерком кого-то из взрослых, наверное Автоматора: Неутешительно — нужно больше стараться.

Первым делом — ты можешь что-нибудь сказать об этих оценках, Дэнни?

Ну… нет… Я хочу сказать, что они неутешительны.

Нет, я не об этом. Я спрашиваю о причинах: может быть, контрольные работы давали, когда ты болел?

Нет. Отец смотрит на него, не отводя взгляда. Скиппи пытается придумать, что бы еще сказать. Прости меня, говорит он. Наверное, мне правда нужно больше стараться.

Отец шумно выдыхает. Это неправильный ответ. Я думаю о другом… говорит он. Конечно же, я думаю о другом: может быть, тебе сейчас трудно сосредоточиться на уроках? Тебе тяжело сейчас заниматься всеми этими предметами?

М-м-м. Скиппи делает вид, будто всерьез задумывается. Да нет, не тяжело. Нет, я бы не сказал.

Тебе не кажется, что тебя сейчас слишком отвлекают посторонние мысли?..

Нет! Скиппи отвечает так, словно удивлен таким вопросом. Нет, ничего подобного.

Но ведь эти отметки говорят о твоей неуспеваемости.

Скиппи смотрит на Догли, силясь позвать его телепатическим способом.

Пойми, ты ведь не на судилище. Я просто пытаюсь выяснить, понимаешь…

Скиппи набирает побольше воздуху в легкие. Ну, может быть, дело в том, что я не совсем еще привык к средней школе. Наверное, мне надо постараться и как следует засесть за учебу.

Отец не сводит с него глаз. Кисловатый запах виски, металлическое гудение холодильника. И это все?

М-м, м-м, Скиппи уверенно кивает.

Отец вздыхает и смотрит куда-то влево. Дэнни… при некоторых обстоятельствах… хорошо, я бы так сказал: у себя на работе, если говорить начистоту, мне сейчас бывает трудно действительно вдумываться в то, что я делаю. Вот я и подумал — может быть, с тобой происходит что-то похожее.

У Скиппи слезы, начинает щипать в глазах. Чего от него хочет отец? Зачем он пытается его поймать на чем-то? Он ничего не отвечает — только моргает, как бы говоря: что?

Меня же не оценки эти беспокоят, нет — отец как будто не замечает, — а скорее мысль о том, что тебе, наверно… Его сцепленные руки между коленями похожи на голову мертвой птицы; потом, уже новым голосом, он говорит: пожалуй, я вот что думаю — наверное, мы допустили ошибку в нашем изначальном плане. Наверное, мы не вполне предвидели… Как долго все это будет длиться. Тебе не кажется, что было бы более правильно, если бы мы устроили нечто вроде… Если бы я поговорил с этим твоим мистером Костиганом и сказал ему: вот, такие у нас обстоятельства, имейте, пожалуйста, в виду.

Папа, что же ты делаешь? А как же игра? Разве ты не знаешь, что происходит, когда мы об этом говорим? Разве ты не помнишь, что случилось в прошлый раз?

Я помню: ты говорил, что не хочешь этого делать. И я, разумеется, уважаю такое решение. Я просто подумал — может быть, с тех пор что-то изменилось? Может быть, тебе стало бы чуть-чуть легче?

Скиппи, плотно сжав губы, медленно трясет головой.

Ты уверен? У отца умоляюще поднята бровь.

Скиппи кивает — все так же медленно.

Отец проводит руками по его лицу. Просто мне бы ужасно не хотелось думать, что ты — там, в Сибруке… Ну, понимаешь… Мы хотим, чтобы ты был доволен, если можешь, Дэнни, вот и все.

Пап, я доволен.

Конечно. Ладно. Я знаю.

Крепко держись за стул, высиди все до конца. Таблетки — в ящике стола, в твоей комнате.

Ладно. Отец поднимает руки. Ну тогда, наверно, посмотрим, как оно будет дальше. Он невесело улыбается. Конец допроса, говорит он.

Ты встаешь, чтобы уйти. Внутри тебя холод и пустота, как разрушенный замок, где свищет ветер — уууу-шшшшшшш-уууу-шшшшшш.

Эй, кстати, я думал завтра после работы сходить в бассейн — не хочешь со мной?

М-м-м… нет, спасибо.

Тебе не нужно тренироваться перед заплывом?

Нет. Тренер сказал, что это необязательно.

Правда?

Ну да, он сказал, что лучше немного отдохнуть от тренировок. Я могу вывести Догли на прогулку. Пошли, мальчик. Он надевает на пса ошейник с поводком, и Догли неохотно встает с подстилки.

Хуже всего ночи. Фейерверки взрываются, как кассетные бомбы; крики за стенами — будто снаряды, разрывающиеся прямо у тебя в сердце. Но в самом заветном тайнике памяти — там, где ждет Девушка с Фрисби, — там все по-прежнему. Ее руки, ее волосы, ее глаза, ее голос, поющий ее тайную песенку, — все это подхватывает тебя вихрем и уносит за собой; ты снова теряешься в ее боковых восьмерках, и вся окружающая реальность тает, обращаясь в сон.

Эта неделя — каникулы в середине семестра — кажется самой длинной неделей в жизни Говарда. Никогда еще дом не казался ему таким маленьким, таким тесным — будто подземный бункер, где вместе с ним заперта пуля, со свистом отлетающая рикошетом от стен — день за днем, час за часом. Губы уже болят от обязанности постоянно рассеянно улыбаться; мышцы трясутся от необходимости поддерживать тело в сгорбленной позе на диване; любой повседневный разговор похож на жонглирование огнем, а простейший вопрос Хэлли («У нас есть молоко?») ввергает его в какую-то душевную преисподнюю, и все его синапсы в панике загораются, чтобы выдать какой-то ответ, прежде чем пауза слишком затянется. На второй день он уже подумывает, не повалиться ли ей в ноги, не сознаться ли сразу во всем — просто для того, чтобы положить конец этому мучительному истязанию своей нервной системы.

Но потом он обнаруживает обходной маневр. В понедельник утром, решив, что хватит уже противоборствовать Автоматору, он отправляется в школьную библиотеку и берет две книжки об истории Сибрука, чтобы приступить к порученному ему исследованию для концертной программы. Обе книжки написаны одним и тем же священником, плохо владевшим пером, и на редкость скучны, — но, пока он занят чтением, Хэлли его не трогает. Он проводит два дня подряд, блаженно окунувшись в отупляющие подробности сибрукского прошлого; дочитав эти книжки, он возвращает их в библиотеку и справляется у страдающего псориазом брата-библиотекаря, нет ли еще каких-нибудь книг о школе. Брат отвечает, что нет. Говард некоторое время пребывает в растерянности. А потом его осеняет. «А о Первой мировой войне?» — спрашивает он.

В библиотеке оказывается семнадцать книг, посвященных Первой мировой. Говард забирает их все. Дома он усаживается за стол в гостиной и, отгородившись стеной из книг, с углубленным, сосредоточенным видом погружается в чтение; он даже держит наготове коробку со свечками — на случай, если из-за строительных работ на месте Научного парка снова отключится электричество.

— Ты, похоже, всерьез этим всем увлекся, — замечает Хэлли, бросая взгляд на стопки книг с суровыми, мрачноватыми обложками.

— Да, знаешь, это для ребят, — отвечает он рассеянно и всматривается в страницу, чтобы сделать воображаемую пометку.

Оставшуюся неделю он занят только чтением. Учебники и художественные рассказы, элегии и забавные байки, свидетельства очевидцев и затхлые кабинетные рассуждения, — он читает все подряд; и на каждой странице он видит одно и то же — белое тело мисс Макинтайр, распростертое перед ним, ее губы, ищущие его губы, ее опьяненные, полузакрытые глаза.

Ему страшно хочется поговорить с ней. Ее отсутствие, его бессилие дотянуться до нее мучительны. Однажды вечером он решается рассказать Фарли о том, что случилось, — просто для того чтобы произнести вслух ее имя; и даже бегло обрисовав случившееся по телефону, он снова чувствует, как по нему пробегает электрический разряд той ночи, вместе со странной примесью стыда, гордости и стыда за эту гордость. Но Фарли, похоже, совсем не разделяет его чувств. Напротив, он реагирует на эту новость как-то мрачно, словно Говард сообщил ему о чьей-то неизлечимой болезни.

— И что ты собираешься делать?

— Не знаю, — говорит Говард.

— А как быть с Хэлли?

— Не знаю. — Это вопросы, которые он даже сам себе боялся задавать. Зачем Фарли их задает? — Мне кажется, я влюблен в Орели. — Говард осознает это только сейчас, произнеся эти слова вслух.

— Нет, Говард! Ты с ней едва знаком.

— Да какая разница?

— Есть разница, и очень большая. Ты прожил с Хэлли уже три года. Если ты сейчас все испортишь, попомни мои слова: ты еще раскаешься.

— Ну и что ты предлагаешь делать? Притворяться, что ничего не было? Просто похоронить свои чувства? Так, что ли?

— Я говорю тебе лишь то, что ты и сам знаешь: вся эта история с Орели — просто фантазия. Это фантазия, и ты сам это понимаешь. Теперь, раз ты получил удовольствие, забудь обо всем этом. Ты еще ничего не рассказывал Хэлли?

— Нет.

— Хорошо, и не рассказывай. Знаю по опыту, что честность в таких вещах не самая разумная политика. Просто заляг на дно, пока буря не уймется. Если она будет спрашивать — все отрицай.

Говард злится. Сколько таких «фантазий» Фарли он выслушал за свою жизнь? Он все уши Говарду прожужжал, рассказывая то о новой официантке в кондитерской, то о новой ассистентке в аптеке, о девушке с каким-то невероятным бюстом в интернет-кафе, — и обо всех о них, покоренных или, что бывало чаще, нет, он начисто забывал уже через две недели. Кто он такой, чтобы читать ему проповеди? Кто он такой, чтобы утверждать, что истинно, а что — нет? Говорить Говарду, что он чувствует, а чего — нет? Только потому, что ему нравится иметь друзей, которые ведут правильную жизнь, нравится приходить в гости в уютный дом, чтобы уютно там обедать и рассказывать свои буйные истории, наслаждаясь в течение вечера стабильностью и рутиной, зная, что самому ему не нужно терпеть все тяготы этой трясины, эти бесконечные ограничения и критику…

Однако позже, когда обида утихает, Говард признается себе, что Фарли не так уж и неправ. Да, мисс Макинтайр прекрасна; да, то, что произошло в кабинете географии, было потрясающе и заоблачно. Но действительно — значило ли это хоть что-нибудь?

Он снова полулежит на кушетке, обложившись книгами; в другом конце комнаты Хэлли стучит по клавиатуре компьютера, а над ее плечом — сгусток сигаретного дыма: призрак близкого человека.

Люди порой вытворяют безумства, Орели сама так говорила. Они совершают случайные поступки — просто чтобы переступить границу, ощутить свободу. Но такие мгновения обычно самодостаточны, они не имеют последствий. Они никак не связаны с тем, кто ты есть, они не являются жизнью. Жизнь — это не потребность совершить какой-то случайный поступок, чтобы ощутить себя свободным. Вот что такое жизнь: эта гостиная, эта мебель и безделушки, которые они с Хэлли выбрали и оплатили медленными часами своей работы, все эти капризы, которые оказались им по карману.

— Ты о чем-то глубоко задумался, — говорит Хэлли, поднимая взгляд от компьютера.

— Просто перевариваю кое-какие факты, — говорит он.

Она встает с места:

— Хочу приготовить себе фруктовый коктейль. А тебе сделать?

— Спасибо, было бы здорово.

Жизнь и место для жизни — или мгновенный порыв страсти? Взрослый человек вряд ли станет долго колебаться, встав перед таким выбором. Убедившись, что он теперь на верном пути, он пытается подойти к этой дилемме математически, мысленно выстроив уравнение, чтобы доказать себе все, не оставив места сомнениям. На одну чашу весов он кладет свои отношения с Хэлли, учитывая все привходящие факторы — свое одиночество до встречи с ней, жертвы, на которые она пошла ради него, их относительное счастье друг с другом, а также более отвлеченные понятия — такие как верность, честность, доверие, — словом, все ценности добропорядочного человека. А на другую чашу…

А на другой чаше оказываются губы мисс Макинтайр, ее глаза, ее ногти, впившиеся в его спину.

Хэлли о чем-то спрашивает его из кухни.

— Что? — хрипло переспрашивает Говард.

— Тебе с чем сделать — с черникой или с ананасом?

— А… С чем хочешь. — Его голос — напряженный, высокий, мальчишеский — тонет в громком вое смесителя.

Соблазнительно прислонившись к двери кабинета географии, она поучала его: испытывать скуку — просто преступление.

Говард вынужден испытывать скуку.

Ему наскучил он сам, Говард, наскучили все атрибуты жизни этого самого Говарда. Он не винит в этом Хэлли; скука от рождения свойственна трусам, как голубая кровь — русским царям и их родне. Но остается фактом и другое: там, в кабинете географии, он не ощущал скуки. В кабинете географии, лежа в темноте на учительском столе, он чувствовал, что наконец пробуждается от долгого-долгого сна.

— Вот, держи. — Хэлли протягивает ему высокий холодный стакан и, перед тем как снова уйти к компьютеру, касается пальцами его волос.

— О, спасибо…

Что ж, пока, наверное, лучше всего подождать. До тех пор пока он не вернется в школу и не выяснит, каково положение вещей, он, пожалуй, прислушается к совету Фарли. Он заляжет на дно, удерживая Хэлли рядом — украдкой, незаметно, старательно плетя узор из недомолвок и недосказанностей; ограничится пока тайными набегами в закрома памяти, проигрывая в уме пережитые с Орели мгновенья, воображая их будущую совместную жизнь — этот лабиринт ничем не осложненной правоты. Он пьет холодный густой напиток с цитрусовым вкусом, берет книгу и проваливается в фантазию, где бредет с ней рука об руку по искалеченной войной земле, среди обломков бывших деревьев, среди торчащих из земли замотанных в хаки обрубков рук и ног. Он — рядовой, с ног до головы забрызганный грязью, она — безупречно чистая, в кремовом свитере из ангорской шерсти — экзаменует его, задавая вопросы про его собственную жизнь. Он никогда раньше не изучал этот предмет, но, по счастью, у нее есть все ответы.

Карл стоит в тени, в темноте.

Поздно. Он сам не знает, сколько времени он уже простоял.

За воротами в дальнем конце серого переулка — дом, это ее дом. Снаружи нет машин, свет не горит, но все это обман, потому что Карл видел, как в темноте за окном кто-то движется.

Над воротами видна красная горящая точка — это лампочка камеры слежения. Поэтому Карл и стоит здесь, вжавшись в забор. Ворота заперты, а заборы высокие, с битым стеклом наверху. Улица узкая, извилистая, тихая и темная, все неподвижно. Только внутри в голове все скачет! Все несется и шумит со скоростью миллион миль в секунду!

Ему в ухо жужжит телефон, и голос сообщает ему, что он позвонил по номеру Лори. Голос называет цифры ее номера по отдельности, как сломанный робот, и просит оставить сообщение после сигнала. Вначале он так и делал — оставлял ей сообщения, вроде: ПОЧЕМУ ТЕБЯ НЕ БЫЛО НА ДИСКОТЕКЕ? ГДЕ ТЫ СЕЙЧАС? ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ОТВЕЧАЕШЬ? Но потом ему это надоело, и теперь он оставляет ей только молчание в трубке. Здравствуйте, вы позвонили по номеруномеруномеруномеру, пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала…

Молчание

пока связь на линии не отрубается. Потом Карл опять нажимает на кнопку, и все повторяется заново. Теперь он уже не ждет, что она ответит или не ответит на его звонок, — теперь все как будто идет само собой, без его участия: жужжание голос молчание жужжание голос молчание. Но мысленно он видит, как телефон звонит у нее в спальне, звучит песня Бетани, Лори, скрестив ноги в пижамных штанах, сидит на кровати, в доме, где больше никого нет, и смотрит, как на столе мигает телефон, на экране надпись:

Звонит Карл

а потом телефон умолкает, и на экране появляется конверт с надписью:

Вам пришло новое голосовое сообщение,

она встает и берет телефон, чтобы прослушать сообщение, а в ухо ей вливается только скупое молчание, только звуки уличной тишины — кчччччччшшшшшш, это молчание громоздится в одну кучу с теми молчаниями, которые он уже отослал ей, эти молчания плывут по ее дому, как холодные ломти, отрезанные от ночи, она пугается, она плачет, а потом она вдруг жмет на кнопку, и у нее в комнате уже оказывается сам Карл, он неподвижный и темный, как злой дух в сказке, а с ним вместе являются ночь, холод, деревья, темнота, — все это переносится внутрь дома, все протискивается к ней в спальню, она кричит: что происходит???!!! И принимается бежать…

Зажав телефон подбородком, он вытаскивает из кармана трубочку с таблетками. Он принес их для нее, но теперь их почти не осталось. Он высыпает маленькую пирамидку себе на ноготь и подносит к носу. Это сообщение, которое он отсылает сам себе; он запрокидывает голову и смотрит вверх, на холодные звезды, и ждет прихода, как удара молнии…

А потом он слышит какой-то шум. Это эсэмэска! Это она, — наверно, она следила за ним через систему видеонаблюдения! И теперь она отопрет ворота!

Но сообщение не от нее, а от Барри.

Где ты приходи щас к эду

Карлу не хочется сейчас тащиться к «Эду». Он пишет ответ:

В чем дело?

Ответ приходит почти моментально:

Живо сюда я сказал

Карл страшно злится — он знает, что, как только он уйдет, ворота откроются, он уже видит, как она идет на цыпочках по гравийной дорожке и зовет его: Карл! Карл! Черт! Черт побери Барри!

Но он садится на свой велосипед и мчится назад к Сибруку. Огни вдоль дороги вращаются и испускают сверхъяркие лучи — и он доезжает до цели в рекордное время! Но, когда он заворачивает за пончиковую, ни одно из лиц, которые оборачиваются в его сторону, не принадлежит Барри. Вначале он думает, что произошла ошибка — ну может, он получил неправильное сообщение. А потом вдруг понимает, что ему знакомы все эти лица. Он поворачивается, чтобы пуститься наутек, но кто-то уже дышит ему в затылок, — и вдруг он оказывается на земле.

Это парни — шпана из парка, все четверо. Один из них прижимает его к земле, а другой, нагнувшись в сторонке, делает то же самое с Барри. Барри глядит на Карла из-за торчащих рук и ног глазами, полными слез. Что происходит?

— Два ушлых мудака из Сибрукского колледжа, — говорит гопник с бритой головой громким голосом, будто произносит речь. — Два маленьких педика. — Он обходит вокруг них, держа в руке жестяную банку. Гопник с сальными волосами упирает колено в грудь Карлу. — Вы что, думали, так и будете вечно этим заниматься, да? Думали, вам все с рук сойдет, мы не станем возражать, да? Что, пидорасы?

Кого он спрашивает — Карла? Карл не понимает, он все еще пытается что-то понять, но тут Бритоголовый неожиданно переходит от расспросов к рычанию, как будто он вдруг сбросил маску, а под ней оказался огонь. Карл успевает лишь отметить это, а потом все исчезает, кружится и искрится звездами. В голове у него звенит, он чувствует, как по его лицу бежит что-то влажное.

— Что это? — орет Бритоголовый. — Где ты это достал?

Его нога сочно бьет Карла прямо по глазу. Карл, задыхаясь, мотает головой. Из темноты смятые фары сожженной машины смотрят на него, будто это кто-то сожженный лежит на земле, среди мусора и сорняков.

Сальный обыскивает одежду Карла, шарит по карманам его штанов и куртки.

— Мы тебя убьем, — говорит он Карлу участливым голосом, будто доктор, сообщающий, что укол шприца может причинить небольшую боль.

Он находит бумажник и бросает его Бритоголовому.

— Это уже кое-что для начала, — говорит Бритоголовый.

— Ага, ну вот. — Сальный нашел трубочку.

Бритоголовый берет ее и открывает:

— Вот это вы и продавали? Что это? «Спид»?

Барри пытается что-то сказать, но у него слишком сильно стучат зубы. Бритоголовый открывает трубочку и высыпает себе на тыльную часть ладони горку порошка. Он подносит к ней нос, вдыхает, а потом, подергиваясь, скрещивает руки.

— Погоди-ка, мне это нравится! А-а! — Он выгибает плечи, крутит головой. — Во, блин! Ну и где вы, кретины, достали эту штуку?

Барри — тонким, сиплым, дрожащим голоском — рассказывает ему про таблетки. Он рассказывает с самого начала — и про Моргана, и про девчонок с их диетами, и про мальчишек из младших классов, и про фейерверки.

— Значит, толкали товар богатеньким телкам, — говорит Бритоголовый. — Неплохо придумано, а? Но вам не повезло — вы связались не с теми людьми. — Голос у него стал таким звонким от дурмана, кажется, будто тебя показывают по телевизору. — Давай сюда веревку, — приказывает он кому-то.

Из-за деревьев на краю пустыря выходит гопник с гнилыми зубами. В руке у него синяя веревка. Барри, увидев ее, начинает кричать. Прыщавый парень, сидящий на нем, отвешивает ему шлепок, а когда Барри не унимается, он хватает старую газету, валяющуюся на земле, и запихивает ее Барри в рот.

— Давайте этого сначала, — говорит он и рывком ставит Барри на ноги.

Барри даже сквозь кляп из газеты издает какие-то звуки — визгливое бульканье, будто тонет свинья. По лицу у него бегут слезы, и Карл тоже их чувствует, и в горле у него горячий комок.

Пока Прыщавый тащит Барри к сожженной машине и затаскивает его на капот, Сальный поднимает с земли Карла.

— Не волнуйся, придет и твоя очередь, — говорит он своим докторским голосом. — Но сначала тебе придется посмотреть, как умирает твой дружок.

— Совместное самоубийство по договоренности, — объявляет Бритоголовый, — совершили два малолетних педика из Сибрука, которым надоела такая жизнь. Думаю, копы не сильно удивятся. Они только обрадуются, что двумя уродами стало меньше.

Прыщавый уже сделал на конце синей веревку петлю. Теперь он накидывает ее Барри на шею. Барри просто таращится в пустоту, как будто смотрит на что-то ужасное, что происходит где-то вдали и чего еще не видит никто из стоящих рядом, — но когда Бритоголовый командует: «Давай!», а Прыщавый становится позади него, он снова приходит в движение — издает утробные шумы, трясется так, что, кажется, вот-вот разлетится на куски, а глаза, полные ужаса и слез, смотрят на Карла, цепляются за него, умоляют его сделать что-нибудь… Но что может сделать Карл? Когда все это была гениальная идея Барри? Барри, который знает все ответы, который думает, что он такой умный и крутой. Который заманил сюда Карла, чтобы он умер здесь вместе с ним. Внезапно все тело Карла наливается злостью, и внутри него одна половина кричит: какого хрена! — а вторая думает: умирать…

— Стой! — резко командует Гнилозубый.

Прыщавый застывает, его руки замирают на плечах Барри. Гнилозубый подбегает к Барри и сдергивает с него штаны. Все смеются над членом Барри — сморщенным, белым, похожим на горошину, испускающим потоки желтой мочи! Все смеются и смеются — шпана, деревья, мусор, черно-белые мусорные баки за пончиковым кафе, люди в кафе, жующие пончики, пансионеры в Башне, небо в вышине, и Карл тоже смеется, а может быть, он плачет, да, возможно, он плачет, трудно понять, а теперь Прыщавый бежит вперед, расставив руки в стороны…

И Барри валится на землю.

Карл не понимает, что происходит. А потом до него доходит. Веревка ни к чему не была привязана! Шпана смеется до колик. Ха-ха, ну и рожа у него, ха-ха-хаааа…

Барри стоит на четвереньках.

— Да снимите с него эту штуку, пока он не удавился! — говорит Бритоголовый.

Гнилозубый подходит к Барри и снимает с его шеи веревку. Барри пытается встать, но путается в собственных штанах и снова плюхается прямо лицом об землю. Шпана хохочет и катается по земле, заливаясь слезами от смеха. Наконец Бритоголовый переводит дух и говорит:

— Ну, вот что, Дино, дай, блин, им по банке.

Гнилозубый вынимает из сумки пару жестянок и бросает одну Карлу, а вторую в кусты, где Барри натягивает на себя штаны и трясется от плача.

— Ты, значит, поверил, что тебе конец сейчас придет, — с издевкой кричит Прыщавый.

Через секунду Карлу тоже становится смешно. Барри, услышав его голос, выходит из кустов. Теперь он тоже смеется — вернее, усмехается, и все смеются, кроме Сального, который просто глазеет на Карла и Барри и ухмыляется по-волчьи.

— Ну, чтоб без обид, — говорит Бритоголовый.

Он протягивает руку Барри. Барри пожимает ее, потом Карл тоже.

— Зачем нам убивать таких отличных покупателей, как вы? — говорит Бритоголовый. — Хотя это наглость — залезать на чужую территорию.

— Извините, — говорит Барри.

— Ну вы, однако, хитрые мерзавцы — придумали, как деньжат заработать, а? Жалко было все дело на хрен губить.

Теперь все сидят на пятачке черной выгоревшей земли. Гнилозубый скрутил сигарету с марихуаной — это суперкосяк, или нечто в этом роде, от одного запаха улететь можно.

— Вы нам никогда такую травку не продавали, — говорит Барри.

— Всегда оставляй себе лучшую дурь, — усмехается Гнилозубый. Во рту у него — будто обломки автокатастрофы.

А потом прошла минута, а может, и целый час. Карл и Барри оба здорово обкурились. Небо вращается вокруг них, земля засасывает их вниз, будто тысяча магнитов. Гнилозубый полулежит, опираясь на локоть, хихикает и играет комьями грязи. Бритоголовый и Прыщавый лежат навзничь, будто кто-то повалил их. Но вот Барри зашевелился. Развернувшись, он говорит Карлу, что ему пора домой.

— Погоди… — Карл ползает туда-сюда, пытаясь найти нужное направление — ведущее вверх. Он всюду натыкается на землю, его качает, будто на корабле.

— Пока, ребята, — говорит Барри шпане.

— Пока, амигос, — говорит Прыщавый. — Славно поболтали.

Карл и Барри, шатаясь, бредут по ухабистой земле, спотыкаясь о жестянки, пружины и осколки стекла. Они хихикают, потому что все происходит страшно медленно. А потом вдруг что-то ударяет их сзади, и они валятся на землю.

Их хватают чьи-то руки, переворачивают на спину. Им в лицо дышит Сальный, у него изо рта воняет дерьмом. Сквозь звезды Карл видит, что над ними стоит Бритоголовый — он уже не улыбается, у него в руке металлический прут.

— Извините, парни, — говорит Прыщавый. — Но нам все равно надо вас наказать.

Сальный закатывает рукав Барри повыше, обнажая белую кожу.

— Просто бизнес, ничего личного, — говорит Бритоголовый. И заносит металлический прут над головой.

Сквозь вопли слышно, как трещит рука Барри — это всего лишь негромкий хруст, будто ломаешь пополам батончик «Кит-кэт». Когда Гнилозубый и Сальный слезают с Барри, он лежит и трепыхается, как рыба, вытащенная из аквариума.

Потом настает очередь Карла. Он пытается оттолкнуть этих парней, но он слишком обторчан. Они прижимают его к земле, прут взлетает над ним…

Но не опускается. Вскоре Карл раскрывает глаза. Шпана — все четверо — глазеют на руку Карла.

— Ни хрена себе, — говорит Прыщавый. — Да этот чувак совсем долбанутый.

Ноябрь.

Переулок, ведущий к боковым воротам, весь скользкий от опавших листьев, распластанных и прибитых дождем, втоптанных в грязь; теперь уже не так забавно, если тебе запихивают их горстями под свитер или тем более если ты обнаруживаешь их у себя в постели под одеялом. Всюду стоит запах тлена, хотя по утрам мороз и сковывает его почти до самого полудня, когда водянистое солнце достигает своего вялого пика.

Пансионеры начинают стекаться обратно в школу в субботу утром, а в понедельник возобновляются занятия для всех. Поначалу подавленное настроение от возвращения частично заглушает возбуждение от встречи друг с другом. Всего неделя во Внешнем Мире — какой стремительный поток, вихрь, водоворот событий и приключений! — дает пищу для большего количества рассказов, чем целый семестр в этом болоте, где время как будто остановилось. Кто-то выдул много-много пива и по-настоящему опьянел. Кто-то нарочно или нечаянно что-то поджег. Кто-то побывал в Диснейленде, кого-то покусала собака, кто-то посмотрел кино «после 18». Кому-то вырезали гланды, кому-то лечили зубы, кто-то ощутил половое возмужание, кто-то постригся. Воэн Брейди явился с перебинтованными ушами: у него застряла голова в какой-то ограде, когда он пытался дотянуться до бумажки в пять евро; Патрик «Всезнайка» Нунан вернулся с Мальты с загаром оттенка красного дерева, так что теперь он очень похож на негра — к большому замешательству Оэна «Мастера-Секзекутора» Флинна, которого Патрик вдруг стал саркастически величать «белым хозяином».

Однако с каждой секундой все заметнее заявляет о себе болезненная и тяжелая скука школьной атмосферы: понемногу воцаряется привычная инерция, и уже вскоре совсем недавние встречи с внешним миром кажутся всего лишь смутными снами, бурной путаницей различных форм и цветов, быстро блекнущих, как загар Патрика Нунана, — и к концу последнего урока первого дня занятий мальчишкам кажется, что каникул и вовсе не было.

— Кажется, мы так нигде и не были, только еще хуже стало, — ноет Деннис, растянувшись в позе трупа на кровати Рупрехта.

За окном уже темнеет; часы перевели назад, и отныне до самого Рождества скудный запас солнечного света, доступный им, будет с каждым днем неуклонно таять.

— Ха-ха! Теперь я тебя заполучил, маленький эльф-воришка с кошельком! — восклицает Марио, нависая над крошечным телефоном футуристического вида.

— Лучше бы я умер. — Деннис пребывает в особенно скверном настроении после того, как провел целую неделю в Атлоне, где мачеха каждый день таскала его по церковным службам. — Не понимаю, почему я еще не умер. У меня ведь нет никаких оснований для того, чтобы жить. — Он вытягивается и закрывает глаза. — Может, если просто тихонечко замру вот здесь, я просто… перестану… быть… живым…

— Иди-ка ты умирай на своей кровати, — ворчит Рупрехт, не поднимая глаз от своих вычислений.

— Все, Минет! Я вычеркиваю тебя из своего завещания, — говорит труп Денниса, а потом резко поднимается, услышав голос Бетани из стерео. — Господи боже, Скип, ты снова крутишь эту чертову песню?

— А что в ней плохого?

— Ничего в ней не было плохого — только первые четыреста раз!

— Не обращай на него внимания, Скип, — говорит Джефф. — Он просто завидует, потому что сам никогда не влюблялся.

— Да я не против того, чтобы кто-то влюблялся, — заявляет Деннис. — Я против того, чтобы бесконечно об этом болтали, тем более что все это от начала до конца выдумки!

— Никакие это не выдумки! — живо огрызается Скиппи.

— Ну конечно! Так я и поверю, что эта знойная красотка, Девушка с Фрисби, вцепляется в тебя, утаскивает с дискотеки и вы с ней вдвоем гуляете в темноте, а потом она тебя целует!

— Именно так все и было!

— Она? Она тебя поцеловала? Ну да, заливай больше, Скиппи.

— Но ты же сам видел, как мы вместе уходили! Это же ты толкнул меня на нее — разве не помнишь?

— Нет.

— Мы разговаривали с Марио… Марио, помнишь, тебе еще не везло со всеми этими девчонками? Они говорили тебе, что им нужно вколоть инсулин, и исчезали?

— М-м-м… Что-то очень не похоже, чтобы все это могло в самом деле случиться.

— Скиппи, а ты уверен, что тебе все это не приснилось?

А-а-а — Скиппи выслушивает это уже который раз с тех пор, как вернулся в школу. Вначале он был уверен, что все это проделки Денниса — уж очень похоже на его всегдашние выходки. Но штука в том, что дурака валяют не только его друзья. Никто не помнит, как он уходил вместе с Лори; никто не может вспомнить, что видел, как они стояли рядом и разговаривали. Между тем все следы того события тоже пропали: спортзал снова принял свой обычный вид (только почему-то там сильно пахнет дезинфекцией), афиши с Хэллоуином сменились новыми, объявляющими о предварительных прослушиваниях для рождественского концерта. Такое ощущение, что того вечера не было вовсе, и Скиппи остается наедине с ужасающей мыслью: а вдруг он и вправду все нафантазировал?!

— Хотя, даже если это был сон или мечта, в которую ты поверил всем сердцем, — пытается утешить его Джефф, — тогда, понимаешь, в каком-то смысле это, наверное, правда?

— Это не сон и не мечта, — упрямится Скиппи.

— Ладно, не важно, мечта или не мечта, — Марио на время отрывается от своего нового телефона, — важно вот что: ты взял телефон у этой телки? Для любого романтического знакомства это самый верный признак успеха или поражения.

— Нет, — уныло сознается Скиппи.

— Ты договорился с ней встретиться после каникул? — спрашивает Джефф.

— Нет. — Скиппи плюхается на край кровати.

— Черт возьми, Скип, да ты даже не умеешь просчитать на два шага вперед! — говорит Деннис. — Ну и что ты собираешься теперь делать? Глазеть на нее в этот дурацкий телескоп всю оставшуюся жизнь?

— Не знаю, — угрюмо отвечает Скиппи. — Наверное, можно после уроков встать у ворот ее школы и подождать, когда она выйдет. Или подойти к ее дому?

— Нет и еще раз нет. — Марио с ходу отметает такие варианты. — Ты должен сохранять спокойствие. Нельзя вот так подстерегать ее, как будто ты сумасшедший маньяк.

— Ну конечно. Совсем другое дело — парень, который целый день смотрит на нее в телескоп, — замечает Деннис.

— А что, если тебе добиться больших, просто огромных успехов в чем-то таком, что ей нравится? — предлагает Джефф. — Ну, например, ты знаешь, что ей нравится фрисби. И вот ты тренируешься, играешь в фрисби до тех пор, пока не становишься одним из лучших в мире игроков в фрисби, и однажды она видит тебя по телевизору, она вспоминает тебя и пишет тебе письмо, а ты уже весь такой гордый: мол, увидимся позже, телка, я теперь профессионал, на меня куча девок вешается. Но потом, однажды вечером, сидя в одиноком гостиничном номере, ты начинаешь думать о ней — и вдруг понимаешь, что все еще любишь ее, и ты пишешь ей ответ, но только пишешь его на диске фрисби, а потом бросаешь его через забор, он залетает к ней в окно класса, а потом она выходит и видит, что ты стоишь на заборе, а потом — ну, потом ты на ней женишься, и все.

Скиппи смотрит на него недоверчиво.

— Достань ее телефон, — повторяет Марио. — Тогда нам будет над чем работать.

— Лори Уэйкхем?

— Да, я разговаривал с ней на…

— Да тебе-то зачем номер Лори Уэйкхем?

— Ну, понимаешь, я разговаривал с ней на дискотеке, и мне просто хочется позвонить ей и…

— Ты с ней разговаривал?

— Да. Не знаю, помнишь ты или нет, но это же ты тогда…

— Эй, Титч! Неплохо ты потрудился над Келли-Энн Доуэни, — говорит Даррен Бойс, проходя мимо.

— Понятия не имею, о чем ты, — отвечает без всякого выражения Титч.

— Нет, кроме шуток, очень неплохо, — повторяет Даррен Бойс и, смеясь, уходит.

— Понятия не имею, о чем ты! — кричит Титч ему вдогонку, а потом хлопает дверью своего шкафа и направляется к выходу.

Скиппи семенит за ним следом. Он понимает, что находится в рискованном положении, и уже приготовился к любым унижениям.

Когда они подходят к бильярдному столу, Джейсон Крофт отрывается от игры и останавливает их:

— Все в порядке, Титч?

— Все в порядке, — отвечает Титч, как бы защищаясь.

— Что это ты делаешь с этим недотепой? — Джейсон кивает на Скиппи.

— А, да он меня с ума сводит — требует телефон одной пташки.

— Кто — Джастер? А что он будет делать с этой пташкой — возьмет с собой на детскую площадку? — Джейсон обращается к Скиппи: — Серьезно, Джастер, ты не обижайся, но можно узнать: у тебя хоть яички в мошонку опустились, а?

Титч смеется:

— Да, Джастер, ступай-ка ты играть в свою Нинтендо!

Скиппи краснеет. На детской площадке, в ночном парке, мокром от дождя, — ее ногти, процарапывающие сердечки на старом почерневшем дереве качелей…

— Ах да, Титч, у меня есть для тебя кое-что. — Джейсон Райкрофт запускает руку в свою сумку, шарит там и сует что-то Титчу в руку. — Тебе это может понадобиться.

И он с улюлюканьем убегает. Титч и Скиппи смотрят на предмет, оказавшийся у Титча в руке. Это пустышка.

— Ублюдок хренов, — говорит Титч и зашвыривает пустышку подальше.

Они некоторое время стоят на месте и смотрят вслед Джейсону Райкрофту. Скиппи начинает сомневаться: а помнит ли вообще Титч, что он здесь? Наконец он говорит:

— Ну так как…

— Черт, опять ты, Джастер! — взрывается Титч. — Ты что, всю жизнь будешь таким кретином, а?

И с этими словами он сердито уходит, унося с собой телефон Лори.

На уроке английской литературы они сочиняют хайку: Рупрехт, я пну/твой жирный зад/Так, что враз отвалятся яйца — «Ха-ха, думаю, ты не станешь спорить — ведь в хайку должно быть семнадцать слогов?» Пока Киппер Слэттери, стоя в другом конце класса, читает вслух изящные стихи о снопах пшеницы и вишневых деревьях, Скиппи все глубже погружается в уныние. Когда он сидел у себя в комнате во время каникул, все казалось так просто! Они ведь целовались — только это и было важным: ведь когда целуешь кого-то, значит, все идет хорошо! Но выходит, что если присмотреться поближе, то на пути у тебя тысячи препятствий, как будто в ноги тебе вцепилась целая армия микроскопических терьеров: они такие крошечные, что их и не увидишь, но они не дают тебе ступить ни шагу…

— Проснись, Скиппи! Урок закончился! — Над его партой стоит Марио.

Скип, скоро урок,

— обращается к нему Джефф в форме хайку, —

Мне нравится наша

Географичка.

— Видишь — он занят, тоскует по своей девушке-мечте, — говорит Марио.

— Да? Ну, тогда нет смысла его тревожить, — говорит Джефф.

— Ну, тогда мне нет смысла тревожить его номером ее телефона, — говорит Марио.

— Конечно, я не стал бы тревожить его такой чепухой.

— Что? — вскидывает голову Скиппи.

— А что? — говорит Марио.

— Что ты там сказал про номер ее телефона?

— Какой номер? Ах, вот этот номер?

Марио размахивает полоской бумаги. Он отдергивает ее от самого носа Скиппи, но потом, как бы смилостивившись, протягивает ему листок. Скиппи смотрит на него с изумлением. ЛОРИ, написано там размашистым почерком Марио, а потом записан номер — хрустальные осколки ее самой, как будто формула ДНК.

— Но как ты…

Марио самодовольно улыбается, пожимает плечами.

— Я же итальянец, — вот и все, что он считает нужным сообщить. — Пошли, Джефф, не то опоздаем.

Теперь встает новый вопрос: что ей сказать? Большинство считают, что лучше послать эсэмэс, чем звонить; а вот в остальном мнения расходятся.

— А почему бы мне просто не написать: привет, Лори, это Дэниел, было здорово тогда с тобой поболтать, если хочешь еще встретиться, позвони мне.

— Годится, — говорит Марио, — на тот случай, если хочешь отправить ее в кому. Нужно что-то более энергичное.

— А как насчет хайку? — спрашивает Джефф.

— А может, вместо слов «если хочешь еще встретиться» написать «если хочешь заняться со мной настоящим сексом»? — предлагает Марио.

Конец школьного дня; они идут по переулку в сторону пончиковой. В сумерках мир представляется бледным и изможденным, будто вампир выпил всю кровь из его вен: тонкие розовые нити накаливания в вывеске над пончиковой, белые уличные фонари, будто безвкусные семенные коробочки хлопка, на фоне серых туч, мягкие, похожие на руки листья деревьев, из которых будто выкачали пиявками все цвета, чтобы они лучше сочетались с асфальтом.

— Ну и что ты уже написал? — справляется Джефф.

Скиппи жмет на кнопку.

— «Привет», — говорит он.

— И это все? После четырех часов стараний?

— Это единственное слово, которое ни у кого не вызывает споров.

Джефф хмурится:

— Ну, на самом деле мне не слишком-то нравится этот «привет».

— А что плохого в слове «привет»?

— Ну, просто… это и моя мама могла бы сказать.

— Но это же все говорят!

— А может, лучше написать «Эй!»? Тебе не кажется, что «Эй!» было бы задорнее? Или «Эгегей!»?

Тем временем Деннис и Марио немного отстали: они спорят о достоинствах и недостатках нового телефона Марио.

— Ты одного не понимаешь: этот телефон — самое последнее достижение техники, а значит — это лучший телефон, какой только можно купить.

— Да все я прекрасно понимаю, болван! Я просто спрашиваю: какой смысл иметь такой навороченный телефон, последнюю новинку, если все люди, которые тебе могут по нему звонить, живут в двух шагах от тебя?!

— Вот и я думаю: ты просто завидуешь моему навороченному новому телефону, в котором есть и фотоаппарат, и MP3-плеер!

— Марио! Если ты не понимаешь, почему твои родители подарили тебе этот дурацкий телефон, значит, ты еще тупее, чем я думал. Слушай, ну ты сам подумай: они тебя оставляют здесь на все каникулы — а потом дарят тебе какую-то дрянную пластмассовую штуковину, чтобы с тобой можно было разговаривать и при этом не видеть тебя лицом к лицу. Да они не могли бы более ясно сказать «Мы тебя не любим!», если бы даже вычертили эти слова дымом от самолета над полем для регби!

— Много ты понимаешь! Мои родители очень даже меня любят.

— Да? А почему тогда они оставили тебя здесь на время каникул?

— Они мне точно не объяснили, но они специально подчеркнули, что это не потому, что они меня не любят. Я знаю, потому что я сам задал им именно этот вопрос.

— И что они ответили? Сказали, что это поможет закалить характер, да?

На лице Марио вдруг появляется затравленное выражение.

— Пойми, Марио: единственная причина, почему мы все находимся здесь, — это то, что наши родители больше не хотят, чтобы у них под ногами путались вонючие подростки, уже совсем непохожие на прежних симпатичных детишек!

Скиппи оборачивается и спрашивает:

— Что бы вы сказали: «Привет!» или «Эй!»? В разговоре с девушкой?

— Я бы сказал: «Надевай защитный шлем, знойная милашка, потому что сейчас тебя ждет быстрая езда!»

— Я бы сказал: «Пожалуйста, не слушай моего друга — родители много раз роняли его головой об пол, потому что они не любят его».

«У Эда» полно светловолосых девчонок в юбках из шотландки (форма Сент-Бриджид), но Лори там нет, и столик, за которым они сидели в тот вечер, занят сейчас другой парочкой, не ведающей о недавней истории этого столика. Зато в дальнем конце ресторана они находят Рупрехта: он сидит, обложившись книжками по математике.

— Ну, как успехи? — спрашивает он.

— Написал букву «П», — отвечает Скиппи.

— «П», — задумчиво повторяет Рупрехт, — «П».

— А что, если отправить ей хайку? Это же совсем другое дело, — говорит Джефф, почти себе под нос. — Лори, твои глаза… твои большие зеленые глаза…

— А может, загадать ей загадку? — предлагает Рупрехт.

— Загадку?

— Ну да — загадка всегда привлекает внимание. Например, про твое имя. Вместо «Это Скиппи» ты можешь сказать: «Кто я? Над веревкой или Под Ней. Пропусти мое имя — и ты найдешь отгадку». Что-нибудь в этом роде.

— Что?

— Что это все значит, черт возьми?

— Рупрехт, да ты хоть когда-нибудь с девушками общался?

— Глаза Лорелеи, — выпаливает Джефф, — грустные изумруды — вот мои звезды!

Все умолкают и таращатся на Джеффа.

— Это хайку, — объясняет он.

Рупрехт тихонько повторяет:

Глаза Лорелеи

Грустные изумруды

Вот мои звезды.

— Семнадцать слогов, — объявляет он.

— Ну и ну, Джефф! Очень красиво получилось!

— Да ну, пустяк, просто само собой сочинилось, — отмахивается Джефф.

— Ну вот видишь! Это я и имел в виду, когда говорил про что-нибудь энергичное, — поясняет Марио Скиппи. — Хайку вроде этого — считай, прямой экспресс в Сексвилль.

— Ну да, и Джефф прочитает его на твоих похоронах — после того как Карл убьет тебя! — фыркает Деннис.

Однако гремучая смесь из японской поэзии и шоколадных пончиков отгоняет прочь любые опасения, и Скиппи спешит поскорее набрать текст сообщения, пока никто не передумал.

С самой дискотеки Рупрехт вел себя странно. Если верить Марио, который тоже оставался в школе в течение всех каникул, он проводил все время в своей лаборатории. Занятия возобновились, но его по-прежнему нигде не видно. По утрам и во время обеденного перерыва он минует столовую, с рассеянным видом идет по коридору, пыхтя и отдуваясь, роняя листки бумаги, прямиком в цокольный этаж; на уроках же он постоянно тянет руку и задает мудреные вопросы, которых никто не понимает: с Лерчем разглагольствует о римановом пространстве, мистера Фарли донимает планковской энергией, а на уроке религии — что удивительнее всего — спрашивает брата Джонаса, являлся ли Бог Богом во всех вселенных или «только в этой Вселенной».

Потеря аппетита, бессонница, странное поведение: если бы товарищи знали Рупрехта не так хорошо, пожалуй, решили бы, что он влюбился — как его сосед по комнате. Но они его знали хорошо и пришли к выводу, что, скорее всего, это как-то связано с той новой теорией, о которой он с недавних пор так много говорил.

Действительно, Рупрехт обнаружил, что термин «М-теория» содержит ошибку в наименовании. Само слово теория предполагает какую-нибудь гипотезу, какую-то линию расследования, совокупность принципов, или, по крайней мере, хотя бы смутную идею того, вокруг чего она, собственно, построена. А М-теория не предполагает ничего подобного. Это чистая загадка: туманная, таинственная, многогранная сущность, которая бесконечно разрослась, сделавшись больше предмета, который изначально пыталась объяснить. Сталкиваясь с ней, лучшие мировые ученые ощущают себя школьниками — да нет, даже не школьниками, скорее пещерными жителями, первобытными людьми, которые в поисках пищи продираются сквозь джунгли со своими каменными топорами и вдруг натыкаются среди папоротников на пространство-время — огромное и светонепроницаемое. Эта теория запросто проглатывает целые области математики. Сложнейшие уравнения, составленные самыми блестящими умами, которые работали на пределе человеческих возможностей, вдруг оказываются детскими попытками описать ее дальние рубежи, слабыми огоньками, обнажающими лишь самые слабые представления о бескрайних просторах, уходящих вдаль, во тьму. Сколько бы они ни трудились, сущность этой теории — того, что она действительно означает, о чем она говорит, теорией чего, наконец, является, — все это остается сокрытым за непроницаемой буквой М; и хотя каждый ученый мечтает о том, что именно он раскусит загадку, именно он выведет эту теорию, как Кинг-Конга, закованного в цепи, на свет, — но поздно ночью они склоняются отнюдь не к радужным, а скорее к остужающим мыслям о том, что все их усилия лишь питают, закармливают ее знаниями, которые она проглатывает, не подавая ни малейших признаков сытости.

— Но какой от нее вообще толк? — Деннис составляет себе туманное представление и о самой теории, и о Рупрехтовой одержимости, в которой ему видится всего лишь очередной способ самомистификации.

— Ну, мне кажется, этот толк был бы в доскональном объяснении реальности, — хмыкает Рупрехт. — Наверно, именно такой толк от нее был бы.

— Но это же все просто куча математики! Как это может кому-нибудь помочь?

— Математики и так у нас слишком много! — встречает Марио. — Побольше секса, поменьше математики — вот что я скажу.

— Ну да, а если бы так рассуждал Ньютон, у нас не было бы закона тяготения, — замечает Рупрехт. — Если бы Джеймс Кларк заявил: «Побольше секса, поменьше математики» — у нас не было бы электричества. Математика и Вселенная идут рука об руку. Формулы, которые были записаны в одной-единственной тетрадке одним-единственным карандашом, порой преображают целый мир. Вспомните Эйнштейна. E=mc².

— Ну и что? — говорит Деннис.

— А то, что если бы не вся эта «куча математики», то мы все до сих пор жили бы в шалашах, в полях и пасли бы овец.

— Ну и хорошо, — возражает Деннис.

— Да? И ты жил бы в мире, где нет ни телефонов, ни DVD, — согласен?

— Да, согласен.

— Тебе бы понравилось попасть в больницу, где бы тебя оперировали без обезболивания, при свечах, а врачи к тому же понятия не имели бы, что у тебя болит, потому что не было бы рентгеновских аппаратов?

— Понравилось бы.

— Да?

— Ну да.

— Ну и ладно!

— Ладно.

— Ладно!

У теории, конечно, нет недостатка в сомневающихся, но не все они так плохо осведомлены, как Деннис.

— С точки зрения математики — да, у этой теории есть большой объяснительный потенциал, — говорит мистер Фарли после того, как очередной урок естествознания превратился в дискуссию о физической возможности или невозможности существования других вселенных. — Но это еще не делает ее истинной. У многих людей есть множество очень убедительных теорий относительно того, что произошло с Атлантидой. Есть даже одна такая теория, которая гласит, что Ирландия — не что иное, как один из обломков Атлантиды. Но ведь пока эту теорию как-то не подтвердят, не предъявят вам хоть какие-нибудь доказательства, вы же не станете ей верить, правда?

— Нет, — признает Рупрехт.

— Дело в том, что понадобилось бы в триллион триллионов раз больше энергии, чем нам позволяют использовать наши нынешние источники энергии, чтобы найти какие-нибудь подтверждения М-теории. И лишь на этом основании многие ученые сказали бы, что она просто несоразмерна с состоянием науки двадцать первого века. Иными словами, даже если она верна, мы мало что способны с ней сделать — ну, скажем, не больше, чем Галилей смог бы сделать с какой-нибудь кодировкой компьютерной программы, если бы она ему попалась тогда, в семнадцатом веке! Поэтому, хотя эта теория, несомненно, представляет интерес, мы не должны допускать, чтобы она заслоняла от нас пусть менее блестящую, но зато более важную научную работу, которой можно заниматься на планете Земля прямо сейчас. Или я говорю неубедительно?

— Убедительно, — сдается Рупрехт.

Но нет! Чем больше он слышит аргументов против М-теории, тем глубже восхищается этим эзотерическим, неудобоваримым учением, от которого отворачивается грубый, не любящий думать мир, не желая тратить время на его постижение; тем дольше засиживается в цокольном этаже, с головой уходя в топологические расчеты, составляя схемы воображаемых поверхностей, которые струятся под полутенями гиперпространства, избегая всякого общения с людьми, если не считать других таких же невидимых фанатиков в бессонных интернет-чатах, твердя все те же золотые пароли-заклинания: струны, мультиверсум, суперсимметрия, гравитино, сотня названий теории…

Так что, наверное, это все-таки любовь. Разве нельзя влюбиться в теорию? В кого мы влюбляемся — в человека или в идею этого человека? Так что — да, Рупрехт влюбился. Это была любовь с первого взгляда, она зажглась в ту самую секунду, когда он увидел, как профессор Тамаси представляет ту первую диаграмму, и с тех пор она продолжала разворачиваться по экспоненте. Поэтому любые вопросы об основаниях, вопросы о доказательствах для него пустой звук. Ибо разве когда-нибудь любовь искала оснований или доказательств? Зачем любви снисходить до вещественной реальности, если она сама творит собственную реальность, куда более яркую — реальность, где все звучит и дышит в унисон с сердцем?

Жила когда-то на берегах реки Рейн красивая юная девушка по имени Лорелея. Она полюбила моряка, который уходил в море. «Когда я вернусь, я женюсь на тебе», — сказал он ей, поэтому она каждый день поднималась на утесы и смотрела, не плывет ли его корабль обратно. Но он все не возвращался. И вот наконец однажды она получила от моряка письмо. Он писал ей, что женился на другой. Тогда Лорелея поднялась на утес и бросилась оттуда в реку. До наших дней она появляется иногда на скале, поет песню и расчесывает волосы. Если ты услышишь эту песню, то уже никуда не уйдешь от нее — поплывешь прямо на скалы, а потом она утянет тебя под воду. Если ты увидишь ее — ее красота сведет тебя с ума.

Внимание, Дэниел, внимание! — кричит сбоку тренер. Они первые плавают в бассейне после каникул. Поверхность воды очистили от мух и лейкопластырей, теперь она блестит как аметист. На дорожках справа и слева от Скиппи пловцы движутся, будто механизмы, мерно и быстро вспахивающие воду. А у него ничего не выходит. Вода как будто взбунтовалась против него: ему кажется, будто он чувствует отдельные молекулы и они выталкивают его вон. Как будто в воде что-то есть, и это что-то пытается удержать его.

Давай, Дэн, соберись!

Он встряхивается, вновь окунается в хлорные чары, представляет себе, будто поднимается на волне к девушке, которая стоит на коленях на вершине, расчесывает волосы в ожидании его и неотразимо напевает: Будь у меня три желания, я отдала бы два из них…

Когда они вылезают и идут в душ, только-только рассветает, и крыша из плексигласа розовеет.

Итак, где проходят соревнования? — спрашивает тренер.

В Баллинаслоу, отвечает Энтони «Налет» Тейлор.

А когда?

Пятнадцатого ноября, отвечает Сиддхарта Найленд. Его золотистое тело колышется и блестит.

Оба ответа неправильные, говорит тренер. Соревнования уже идут — прямо сейчас, прямо здесь. Он стучит себя пальцем по голове. В вашем сознании, поясняет он. Именно здесь вы побеждаете или проигрываете. Если у вас нет правильного подхода к соревнованиям, неважно, насколько вы сильны или тренированны. Я хочу, чтобы с этой минуты и до пятнадцатого ноября вы думали только о соревнованиях. Запишите это себе в дневники, в календари, запишите это на внутренней стороне век. Все остальное побоку! Даже девушки. Девушки никуда не денутся, они и после соревнований будут все там же. И вам повезет с ними гораздо больше, если мы победим.

Все смеются.

Ну вот, я уже это говорил, но повторю еще раз. Не все пройдут в финал. Если вы прошли в прошлый раз, не рассчитывайте, что вас автоматически выберут и на этот раз. Если вы не прошли в прошлый раз, вы еще многое можете наверстать. Многое еще может произойти до того дня.

После тренировки Скиппи тошнит в уборной возле столовой.

Потом, уже у себя в комнате, он ставит крестик на гарфилдском календаре. Очки для плавания смотрят на него со своего крюка; он чувствует, как у него немеет вся рука, как будто он опустил ее в бочку с ледяной водой.

Шпана не убила Карла. Когда эти хулиганы увидели, что он сделал со своей рукой, они даже не стали ломать ее. Так что теперь все в полном порядке и они даже, можно сказать, друзья.

Друзья?

У нас же неплохо все налажено с таблетками, старик, говорит Барри. Эти парни могут нам помочь. Оказать нам протекцию, свести с поставщиками, вывести на новый товар. Все, что от нас требуется, — это немножко делиться с ними доходами.

Они же сломали тебе руку, говорит Карл.

Они должны были это сделать, говорит Барри. Ну просто так уж заведено. Только бизнес, ничего личного.

Поэтому теперь они видятся со шпаной почти каждый день. То в парке, то за торговым центром, то в квартире у Дино. Дино — это тот парень с гнилыми зубами. Бритоголового — это их вожак — зовут Марк. Сальный — Ноксер, Прыщавый — Сти. Барри смеется и шутит с ними, как будто того вечера никогда и не было. А в школе он держит себя так, словно он — трехметровый верзила. Он хамит пятиклассникам, которые вдвое его больше, и они отваливают. Откуда они знают, что за Барри стоит шпана? Похоже, откуда-то знают.

Однажды вечером Дино рассказывает им про Марка. Знаете, кто он? Он ведет себя грубо, но он такой же ушлый мудак, как и вы, ребята. Он учился в вашей школе, но потом попы выперли его за то, что он приторговывал травкой. И теперь он связался с нами, подонками. Но это классно, потому что у него есть амбиции. Он вроде тебя, говорит Дино Барри, — все время мозгами шевелит.

Уговор с ними такой: они отстегивают Марку часть прибыли от продажи риталина, а раз в две недели покупают у него по особой цене что-нибудь другое. Первая партия товара, который они берут, — немного экстази и кокаина, но в основном марихуана. Предполагается, что Карл и Барри будут ее продавать, но в итоге почти все выкуривают сами. Она поджаривает мозги — будто стоит жаркий день, смола на дороге плавится, и твои ноги вязнут в ней, или как будто ты принимаешь душ, а зеркало в ванной запотевает, или как будто ты с кем-то разговариваешь, а потом вдруг раз — и прошло уже полчаса, и учитель вместо дробей рассказывает уже об экспорте, и вообще это другой учитель, и ты сам уже сидишь в другом кабинете, и сам не помнишь, как ты туда попал.

Хорошо, что у них появилось кое-что новенькое для продажи, потому что с рынком таблеток для похудения теперь напряг. Родители некоторых ребятишек из младших классов заметили, что их дети в последнее время опять стали гиперактивными, и стали построже следить за тем, как те принимают прописанные таблетки. Карлу и Барри достается в два раза меньше того, что им приносили раньше, но это даже не важно, потому что девчонки вдруг расхотели покупать. Почему? Да они больше двух недель подряд ничем не интересуются, говорит Барри, это вечная проблема, когда твоя клиентура — девчонки. Он пытается звонить кое-кому из них, предлагает купить кокаина, но это, похоже, их только отпугивает. Только парочка еще готова покупать по одной таблетке экстази раз в неделю, а остальные совершенно игнорируют Карла с Барри.

Лори тоже их игнорирует. Она не отвечает на телефонные звонки Карла, она никогда теперь не бывает там, где появлялась раньше. А потом ее подруга Джанин рассказывает ему, что Лори ушла со школьной дискотеки с каким-то парнем.

Что? — говорит Карл.

Они стоят на церковной парковке. Джанин все еще хочет покупать таблетки. На улице темно, в окнах церкви тоже темно, поблизости ни одной машины.

Ну, с этим парнем, Дэниелом. Он смотрит на Карла сквозь ресницы, вымазанные черным дерьмом. Карл роется в памяти, но не может найти там никакого Дэниела, у него уже так болит голова, как будто вот-вот расколется надвое.

Ну а чего ты ожидал? Девушка крутит себе пряди волос костлявой рукой. Ты же ее подвел. Если так поступаешь с девушками вроде Лори, то не жди, что она так просто тебя простит.

Я тогда застрял дома, мямлит Карл.

Ну, а я говорю про парней, которые ходят вокруг нее толпами и хотят встречаться с ней, говорит Джанин.

Встречаться с ней? Мозги у Карла крутятся, как пропеллер лодки, которая запуталась в водорослях; он силится по кусочкам вспомнить тот вечер и потом склеить их вместе: сообщения, которые она слала ему, приходи сюда, это было прямо здесь, на церковной парковке…

Я думал, она просто хочет купить таблетки, выпаливает он Джанин. Та смеется — запрокинув голову, таким киношным смехом: ха-ха-ха! Мало же ты понимаешь в девушках, говорит она. Потом она приближается к нему вплотную, так что ее груди касаются его руки. Я могла бы тебя кое-чему научить, говорит она, поигрывая со шнуром его худи. Но Карл продолжает думать о том, что она сказала ему про Лори, и спустя пару секунд Джанин пятится назад и смотрит на него глазами собаки, которую отпихнули ногой. А потом говорит, вонзая слова как кинжал: она была с ним. Он пишет ей эсэмэски. Он шлет ей стихи.

Карл, шаркая, разворачивается, глядит в темноту. Девушка, пританцовывая, снова оказывается перед ним. Она хватает его за руки и кричит: ах, Карл, да какая тебе разница, что делает Лори? Она же совсем еще ребенок, она не понимает, чего хотят мужчины. Но Карл остается неподвижным. Он смотрит в бетон площадки и видит там, как мальчишка без лица целует Лори, как он наведывается во все места, где побывал Карл: запускает руки ей под рубашку, просовывает пальцы ей между ног, заливает ее белый кулачок белой спермой… Джанин делает шаг назад. Она все еще держит его за руку, он чувствует на себе ее взгляд, но ее глаза как будто далеко. Более спокойным голосом она спрашивает: ты хочешь вернуть ее?

Он поднимает голову. Он страшно зол — и на секунду ему мерещится, что она и есть Дэниел, и руки уже дают команду схватить соперника и разорвать в клочки. Но потом наваждение проходит, руки у него оказываются пустыми, а сам Карл — сломленным.

Джанин протягивает руку, гладит его по волосам, а потом говорит: да, Карл, ты действительно проморгал дискотеку. Но это не единственная проблема. Родители Лори выяснили, что она им лгала. Каждый раз, когда она была с тобой, она говорила им, что сидит у меня. А потом моя мама встретила ее маму в ресторане и рассказала, что Лори не появляется у нас уже много недель. Да, она здорово вляпалась! Теперь ее папаша желает всегда точно знать, где находится его маленькая принцесса и с кем. Наверно, он тебе не обрадуется, Карл, — тебя ведь папаши не любят, да? Он смотрит, как она покачивает головой, будто грустная собака. В общем, теперь она, считай, на привязи. Так что, даже захоти она с тобой увидеться, это будет нелегко устроить. Она снова гладит его волосы своими нежными пальцами. Не грусти. Если хочешь, я с ней поговорю. Я хотя бы могу ей сказать, как ты мучаешься. Хочешь, я сделаю это для тебя, Карл?

Карл кивает. Она обвивает его руками, обнимает, как бы утешая. Ах, Карл, вздыхает она, как учитель, который разговаривает с непоседливым и проказливым любимцем. Карл никогда не был таким ребенком — он всегда был таким ребенком, которого учителя боятся. Джанин откидывается назад, чтобы поглядеть на него, а потом целует его в щеку, как бы для того, чтобы приободрить. Я поговорю с ней, обещает она. Все будет хорошо. Потом она щекочет его подбородок. А ты принес мои кукольные микстуры?

Он вынимает из кармана пакетик и передает ей. Она раскрывает кошелек, а потом говорит, ну совсем как разговаривают о погоде двое людей, только что вышедших из церкви и остановившихся на ступеньках: Лори говорила, у вас с ней было соглашение.

Карл переминается с ноги на ногу и ничего не отвечает.

Ах, Карл, снова говорит она и прижимается к нему. Не волнуйся, я позабочусь о тебе. И, наклонившись вперед, она еще раз целует его в щеку — легонько, по-дружески, по-матерински, а потом еще раз в нос, потом в подбородок, в глаза, в шею и наконец, случайно, — в губы, которые оказываются раскрыты, а потом она случайно делает это снова, вот они уже случайно влажно соединились, его губы плотно слиплись с ее губами, там, на ступеньках, в темноте, совсем так же, как в его воображении губы Лори слиплись с губами того Дэниела, у которого нет лица. Но скоро Карл отыщет его лицо, и тот еще горько обо всем пожалеет.

Школу, увешанную афишами рождественского концерта, будто поразила Лихорадка Прослушиваний. В обеденный перерыв и после уроков коридоры и холлы оглашаются бренчаньем, пиликаньем и ударами разной степени музыкальности, в рекреациях собираются кучки мальчишек, разрабатывающих программы в самых разных жанрах — от оперы до гангстерского рэпа, вплоть до той новой формы вагнерианских тропикалий, изобретенной второклассником Каэтано Диасом, которую сам он окрестил «апокалипсо». Конечно, если поглядеть издалека, Сибрукский рождественский концерт — это сущие пустяки, однако, как знает любой нынешний ученик, стремящийся к славе, нет площадки настолько низкой, чтобы ты не казался с нее хоть чуть-чуть выше соседа. Условия отбора чрезвычайно жесткие, но и наименьший общий знаменатель не остается без внимания. Среди репетирующих на удивление много таких, кто исполняет наиболее приторные варианты и без того уже тошнотворно слащавых баллад — «Я лечу без крыльев», «Я верю, что могу летать», «Ветер под моими крыльями» и прочих, на тему полетов, и не только. Правдоподобность для этих мальчишек значит гораздо меньше, чем для предыдущих поколений. За последнее десятилетие было разрешено множество споров, множество старых идей оказалось отметено; зато все теперь признают, что известность — единственная цель, к которой по-настоящему следует стремиться. Обложки журналов, маркетинговые ходы, сверкающие искусственной белизной улыбки, помахиванье из-за заграждений беснующимся безымянным массам — вот зенит современного мира, не обремененного духовностью, и любые средства, к каким ты прибегаешь, чтобы оказаться там, считаются законными.

Музыкальный руководитель будущего концерта — отец Констанс («Конни») Лафтон, добродушный, почти бесполый, седовласый, розовощекий; ввиду горячего желания привить юным подопечным любовь к классической музыке, которое сочетается у него с очень мягким подходом к дисциплине, он стойко удерживает одно из первых мест в Деннисовом списке «Победителей в соревнованиях по нервным срывам». Не препятствуя склонностям большинства ребят к попсе, сам он придерживается строго канонических вкусов, в частности, является большим поклонником валторны, и уже отводил Рупрехта в сторонку, чтобы потолковать с ним: как, мол, насчет участия в концерте? В настоящее время в школе нет собственного оркестра (после какого-то давнего события, о котором отец Лафтон никогда не упоминает), но, может быть, у Рупрехта есть какие-то приятели, спрашивает священник, которые согласились бы аккомпанировать ему? Деннис долго заливисто смеется, услышав об этом замысле. «Да-а, жалко тех лохов, которые попадутся на эту удочку, — говорит он. — Это все равно что написать крупными буквами на табличке: ‘Пни меня в зад’ и повесить ее себе на спину».

В этом году гвоздем программы рождественского концерта становится рок-группа «Шэдоуфакс», которая — в лице Уоллеса Уиллиса и Луиса О’Брайана — может похвастаться не одним, а сразу двумя гитаристами-мастерами, прошедшими классическую выучку: настоящие девушки платят настоящие деньги, чтобы послушать безупречное исполнение этой группой композиций «Иглз» и других гигантов «взрослого» рока. В числе поклонников — даже сам Автоматор: он стал им после того, как группа исполнила «Дождь в Африке» Тото на благотворительном концерте в пользу жертв засухи в Эфиопии, организованном прошлым летом отцом Грином. Однако не все кандидаты в исполнители готовят исключительно музыкальные номера. В укромном уголке помещения в цокольном этаже в эту самую минуту целая толпа собралась вокруг Тревора Хикки: он стоит с поднятым кверху задом и зажженной спичкой в руке, которую с торжественностью фокусника, вступающего в клетку с мечами, медленно отводит назад…

Дьяблос — такое название получило поджигание кишечных газов и сами эти подожженные газы. Тревор Хикки — непревзойденный мастер этого таинственного и опасного искусства. Риски высоки как нигде. Достаточно лишь немножко ошибиться с расчетом времени — и последствия окажутся куда более серьезными, чем просто подпаленные штаны; в уме у каждого зрителя всплывает словосочетание обратная тяга, но никто не произносит его вслух. И вот полная тишина: с почти незаметным дрожанием (целиком искусственным — «это просто часть шоу», как выражается Тревор) его рука просовывает спичку между ног, и — фум! — раздается такой звук, как будто ткань вселенной разорвалась надвое, а ему вторит противоположный: это все ахают, видя, как из задницы Тревора вырывается великолепный столб пламени, взлетая на почти метровую высоту, как они потом говорят друг другу, — холодное и прекрасное багряно-синее волшебство, на миг озаряющее гардеробное помещение неземным светом.

Никто точно не знает ничего ни про диету Тревора Хикки, ни про режим его тренировок; если спросить его самого, то он просто скажет, что у него талант, а увидев его представление, вы вряд ли станете спорить; впрочем, гораздо труднее сказать, зачем Господь наградил его именно таким даром. С другой стороны, школьное братство четырнадцатилетних изобилует странными талантами. Помимо Тревора Хикки, «Герцога де Дьяблос», здесь есть такие люди, как Рори «Булавки» Моран, который однажды воткнул пятьдесят восемь булавок в эпидермис своей левой руки; Гран-При О’Салливен, способный воспроизводить разные звуки — открывающихся жестяных банок, мобильных телефонов, пневматических дверей и т. д., по крайней мере, не хуже того парня из «Полицейской академии»; Генри Лафайет, отличающийся невероятной гибкостью — однажды он вылез из коробки для бандажей, где его запер Лайонел. Выдающиеся способности этих ребят вызывают не меньшее восхищение сверстников, чем более привычные атлетические и спортивные достижения; то же самое относится и к всевозможным физическим отклонениям вроде подвижных ушей (Митчелл Гоган), повышенной секреции слизи (Гектор «Гектоплазма» О’Луни), исключительно некрасивой внешности (Дэмьен Лолор) и необъяснимо склизких волос с прозеленью (Винс Бейли). Слава среди второклассников — это на удивление разноплановое понятие; из двухсот с лишним мальчишек едва ли найдется хоть один, у кого не было бы хоть какой-нибудь способности, особенности или телесной странности, которой он прославился.

Однако такое положение вещей — как и очень многое другое на данном этапе их жизни — стремительно меняется. Возможно, отчасти в этом повинна школа с ее упорной установкой на конформизм, карьеру, будущее, — и все-таки главная причина такого сдвига в отношении — это, несомненно, девчонки. До недавних пор мнение девчонок мало кого интересовало; теперь же — почти мгновенно — все перевернулось: оно кажется первостепенным. А у девушек совершенно иные — некоторые даже сказали бы «глубоко консервативные» — взгляды на то, что можно считать талантом, а что — нет. Им наплевать, сколько мячиков для гольфа ты можешь запихнуть себе в рот, их совершенно не трогают третьи соски, они — в большинстве своем — не считают, что умение исполнить дьяблос — это последний штрих, почетное искусство, даже когда ты объясняешь им, как это опасно, даже когда предлагаешь обучить их таким трюкам — а ведь такого предложения ты никогда не делал даже своим одноклассникам, которые наверняка не пожалели бы денег, чтобы овладеть этим мастерством, этим, можно сказать, легендарным… — эй, подожди, куда же ты!

По мере того как разрушительная сила полового созревания набирает скорость, всякие причуды, странности и уродства превращаются из почетных знаков отличия в особенности, которые желательно скрывать, и та же самая установка на реальную политику, которая заставляет мальчишек отказываться от давних заветных мечтаний — скажем, сделаться ниндзя — в пользу более приземленных целей и задач, побуждает других — тех, кого раньше чтили как богов, — примерять на себя совершенно новый образ, максимально приближенный к образу среднестатистического, ничем не примечательного парня. Рори Моран забудет про свои булавки, Винс Бейли найдет какое-нибудь средство, чтобы волосы не отливали зеленью, — а через пять лет, когда придет время покинуть школу, многие ли из сегодняшней толпы, аплодирующей раскланивающемуся Тревору Хикки («Благодарю вас. Благодарю вас»), вспомнят, что когда-то его называли «Герцогом де Дьяблос»?

— Эй ты, Минет, жирный недоумок! — набрасывается Деннис на Рупрехта, когда тот, моргая, выходит из своего подвала. — На этот раз ты перешел все границы, мудила тупорылый!

— А в чем дело? — Рупрехт явно озадачен.

— Это ты доложил отцу Лафтону, что я играю на фаготе?

Фагот Денниса, подарок мачехи, — это строго оберегаемая тайна, постоянно лежащая под кроватью.

— А, вот оно что, — говорит Рупрехт.

— Да, идиот! И теперь он хочет, чтобы я играл вместе с тобой на этом паршивом рождественском концерте!

— Ну да. — Щекастое лицо Рупрехта веселеет. — А что тут плохого?

— Да я лучше руки себе отпилю, чем появлюсь на сцене с тобой и твоим оркестром гомиков! — ревет Деннис. — Слышишь? Руки себе отпилю!

Но уже слишком поздно: мачеха как-то узнала через свою обширную сеть религиозных знакомых о его участии в концерте и всячески напирает на него. «Музыка обладает волшебной целительной силой, — говорит она ему в то утро, а потом грустно добавляет: — Ты ведь такой сердитый мальчик».

Впрочем, другие ребята оказались более находчивыми, и священник, столкнувшись с массовым исчезновением школьного музыкального сообщества, вынужден вернуться к своему изначальному плану. Вместо полного симфонического оркестра на рождественском концерте выступит квартет: кроме Рупрехта и Денниса туда войдут Брайан «Джикерс» Прендергаст (скрипка) и Джефф Спроук (треугольник). «Это очень необычно, — заявляет отец Лафтон, неисправимый оптимист. — Это страшно интересно».

Участие Джикерса, хотя и не добавляет квартету особого веса, никого не удивляет: его родители просто одержимы Рупрехтом и идеей сделать своего сына как можно более похожим на него. Это в своем роде трагическая история. Окажись Джикерс в любой другой школе, в любом другом классе, этот академически одаренный, безупречно талантливый мальчишка, без всякого сомнения, был бы первым учеником. Однако по прихоти судьбы он очутился в одном классе с Рупрехтом, который становится непревзойденным победителем на каждом экзамене, на каждой контрольной, в каждой пятничной несерьезной проверочной работе. Это доводит родителей Джикерса (мать — карлицу со сморщенным личиком, у которой постоянно такое выражение лица, словно она пьет через соломинку серную кислоту; и отца — раздражительного законника, рядом с которым Пол Пот смотрелся бы Фонзом) до истерики. «Мы растили сына не для того, чтобы он занимал второе место! — визжат они. — Что с тобой происходит? Ты хоть стараешься? Разве ты не хочешь стать актуарием?» — «Хочу, хочу», — уверяет их Джикерс и снова с головой погружается в занятия; его окружают расписания с домашними заданиями, графики с датами выступлений, стимулирующие мозговую деятельность витамины и рыбий жир. Между тем его внешкольные занятия в целом выстроены так, что он выступает как бы тенью Рупрехта, что бы тот ни делал — будь то квартет или шахматный клуб, — в надежде обнаружить, что же именно дает ему такой перевес.

Выбор музыкального произведения был предоставлен Рупрехту, и тот остановился на Каноне ре-мажор Пахельбеля, объяснив Джикерсу, что этот Канон — опус, который профессор Тамаси любит передавать в космос с сайта СВЗР.

— Эта песенка мне очень даже нравится, — говорит Джефф. А потом морщит лоб: — Хотя она мне очень напоминает что-то.

— Но послушайте, — Джикерс тоже желает высказаться, — мы-то не будем вещать на космос. Мы просто будем выступать перед своими родителями.

— Пожалуй, — подмигивает Рупрехт. — Но никогда ведь не знаешь, кто еще нас может слушать.

— Ну я и влип, — шепчет себе под нос Деннис.

— А как у тебя с той девчонкой, Скип? — спрашивает Джефф, когда они возвращаются после перемены на урок. — Она тебе написала ответ?

— Еще нет.

— М-м-м, — Джефф поглаживает подбородок. — Ну, еще только пара дней прошла.

Пара бесконечных дней. Скиппи знает, что она жива: вчера утром он видел в телескоп, как она вышла из серебристого «сааба» и, встряхнув волосами, прошла те несколько шагов, что оставалось до двери Сент-Бриджид. Но может быть, она потеряла телефон? Может быть, у нее на счете нет денег? Может быть, она так и не получила его сообщения? Все эти «может быть» окутывают ее туманом, совсем как теория Рупрехта, которая ничегошеньки не объясняет, а просто ставит вопросительный знак над всем, к чему прикасается; а телефон уютно лежит у него в кармане, оставаясь немым, как человек, не желающий ни с кем делиться своими секретами.

— Может, тебе отправить ей еще одно хайку? — предлагает Найелл.

— Послать новое сообщение — это все равно что написать прямо у себя на лбу большую букву «Л» — «лузер»! — говорит Марио. — Нет, сейчас самое верное — хранить хладнокровие и ждать.

— Ну да, — угрюмо соглашается Скиппи, а потом спрашивает: — А ты вообще уверен, что дал мне правильный номер?

— Да уверен я, уверен. Я никак не мог тут ошибиться.

— Но ты уверен, что это ее номер?

Марио щелкает зубами:

— Да говорю же тебе: это ее номер. Иди сам проверь, если мне не веришь.

— Пойти проверить? — Скиппи не понимает, в чем дело. — Что ты этим хочешь сказать — «иди сам проверь»?

— В туалет, — небрежно отвечает Марио. — В пончиковой «У Эда».

Скиппи останавливается:

— Ты что, взял ее номер в туалете?

— Да! Он написан на двери средней кабинки.

Вначале Скиппи так ошарашен, что просто не находит слов.

— Ну и ну, Марио, — говорит Джефф, — на двери туалета…

— А что такого? Я не думаю, что кто-то стал бы писать там неправильный номер. Если хотите, можно вместе сходить туда и посмотреть — это в средней кабинке, под рисунком косяка, который одновременно изображает эякулирующий пенис.

Скиппи уже заново обрел дар речи — и пустил его в ход; Марио платит ему той же монетой, потом встревают другие, и эти споры так поглощают их, что никто не замечает, как из толпы к ним приближается какая-то фигура, — не замечают до последней секунды, когда этот кто-то, двигаясь с проворством и быстротой, какой не ожидаешь от человека его телосложения, встает позади Скиппи как тень, хватает его с обеих сторон за голову и быстро ловко ударяет об стену.

Скиппи валится на пол, как прихлопнутая муха, и некоторое время лежит там, распластавшись под доской объявлений, образовав преграду на пути учеников, идущих по коридору. Потом, с помощью Джеффа, он принимает сидячее положение и, морщась от боли, трогает свой кровоточащий висок. Деннис наблюдает, как Карл, расталкивая школьников, удаляется по кишащему народом коридору.

— Видно, надо это понимать так, что номер правильный, — говорит он.

В ту ночь Хэлли снится ее прежняя любовь; она просыпается — раскрасневшаяся, виноватая — за несколько часов до рассвета. «Говард?» — она нежно окликает его по имени, как будто он как-то мог узнать, что ей снилось. Но он не отзывается: рядом с ней его скованное сном, отвернутое в сторону тело поднимается и опускается, безмятежное и бессознательное, будто гигантский одноклеточный организм, который делит с ней постель.

Хэлли закрывает глаза, но уже не может уснуть, поэтому она заново прокручивает в голове свой сон: давний возлюбленный, залитая солнцем квартира на Малберри-стрит. Однако наяву все это теряет привлекательность; перебирая эти воспоминания, Хэлли чувствует себя вуайеристом, подглядывающим за чужой жизнью.

Когда она выходит из душа, солнце уже взошло. Ночью шел дождь, и сегодняшний день — трепетный и звонкий от красок — пропитан влагой.

— Доброе утро, доброе утро.

Говард влетает в комнату, уже в пиджаке, и, перед тем как открыть холодильник, целует ее в щеку. Он включает тостер, наливает себе кофе и садится за столик, уткнувшись в план урока. В течение последних двух недель он старается не глядеть на нее; она не может понять почему. Может быть, она сильно изменилась? Но ее лицо в зеркале такое же, как раньше.

— Ну, что сегодня будешь делать? — спрашивает он.

Она пожимает плечами:

— Писать о новинках техники. А ты?

— Учить ребят истории. — Вот теперь он поднимает голову, смотрит на нее и улыбается — плоской и фальшивой улыбкой, как в рекламе злаковых каш.

— Хотя знаешь что? Мне сегодня днем понадобится машина.

— Вот как?

— Да, мне нужно съездить на эту научную ярмарку.

— Там будет Фарли, подойди с ним поздоровайся.

— Хорошо. Но как быть с машиной? Заехать в школу в обеденное время и забрать ее?

— Да забирай ее прямо сейчас. Я могу и на автобусе проехаться.

— Ты уверен?

— Ну конечно, это куда разумнее, чем тащиться туда… Уф, знаешь, в таком случае я побежал… — Он смотрит на часы, бегло целует ее еще раз — и не успевает она и глазом моргнуть, как дверь за ним уже захлопывается.

Вот так они теперь и живут — словно два актера, исполняющие последние номера шоу, на которое уже не приходят зрители.

Утро проваливается в трясину электронных сообщений и пропущенных телефонных звонков, голосовых сообщений, обещающих новые сообщения, новые звонки. И все же перспектива куда-то выбраться днем немного скрашивает эту рутину. Хэлли постоянно слышит от разных людей, как же ей повезло: она работает дома! Не надо пользоваться транспортом! Не надо видеть перед собой начальника! Даже одеваться не надо! Она и сама раньше превозносила такую жизнь, привязанную к дому, или общество, полностью объединенное в Сеть, как его тогда называли, — как величайшее достижение «цифровой революции». Ну вот и результат: она радуется возможности сходить на научную ярмарку для подростков как предлогу хотя бы накраситься. Берегись, как бы твои мечты не сбылись: такой девиз приходит ей в голову.

В Боллсбридже она паркует машину и, простившись с ярким дневным светом, попадает в сумрак выставочного помещения. Внутри темно, и все гудит от бешеной активности, будто в молодой муравьиной колонии. Куда ни глянь — всюду жужжат, искрятся, трещат, мигают таинственные новые приспособления; животные послушно нюхают электроды или крутят колеса; компьютеры что-то шифруют, дешифруют, конфигурируют. Однако, несмотря на всю эту суматоху, наука явно остается на втором плане для юных участников выставки: ходить между павильонами, ловя все эти перекрестные неприкрыто похотливые взгляды, — почти то же самое, что подвергаться насилию.

Хэлли обходит стенды и столы с экспонатами, разговаривает с их безмолвными или немногословными изобретателями, а мимо проходят их ровесники, явно пришедшие сюда по принуждению, с безнадежным видом узников, идущих на смерть: костлявые юнцы с нездоровым цветом лица в унылой школьной форме — мельтешащие, шлепающие друг друга, отпускающие одинаковые несмешные шуточки. Увидав вдалеке приятеля Говарда Фарли, она направляется к павильонам Сибрукского колледжа, где испытание системы выделения тепла на рептилиях сорвал геккон, ушедший в самоволку. Двое мальчишек ползают за павильоном, пытаясь отыскать его, держа в руках кусочки шоколадки «Марс»; двое других членов команды, похоже, больше озабочены тем, чтобы покрасоваться перед девчонками из Лорето, которые демонстрируют на другой стороне прохода ветряные мельницы.

— Я так и знал, что нужно взять запасного геккона. — Фарли, стоя рядом с Хэлли, качает головой. — Этот парень вряд ли вернется.

— А как вообще дела? Если не считать геккона?

— Все хорошо. Считаем дни до Рождества — наверное, как и все.

Она хочет спросить про Говарда — попытаться хоть таким способом узнать, что у него на уме и что ей делать; но она все не решается, а через несколько секунд приходят еще двое ребят, приставленных к другому сибрукскому экспонату (один смуглый, с устрашающей единственной бровью, второй — с бледным, желтоватым лицом, испещренным угрями, и на обоих лежит печать легкого физического уродства, характерного для большинства мальчиков-подростков, как будто их лица скопированы из какого-то каталога человеком, работающим в незнакомой среде), и сообщают Фарли, что кто-то пролил кока-колу на их ноутбук.

— «Кто-то»? — переспрашивает Фарли.

— Ну, это случайно вышло, — говорит желтолицый.

— О господи, — вздыхает Фарли. — Извини, Хэлли, — говорит он и идет за мальчишками.

Как странно, что Говард проводит целый день среди этих созданий, думает Хэлли. Она чувствует, что уже начисто лишилась энергии, побыв рядом с ними всего несколько минут.

Потом, садясь в машину — старенький «блуберд», чудовище с целым букетом хронических болячек, и одновременно единственное значительное вложение средств, на которое Говард решился за всю жизнь до встречи с ней, — она притворяется сама перед собой, будто ей вовсе не грустно ехать домой. Она включает радио, напевает, не слушая болтовню чужих голосов, не препятствует своим мыслям медленно течь вспять — к тем славным временам неразумной роскоши, когда едва ли не каждый день возникали старт-апы, компании шли на публичное размещение акций и было полно всяческой прочей гламурной суеты — как говаривал ее тогдашний редактор, и Хэлли приходилось наряжаться на все презентации; к великим дням интернет-бума, когда разговоры велись только о будущем, рисовавшемся многим как своего рода приобщение, эпоха всеобщего сближения и нескончаемого блаженства, которая, как верили тогда, в конце двадцатого века, вот-вот наступит, а Хэлли проводила ночи в квартирке на Малберри-стрит…

На дорогу выскакивает собака, мелькнув золотистой шерстью, и немедленно скрывается из виду. Хэлли жмет на тормоза, но машина — с неожиданно тяжелым, почти промышленным звуком — уже налетает на нее. Открыв дверь, она выскакивает на улицу — это ее улица, здесь стоит ее дом, и до конца дня, каким он должен был быть, оставалось всего несколько метров! — и одновременно женщина из дома напротив открывает свою дверь и бежит к ней по садовой дорожке.

— Она словно из-под земли выскочила, — бормочет Хэлли, — бросилась прямо под машину…

— Калитка в сад была открыта, — говорит женщина, но все ее внимание устремлено только на собаку: опустившись на колени, она гладит ее голову, окрасившуюся в розовый цвет.

Собака лежит на боку неподалеку от бампера машины; ее карие глаза улыбаются Хэлли, когда та садится на корточки рядом. Из-под головы вытекает на гравий струйка крови.

— Ах, Полли…

Сзади, за Хэлли, остановилась другая машина. Водитель, который не может проехать, выходит и становится рядом:

— Ох, бедняжка… Вы ее сбили?

— Она выскочила будто из-под земли, — беспомощно повторяет Хэлли.

— Бедная старушка. — Мужчина садится на корточки рядом с обеими женщинами.

Собака, польщенная таким вниманием, переводит взгляд с одного на другого и слабо бьет хвостом о землю.

— Ее нужно отвезти к ветеринару, — говорит мужчина.

Они принимаются обсуждать, как ее лучше поднять с асфальта: может быть, под нее как-то подложить простыню? Вдруг где-то неподалеку раздается пронзительный вопль. У ворот сада, замерев, стоит маленькая дочка женщины.

— Элис, ступай в дом, — приказывает ей мать.

— Полли! — кричит девочка.

— Ступай в дом, — повторяет мать, но девочка беспорядочно носится до дорожке, а потом выбегает на дорогу, уже вся в слезах:

— Полли! Полли!

Собака тяжело дышит и облизывается, словно старается успокоить девочку.

— Ш-ш, Элис… Элис…

Женщина привстает, а ее дочка принимается громко реветь — все лицо у нее делается ярко-красным, будто превратившись в один огромный рот.

— Ш-ш… — Женщина прижимает к себе голову девочки, а та обвивает ее юбку ручонками. — Ну пойдем… Не плачь так… — Женщина тихонько уводит ее к дому.

Хэлли рассеянно водит кончиками пальцев по грязному асфальту, пока мужчина звонит в общество защиты животных. Вскоре женщина снова выходит из дома, неся в руках простыню. Она дожидается, пока мужчина договорит по телефону, и они втроем поднимают собаку, переносят ее на обочину. Отвозить ее к ветеринару уже нет необходимости. Они просто накрывают животное простыней.

— Мне страшно жаль, что так вышло, — снова жалобно говорит Хэлли.

— Я давно хотела что-то сделать с этой калиткой, — рассеянно говорит женщина. — Наверное, это почтальон не запер ее за собой.

Мужчина касается ее локтя и говорит, что, увы, иногда такое случается. Хэлли очень хочется, чтобы он утешил и ее такими же словами, но он этого не делает. Все трое обмениваются номерами телефонов, как будто их драма еще ждет продолжения; Хэлли зачем-то сообщает женщине: «Я живу напротив вас». Потом она садится в машину и проезжает несколько метров до собственных ворот. Оказавшись дома, она выглядывает из-за занавесок и видит, что женщина с полосатыми от слез щеками все еще продолжает стоять на углу, как бы неся стражу возле простыни, из-под которой аккуратно торчат собачьи лапы: две и еще две. Вторая охотничья собака лежит на траве в саду, смирно просунув морду сквозь решетку ограды; а к окну на верхнем этаже прильнула маленькая девочка, прижимая ладошки к стеклу и беззвучно рыдая.

Хэлли задергивает занавески и забивается в угол. На столе мигает телефон, отображая входящие звонки; на экране компьютера плавают туда-сюда цифровые рыбы. Впервые с тех пор, как Хэлли приехала в Ирландию, она вдруг отчетливо ощущает, что ей хочется вернуться на родину. У нее возникает такое чувство, что вся ее жизнь здесь вела к тому, чтобы превратить ее в убийцу чужой собаки.

Вскоре она слышит, как возвращается Говард: впереди него летит свист, будто взятый из какой-то тупой и дешевой кинокомедии. Хэлли сидит на кушетке и встречает мрачным взглядом его ничего не ведающую дружескую улыбку.

— Как прошла ярмарка? — спрашивает он.

— Что?

— Научная ярмарка?

Научная ярмарка! Геккон! Напоминание об этом далеком событии и ее собственном участии в нем — таком дурацком, таком, черт возьми, бесполезным! — только еще больше ее раздражает.

— Говард, ты почему не отдавал машину в починку?

— Что? — Говард, явно медленно соображая, ставит на пол портфель и снимает пальто.

— Да у тебя хреновы тормоза неисправны, вот что! Говард, я тебя тысячу раз просила запереть эту ржавую кучу дерьма в гараже, а ты никогда не слушаешь меня, дьявол раздери…

Говард всматривается в нее с осторожным удивлением, как будто она вдруг заговорила на незнакомом языке.

— Хорошо, если хочешь, я так и сделаю. А в чем дело? Что случилось?

Она рассказывает ему обо всем — о собаке, о женщине, о маленькой девочке.

— О господи… — Он ерошит ее волосы. — Мне очень жаль, Хэлли.

Но его сочувствие только злит ее еще больше. Почему это он должен выходить сухим из воды? Да, за рулем сидела она, но во всем остальном-то он виноват! Он виноват!

— А что мне делать с твоей жалостью? Господи, Говард, а если бы на дорогу выбежала не собака, а та маленькая девочка? Что бы ты тогда сказал? «Мне очень жаль»?

Опустив голову, Говард что-то раскаянно бормочет.

— Почему ты просто не делаешь что-то, а все время говоришь, что собираешься это сделать? Тебе нужно иногда думать, Говард, у тебя ведь есть обязанности, нельзя просто так витать в собственном маленьком мире, зарываться во все эти книжки и воображать, будто ты дерешься с нацистами…

— С немцами, — отвечает Говард, глядя в пол.

— Что?

— Нацисты были во Второй мировой. А я занимаюсь Первой.

— О боже! Да ты хоть слушаешь меня? Ты хоть отдаешь себе отчет в том, что живешь здесь? Или я просто призрак, который отвлекает тебя от чтения? Ты должен быть внимательнее, Говард, ты должен более чутко относиться к людям, которые тебя окружают, которые зависят от тебя! Хоть тебе это и кажется скучным — но это же твоя жизнь!

Она выпаливает все это, не щадя его, яростно выплескивая на него все раздражение, накопившееся за несколько последних недель, и даже больше; Говард выслушивает ее молча, сгорбив плечи, закатив глаза так, как будто у него заболел живот. И чем больше она распекает его, тем больше он морщит лоб — то ли от смущения, то ли от сильной боли, — тем больше сутулится, пока наконец она вдруг не задумывается: а вдруг ему действительно плохо, вдруг его сейчас стошнит? Но тут он неожиданно садится на ручку кресла и говорит — тихо, будто сам себе:

— Я больше не могу так жить.

— Что? — переспрашивает Хэлли.

— Извини, мне очень жаль, — произносит Говард сдавленным голосом.

На каком-то подсознательном уровне она, пожалуй, догадывается о том, что сейчас произойдет, потому что у нее уже появляется такое чувство, будто ее ударили в живот; в легких словно не осталось больше воздуха, ей как будто не удается заново вдохнуть. Только не теперь, думает она, только не теперь! Но вот он уже взахлеб рассказывает ей о Роберте Грейвзе и Хэллоуине, о «Диких лошадях» и глобальном потеплении, о временной учительнице географии, которая пьет коктейли «космополитен»… Все это ливнем обрушивается на Хэлли, и не успевает она собрать по кусочкам смысл всех этих слов, как кровь уже отхлынула от ее лица, а в пальцах зазвенела пустота…

А какая-то ее часть все еще думает о феминизме! Эта ее часть думает обо всех этих женщинах, боровшихся за свои права, и со стыдом чувствует, что сейчас предает их, потому что, по мере того как разворачивается история его измены, она ощущает лишь, как распадается на части, буквально дробится на куски, ее как будто превратили в грязь и размазали по всему полу; он говорит ей, что сам не может понять, что чувствует, чего хочет, — а она хочет лишь, чтобы он заново собрал ее из этой грязи, вернул ей ее прежнюю; ей хочется плакать, просить и умолять, чтобы он взял назад все сказанные сейчас слова, обнял бы ее, сказал ей, что ничего не изменилось, что все в порядке. Но, разумеется, ничего этого не происходит.

К утру следующего дня после того инцидента в зале Девы Марии на виске у Скиппи расцвел устрашающий пурпурно-красный цветок. Иные синяки носишь гордо, как почетные знаки: если получил их, например, играя в регби, или бегая наперегонки по школьному двору, или даже свалившись откуда-то в пьяном виде, — тогда не упустишь случая всем продемонстрировать свои ушибы. Но увечье, нанесенное тебе кем-то, — совсем другое дело: это будто мигающая стрелка, указывающая на то, что тебя можно колотить, — и вскоре уже отбоя нет от мальчишек, желающих украсить тебя новыми синяками, словно они только и ждали, чтобы кто-нибудь подал им пример. И вот за одно это утро на Скиппи вываливается недельная порция дерьма от разных людей: кто-то захлопывает дверь у него перед носом, кто-то ставит ему подножку в коридоре — не говоря уж о трехстраничном сочинении на тему гэльского происхождения названия Сибрук, которое задала ему мисс Ни Риайн в наказание за то, что он опоздал на ее урок. К обеду Скиппи чувствует себя таким подавленным, что ему даже есть не хочется; когда все остальные устремляются в столовую, он тихонько уходит куда-то в полном одиночестве.

— Бедолага! — говорит Найелл. — Тяжко ему приходится.

— Этот удар по башке — лучшее, что могло с ним приключиться, — возражает Деннис, неся свой поднос к столу. — Может, хоть теперь он поймет, какая глупость вся эта его история с Девушкой с Фрисби. А нам больше не придется слушать эту дурацкую песенку Бетани.

— Кстати, эта песня мне страшно напоминает что-то, — говорит вдруг Джефф, наморщив лоб.

— Жалко все-таки его, — говорит Найелл. — Потому что он и вправду ее очень любит.

— Если что-то очень сильно полюбишь — значит, это что-то наверняка тебе не светит. — Деннис только что вернулся с репетиции квартета — это сорок пять минут, в течение которых Рупрехт отпускает саркастические замечания («О, кажется, ты скоро поймешь, что это произведение написано в четырехдольном размере?») и закатывает глаза, — а потому находится в особенно желчном настроении. — Так уж устроен этот глупый и дрянной мир.

— Да, пожалуй, — соглашается Найелл. — Хотя не понимаю, почему так.

— А может, это Бог так все утроил, чтобы испытать нас? — высказывает догадку Джефф.

— Разумеется, Джефф, а под конец всем нам выдадут леденцы, — фыркает Деннис.

— Ну, тут, конечно же, все дело в том, — это Рупрехт отрывается от своей тетрадки — ни дать ни взять ученый хомячок! — что Вселенная асимметрична.

— Что? И что это означает?

— Ну, здесь мы видим перед собой систему, которая перешла от высокой степени симметрии, которой она обладала непосредственно после Большого взрыва — там слились воедино десять измерений, вся материя и энергия, — до весьма низкой степени симметрии, которую мы наблюдаем сейчас, когда некоторые измерения схлопнулись, скрылись, разные физические силы оказались разобщены, и так далее. Очевидно, она все еще немножко симметрична, и есть же у нас законы физики, относительность, вращательная симметрия и тому подобное. Но если сравнить это с некоторыми другими возможными топологиями, которые допускает М-теория, наша Вселенная представляется крайне неуравновешенной. И те явления, которые наблюдаются на квантовом уровне, распространяются и на все прочие уровни.

Деннис откладывает в сторону вилку:

— Слушай, Минет, ты вообще о чем?

— О том же, что и ты. Фундаментальное строение Вселенной таково, что какие-то вещи постоянно выпадают из состояния равновесия. Бутерброд падает маслом вниз. Умные ученики получают пинки под зад вместо того, чтобы пользоваться уважением как будущие вожаки общества. Ты не можешь добиться того, к чему стремишься, зато кто-то другой, кому это даром не нужно, получает это сполна и без труда. Асимметрия! Она всюду — куда ни погляди. — Он поднимает свое толстое тело со скамейки и обводит взглядом столовую. — Вон, пожалуйста: Филип Килфезер. — Он показывает туда, где сидит, еле возвышаясь над своим пакетиком с соком, Филип Килфезер, самый маленький мальчик в Сибруке. — Чуть ли не с младенчества Филип Килфезер мечтал только о том, чтобы стать профессиональным баскетболистом. Но из-за недоразвитого гипофиза он никогда не вырастет выше метра двадцати.

Все смотрят на несчастного Филипа Килфезера, который каждый день проводит целые часы на баскетбольной площадке, носясь из одного конца в другой, а мяч свистит у него над головой в полной недосягаемости для него; а потом, в своей комнате, сплошь оклеенной плакатами с Мэджиком, Бердом, Майклом Джорданом и другими людьми, знаменитыми своим ростом, еще часами занимается упражнениями на растяжку, стараясь увеличить свой рост, невзирая ни на какие медицинские прогнозы. Мальчишки за столом понимающе перешептываются.

— Скиппи и эта девчонка, играющая в фрисби, — другой наглядный пример. Он в нее влюбляется. Она его целует. Казалось бы, все должно продолжаться в том же ключе, идя по пути наименьшего сопротивления. Но нет же! Она пропадает, а его избивает Карл. Это непостижимо.

— Ну да, или вот Каэтано, — вмешивается Джефф. — Он влюбился в ту девчонку в Бразилии — и потратил все свои сбережения на MP3-плеер для нее, потому что однажды они с ней вместе смотрели торговый канал по телевизору и она сказала, что мечтает о MP3-плеере. А практически на следующий же день после того, как он подарил ей плеер, она ушла к тому парню, который чинил канализацию в летнем доме ее родителей, хотя раньше она говорила Каэтано, что тот парень полный идиот, что у него волосатые руки, что от него воняет канализацией. А когда Каэтано попросил вернуть ему MP3-плеер, она отказалась.

— В случае с девушками асимметрия кажется особенно ярко выраженной, — замечает Рупрехт.

— Ого! Рупрехт, ты в самом деле думаешь, что в какой-нибудь другой вселенной девушки не настолько асимметричны?

— А почему бы и нет? — говорит Рупрехт и чопорно поправляет очки. — Как я уже говорил, явления, наблюдаемые на квантовом уровне, повторяются и на всех остальных ступенях.

— Отлично, Минет, — встревает Деннис. — Значит, Скиппи всего только и нужно что попасть в параллельную вселенную.

— Это теоретически возможно, — говорит Рупрехт.

— Ну, раз это теоретически возможно, то, может, ты придумаешь что-нибудь такое, что может ему помочь?

— Например?

— Ну, не знаю. Например, раздобыть луч смерти — чтобы убить им Карла.

— Насилие никогда ничего не решало, — лицемерно утверждает Рупрехт.

— Идиот! Именно насилие всегда все и решает — погляди-ка на всемирную историю. Какая бы ситуация ни возникала — люди вначале маются, маются, а потом прибегают к насилию. Только для этого вообще и держат ученых — чтобы делать насилие еще более мощным.

— Сдается мне, что твое понимание истории находится примерно на том же уровне, что и твои способности играть на фаготе, — сердито говорит Рупрехт.

— Да засунь его себе в задницу, Рупрехт, это понимание, и свою хромую теорию туда же заодно. — Деннис злобно ерзает на стуле. — Правда состоит в том, что Скиппи даже в параллельной вселенной был бы неудачником. Мы все были бы там неудачниками — даже в такой вселенной, где живут одни только крошечные муравьишки, похожие на девчонок.

В коридоре у доски объявлений собрались несколько пловцов.

— Эй, Джастер! Погляди-ка! — кричит Энтони Тейлор.

Тренер вывесил на доске список участников команды, которая поедет на сбор. Твое имя — второе от конца.

— Не могу поверить, что он тебя взял, — говорит Сидхарта Найленд. — Это все равно что кирпич хренов в воду бросать!

— Смотри не опозорь нас, Джастер, — говорит Дуэйн Грэан.

— На фига он вообще тебя выбрал? — Сидхарта качает головой. — Какой от тебя прок?

Поднявшись к себе, ты звонишь отцу — сообщить ему новость.

— Отлично, дружок! — трещит в трубке далекий голос отца.

— Как ты думаешь, вы сможете приехать?

— Надеюсь, спортсмен, очень на это надеюсь.

— Что говорит доктор Гульбенкян?

— Что он говорит?

— Разве он не приходил?

— Ну да — ох, знаешь, все то же самое. Ты ведь его знаешь. Послушай, Ди, тут сегодня опять сумасшедший день, я лучше пойду. Но ты отличную новость сообщил, просто отличную. Она нам поднимет настроение.

Ты отключаешь связь, подходишь к окну и смотришь в телескоп. С двери за тобой, наблюдающим, наблюдают мертвые пластмассовые глаза защитных очков.

Ты не понимаешь, почему тренер выбрал тебя. У тебя худшие показатели во всей команде. И дело не только в том, что ты медленнее всех. Теперь всегда, когда ты плывешь, появляется эта тайная приливная сила, как будто лично тебя поджидающая, и пока все остальные мальчишки несутся стройными рядами к финишу, пока тренер хлопает в ладоши и подгоняет их криками, эта сила пытается увести тебя прочь, оттянуть вниз, в какую-то неведомую подводную глубь, к темной двери, за которой находится комната, и когда ты приближаешься к ней, то почти узнаешь ее… и это как во сне, когда ты сознаешь, что он превратится в кошмар, тут-то ты сильно пугаешься, начинаешь бить и колотить ногами и руками, но от этого темные магниты только сильнее тянут тебя вниз, и вот уже вправду кажется, что ты сейчас утонешь, прямо на мелководье школьного бассейна, — и только в последнюю секунду ты отбиваешься, стряхиваешь с себя эту силу, выбираешься на поверхность и как можно быстрее несешься к стене — Эх, снова ты последний, Дэниел, — а за тобой она снова исчезает, тонет в невинной синеве, чтобы затаиться до следующего раза…

Ее там нет. Он оставляет телескоп, отступает в середину комнаты. На календаре горит красным крестик, которым помечен день сбора. Таблетки взывают к нему из ящика. Дыши глубоко, Скип. Помни, что сказал тренер. За это время может многое произойти. Например, в Сибрук поступает мальчик-водяной и вышибает тебя из команды. Ты застреваешь в лифте, ломаешь руку. Или еще что-нибудь похуже.

Ну, а пока — обратно, на уроки, к бескрайним пустыням грамматики, правил и фактов, к далекой жизни, для которой все это служит подготовкой и на которую можно взглянуть сквозь окошки текстов на чтение-понимание, деловых образцов и пополняющих словарь ролевых игр…

— Доброе утро, я хотел бы купить новый велосипед.

— Разумеется, сэр. Какой именно велосипед вы ищете? Для повседневного использования?

— Он нужен мне, чтобы ездить на работу. Я ищу что-нибудь прочное, портативное и не слишком дорогое. Можете показать мне ваш ассортимент?

…которые кажутся лишь чуточку менее безрадостными, чем сами упражнения, да к тому же дурное влияние синяка все еще вершит свою злую магию, будто антиамулет, талисман, приносящий неудачу, который невозможно снять…

— О, мистер Джастер…

Стоя в дверях, он зовет тебя в уже опустевший класс. Маячит там, как паук в невидимой паутине.

— Вы глубоко о чем-то задумались, мистер Джастер…

— М-м, да, отец.

Он продолжает разговаривать с тобой:

— Вас что-то тревожит, сын мой?

— Нет, отец. — Ты пытаешься не уклоняться от его пламенного взгляда.

— Но вы, я вижу, побывали в боях.

— Я… да, я врезался в дверь.

— М-м-м. — Пальцы, которые тянутся к тебе и прикасаются к твоему размягченному виску, холодные, влажные и, что странно, зернистые, будто сейчас Пепельная среда и будто он втирает пепел тебе в кожу. — Это было неразумно, правда?

— Правда, отец.

— Ну и что нам с вами делать, мистер Джастер?

— Не знаю, отец.

— Вам не под силу справиться даже с обыкновенной дверью. — Священник делает паузу, и по его телу, похожему на нож, пробегает вздох. — Что ж, мальчишки остаются мальчишками, так это надо понимать. — Черные глаза сверкают. — Верно я говорю, мистер Джастер?

— Э… да…

— Верно, — выдыхает отец Грин чуть слышно, будто говорит с самим собой, — верно…

И удаляется, будто дым, который засосало в трубу; и ты бежишь прочь, вытирая то место, где тебя коснулись его пальцы, эти кости, которые, казалось, проникли тебе прямо в душу сквозь кожу…

Вернувшись вечером из лаборатории, Рупрехт застает Скиппи сидящим в темноте, закутанным в одеяло и сражающимся со смертельно-белой гидрой, которая выдыхает морозный пар и яростно мечется — так, что от нее как будто во все стороны летят бритвы.

— Какой гадкий персонаж! — говорит он.

— Ледяной демон.

Скиппи, скрестив ноги, сидит на полу и дергает регулятор вправо-влево, плотно сжав губы, со страшно сосредоточенным видом; когда по коридору проходит мистер Томмз, проверяя, все ли потушили свет, он выключает приставку и, не сказав больше ни слова, забирается в постель.

А потом, когда Рупрехт уверен, что он уже спит, вдруг говорит из темноты:

— Если Карл меня ударил, это вовсе не обязательно связано с Лори.

— Не связано?

— Карл же придурок. Он всегда кого-нибудь бьет. Ему даже и повода-то не нужно.

— Это верно, — соглашается Рупрехт.

Некоторое время стоит тишина, а потом с соседней кровати снова слышится голос:

— Да и вообще — откуда бы он узнал, что я послал ей эсэмэску?

Скрипят пружины: это Рупрехт меняет положение тела, складывает руки на животе и в задумчивости крутит большими пальцами.

— Ну, тут можно лишь предположить, что твоя подруга сама рассказала ему…

За этим следует еще одна пауза — как бывало когда-то давно в междугородных телефонных переговорах, — а потом слышен непокорный ответ:

— Она бы не стала этого делать.

Скиппи поворачивается лицом к стене, и вскоре из его наушников раздается металлический звон музыки — песня Бетани в миниатюре похожа на далекое поле, звенящее кузнечиками.

Рупрехт, все еще бодрый от действия сахара (он недавно ел пончики), не может уснуть. Он встает, открывает окошко ПВЗР и некоторое время наблюдает, как компьютер обрабатывает бессмысленные новости, принесенные Вселенной; потом составляет список из взятых наугад слов на букву М — МОСТ, МАРКЕР, МОЛОКО, МОЙВА, — просто чтобы посмотреть, не возникнут ли какие-нибудь неожиданные связи; наблюдает за тем, как плавно поднимается и опускается от мерного дыхания силуэт его друга, окутанного ореолом своей наномузыки.

Рупрехт размышляет об асимметрии. Это такой мир, думает он, где ты можешь лежать на кровати, слушая песенку и мечтая о ком-то любимом, и твои чувства и музыка входят в такой мощный, такой полный резонанс, что кажется просто невозможным, чтобы твой возлюбленный — кто бы и где бы он ни был — не узнал об этом, не воспринял этот сигнал, идущий от твоего сердца, как будто ты сам, и музыка, и любовь, и вся Вселенная слились в единую силу, которую можно направить во тьму и передать сообщение адресату. Но в действительности не только возлюбленный или возлюбленная ни о чем не подозревает, вдобавок ничто не препятствует тому, чтобы этот другой человек тоже лежал в это же самое время на своей кровати, слушал в точности эту же самую песенку и думал о ком-то совершенно другом — направлял бы ровно те же чувства в какую-то совершенно противоположную сторону, на абсолютно другого человека, который, в свой черед, тоже может лежать в темноте и думать о ком-то другом, четвертом, который думает о пятом, и так далее, и так далее; так что в итоге вместо Вселенной, полной симметричных пар, где наблюдалось бы справедливое равновесие любящих и любимых, полной взаимных чувств, порхающих, как множество крыльев бабочек, мы видим лишь цепочки безответных влюбленностей, которые закручиваются, извиваются в пространстве и в итоге приводят к бесконечному множеству тупиков.

Поскольку форма природных объектов — радуг, снежинок, кристаллов и цветков — проистекает из симметричного расположения кварков в атоме (реликта утраченного нашей Вселенной состояния совершенной симметрии), Рупрехт убежден, что несчастливое положение дел в человеческой любви тоже в итоге восходит к субатомному уровню. Если почитать о струнах, можно узнать, что их существует два вида: замкнутые и разомкнутые. Замкнутые струны можно представить себе в виде О-образных петель, которые парят, словно ангелы, оставаясь безразличными к требованиям пространства-времени и не играя никакой роли в нашей действительности. А разомкнутые струны — одинокие, незавершенные U-образные струны, отчаянно цепляются своими кончиками за липкую субстанцию нашей Вселенной; именно они становятся строительным материалом нашей действительности, ее частицами, ее энергообменниками, плодовитыми производителями всех этих сложностей. Можно даже почти утверждать, что наша Вселенная в действительности соткана из одиночеств, и это лежащее в основе всего сущего одиночество распространяется дальше, выше, преследуя каждого из ее жителей. Но может ли ситуация в других вселенных складываться иначе? Допустим, во Вселенной, где все струны замкнутые, — как бы там обстояло дело с любовью? А с энергией? А с пространством-временем? Знаки вопроса зазывают Рупрехта, как пение сирен, и его мысли текут вбок, неизбежно удаляясь от Скиппи и его незадачи к более важным проблемам: к вселенным, томно свернувшимся в кольца в потайных измерениях, к чистым листам сверкающего инобытия, к закрученным топологиям, в складках которых могут прятаться такие формы, о которых еще никто и не мечтал…

К реальности его возвращает какой-то шум — еле слышный стук в окно. Это мотылек, отбивающий слабую дробь и страстно стремящийся к месяцу, который светит на небе, по другую сторону стекла: вот еще одна история неразделенной любви, думает Рупрехт. Он открывает форточку и выпускает мотылька, а потом подходит к тетрадке и записывает в нее: МЕСЯЦ, МОТЫЛЕК. Посередине второго слова он останавливается — и надолго застывает в неподвижности над страницей; потом он спешит к окну и смотрит на небо, как будто силясь различить там, в темноте, быстрое биение взлетающих ввысь крыльев…

Раз в неделю или даже чаще, если позволяет расписание, отец Грин совершает путешествие из надменного оплота буржуазии в бедный квартал Сент-Патрик, чтобы навестить тех прихожан, которые слишком больны или слабы, чтобы посещать мессу. От одной части города до другой меньше мили, однако квартал бедняков — это совершенно другой мир: мир, где царит мерзость запустения, где сам воздух смердит отбросами и нечистотами. Священник поднимается по облупленным лестницам к дверям, испещренным граффити; даже после того, как он называет себя, робкий глаз сначала оглядывает его с головы до ног через узкую щелку, прежде чем отпереть последнюю цепочку. Живут за этими дверями почти одни только женщины. Миссис Доран, миссис Кумз, миссис Гуластон: со старческими пятнами на коже, с выкрашенной в голубой цвет сединой, забытые, но все-таки еще чудом живые. В квартирах у них стоят телевизоры — старушки не выключают их, но из уважения к гостю убирают звук; на обоях с цветочным рисунком покоробленные от сырости портреты падре Пио и Папы Иоанна Павла II соседствуют с фотографиями в овальных рамочках, откуда глядят лица давно умерших мужей, детей и внуков, живущих теперь в Онгаре или в Испании или просто слишком занятых, чтобы уделять внимание старческим жалобам. Он сидит на кухне, они угощают его чаем, а он заставляет себя выслушивать рассказы об их горестях — о неисправном электрическом отоплении, о болячках на ногах, об упадке квартала. Все пришло в запустение, отец. Теперь здесь как в джунглях. Даже хуже, чем в джунглях! Молодежь угоняет машины и катается в них туда-сюда. Разбивают бутылки. Орут, вопят круглые сутки. Это настоящие подонки, и большинство вечно под наркотиками! Да, именно наркотики погубили весь наш район. Когда-то это было такое милое местечко — вы же помните, отец? Очень приятное местечко. А теперь по вечерам и нос боишься высунуть. Да что там — тут и среди бела дня жизнь, считай, на волоске висит! Посмотрят на тебя — да ударом кулака и сшибут. Не успеешь и из двери выйти, как они уже квартиру твою обчищать начнут.

Отец Грин кивает, прихлебывая чай. На самом деле этот район никогда не был таким уж приятным местечком — все те двадцать лет, что он сюда наведывается. Сюда так и не докатился «бум»; если выглянуть в окно, можно подумать, что на дворе до сих пор 1980-е: героиновая чума в разгаре, полиция бездействует, политики бездействуют. Все те же лица, маячащие на дворе перед заколоченным гаражом, — гордые и собственной неподатливостью, и печальной славой родного квартала. Они несут свое поражение, как носят почетные знаки, — поколение за поколением, дети вслед за отцами. Всем известно, чем они там заняты; при желании можно вызвать стражей порядка, поговорить по телефону с молодым человеком, у которого скучающий голос, и через час, если полиция пожелает, здесь проедет патрульная машина, и эти ребята рассеются, исчезнут на время, пока она не уедет, или соберутся новыми группками возле торгового центра или в парке. Но ничего не меняется, и никто с этим всерьез не борется, пока «проблема» остается здесь, не выплескивается за пределы трущоб.

Сегодня, прежде чем уйти отсюда, отец Грин останавливается у грота Девы Марии. Обычно, какие бы ужасы ни свирепствовали вокруг, этот уголок всегда оставался незапятнанным. Теперь местные почитатели Богоматери слишком стары и слабы, чтобы ухаживать за гротом; краска на гипсовой статуе потускнела, так что Дева кажется не столько безмятежной, сколько изможденной, не столько всевидящей и предостерегающей, сколько недоуменно пожимающей плечами. Просунув руку сквозь прутья ограды, священник вытаскивает выброшенную жестянку, пакеты от чипсов, презерватив; вокруг клубятся люди, но, бегло взглянув в его сторону, равнодушно проходят мимо, как проходят обычно мимо бродяги, роющегося в мусорном баке. Он с трудом откидывается назад, прижимая к груди, будто грудного младенца, эту груду мусора, и отправляется на поиски урны или контейнера, — и тут на его пути возникает человек…

Это чернокожий, лет, наверное, сорока пяти, мускулистый, он словно негатив по отношению к вялым и бледнолицым туземцам. В голове у отца Грина со сверхъестественной скоростью начинают крутиться назад стрелки часов, и вот уже в желтоватых глазах прохожего, кажется, вот-вот тоже мелькнет искорка узнавания, он уже поднимает руки — огромные, почти звериные…

Эти руки осторожно вытягиваются вперед и забирают у священника его ношу. Спасибо, отец, говорит голос. Какие знакомые напряженные гласные. Збазиба, одец.

Не за что, шепчет отец Грин, а тот человек возвращается вместе с мусором в один из домов. Сквозь дверной проем внутри можно различить вертушки, тусклые лица: это магазин — похоже, новый магазин.

Он все еще дрожит, когда возвращается назад в школу. За обедом в резиденции священников ему не терпится поговорить о сегодняшней встрече; он ждет, когда разговор коснется прошлого, чтобы как бы случайно упомянуть о ней. Вы знаете, говорит он, когда подходящий случай предоставляется, и слышит, как высоко и фальшиво звенит его собственный голос, вы знаете, сегодня, когда я обходил квартал Сент-Патрик, меня поразило, как много африканцев поселилось в том районе. Мне показалось, что некоторые из них как раз такого возраста, что вполне могли бы быть моими учениками — в те годы, когда я ездил в миссии!

И ждет, приготовившись выслушать, что скажут его сотрапезники.

Я никогда не мог понять, почему кому-то хочется покинуть Африку, чтобы перебраться сюда, пожимает плечами отец Змед. Отказаться от всего этого солнечного света, чтобы ютиться в мрачных трущобах.

Страна больших возможностей, отвечает отец Крукс. Цивилизация. Они же читали обо всем этом в школьных учебниках — вот и неудивительно, что им хочется увидеть все это своими глазами.

Тогда это наша вина, угрюмо замечает отец Дандон.

Я имел в виду другое (отец Грин пытается вернуть разговор в прежнее русло)… Как вы думаете — возможно ли такое, чтобы кто-нибудь из тех самых детей, кого мы учили там, чисто случайно оказался бы теперь здесь, в Сибруке? Разве это не было бы… не было бы совершенно чудесно?

Блестящие глаза отца Змеда, сощурившись, пристально смотрят на него с другого конца стола. О чем он думает?

Мне кажется, большинство из них уже успели умереть, Джером, говорит, причмокивая, отец Крукс (рот у него набит десертом). Вы знаете, какова средняя продолжительность жизни людей в Африке?

Отец Дандон вздыхает. Я часто задумываюсь: а правы ли мы были, верша свое дело? Я слышал однажды по радио, как один парень обвинял церковь в распространении СПИДа в Африке. Он говорил, что Папа Римский виновен в смерти двадцати двух миллионов человек.

Ну, это уж…

Вот отъявленная…

Это вдвое больше, чем загубил Гитлер, замечает отец Дандон.

Ну ладно, — они знают, что это неправда, но не знают почему, — и смотрят на отца Грина, ожидая, что он опровергнет эти обвинения. Мы не в силах заново переписать слово Божие, говорит он, идя навстречу этим ожиданиям. А опасная болезнь не дает ни малейшего шанса безнравственности. Даже в Африке.

Ну, не все же похожи на нас с вами, говорит отец Змед отцу Грину, снова останавливая на нем этот странный, пронзительный взгляд, едва заметно улыбаясь. Не у всех есть… нравственная сила, отвечающая за воздержание.

Тогда они должны молиться о ниспослании этой силы, говорит отец Грин и быстро комкает салфетку.

Значит, умерли. На душе у него становится легче, и он допоздна засиживается за столом вместе с другими, обмениваясь старыми боевыми историями: сколько они сделали, чего добились… Молодые люди, взвалившие на свои плечи непосильную ношу: целый континент — огромный континент, погрязший в колдовстве! Туземцы молились на коленях рядом с ними, а потом, после заката, растворялись в буше, а на рассвете возвращались, перепачканные кровью, с вращающимися, как у безумцев, глазами. И каждую ночь ты лежал, наполовину бодрствуя, ожидая, что за твоей палаткой начнут играть в футбол, и засыпал, боясь, что сам проснешься на жертвеннике! Или угодишь в котел! Там было не до тонкостей — испугать их можно было лишь самым верным способом. Его зовут Сатана. Он живет среди огня. Вот это было им понятно. И ты показывал, закатывая глаза, в сторону пустыни. Да, да, ад! Только Господь может вас защитить. Читал им строки Данте. Иногда ты даже сам пугался! Но это срабатывало — вот в чем штука! Они начинали подчиняться! Их можно было учить, можно было вытаскивать из этой грязи и нищеты! Несмотря на всю их дикость, там была надежда! Сколько спасенных душ на твоем счету! И ты возвращался домой, чувствуя, что трудился не напрасно! Разве удивительно, что они и сами снова погружаются во все это, в эти истории, которые каждый из них слышал уже сотни раз, — раз сегодняшний день приносит только двусмысленности и обвинения, раз все теперь рвутся разрушить все то, во что они верили?

Извращенцы, чудовища, промывщики мозгов.

Вернувшись к себе в комнату, отец Грин еще час бодрствует, проверяет домашние задания. Он сидит в небольшом озерце света от настольной лампы и пролистывает эти яркие и скучные картинки повседневной жизни (аренда велосипедов, покупки в магазине), которые учебник предлагает школьникам, чтобы те заполнили пустоты нужными словами. Священник работает спокойно, неторопливо, и хотя он в точности знает, где именно лежит тетрадка Дэниела Джастера, он делает вид, будто не знает этого, а когда очередь доходит до нее, он не гладит страницу, представляя, как медленно двигалась по ней рука самого мальчика, не всматривается в его почерк — в эти простодушные, старательные петли и скрещенья, не нюхает бумагу, не целует — совсем легонько — горькие чернила.

Почерк. Мел на грифельной доске. Платаны возле церкви, ветер, врывающийся сюда из пустыни, беззаботно смеющиеся детишки, носящиеся туда-сюда — почти голые, словно выточенные из черного дерева, — в классе сурового молодого священника… Эти дети! Неугомонные! Невозможно было не улыбнуться — и теперь, спустя десятилетия, когда все эти детишки уже мертвы, безопасно мертвы, а отец Грин лежит один в постели, на его лице снова появляется улыбка, она уносит его в сон — сон, полный пламени: тысячи крошечных раскаленных язычков пустынного жара лижут его повсюду, прижигая и прожигая; это мучительная агония вины, которая, страшно признаться, одновременно является и несказанным блаженством.

Рупрехт явно что-то замышляет. Вот уже два дня, симулируя болезнь, он прогуливает уроки: набивает постель подушками, а сам перебирается в свою лабораторию. Но что он делает там, внизу, остается тайной даже для его соседа по комнате. Лишь в пятницу, поздно ночью, Скиппи просыпается и видит, что над его кроватью навис кто-то массивный.

— Ты чего? — спрашивает Скиппи спросонок.

— Я на пороге исторического открытия, — отвечает силуэт.

— А до утра оно не может подождать?

Очевидно, не может, потому что Рупрехт продолжает стоять у Скиппи над душой и шумно дышать в темноте, пока Скиппи наконец не вылезает из-под одеяла.

Час спустя он вместе с другими ребятами дрожит, сидя на кусках пенопласта, и все еще ждет чего-то, что должно вот-вот случиться, пока Рупрехт — в защитных очках и плаще — присоединяет провода к монтажным платам и что-то припаивает паяльником к какой-то штуковине из оловянной фольги, которая, наверно, стоила несколько сотен евро. В подвале настоящая стужа, и терпение мальчишек начинает лопаться.

— Черт возьми, Минет, сколько нам еще ждать?

— Все почти готово, — отвечает Рупрехт каким-то чуть приглушенным голосом.

— Он все время так говорит, — сердито ворчит Марио.

— Рупрехт, сейчас глубокая ночь, — умоляюще говорит Джефф, растирая себе руки.

— И тут полно пауков, — добавляет Скиппи.

— Еще одну минутку, — заверяет их приглушенный голос.

— Может, ты хоть скажешь нам, что это такое? — спрашивает Найелл.

— Похоже, это и есть его телепортатор, — замечает Джефф.

— Тут сходный принцип, — соглашается Рупрехт, ненадолго выныривая из чащи проводов. — Мост Эйнштейна — Розена, только перенастроенный для одиннадцатимерной матрицы. Хотя цель телепортатора заключалась всего лишь в создании канала между двумя разными зонами пространства-времени, а здесь — здесь… — Он загадочно умолкает, а потом снова исчезает внутри своего детища со шпателем в руке.

— Совсем это не похоже ни на какой мост, — возражает Марио, разглядывая вигвам из фольги.

— А интересно, это мост куда? — хрипловато спрашивает Джефф.

— Да никуда, шут гороховый! — фыркает Деннис. — Единственное место, куда отсюда можно попасть, — это садовая дорожка! Черт побери, сейчас же ночь пятницы! Вы хоть понимаете, что где-то там в эту самую минуту миллионы людей занимаются сексом? Они занимаются сексом, они пьют пиво, а мы — мы сидим тут в этой дыре и любуемся, как фон Минет возится со своими цацками.

— М-м-м, знаешь что, — отвечает Рупрехт, направляясь к одному из компьютеров, — я очень сомневаюсь, что человечеству будет так уж много пользы от занятий сексом и от пива, когда само его будущее повиснет на волоске. Я очень сомневаюсь, что люди будут пить пиво, когда всю сушу зальет вода и живые существа окажутся на грани вымирания.

— Когда я тебя слушаю, мне кажется, что я уже вымер, — ворчит Деннис.

Но вот, кажется, момент истины уже близок: Рупрехт снова выходит из своей серебряной куколки и оправляет плащ:

— Марио?

— Есть! — Марио машет своим телефоном-видеокамерой. — Готов, жду сигнала.

— Отлично. — Рупрехт разглаживает на себе плащ и прокашливается. — Итак, вы, вероятно, теряетесь в догадках: зачем я позвал вас сюда. Представления о мультиверсуме…

— Стоп! — прерывает его Марио.

— В чем дело? — придирчиво смотрит на него Рупрехт. Марио объясняет, что его телефон может вести видеозапись только кусками, по двадцать секунд каждый.

— Ну и хорошо, — говорит Рупрехт. Сощурив глаза, он продолжает произносить свою историческую речь отрывками по двадцать секунд. — Представления о мультиверсуме отнюдь не новы. Сама идея существования параллельных миров восходит еще к древним грекам. Однако с возникновением М-теории у нас появились самые четкие представления о том, как может выглядеть устройство мультиверсума: как одиннадцатимерный океан Ничто, который населяем мы, наряду с сущностями самых разных размеров — от точки до девятимерных гиперуниверсумов. Согласно теории некоторые из этих сущностей находятся от нас на расстоянии меньше толщины волоска; иными словами, джентльмены, они находятся прямо сейчас вместе с нами в этой комнате.

Вслед за этими словами сгущается тишина — только у слушателей беззвучно встают дыбом волосы. Сложив домиком рыхлые пальцы, Рупрехт обводит взглядом всех по очереди; на его взмокшем поту поблескивает тускловатый свет от компьютеров.

— Проблема, разумеется, в том, как получить к ним доступ. Высшие измерения так плотно упакованы, что нынешние земные технологии не позволяют задействовать такое количество энергии, которое позволит пробиться к ним или хотя бы увидеть их. Но прошлой ночью мне, если так можно выразиться, явилось откровение.

Он подходит к пюпитру, который прикрыт листом с трафаретной надписью «МАСТЕРСКАЯ! НЕ УБИРАТЬ!», и откидывает его, открывая карту звездного неба.

— Разрешите представить: Лебедь X-3. — Он тычет указкой в одно из бесчисленных скоплений точек и пятен. — Точно не известно, что это такое. Может быть, большая вращающаяся нейтронная звезда. А может быть, черная дыра, пожирающая Солнце. Но мы точно знаем, что этот объект является мощнейшим источником излучения, которое ежедневно бомбардирует атмосферу Земли, в диапазоне энергии от ста миллионов электронвольт до ста миллиардов электронвольт. Приблизительно через… — он сверяется с часами, — …через двенадцать минут произойдет самый мощный всплеск излучения, считая с прошлого лета. На школьных часах установлен специально настроенный приемник, который должен принять эту энергию для дальнейшего использования.

— Совсем как в «Назад в будущее»! — выкрикивает Джефф.

— С приемника, — невозмутимо продолжает Рупрехт, — излучение поступит на эту Эшерову петлю. — Он показывает на толстенный кабель, змеящийся под ногами у ребят и исчезающий под дверью. — Радиус этой петли примерно четверть мили, то есть ею можно опоясать поле для регби. Космические лучи закручиваются вокруг этой петли, осуществляя процесс свободного ускорения, накапливая все больше и больше энергии — до тех пор, пока ее не окажется столько, сколько требуется для нашей цели. Затем она поступит сюда — в Уплотнитель Космической Энергии. Когда эта емкость максимально наполнится, я приведу в действие гравитационную камеру коллектора, и это позволит нам — если, конечно, все пройдет удачно — сделать маленькую трещину в пространстве. Собственно, что мы собираемся сделать? Позаимствовать энергию из огромной и далекой черной дыры, чтобы создать собственную маленькую, локальную и управляемую черную дыру прямо здесь, в этом помещении. — Рупрехт ждет, когда утихнет восхищенный и ошеломленный шепот, а потом продолжает: — Из Эйнштейновых уравнений нам известно, что для того, чтобы черная дыра имела какой-то математический смысл, на противоположном конце должна существовать зеркальная Вселенная. А еще нам известно, что бесконечная гравитация внутри черной дыры должна мгновенно поглощать и уничтожать все, что в нее попадает. Однако если мы совместим ее с точной траекторией оси, то, быть может, прежде чем трещина снова закроется, мы сможем поместить какой-нибудь предмет в центр дыры и даже по другую сторону — так, что предмет останется невредимым. Сегодня ночью этот игрушечный робот станет нашим Колумбом. — И Рупрехт достает из школьного портфеля пластмассового красно-серого человекоподобного робота высотой сантиметров 20.

— «Оптимус-Прайм», — одобрительно шепчет Джефф. — Лидер среди автоботов.

От завернутой в фольгу установки исходит тихое гудение, а рядом компьютеры прогоняют на своих экранах непонятные ряды цифр — это будто цифровые заклинания или экстатическое бормотание из какого-то далекого-предалекого мира, вдруг ставшего совсем близким…

— Слушай, Рупрехт, а эти другие вселенные… Мы в них сможем попасть? Ну, если твой портал вдруг заработает?

— Если портал заработает, — говорит Рупрехт, с важным видом раздавая всем защитные очки, — то это станет совершенной новой главой в истории всего человечества.

— Ну и ну…

— Прощай, Земля! До свиданья, кусок дерьма — конечно, кроме Италии!

— Ты только представь, Скип, — ведь где-то там могут быть миллионы параллельных Лори! Целые вселенные, полные Лори!

— Ну конечно, — встревает Деннис. — И целые планеты, сплошь населенные моделями, демонстрирующими женское белье, к тому же одержимыми сексом! Галактики из девушек, у которых цивилизация возникла в тот момент, когда заявились Девы из Открытого Космоса в спортивных костюмах!

Рупрехт бросает взгляд на часы.

— Пора, — сообщает он. — Свидетели, наденьте, пожалуйста, очки. В целях вашей же безопасности прошу вас соблюдать дистанцию. От водоворота энергии может исходить излучение.

Скиппи и другие опускают маски на лица, и даже Деннис не остается невосприимчив к той многозначительной и покалывающей нервы атмосфере, воцарившейся в мрачном подвальном помещении, к этому неотвязному чувству, что сейчас что-то неизбежно произойдет. Рупрехт вводит в компьютер последние цифры, а потом бережно опускает робота «Оптимус-Прайм» в нечто вроде металлической колыбели. И там, опустившись на колени возле обмотанной фольгой установки, он медлит — быть может, как медлила мать Моисея, когда принесла его в камышовой корзинке на берег Нила, — и задумчиво глядит в нарисованные глаза робота, размышляя о том, что вершить что-то великое, эпическое или мирское, сулящее славу или обреченное на провал, — это значит, в каком-то смысле, прощаться с миром, о том, что, следовательно, во всех величайших победах заключен призрак поражения, о том, что любой путь, какой бы ты ни выбрал, пусть даже самый возвышенный и блистательный, будет впоследствии причинять боль не только воспоминанием об оставшемся позади, но еще и преследовать тебя призраками всех неизбранных путей — путей, которыми ты так никогда и не пойдешь, которые проходят где-то параллельно…

Затем, поднявшись, он жмет на переключатель.

Текут мгновения, и кажется, очень долгое время ничего не происходит. И вот, когда Деннис уже приготовился испустить злорадный клич, установка начинает бурчать, и очень быстро температура в комнате поднимается. Джефф глядит на Скиппи. Скиппи глядит на Джеффа. Марио не отрывает взгляда от крошечного экрана своего телефона, где в миниатюре воспроизводится все происходящее, хотя в действительности там еще ничего нельзя увидеть, пока можно только слышать гул, который становится все громче и громче, и с каждым мгновением делается все менее гладким, переходя в вибрацию, сопровождающуюся неприятным дребезжанием и воем… Жара тоже усиливается с каждой секундой, она исходит от кабеля, лежащего у самых ног ребят, и вот уже скоро духота становится невыносимой, как в сауне, или в машинном отделении, или внутри самого работающего двигателя; все вытирают пот со лба, и Скиппи уже задумывается, а все ли идет как задумано, и смотрит на Рупрехта, теребящего пальцы, нервно поглядывающего на бурчащую установку, — и вдруг делает крайне обескураживающее открытие: похоже, его друг сам понятия не имеет, что творится. И тут раздается громкое электрическое дзыннь! — за этим следует ослепительная вспышка света, как будто все они вдруг оказались внутри электрической лампочки, а затем наступает кромешная тьма.

Одновременно с темнотой воцаряется и тревожная тишина — лишь шипение от Эшерова кабеля убеждает Скиппи в том, что он по-прежнему находится в подвальном помещении, а не в черной дыре, и все еще жив. Потом откуда-то справа слышится дрожащий голос Рупрехта:

— Не волнуйтесь… пожалуйста, оставайтесь на местах…

— Ах ты жирный идиот! — говорит невидимый Марио слева от Скиппи. — Ты что, хочешь нас угробить?

— Все нормально… небольшой перебой в питании… нет оснований для тревоги… — С той стороны, где находится Рупрехт, из темноты доносятся такие звуки, как будто кто-то пытается подняться с пола. — Должно быть, я… да, похоже, что ограничитель… потерпите немного, сейчас… — Появляется узкий лучик фонарика и начинает блуждать по комнате: это Рупрехт пытается определить свое местонахождение. — Очень странно. — Он демонстративно прокашливается. — Да, похоже, произошло вот что…

— Рупрехт, гляди!

Луч фонарика выхватывает из темноты ошарашенное лицо Скиппи, а потом перемещается в ту сторону, куда тот указывает: на открытую дверь установки. Эллипс света на миг медлит там, а потом опускается на пол: рука Рупрехта бессильно повисает.

— Он исчез… — шепчет Марио.

В колыбели больше не видно «Оптимуса-Прайма».

— Черт возьми, ребята, — взволнованно кричит Джефф Спроук, — Деннис тоже куда-то пропал!

— Я здесь, — раздается из другого конца комнаты слабый голос. Фонариком, прикрепленным к связке ключей, Рупрехт освещает груду пыльных коробок и материнских плат, откуда с трудом выкарабкивается Деннис.

— Как ты там очутился?

— Сам не знаю — какая-то сила… — удивленно говорит Деннис, прижимая руки к груди. — Я просто сидел и смотрел на установку, а потом… а потом…

— Рупрехт, — спокойным голосом произносит Скиппи, — объясни: что сейчас произошло?

— Не знаю, — еле слышно шепчет Рупрехт.

— Где «Оптимус-Прайм»? — спрашивает Джефф. — Он испарился или…

Рупрехт, который, похоже, удивлен больше всех остальных, качает головой.

— Если бы он испарился, то остались бы хоть какие-то следы, — бормочет он, уставившись на опустевшую колыбель.

— Значит… — Скиппи пытается заполнить пробелы неизвестности.

Рупрехт смотрит на него, и на лице у него появляется выражение беспримесного восхищения.

— Понятия не имею, — говорит он. — Понятия не имею — клянусь!

Остальные — когда они снова обрели дар речи — хотят немедленно звонить в службы новостей.

— Ты ведь только что отправил робота в другое измерение, Рупрехт!

Но сам Рупрехт возражает, что сначала нужно проверить свое открытие, а уж потом куда-то звонить.

— Да ну, Рупрехт, что-то не похоже, что «Оптимус» тут снова появится.

— Да ты можешь уже сейчас праздновать победу. А проверить можно и завтра.

Рупрехт благодушно улыбается и продолжает что-то делать:

— Вначале нужно проверить. А потом уже праздновать. Так уж принято.

Странное дело, но он спокоен. Если не считать того, что уголки рта у него подергиваются, можно сказать, что головокружительная странность события, которое сейчас совершилось, его огромное всемирно-историческое значение, пожалуй, никак его не задело — или даже оказало на него какое-то успокоительное воздействие; он движется по комнате с неколебимой уверенностью и готовит оборудование к очередному сеансу испытания, как человек, который после долгих месяцев блужданий по незнакомой территории вдруг заметил знакомые приметы родной местности.

— Ребята… — С тех пор как эксперимент окончился, Деннис, сгорбившись, сидит на куске пенопласта. — Мне что-то нехорошо.

— Да и вид у тебя не очень…

Лицо у Денниса стало бледным и липким, он держит руки на животе, как будто защищаясь от чего-то.

— Что с ним такое, Рупрехт?

— Как ты думаешь, он не мог облучиться?

— Не могу сказать, что это исключено, — хмурится Рупрехт. — Хотя эти лучи не должны быть опасными…

— А может, ты стал радиоактивным, Деннис?

— Черт возьми, Деннис, может, у тебя теперь появились сверхъестественные способности?

— Чувствую я себя неважно, — подавленно говорит Деннис.

— Ступай ляг в постель, — советует Скиппи.

— Я не хочу пропустить проверочное испытание.

— Я потом расскажу тебе, как все прошло.

— А я могу заснять все на видео своим телефоном, который ты раньше обзывал бесполезной штуковиной.

— Ладно, — неохотно соглашается Деннис.

Не отнимая рук от живота, он ковыляет к двери. Но потом останавливается:

— Послушай, Рупрехт!

— А? — Рупрехт, склонившийся над клавиатурой, поворачивается к нему на четверть.

— Я не знаю, что тут произошло. Но все, что я говорил раньше — про то, что ты жирный врун и мошенник, и что твой портал — это кусок дерьма, который даже миску супа не разогреет, и что ты придурок и все ученые — придурки…

— Ну?

— Ну вот… Я был неправ. Извини меня.

— Ладно, ничего страшного, — великодушно отвечает Рупрехт.

Кивнув, Деннис с болезненным видом выходит из подвального помещения. У остальных это нетипичное проявление раскаяния вызывает новый приступ озабоченности: все принимаются рассуждать о природе и о желательности новой личности Денниса — то ли подвергшейся радиации, то ли обретшей сверхъестественные свойства; но вскоре от этих дум их отвлекает новая волна возбуждения: Рупрехт приводит в состояние готовности свою установку, на этот раз поместив внутрь наручные часы Скиппи, и снова приглашает всех опустить на лица защитные маски.

Однако проверка опыта оказывается более сложным делом, чем ожидалось. По подсчетам Рупрехта, энергии, запасенной от первоначального всплеска излучения, должно хватить и для второй телепортации; но, хоть установка и бурчит как раньше, кабель перегревается и напряжение растет, — волшебная кульминация первого эксперимента, тот трепетный миг, когда исчез «Оптимус-Прайм», так и не повторяется.

На следующее утро, за завтраком, настроение резко меняется.

— Я просто не понимаю, — говорит Рупрехт, глядя в пустоту и безутешно чавкая овсянкой. — Почему все так отлично сработало в первый раз, а потом уже совсем не срабатывало? Это же просто какая-то бессмыслица.

Хуже того — по-видимому, телефон Марио так и не сумел заснять тот первый, успешный, эксперимент.

— Но мы же все видели, Рупрехт. Мы видели это.

Но Рупрехт безутешен:

— Да кто же поверит кучке четырнадцатилетних школьников? Скажут, что нам все это просто приснилось!

Оставив свой тост несъеденным, Рупрехт возвращается вниз и продолжает возиться со своим детищем; часы текут один за другим, и Скиппи даже сквозь два этажа, находясь в своей комнате, ощущает отчаяние друга: ликование прошлой ночи уже исчезает как дым. Неужели это все им только пригрезилось? Неужели это было просто коллективное наваждение и они просто нафантазировали все это от скуки — как другие говорили, что он сам все нафантазировал про Лори?

Но Деннис даже слышать не желает об этом.

— Робот исчез из установки, — говорит он, — это бесспорный факт.

— Ну ладно, а если даже эксперимент сработал в первый раз, то вдруг он никогда больше не сработает?

— Слушай, Скип, я не ученый, но могу сказать тебе вот что: если кто-то и откроет дверь в параллельные вселенные, то это Рупрехт.

Деннис сидит в пижаме на кровати Скиппи; по-видимому, он отошел от своей дозы радиации или отравления и пока не выказывает никаких признаков паранормальных или иных способностей, если не считать этой новой и несколько тревожной симпатии к Рупрехту.

— Похоже, он сам не слишком-то надеялся, что второй раз снова сработает.

— Именно поэтому нам необходимо его поддерживать, — говорит Деннис. — Пускай мы мало что смыслим в науке, зато мы можем помочь ему, просто поверив в него.

— А ты в него веришь? — Скиппи, удивленный тем, что слышит такое от Денниса, моментально отрывается от компьютера.

— Разумеется, — бесхитростно отвечает Деннис.

Но Скиппи (его взгляд машинально устремляется — уже в сотый раз со времени обеда — на молчащий телефон, а оттуда, сквозь окно, — к пустому двору Сент-Бриджид) не столь уверен. А что, если правда об иных мирах такова: когда они соприкасаются с твоим миром — будь то открытие ворот или совершенный поцелуй, — то это происходит лишь на единственный миг, в единственной точке, а потом Земля снова утягивает тебя за собой? Что, если мир — это не просто голая сцена, где чудеса если происходят, то очень редко, а скорее некая сила, активно противодействующая волшебству, так что даже не важно, настоящие или выдуманные все эти ворота и поцелуи, потому что тебе все равно никогда не удастся снова их… Постой…

— Ты нашел сиськи? — Это Деннис нависает над плечом Скиппи и заглядывает ему в компьютер. — Что это? Ну и ну…

Наступает ночь. В комнате отдыха для младшеклассников легендарный воин-варвар Блюдигер Эксехенд, он же Виктор Хироу, просит тайм-аут чтобы принять душ: он просеивает руду на копиях Мифии, где вместе с другими неустрашимыми душами из группы Лукаса Рексрота ищет легендарный Ониксовый Амулет. Он выходит за дверь и уже идет по коридору, как вдруг на него набрасывается огромная туша, в которой можно опознать Лайонела.

— Разрази меня гром, если это не Принц Геев, который вышел на вечернюю охоту.

— А ну слезь с меня сейчас же! — орет Виктор/Блюдигер, беспомощно извиваясь под тяжестью крепких, как поленья, колен Лайонела, придавивших его к полу.

— Значит, на охоту вышел, охотник за поцелуями? Как насчет поцелуйчика от дядюшки Лайонела? А ну-ка, раскрой пошире…

С губ Лайонела свисают слюни, растягиваясь, будто сопли, и едва не касаясь рта Виктора. От отвращения Виктор еще сильнее вырывается и корчится, но слюнной маятник, раскачиваясь над ним, только приближается. А потом вдруг электричество моргает и беззвучно выключается. Виктор, воспользовавшись наступившей темнотой, выбирается из-под Лайонела, а тот, пускаясь в погоню, чувствует, что слюни прилипли к его подбородку…

— Черт возьми!

— Черт возьми! — Это Рупрехт в подвале выбирается из своего блокирующего радиацию кокона из фольги и просвечивает лучом фонарика дымящийся воздух, всматриваясь в колыбель. Но ботинок Джеффа лежит там же, где и лежал.

— Не получилось? — Нельзя сказать, что Джефф слишком уж расстроен тем, что его ботинок остался в посюстороннем пространстве. Он наклоняется и забирает его из установки. — Ну, это же еще не конец света — я понимаю, почему бы не попробовать еще что-нибудь… — Он обводит взглядом комнату, натягивая ботинок. — Марио, а твой счастливый презик все еще при тебе?

— Ха-ха-ха! Нет уж, я не позволю его засовывать в эту дурацкую машину смерти!

— Но может, он как раз принесет удачу нашему эксперименту, — умасливает его Джефф.

— Я не собираюсь отдавать свое безотказное секретное оружие какому-то там параллельному «я» в другой вселенной, — твердо говорит Марио. — Пускай сам там снимает телок как хочет.

— Ну ладно… — Джефф снова принимается рыскать глазами по комнате. — Может, тогда…

— Да что толку! — прерывает его безутешный голос Рупрехта.

— Как это — что толку?

— Да так: все равно уже ничего не получится! Уже ясно, что то, что произошло с «Оптимус-Праймом», было всего лишь случайным везением. Может быть, это явилось результатом каких-то внешних факторов, которые мы не учли: положение Луны или влажность воздуха. В общем, все что угодно.

— Но это же не значит, что ты должен просто так сдаться…

— Лучше просто забыть обо всем этом, — монотонно произносит Рупрехт и пинает ногой обугленную компьютерную клавиатуру.

Шестнадцать часов многократного разочарования отпечатались у него на лице, это следы крушения иллюзий, которое остальные тоже ощущают на себе — каждую секунду каждого нового дня, превращающего их из детей во взрослых.

— А как же будущее человечества? — умоляющим тоном говорит Джефф.

Но Рупрехт уже повернулся к нему спиной и старчески шаркает по комнате, выключая один за другим все компьютеры… Вдруг дверь распахивается настежь, и врываются Деннис со Скиппи.

— Стойте все, слушайте! — кричит Деннис.

Скиппи, который держит в руках что-то вроде распечатки, рассказывает, что искал в интернете материал для своего сочинения-наказания о гэльском происхождении названия Сибрук, которое задала ему мисс Ни Риайн.

— И я наткнулся вот на этот сайт!

Этот сайт называется «Главная страница Друида» и именует себя «Источником сведений для бардов, шаманов, мистиков Эрина и для всех, кто желает прикоснуться к старинным ритуалам».

— Тут рассказывается в основном о друидах и о том, как готовить напитки из листьев и тому подобного. Но дальше, в середине… — Скиппи быстро проглядывает страницу, — «…названия до сих пор могут подсказывать нам, где же именно находились эти священные места, даже в современной…» — ах да, вот! — «хотя нынешний перевод названия „Сибрук“ на гэльский как „Siobruth“ является просто бессмысленным обратным словообразованием по английскому образцу, вполне возможно, что в действительности „Сибрук“ — название местности, где теперь находится церковь и знаменитая школа, — восходит к ирландскому словосочетанию Sidhe an Broga, что произносится „Ши ан Бругга“ и означает „Дом Фей“. Именно так назывались карны, или пирамиды из камней, похожие на пещеры и разделенные на камеры, о которых упоминали старинные предания и которые служили традиционными жилищами фей-ши и входами в „Другой мир“. Правильное название таких могильников — тумулусы; их находят довольно часто — например, в таких местах, как Стоунхендж в Англии и долина Бойн в ирландском графстве Мит, на пересечениях лей-линий, где их помещали, чтобы аккумулировать и использовать электромагнитную энергию, которая в виде решетки проходит по всей земле. Многие эксперты полагают, что эти тумулусы, строившиеся в соответствии с такими точными астрономическими вычислениями, что их до сих пор не могут превзойти самые современные компьютеры, были воздвигнуты расой инопланетных существ, которые ненадолго поселились среди нас и использовали эти сооружения как ворота — чтобы путешествовать за пределы нашей Вселенной и возвращаться в нее обратно…»

— Зачем ты мне все это читаешь? — спрашивает Рупрехт.

— Пришельцы, Рупрехт! — вступает в разговор Деннис. — Эти могильники строили пришельцы! И кто-то из них есть прямо сейчас здесь, в Сибруке!

Рупрехт, вытирая жирные пальцы о полотенце, только хмыкает:

— Думаешь, этот могильник как-то связан с тем, что произошло с «Оптимус-Праймом»?

— Да ты задумайся хоть на пять секунд, — говорит Деннис. — Вспомни, что нам мисс Ни Риайн рассказывала — ну про то, что в старых ирландских легендах говорилось о сказочном народе, об этих существах, которые жили по всей стране, только большую часть времени оставались невидимками. Рупрехт, разве это не соотносится с тем, что ты нам рассказывал про высшие измерения: — они где-то совсем рядом, но мы не видим, что в них происходит. Разве тебе не кажется, что в этих древних сказаниях говорилось о людях или о существах, которые умеют попадать в эти другие измерения и из них возвращаться? А эти могильники — это же и есть порталы, которые они построили для сообщения между нашим миром и их мирами, используя внеземные знания.

— А! Все эти сказания — просто россказни, — говорит Марио, — их придумали в старину какие-то пьяные ирландцы.

— Конечно, я тоже так подумал, когда первый раз об этом услышал, — говорит Деннис. — Ну, потому что с чего бы целый народ сверхразвитых инопланетян вздумал вдруг поселиться тут, в Сибруке, да? Но после того, что произошло прошлой ночью…

Рупрехт уже не слушает эти разговоры; он снова занимается уборкой.

— …а потом я вспомнил еще, что произошло с сестрой Найелла… — продолжает Деннис.

Марио и Джефф переглядываются:

— А что произошло с сестрой Найелла?

— Ты мне тоже не рассказывал, — говорит Скиппи.

— Не рассказывал? О том, что случилось в спортзале? — Деннис качает головой. — Ну, это совершенно невероятная история. Сестра Найелла учится в четвертом классе в Сент-Бриджид. Она ходит в драмкружок, и в этом году ей досталась большая роль в рождественском спектакле.

— А что за пьесу они ставят? — спрашивает Джефф.

— «Оливер».

— Ставить «Оливера» — в девчачьей школе! — возмущается Марио. — Что за чушь!

— Ну, не важно. В общем, она и еще одна девчонка остались после уроков еще немного порепетировать. А занимаются они в помещении рядом со спортзалом. Здание Сент-Бриджид немного похоже на наше — там есть старый корпус и новый корпус. Старый корпус сейчас мало используется. Там кабинет латыни и класс, где они учатся шить и тому подобное. А еще там есть другая комната, которая постоянно под замком. Монахини говорят, это просто старая кладовка и ее запирают, потому что пол там давно прогнил, так что там небезопасно. Но ходят и совсем другие истории — например, что там повесилась одна девчонка, или что как-то раз одна монахиня выгребала пепел из камина и вдруг увидела, как по дымоходу к ней спускается Дьявол. Вот потому, мол, комнату и решили запереть.

Остальные теперь слушают Денниса очень внимательно; даже Рупрехт гораздо тише, чем раньше, выключает и разбирает свои приборы.

— Ну ладно. Так вот, однажды вечером, пару недель назад — наверно, это было чуть ли не накануне дискотеки, — сестра Найелла и ее подруга остались в репетиционной и разучивали свои роли. Они увлеклись и даже не заметили, что задержались там дольше обычного.

— А эта подруга хорошенькая? — вдруг перебивает его Марио. — Сестру Найелла я видел — не приведи господь! Ну а подружка какова?

— Не знаю, никогда ее не видел, — отвечает Деннис. — Да это никак не связано с этой историей.

— Ладно, давай продолжай.

— Ну вот, и вдруг они замечают, что в комнате стало очень холодно. Просто стужа! И они решают, что все, хватит, пора уходить. Они уже направляются к выходу, и тут подруга хватает за руку сестру Найелла и спрашивает: «Ты ничего не слышишь?» Они останавливаются, прислушиваются, и сестра Найелла слышит какие-то очень тихие звуки музыки. Она звучит как будто где-то у них за спиной. Девчонки переглядываются. Ведь уже гораздо позже пяти часов, и они думали, что в школе, кроме них, никого нет. Тогда они возвращаются назад. Музыка звучит совсем тихо, еле слышно, как будто играют где-то очень далеко. Но им совершенно понятно, откуда она доносится: из той запертой комнаты.

Тишина вокруг слушателей, кажется, еще больше сгустилась.

— Сестра Найелла просит подругу постучаться в дверь. А подруга говорит: «Нет, ты постучись». Но сестра Найелла подбадривает ее, и та, набравшись храбрости, стучится. Никто не откликается. А музыка продолжает звучать…

— А что за музыка-то? — спрашивает Джефф.

— Красивая музыка. Вроде арфы или чего-то такого.

— Ну совсем как в ирландских легендах, — хрипло замечает Джефф.

— Так вот. Они стучатся, а потом кричат: «Эй, кто-нибудь есть живой?» Нет ответа. Тогда сестра Найелла берется за ручку двери и поворачивает ее. Дверь, разумеется, заперта. Но у ее подруги оказываются ключи. Ей дворник дал связку, чтобы после репетиции она могла запереть комнату. Только она не хочет использовать эти ключи. Она боится, она говорит, что лучше пойти позвать кого-то из монахинь. Но сестра Найелла прекрасно понимает, что монахини ни за что не разрешат им войти и посмотреть, что же там внутри этой комнаты. Это их единственный шанс! И вот они начинают подбирать ключи к замку. В связке целых сорок ключей. Ни один из них не подходит. Вот они пробуют последний ключ, а потом просто смотрят на дверь в полном замешательстве. Они по-прежнему слышат чудесную музыку, — кажется, она даже сделалась громче. А потом сестра Найелла, сама не зная почему, вдруг протягивает руку и снова поворачивает ручку двери. И на этот раз дверь открывается.

Джефф, Марио и Скиппи глядят на Денниса зачарованными глазами, совсем как три енота, ослепленных фарами на дороге. Где-то вдалеке Рупрехт бесстрастно возится со своим ингалятором против астмы.

— Подруга говорит: «Ну, теперь нам точно надо пойти и привести сюда кого-нибудь». Но сестра Найелла уже распахнула дверь настежь. Потом она рассказывала, что музыка словно погрузила ее в транс. Но вот раздается громкое скри-и-и-ип. Девчонки жмутся крепче друг к другу и входят внутрь. И что, угадайте, они увидели там, внутри?

— Что? — шепчет Джефф.

— Ничего, — отвечает Деннис.

— Ничего?

— Ничего. Комната оказалась абсолютно пустой.

— Но… — сдавленным голосом произносит Марио. — А как же музыка?

— Они продолжали отчетливо слышать музыку. А еще они ощутили какой-то приятный запах, как будто пахло целое поле цветов, хотя на дворе была почти зима, да и в комнате не было окон, все было в пыли и паутине. Но почти сразу, как они вошли, и запах, и музыка… куда-то улетучились. И они стояли посреди совершенно пустой комнаты. — Деннис выдерживает небольшую паузу, а потом продолжает: — Потом подруга сестры Найелла говорила, что музыка, скорее всего, доносилась из какого-то другого места. Ну, может, кто-то из пансионерок играл у себя в комнате, а сюда звуки долетали через вентиляцию или по трубам. Но комнаты пансионерок вообще в другой конце школьного здания! Сестра Найелла уверена, что как-то, хоть и непонятно как, музыка доносилась именно из той запертой комнаты.

— Ну-ну, — говорит Джефф.

— Но как такое может быть? — спрашивает Марио.

— А может, эта комната оказалась построена прямо над древним могильным курганом, — отвечает Джефф. — Это единственное логическое объяснение.

Рупрехт встает и принимается расхаживать по комнате, грызя костяшки пальцев.

— Мы знаем, что Сент-Бриджид, прежде чем стать школой, был женским монастырем Святой Бригитты. — Деннис теперь сама серьезность. — А до этого что там было? На этом друидском сайте говорится, что в глубокую старину все поклонялись богине — некоей Белой богине — и все эти могильники и прочее принадлежало ей. А потом появилась Церковь и распространила по всей стране христианство, а все старые магические места забрала себе. Ну просто поменяли все имена и названия, а все древние легенды переиначили в рассказы о Боге и разных святых, понятно? Или вообще закрыли эти священные места. Почему бы нет? Конечно, вся эта куча монахов и монахинь пожелали, чтобы все жители округи слушались их приказов и делали все, что они им велят. И если где-то поблизости оказывался какое-то поселение фей, где продолжало совершаться всякое волшебство, то они не хотели, чтобы люди как-то об этом узнали. Вот и строили прямо поверх древних курганов или святилищ свои монастыри, чтобы больше никто не мог к ним подобраться.

Рупрехт прекращает расхаживать по комнате и довольно грубо набрасывается на Денниса:

— Ладно, пускай Сибрук — это давно забытое и заброшенное поселение фей, пускай сестра Найелла действительно слышала музыку, — ну так и что? Какое это имеет отношение к моему эксперименту?

На это экспромтом отвечает Джефф:

— Э, Рупрехт, да ты же сам говорил, что, наверное, на результат опыта прошлой ночью могли повлиять какие-то неизвестные внешние факторы…

Рупрехт уже открывает рот, чтобы что-то возразить, но потом закрывает его и просто отворачивается, бормоча что-то неразборчивое и размахивая руками, совсем как бродяга в подземном переходе.

— Да, это звучит более чем необычно, — признает Деннис. — Но разве ты сам не говорил как-то, что ученый должен быть открыт всем возможностям — даже самым странным и пугающим?

— Да, ты сам так говорил, — подтверждает Джефф.

— И разве не ты говорил, что М-теория — это самая странная и необычная теория во всей истории науки? — гнет свою линию Деннис. — Да и этот твой профессор Тамаси — разве он не говорил всегда, что мы сумеем вовремя овладеть гиперпространством, чтобы спасти Землю, только если к нам явится некая высшая цивилизация и передаст нам нужную технологию? Ну а что, если эта технология уже здесь? Что, если эти пришельцы уже побывали здесь, а потом снова исчезли, еще три тысячи лет назад, но ворота-то их остались здесь? Что, если все это время ключ к М-теории находился буквально под самым твоим носом?

— Слово «могильник» начинается с буквы М, — задумчиво замечает Марио.

— Точно, Рупрехт! И «музыка» тоже!

— Ну хорошо! — Рупрехт, чье сопротивление уже сломлено, морщится от отвращения к себе. — Допустим, такое и возможно. Но почему тогда этот могильник — почему он внезапно перестал влиять на мой эксперимент?

— Ну, не знаю. Может… — Деннис постукивает себя по виску, как будто пытается завести старые часы, — …может, его влияние сильно колеблется. Может быть, именно в тот момент первого эксперимента был какой-то всплеск активности, ну а обычно это влияние не выходит за пределы той потайной комнаты.

— Значит, если бы можно было каким-то образом пробраться к той комнате…

Впервые с той минуты, когда таинственно исчез «Оптимус-Прайм», в подвальном помещении снова воцаряется напряженная атмосфера, словно что-то вот-вот должно неминуемо произойти…

И тут телефон Скиппи издает сигнал о полученном новом сообщении. И каждый — еще не успев взглянуть на ошарашенное лицо Скиппи — уже знает, от кого оно.

В ночь разрыва Хэлли спала на диване. Она ни за что не желала ложиться в кровать, как Говард ее ни умолял; было совершенно ясно, что она вовсе ушла бы из дома, если бы ей хватило сил. Говард был ошеломлен тем, что она так легко сдалась. Он ожидал криков, ругани, ударов. Но она просто бессильно рухнула на кушетку, как будто он подкрался к ней сзади и ударил ее по затылку; она плакала больше и надрывнее, чем во все предыдущие разы, когда ей случалось плакать. И он никак не мог ее утешить — он превратился в какое-то чудовищное существо, чье прикосновение только причиняет боль.

На следующее утро она ушла. С тех пор он ее не видел. Он лишь догадывается, что она живет у кого-то из разношерстной компании своих друзей, которые появились у нее за время жизни в Ирландии: среди них и коллеги по работе, и американцы, с которыми она познакомилась на форумах для экспатов, и прочие эмигранты и отщепенцы, так или иначе очутившиеся на обочине дублинской жизни. Она наведывается в дом в отсутствие Говарда и понемногу забирает свои вещи: всякий раз, приходя домой с работы, он обнаруживает исчезновение какой-нибудь очередной мелочи, словно его грабят в рассрочку.

Без Хэлли дом стал другим. Хотя в гардеробе по-прежнему висит ее одежда, хотя ее фен по-прежнему лежит на туалетном столике, а ее бритва — на полочке в душе, комнаты кажутся опустевшими, оголенными; ее отсутствие в доме очень бросается в глаза — становясь, по законам оксюморона, чем-то вроде физического присутствия, зримого и осязаемого, как если бы после ее ухода в воздухе осталась эта пустота, принявшая ее форму. Наступила какая-то новая тишина, которую постоянно включенное стерео заполняет лишь частично; воздух, который встречает теперь Говарда, когда он отпирает дверь, чист, не прокурен, лишен всяких запахов и дыма, пригоден для дыхания.

— Эх, зря, по-моему, ты рассказал ей про Орели, — говорит Фарли. — Мне кажется, можно было этого не делать, расстаться просто так.

— Но это было бы нечестно — рассказать только половину истории.

— Ну а так ты сжег мосты, Говард. Теперь она к тебе не вернется.

Говард вздыхает:

— А что мне оставалось делать, Фарли? Если сунул руку в огонь… Ну, знаешь?

— Это что — поговорка?

— Ну, так мой отец любил повторять. Если сунул руку в огонь — значит, тебе придется принять единственно верное решение: вытащить руку. Орели оказалась катализатором, вот и все. Рано или поздно это все равно произошло бы.

Но сам он не уверен, что это правда. Если бы он не встретил Орели, может быть, этого никогда бы не произошло; может быть, он никогда не отважился бы расстаться с Хэлли; может быть, он остался бы с ней, женился и прожил до конца жизни, так и не узнав, что такое настоящая любовь — насколько она неповторима, пламенна и совершенна. Орели изменила все — и правда в том, что когда он признавался во всем Хэлли, то делал это отчасти ради нее — это была как бы мольба, обращенная к ней, декларация верности, на которой, как на прочном основании, можно было бы строить совсем новую жизнь.

А кроме того — еще и попытка телепатически вызвать ее из какого-то облака, за которым она исчезла. Она так и не вернулась в школу после недельных каникул; по словам Автоматора, «непредвиденные обстоятельства» заставили ее продлить отпуск. Каждый день Говард наблюдает, как ее ученики с подавленным видом высыпают из кабинета географии и идут в комнату для подготовки домашнего задания, или как несут свертки с картоном и бумагой к мусорным бакам для отходов, подлежащих повторному использованию, с озабоченными и полными надежды лицами — совсем как у индейцев, исполняющих танец дождя. Он очень хорошо понимает, что творится в их душах. С первого дня каникул он сам существует в состоянии постоянного напряжения, каждое мгновение готовясь к тому, что наконец снова увидит ее. Даже вне школы, даже делая покупки где-нибудь в супермаркете или ожидая зеленого света на перекрестке, он иногда ловит себя на том, что затаивает дыхание. Но все эти дни, один за другим, оказываются лишь чередой ложных беременностей, которые ничем не разрешаются.

«Непредвиденные обстоятельства». Он догадывается, что — или кто — за этим стоит. Она ведь поступила в Сибрук, чтобы сделать небольшой перерыв в карьере, это был для нее переходный этап, она вовсе не собиралась ввязываться в серьезные отношения с кем-нибудь, и тем более с кем-то, кто уже состоит в серьезных отношениях. И вот теперь она, вероятно, пытается осмыслить, во что же она впуталась и есть ли у нее еще время как-то выпутаться. Если бы он только мог поговорить с ней! Или, того лучше, каким-нибудь волшебным образом перенести и ее, и себя в будущее — туда, где они уже зажили вместе, а весь хаос и мучительное ожидание этих переходных недель почти стерлись из памяти, и прежняя слепящая глаза буря мимолетных мгновений сменилась чем-то радостным, безмятежным, освещенным изнутри…

Об уходе Хэлли он не сообщает больше никому, кроме Фарли. Он прекрасно помнит, что случилось с Джимом Слэттери много лет назад, и его преследует мысль о том, что мальчишки как-нибудь пронюхают. Но пока что новость, по-видимому, еще не дошла до них. Больше того, его уроки проходят теперь необыкновенно удачно. Особенно со второклассниками: оказалось, что Говард, благодаря прочитанным за каникулы книжкам о Первой мировой (а после ухода Хэлли он продолжил чтение, так как ничего лучшего ему не оставалось), теперь способен говорить на эту тему с редкостной позиции авторитета, и, к его удивлению, ребята охотно слушают. Слушают, разговаривают и выдвигают собственные теории: в эти полные неопределенности дни после каникул, пока Говард ждет возвращения Орели и начала собственной новой жизни, эти уроки — уроки, которые раньше так часто напоминали ему окопную войну: огромное количество труда и крови, затрачиваемое на крошечном клочке земли, — становятся для него желанными и долгожданными.

Эти выходные — его первые холостяцкие выходные за последние три года. Он не строит никаких особенных планов и почти все время проводит дома. Поначалу эти ощущения напоминают ему о тех временах, когда он был подростком, а родители куда-нибудь уезжали и оставляли его одного дома. Он волен засиживаться допоздна сколько хочется, включать музыку на полную громкость, есть что угодно, пить что угодно, загружать порнофильмы, рыгать, расхаживать по квартире в одних трусах. К семи часам вечера он уже пьян, к восьми ощущение новизны ослабло: он наваливается грудью на кухонный стол и наблюдает, как в микроволновке размораживается фаршированный блинчик. И тут он слышит, как в двери поворачивается ключ. Входит Хэлли.

Оба застывают: она — у выключателя в прихожей, он — у стола. Наступает момент, по-настоящему электризующий своей холодной, незакаленной наготой: это не совсем то же самое, что встреча с привидением, а скорее — при встрече лицом к лицу с тем, другим, — открытие, что ты сам уже превратился в привидение.

— Я не думала, что застану тебя, — говорит Хэлли.

— А я здесь, — вот и все, что находит сказать Говард. Он досадует, что на нем нет брюк. — Приготовить тебе чего-нибудь? Может, чаю?

Говард не очень хорошо понимает, какого курса ему следует придерживаться в обращении с ней. Как он должен вести себя — смиренно? Заботливо? Нежно? Стоически? Это спорный вопрос.

— Меня ждут, — говорит она, жестом показывая на дорогу, где стоит машина с неясными очертаниями человека, сидящего внутри.

Она идет в спальню и начинает бросать свои вещи в коробку. Он остается на кухне и ждет, когда она закончит сборы. Минут через пятнадцать — двадцать она выходит из спальни, быстро проходит по дому и желает ему спокойной ночи — теплоты в ее словах столько же, сколько в письме от юрисконсульта. Она уходит, а он остается наедине с гулом электричества. Теперь, если ему так хочется, он может пойти в спальню и посмотреть, что она унесла на этот раз.

Он допивает остатки пива и рано ложится в постель, но не может уснуть. Осиротевшая собака из дома напротив завела обыкновение выть по ночам: в этих долгих завываниях слышится и ярость, и тоска о погибшем товарище. Говард лежит без сна и час, и два, слушая этот вой и глядя в потолок; потом, вздохнув, он сбрасывает с себя одеяло, отправляется на кухню и садится за стол с одной из библиотечных книжек (листок выдачи, приклеенный к форзацу, строго сообщает, что она уже просрочена, штраф — один пенни в неделю).

Говард уже прочел так много книг об этой войне, что ему грозит опасность стать ее «фанатом»: у него даже начали появляться идеи. В какой-то момент чтения он вдруг осознал, что этот конфликт перерос в две отдельные войны. Первая — война генералов и правителей, описываемая в скучных школьных учебниках, изобилующая причинами, стратегиями, выдающимися битвами, — велась в нравственном свете так называемых «громких слов»: традиция, честь, долг, патриотизм. А в другой войне — той, которую в действительности довелось пережить солдатам, — этих понятий нигде не найдешь. В этой войне любой высший или абстрактный смысл, даже ясное представление о вражде воюющих сторон, по-видимому, испарялись без остатка, а единственными постоянными величинами были хаос, разрушение и чувство затерянности в каком-то чересчур огромном, мощном и не поддающемуся постижению механизме. Сами поля сражений в этой другой войне — так четко обозначенные стрелками на рельефных картах первой войны — как будто выкорчеваны, неуловимы, способны в любой момент взлететь на воздух, так что любые приметы местности, топонимы, измерения теряют всякий смысл. Эти две принципиально разные линии повествования странным образом напоминают Говарду о том, что рассказывал ему Фарли в пабе «Паром» о совершенно различных объяснениях Вселенной — о релятивистской теории и о квантовой, или очень большой версии и очень маленькой. Генералы в ходе войны, а правители — после ее окончания больше всего хотели, чтобы эта война имела какой-то смысл, воплощала классические представления о конфликте, — иными словами, чтобы она выглядела именно как война, — точно так же, как Эйнштейн пытался уложить целиком все мироздание в свою совершенную геометрическую схему; но точно так же, как субатомные частицы не поддавались никаким попыткам объяснения, бунтовали, не желали укладываться ни в какие схемы и все больше стремились к яростному беспорядку, так и война неуклонно скатывалась к непостижимому хаосу, и чем больше ее зачинщики настаивали на обратном, тем больше гибло солдат — десятки, сотни и тысячи. Между тем, с точки зрения самих солдат, война являлась бессмысленной мясорубкой, четырехлетней историей ужасов, не имевшей какой-либо постижимой цели, кроме как опровергнуть не только доводы и громкие слова генералов, но и саму идею об умопостигаемом и освященном Богом мире: и это, как ничто иное, кажется Говарду квантовым уровнем войны.

— Можно сказать, что Великая война была, в историческом смысле, подобна Большому взрыву: единичное событие, для которого недостаточно любых наших объяснений, но в то же время — на него опирается теперь вся наша цивилизация. Мощь этого события разорвала век на части. Строго упорядоченному режиму, где каждый знал свое место, где все было устроено согласно гармоничным законам симметрии, пришел конец, и западный мир вступил в пору великой смуты и великого разлада, которую поэт Т. С. Элиот назвал «чудовищной панорамой бессмыслицы и анархии», в которой, возможно, мы продолжаем жить по сей день. В то самое время, когда Эйнштейн работал над теориями, которые должны были полностью перевернуть представления о сущности пространства и времени, о природе нашей реальности, война уже заново упорядочивала все наши прежние представления о цивилизации. Империи, создававшиеся столетиями, исчезали буквально за одну ночь, а люди теряли веру в социальные институты, которым прежде доверяли без малейших раздумий, как ребенок доверяет собственным родителям. Старый мир рухнул, и возник наш современный мир — как непосредственный результат войны, который определялся не столько самим исходом сражений, сколько теми ужасами, которые довелось увидеть и пережить простым солдатам.

— Так какой же была война для этого простого солдата? Чтобы только попасть на фронт, ему приходилось проходить в день по тридцать километров и нести на себе снаряжение, которое весило от пятнадцати до сорока килограммов. А на фронте он иногда проводил весь день стоя в грязной воде по самые подмышки. Он редко спал больше двух часов подряд, и во время войны основной причиной травм было переутомление. На самом деле почти пятьдесят процентов солдат, павших во время войны на Западном фронте, погибли совсем не в боях, а просто от невыносимых условий жизни. Траншейная стопа. Головная вошь. Крысы. Война была временем самого настоящего крысиного бума. Всего одна пара крыс за год могла произвести на свет больше восьмисот голов потомства, так что вскоре они расплодились уже десятками миллионов и целыми стадами сбегались к трупам…

Ребята слушают с разинутыми ртами. Они жадно впитывают такие подробности: чем отвратительнее, тем лучше — что за беда? Ведь самое важное — это то, что они вправду заинтересованы, верно? Хотя, следует признать, не все смотрят на это одинаково.

— Интересно, а будут ли все это спрашивать на экзамене? — спрашивает Джикерс Прендергаст своим гнусавым, беспокойным голосом. — Ну, раз этого нет в учебнике. — Весь класс стонет, но Джикерс не сдается: — Дело в том, что согласно плану ваших уроков на этой неделе мы должны проходить Пасхальное восстание…

— Да, когда мы наконец займемся ирландской историей? — Джикерс находит неожиданного союзника в лице Муириса де Балдрейта, который подает голос с заднего ряда.

Говард жестом миротворца разводит руки в стороны.

— Обещаю вам: мы все успеем… — Его голова невольно поворачивается к окну на звук колес, шуршащих по гравию: может быть, это… — Но нет, это всего лишь отец Грин — он вернулся с очередного объезда. Говард снова поворачивается лицом к ученикам. — Мы еще успеем пройти Пасхальное восстание, — заверяет их он. — Ведь учебный план не есть нечто неизменное. А кроме того, Муирис, война — это ведь тоже ирландская история. Помимо того что само восстание выросло из Первой мировой, многие ирландцы воевали на стороне союзников, на Западном фронте и в других местах.

— Но, сэр, в учебнике об этом не сказано, — возражает Джикерс, раскрыв свой аккуратно заламинированный учебник на странице с таблицей, распределяющей количество жертв войны по странам.

— В таком случае, учебник врет, — парирует Говард.

— Да, мой прадед сражался на этой войне, — говорит вдруг Дэниел Джастер.

— Ну вот видишь, — обращается Говард к Муирису. — Я уверен, у многих из вас кто-то из родственников побывал на той войне, даже если вы об этом и не знаете. Ну а тех, кто сам не воевал, война все равно затронула. Она ведь изменила абсолютно все. Так что, думаю, нам не мешает посвятить ей немного дополнительного времени.

А еще — хотя он не говорит об этом Муирису и даже самому себе не отваживается сознаться — он чувствует, что, занимая класс рассказами о Первой мировой, он каким-то образом сохраняет связь с мисс Макинтайр.

После окончания урока его поджидают Рупрехт Ван Дорен и Джефф Спроук.

— Слушаю вас, джентльмены!

Они молча переглядываются, как будто решая, кто из них должен вслух задать вопрос, а потом Рупрехт говорит, тщательно подбирая слова:

— У нас тут возник такой вопрос: может быть, вам что-то известно об истории Сибрука — о самой древней его истории?

— Ну, что тут было в старину? — вмешивается Джефф.

— Смотря когда, — говорит Говард. — Какой именно период «старины» вас интересует?

Рупрехт на секунду задумывается, а потом, снова с некоторой осторожностью, уточняет:

— В ту пору, когда миром правила какая-то одна богиня…

— И когда строили всякие могильники, — выпаливает Джефф, но Рупрехт строго смотрит на него.

— М-м, — Говард поглаживает подбородок. — Похоже, вы говорите о дохристианских временах. Извините, ребята, это не совсем моя специальность. Ну а в чем все-таки дело?

— Да так, — уклончиво отвечает Рупрехт.

— Нам просто показалось это интересным, захотелось выяснить, на каком месте построили нашу школу, — добавляет Джефф, вдруг вдохновившись.

— Я наведу справки, — говорит Говард. — И если раскопаю что-нибудь, сообщу вам.

— Спасибо, мистер Фаллон.

И они торопливо уходят, что-то между собой обсуждая. Непроницаемые души четырнадцатилетних: Говард улыбается и продолжает путь.

Когда он открывает дверь учительской, его встречает непривычный шум и гам. Учителя столпились посреди комнаты, и все разговаривают одновременно, причем — что нетипично — необычайно радостно. Мисс Ноукс, школьный секретарь, стоящая с краю, поворачивается к Говарду.

— Он вернулся! — сообщает она с такой лучистой улыбкой, что можно даже подумать, будто она находится под действием какого-то веселящего дурмана.

Смысл ее слов остается Говарду непонятен, но у него тем не менее возникает недоброе предчувствие. Его собственная улыбка начинает увядать, как забытое домашнее растение в горшке; он протискивается сквозь плотную толпу и обнаруживает в самой середине восседающего на диване Финиана О’Далайга, учителя географии.

— Ну-ну, полегче! — комически кричит он коллегам, хлопающим его по плечу. — У меня еще швы не зажили!

Он держит баночку, внутри которой лежит что-то округлое и серое, величиной примерно с мячик для гольфа, и кто-то стоящий позади Говарда поясняет, что это и есть камень.

— Говард! — Значит, О’Далайг заметил его; Говард делает шаг вперед, поспешно вновь растягивая губы в улыбке. — Как вам это, Говард? — О’Далайг размахивает банкой прямо у него перед носом. — Врач сказал, что это самый крупный экземпляр, какой он видел за всю свою жизнь.

— Да уж… — вяло поддакивает Говард.

— Да, а еще он сказал, что сам камень тоже очень большой! — Толпа с готовностью смеется, хотя эту остроту он отпускает уже в четвертый или пятый раз подряд.

— Фантастика, — проговаривает сквозь стиснутые зубы Говард; ему кажется, что все подернулось какой-то дымкой нереальности. — Итак… Значит ли это, что уже скоро вы вернетесь на работу? Сколько вам еще выздоравливать?

— К черту выздоравливание! — заявляет О’Далайг и колотит себя по груди. — Мне уже осточертело сидеть дома сложа руки да смотреть в окошко! Доктор говорит, я уже здоров как огурчик. Говорит, он никогда не видел, чтобы люди так быстро шли на поправку. Так что выздоравливать до конца буду в школе, стоя на своих двоих. Прямо в кабинете географии! — Коллеги отвечают ему хриплым одобрительным рокотом. — Так что детишки, такие-сякие, и своих не узнают! — добавляет О’Далайг, упиваясь своим торжеством и вызывая новый приступ всеобщего веселья.

Говард делает вид, будто веселится вместе со всеми, а когда шум стихает, он говорит как бы самому себе:

— Значит теперь, наверное, мисс Макинтайр незачем будет возвращаться.

Но учителю географии это имя ничего не говорит; он пожимает плечами, а потом пускается рассказывать о перенесенной операции кому-то вновь пришедшему. А остальные — те немногие, кто слышит слова Говарда, просто рассеянно моргают, словно думают, что он принял их за своих учеников и вдруг заговорил с ними о каком-то призрачном историческом лице из учебника.

— Скип, у тебя правда дед на той войне воевал?

— Прадед. Он был дедом моей мамы. Он потерял там руку.

— Ого! — Деннис проделывает в уме какие-то вычисления. — Значит, у тебя среди предков хоть кто-то не был пидором?

— А знаешь, о чем я думаю? — встревает в разговор Марио. — Если бы тебе нужно было собрать целую армию зомби, то лучше всего отправиться на Западный фронт.

— Марио, а на кой черт тебе нужна целая армия зомби?

— Да мне-то не нужна армия зомби, я просто говорю, что если бы тебе она была нужна, то лучше всего отправиться на Западный фронт, потому что там лежит столько убитых на той войне.

— Нет, глупый ты макаронник! Они же все там без рук, без ног и так далее.

— Сам ты глупый макаронник, Хоуи! К твоему сведению, если ты умираешь, а потом тебя оживляют, то все конечности заново прирастают.

— Чушь какая!

— А вот и не чушь — это всем известно.

— Полная чушь!

— Нет, они могут швырять в тебя этими руками, — храбро спорит Марио.

— Да чем они будут их бросать, Марио? Может, ртом, а? Или дуче поможет?

Но тут пищит телефон Скиппи, и разговор смолкает, сменяясь кошачьим концертом из воркующих звуков и чмоканий, а тем временем Скиппи, весь превратившийся в одну глупую улыбку, достает из кармана телефон.

Все оказалось очень просто! Случилось вот что: в ночь дискотеки отец Лори увидел через систему наблюдения, как она целует Скиппи у ворот, и закатил ей скандал. Он считает, что она еще слишком маленькая, чтобы встречаться с мальчиками, и на целых две недели посадил ее под домашний арест, и даже телефон конфисковал. Поэтому она и не ответила на стишок Скиппи, — ей самой жаль, потому что стишок очень красивый! И она по нему соскучилась.

Вначале Скиппи поверить во все это не мог. Когда он получил от Лори то первое сообщение, сидя в подвале, у него было такое ощущение, будто стену пробило ядро, каким рушат старые дома, и он вдруг очутился перед зияющим проломом, на свежем ночном воздухе. Но он ответил на ее эсэмэску, и она ответила на его ответ, и на ответ на ее ответ; и хотя он каждый раз был уверен, что его последнее сообщение снова разрушит до основания этот волшебный карточный домик, его телефон продолжал гудеть, принося ее ответы, и каждый из них — словно маленький золотой удар, доходящий до самого его сердца, с того дня до сегодняшнего, как будто они с ней и не расставались!

О боже ирлндскй такая тоскааа!

А что у тебя

А я на религии это в сто раз хуже

Наш учитель похож на жирного стервятника

А наш на маленького, хотя он не маленький и совсем не смешной

У меня на обед сндвч с камамбером а у тебя

Рикотта это все равно что есть горячую пасту из обоев

Ты смешной

На уроках телефон лежит у него на коленях, под партой, в режиме без звука, но экран загорается всякий раз при получении нового сообщения, как будто и телефон радуется не меньше своего хозяина; Скиппи не забывает краем глаза следить и за учителем, потому что если его поймают за этим занятием, то у него конфискуют телефон, а это будет катастрофа. Но почему-то он не тревожится всерьез, и все, что сейчас происходит вокруг него, кажется таким далеким словно туманная вереница призраков — теплых, шумных цветных призраков…

— Вы не найдете ответа, если будете смотреть себе на ноги. Мистер Джастер, je vous en prie[25]. — Эй ты, очнись, придурок! Сосредоточься, Дэниел!

Когда же он ее увидит? Знать, что она где-то рядом и в то же время по-прежнему недосягаема, — это едва ли не худшая пытка, чем совсем не получать от нее вестей. Неужели отец так и будет удерживать ее дома, взаперти?

Хорошо он не узнал про выпивку + таблетки а то он меня нврн отослал бы в школу-интернат!

Он такой злой?

Да нет я его люблю просто он м.б. думает все мальчишки такие каким он был в 14 лет!!:)

Извини ты права это я виноват в том что тебя дома держат мне очень жаль

Не грусти это же не навсегда —

пишет она, хотя — о-о! — сейчас это не кажется таким уж утешением.

А потом, прямо посреди естествознания, после небольшого затишья, он получает такое сообщение:

У меня идея диджей —

в эсэмсэке она называет его «диджей», как в песенке «Прошлой ночью диджей спас мне жизнь», —

Почему бы тебе не зайти ко мне в гости!

Где-то там, за триллион миль отсюда, мистер Фарли рассказывает ученикам о случаях проявления природного электричества.

Ты серьезно?

А что? Родители говорят мне нельзя никуда ходить но они же не запрещали мне гостей приглашать. Заодно они увидят, какой ты!

Отлично, но… прямо к ней домой? Чтобы познакомиться с ее чрезмерно озабоченным папочкой, который уже терпеть его не может? Ну да — а может, еще отправиться на пикник к Северному полюсу? Или сплавать на Атлантиду?

Да не бойся ты диджей! Приходи после школы ты такой милый ты им понравишься + они перестанут волноваться! Просто приходи захвати свой фрисби будет здорово обещаю тебе все будет хорошо.

Он мысленно повторяет последние слова. Все будет хорошо. Давно уже он так не думал — давно уже не представлял, что может вот так думать. И вот пожалуйста. Все будет хорошо! Будущее, Вселенная — все будет хорошо!

Ладно как насчет пятницы?

До пятницы еще сто лет я не могу ждать так долго! Давай лучше завтра!! Ты еще помнишь, где мой дом?:)

И Скиппи смеется, словно она где-то рядом и может услышать его смех.

— Мистер Джастер, вам кажется смешным термин «шаровая молния»? — спрашивает его мистер Фарли.

— Э… — беспомощно мычит Скиппи, в одну секунду перенесшийся сразу на триллион миль.

Но мистер Фарли только улыбается и продолжает свой рассказ; а комната словно вдруг наполнилась солнечным светом — так ярко, что ничего не видно.

— Грег? У вас есть минутка?

— A-а, Говард! — Автоматор поворачивается к нему, оторвавшись от какого-то зрелища за окном, во дворе. — Вы, оказывается, до сих пор здесь?

— М-м, да, я…

— Боитесь домой идти, а?

— Да нет, я тут проверял кое-что, э-э…

— Я просто пошутил, Говард, заходите же. Здесь вам всегда рады. Что-то вы бледноваты, дружище, — хорошо себя чувствуете?

— Да, прекрасно. Я хотел вас спросить об одной… Ох, простите, — пришли прискорбные известия?..

— Известия? Ах, вы про это? — Автоматор глядит на черную повязку, которая красуется у него на рукаве рубашки. — Нет-нет — ну то есть да, Говард, кое-какие известия поступали, и хотя они не так прискорбны, как могли бы быть, хорошими их все равно не назовешь. Старику становится все хуже. Врачи говорят, он в любую минуту может нас покинуть. Больше того — они и сами не понимают, как это он еще до сих пор жив.

— О… — Говард чинно склоняет голову, пытаясь вспомнить какую-нибудь уместную банальность.

— Но я бы еще не стал списывать его со счетов. Если Десмонд Ферлонг и пойдет ко дну, то только после долгой и упорной борьбы. — Автоматор поднимает подбородок и с суровым выражением лица глядит куда-то вдаль. — В джунглях водится много разных животных, Говард. Ара, длиннохвостый попугай, фламинго — это только птицы. А есть еще носороги, орангутанги, тапиры, разные рептилии, всех не перечислить. Но есть только один зверь, который носит титул царя джунглей, и этот зверь — лев. Лев добился этого звания не тем, что ловил муравьев или прыгал с ветки на ветку. Лев живет по своим правилам. Он твердо стоит на своих позициях. Когда он действует, то на сто процентов полон решимости и веры в себя. И потому год за годом, когда животные собираются все вместе, чтобы выбрать себе царя, они неизменно выбирают льва. Потому что именно эти качества отличают вожака, а вовсе не умение хорошо высосать сок из ствола дерева или использование сонара для передвижения по ночам. И Десмонд Ферлонг как раз был таким львом. — Автоматор умолкает. — Ну что, Говард? Или это чересчур?

Говард, как ни старается придумать, что сказать, только таращит глаза, будто его поместили под колпак.

— Действительно — Труди, выброси весь этот кусок про льва, это чересчур. — Труди послушно вычеркивает что-то красной ручкой из распечатки, лежащей у нее на письменном столе. — Но вот что я вам скажу, Говард: что бы ни случилось, этот концерт в память отца Десмонда Ферлонга станет для старика достойными проводами. У нас послезавтра пройдут слушания, хотя большую часть участников мы, конечно, отобрали заранее.

Говард несколько сбит с толку:

— Так это другой концерт? Не в честь стасорокалетия?..

— Нет, Говард, это один и тот же концерт, только теперь он несет двойную смысловую нагрузку: он не только служит памятной вехой в истории нашей школы, но и увековечивает уход из жизни одного из ее главных светочей. Концерт в память отца Десмонда Ферлонга — звучит неплохо, по-моему. Солидное название, вам не кажется?

— Но он ведь пока еще не умер, — со всей возможной деликатностью возражает Говард.

— Да, не умер. Да, врачи ошибаются, если думают, будто на руках у них какая-нибудь увядающая фиалка.

— Значит, когда состоится этот концерт… ну, он ведь может по-прежнему…

— Ну, в таком случае у нас тем более будут основания для празднества, не так ли? К сожалению, Говард, это очень маловероятно, да-да, боюсь, почти невероятно, если судить по последним прогнозам. Бедняга, что ему сейчас помогло бы — так это чудо. Да, кстати, а как у вас движутся дела с заметками для концертной программы? Это ведь настоящие кладовые — когда погружаешься в школьные архивы, верно?

— Совершенно верно, — поддакивает Говард, вспомнив о пустом блокноте, лежащем под грудой библиотечных книжек дома. — Да, выстраивается удивительная картина…

— Отлично, Говард, я знал, что могу положиться на вас. Ну, так о чем вы хотели меня спросить?

— Ах да… Я хотел бы сводить моих второклассников всем классом на экскурсию в музей…

— Вот как? — Автоматор опять отвернулся и раздвинул створки жалюзи. — На экскурсию всем классом, да?

— Да. Мы сейчас проходим Первую мировую войну, и я подумал, что было бы полезно, чтобы ребята своими глазами увидели военную форму, оружие и так далее. Об этом же ничего не говорится в учебниках, понимаете, так что поход в музей мог бы чуть-чуть приблизить это все к ним. Это ведь не то же самое, что читать мертвые факты на странице…

— Об этом не говорится в учебниках?

— Ну, настолько подробно — нет. Я понимаю, в это трудно поверить, но там действительно уместили целую войну всего в полстраницы — а об участии Ирландии вовсе ни слова! А такая экскурсия могла бы живо заинтересовать ребят, они бы поняли, какие чувства могли испытывать их сверстники девяносто лет назад. Да, я нисколько не сомневаюсь, что на фронт тогда попали и некоторые из сибрукских мальчишек, и можно было бы…

— Да-да-да, — прерывает его Автоматор каким-то минорным тоном. — Знаете что, Говард? Сразу вам скажу: отклонения в сторону от учебника всегда служат для меня тревожными звоночками. Эти, как вы их называете, мертвые факты на странице — как раз те самые факты, которые ученики должны будут воспроизвести в своих экзаменационных работах в следующем году. Желание увлечь ребят — это очень и очень хорошо, однако ваша главная задача заключается в том, чтобы перегнать эти самые факты со страниц учебника в их головы — причем любыми доступными средствами. И не нужно перегружать им мозги множеством новых фактов.

— Но я действительно думаю, что как раз это было бы для них очень полезно, Грег…

— Разумеется, я не сомневаюсь, что вы так думаете, — но к чему все это ведет? Еще целая куча фактов, Говард, еще целый огромный пласт истории. Если бы вам захотелось уместить всю историю в один том, то у вас получилась бы книжища размером с пакгауз, и у вас бы ушла тысяча лет на то, чтобы всю ее прочитать, а за это время набежала бы новая тысяча лет истории. До тех пор пока не изобретут прежде всего такой исторический суперкомпьютер, который втиснул бы всю историю в один-единственный чип, а затем еще разработают такую программу, которая позволит загружать всю информацию непосредственно в мозг, — что поделаешь, нам придется как-то выбирать, на чем именно мы хотим сосредоточиться. Вы понимаете, о чем я?

— Но это была бы экскурсия всего на полдня, — замечает Гвоард. — Если мы выйдем в обеденное время, то вернемся уже к четырем.

— Между обеденным перерывом и четырьмя часами может много чего произойти, — зловеще говорит Автоматор. — Не могу не напомнить вам, что произошло в последний раз, когда я вверил вам группу второклассников. И я вовсе не хочу, чтобы сцены подобного рода повторялись где-нибудь на улицах нашей столицы.

Говард — несмотря на то что идея попросить разрешения на учебную экскурсию зародилась в его голове исключительно как предлог для того, чтобы спросить Автоматора об Орели, — чувствует, что начинает злиться.

— Думаю, тут вы ко мне немного несправедливы, Грег, — говорит он, силясь сохранять вежливый тон. — Тогда просто произошел несчастный случай. Они хорошие ребята, и у меня с ними есть взаимопонимание.

— М-м-м. — Автоматор вдруг задает вопрос в полумрак, царящий в кабинете: — А этот мальчишка, Слиппи, он у вас во втором классе, верно?

— Дэниел Джастер?

— Да, верно. Как он сейчас?

— Прекрасно. У меня никогда с ним никаких проблем не возникало.

— Не буду спорить, — вкрадчиво произносит Автоматор, вглядываясь куда-то сквозь щель в жалюзи, совсем как хищник, поджидающий, когда добыча шагнет в его западню.

— В самом деле, Грег, мне кажется, у вас создалось о нем неверное представление. Он очень неплохой ученик. Немного робкий — только и всего.

— М-м. — Похоже, Автоматора не удалось переубедить. — Говард, подойдите сюда на минутку, пожалуйста. Я кое-что хочу вам показать.

Говард послушно встает, и Труди проворно выбегает из-за своего стола, чтобы он мог пройти к окну, где стоит и.о. директора. Сквозь жалюзи виден тускло освещенный двор внизу — совсем пустой, если не считать нескольких машин и (замечает Говард) какой-то маленькой фигурки, стоящей в полном одиночестве среди теней. В сером свитере и штанах он почти сливается с фоном, но вот (наблюдает Говард) он вдруг наклоняет вбок верхнюю часть туловища, в потом распрямляется, точно пружина, и что-то вылетает у него из руки. Это что-то пролетает совсем короткое расстояние, а потом зловеще летит на землю и приземляется с неприятным скребущим звуком, который, как теперь понимает Говард, уже некоторое время периодически царапал ему слух.

— Говард, знаете, кто это?

— Трудно сказать, — уклончиво отвечает Говард.

— Это Джастер, Говард. Он там торчит уже полчаса.

Они наблюдают, как мальчик подбегает к предмету, лежащему на земле, а потом запускает его туда, откуда бросал в прошлый раз. На этот раз предмет летит еще хуже — траектория сильно смещается вправо, предмет падает куда-то в кусты, и слышно, как одинокая фигура выражает вслух свое недовольство таким промахом.

— Вы понимаете, чем это он занят?

— Похоже, он играет в фрисби.

— Он играет в фрисби сам с собой, Говард. Он играет в фрисби один, в темноте. Вы когда-нибудь играли в фрисби сами с собой, в темноте?

— Но ему, похоже, действительно необходимо много упражняться.

— Говард, вас это, может быть, и забавляет. Но, черт возьми, невозможно выглянуть из этого окна и сказать, что это совершенно нормальное поведение. Мне даже наблюдать за ним жутковато. А вы мне говорите, что хотите отпустить его свободно гулять по городу. Господи, да откуда же нам знать, что за трюк он там способен выкинуть? — Автоматор снова поворачивается к окну. — Поглядите на него, Говард. Он ведь что-то замыслил. Но что? Что творится в этой голове? — Тут Автоматор что-то припоминает: — Труди, а разве Ал Фоули не провел работу с этим ребенком? Черт возьми, сколько же можно прочищать уши?

— Он должен вернуться через пару дней, Грег, — сообщает Труди.

— Хорошо, как только он вернется, пускай немедленно займется этим Джастером. — Автоматор поворачивается к своему подчиненному, мрачно глядящему в вечернюю тьму, и хлопает его по плечу. — Извините, Говард. Не могу пойти вам навстречу. Впрочем, вашу инициативу я одобряю. Может быть, в следующий раз мы придем к какому-нибудь соглашению. А сейчас, пожалуйста, никаких поношений в адрес учебников, договорились? Учебник — ваш союзник. Он как карта. Не поверите карте, свернете не в ту сторону, — и вы на индейской территории, приятель. Эти ребятишки в два счета все унюхают и уничтожат вас. Да, Говард, они вас уничтожат. — Он хлопает его по руке. — Ну вот, а теперь не пора ли вам отправиться домой? Наверное, ваша хозяюшка уже недоумевает — куда это вы запропастились.

Говард настолько деморализован, что едва не уходит, так и не задав того вопроса, ради которого на самом деле и пришел сюда. Уже на пороге он оборачивается.

— Вернулся Финиан О’Далайг, — говорит он притворно-небрежным тоном, но выходит у него это как-то жалко.

Автоматор, все еще раскрасневшийся, отходит от окна.

— Конечно, я знаю. Видали, какую каменюку из него вынули? Врач сказал, что никогда в жизни такого не видал. Ну, впрочем, могу вам точно сказать: если б у него там внутри даже целое пушечное ядро сидело, то и оно его не удержало бы от школьной доски. Он же насквозь наш, сибрукский человек!

Говард качает головой, как бы беззвучно восхищаясь такой стойкостью, а потом, как бы вскользь, осведомляется:

— Так значит, Орели Макинтайр вернется до Рождества, или…

— Я с ней еще не разговаривал, Говард, она все еще на отдыхе, насколько мне известно. Похоже, эта история с дискотекой ее подкосила. Она попросила продлить ей отпуск. Я согласился. Уже был рад, что она не заявила о нетрудоспособности.

— Значит, она еще не вернулась? — Говард хватается за эту мысль, как за спасательный трос.

— Думаю, что так. Похоже, ее жених преподнес ей сюрприз — экзотический круиз. Когда она мне позвонила, они только-только приземлились на Сейшелах.

Вселенная вокруг Говарда беззвучно рассыпается в прах.

— Жених? — повторяет он, едва слышно даже для него самого.

— Ну да, он сообщил ей о поездке буквально накануне отлета. Да, совсем как в кино. Ну, такая женщина… Конечно, нужно быть готовым на большие траты. — Он хихикает. — Ну, ему-то денег не занимать, насколько я понимаю. Вы с ним знакомы, Говард? Он выпускник Клонгоуз, играл когда-то в их команде чемпионов. Работает в «Эксенчур», преуспевает там, на год-другой младше вас.

— Нет, я не встречал его.

Прах всех надежд Говарда окутывает его, забивается ему в горло, душит его.

— Хотя теперь, раз Финиан на месте, ей не так уж нужно сюда возвращаться, — продолжает говорить Автоматор где-то в отдалении. — Ну, может быть, вернется, будет преподавать часок-другой, дополнительные уроки, окружающая среда и все такое. Скорее всего, она снова пойдет в банк работать — я бы на эту карту, пожалуй, поставил. Да и большинство людей на нее ставят, раз кладут деньги в банк, верно? — Он качает головой. — Ну подумать только. Такой здоровенный камень! Попробовали бы вы, Говард, поучительствовать, когда у вас рядом с селезенкой такая штуковина болтается! А он молодцом держался. Мне чуть ли не силком пришлось его в больницу отправлять…

Говард выходит из директорского кабинета маленькими шажками, от каждого испытывая страшные мучения, словно он только что прошел курс интенсивной терапии и в боку у него все еще зияет открытая рана.

— Что ты собираешься делать на свидании, Скиппи?

— Не знаю… Может, поиграем в фрисби, пока не стемнеет. А потом посмотрим DVD или еще что-нибудь.

— Ответ неправильный, — суровым тоном говорит Марио. — Домой к девушке идешь с одной-единственной целью: настоящий секс. Как ты думаешь — национальная сборная Италии в 1982 году останавливалась поиграть в фрисби на пути к своему Кубку мира? Как ты думаешь, Эйнштейн устраивал перерыв, чтобы посмотреть DVD, когда изобретал свою знаменитую теорию отношений?

— Не знаю.

— Ладно, скажу тебе: нет. Сосредоточься на своей цели. Полноценный, настоящий секс. А фрисби и все остальное подождет.

— Что-то мне не верится, что ты идешь к ней домой, — говорит Деннис. — Просто мне кажется, что-то здесь не так.

— Ну, она же сама меня пригласила.

— Да я знаю! Просто — ну как бы тебе это объяснить? Вот так вот просто — ты и она — что-то здесь не так, а? — повторяет он, обращаясь к остальным. — Ну как бы невероятно, разве не так?

— Да, пожалуй, — соглашается Джефф.

— Ну а как быть с Карлом?

— А при чем тут вообще Карл?

— М-м-м… Да он чуть в кому тебя не отправил только за то, что ты послал ей тот дурацкий японский стишок! Ты представляешь, что он с тобой сделает, если выяснит, что ты ходил к ней домой? Да он тебе башку оторвет!

— Да, точно. — Джефф хмурится. — Скорее всего, он тебе башку оторвет, Скип.

— Сначала башку оторвет и в дырочку помочится, — развивает свою мысль Деннис. — А уж потом примется тебя колотить.

— Карл тут вообще ни при чем, — возражает Скиппи. — Да и как он узнает, что я к ней иду?

Услышав это, Деннис, который чуть ли не целый день приставал ко всем с вопросом, не кажется ли им странной вся эта история со Скиппи и Лори и не будет ли это настоящей пощечиной Карлу, резко умолкает и уходит на поиски Рупрехта.

С той самой ночи эксперимента, когда Деннис облучился, он стал таким ревностным поклонником и помощником Рупрехта, что всем, кто его знал раньше, кажется это почти сверхъестественным. Деннис приносит Рупрехту пончики, когда они допоздна засиживаются в лаборатории, выслушивает его долгие рассуждения о математике, он даже тянется за ним следом на репетициях квартета, играя только те ноты, которые велено (Рупрехт сократил их объем примерно до половины).

А еще ему отведена ключевая роль в тайном замысле пронести установку в женскую школу. Сегодня днем сестра Найелла принесла план здания Сент-Бриджид, и теперь их замысел (которому Рупрехт дал кодовое название «Операция ‘Кондор’», отклонив, хоть и с благодарностью, предложенное Марио название «Операция ‘Могильник’» и Деннисову «Операцию ‘Непорочное внедрение’») переходит на новую стадию подготовки.

Судя по плану женской школы, проникнуть туда не намного проще, чем в другие измерения. Главные ворота школы запираются в пять часов, и остается единственный пешеходный проход — прямо под окном сторожки, где сидит печально знаменитый своей неусыпной бдительностью сторож Броуди, а также Кусака — маленькая, но кровожадная собака Броуди. Тот, кому удалось бы пройти незамеченным под самым носом у этой парочки, обнаружил бы, что входная дверь в здание школы заперта, а черный ход привел бы его в административную зону, где расположены кабинеты декана пансионерок, директора школы, секретариат и комната отдыха для старост, ответственных за порядок, — одним словом, львиное логово.

— Единственно разумный путь, — рассуждает Деннис, — вот здесь — через пожарную лестницу. — Он тычет пальцем в значок на карте, обозначающий металлическую винтовую лестницу. — Там наверху окошко, через него попадаешь прямо на половину монахинь. А уже оттуда остается перебраться с третьего этажа на цокольный, в другой части школы, по пути избегая монахинь, всяких ловушек для поимки нарушителей, старост, вооруженных хоккейными клюшками, и так далее. Затем нам всего-то и остается, что проникнуть в ту запертую комнату, под которой находится древний могильник, там, внутри, заново собрать установку, перебросить провод через стену, чтобы подсоединиться к Уплотнителю Космической Энергии, и открыть портал, на этот раз обязательно засняв все на видео. Ну а дальше — Нобелевская премия.

— И все — прощай, школа! — говорит Марио. — Мы станем мировыми знаменитостями.

— Я стану, — поправляет его Рупрехт.

— Думаешь, все получится? — спрашивает Скиппи.

Рупрехт думает, что да: после той ночи в подвале он стал настоящим обращенцем, поверив в таинственную силу древних погребальных курганов.

— Я почитал о них в интернете. Ну, с точки зрения науки с ними связано множество странных феноменов, которые еще ждут объяснения. Я понимаю, это нетрадиционный подход. Но, как говорит профессор Тамаси, «наука — это область прежде невозможного».

— А если тебя монахини поймают?

— Но рискнуть-то мы должны, — отвечает Рупрехт.

— Кондор вылетает завтра ночью, Скип, — сообщает Деннис. — В нашей команде еще есть местечко для одного участника.

— Ну, даже если б я хотел, я завтра не могу, — отвечает Скиппи. — Я завтра к Лори в гости иду.

В другое время Скиппи, пожалуй, позавидовал бы Деннису и его новой роли главного помощника при фигуре Рупрехта, но сегодня, лежа в постели, он думает только о завтрашнем дне — не о Деннисе, не о Карле, не о таблетках или соревновании по плаванию, не об «Операции „Кондор“»: о завтрашнем дне, и больше ни о чем. Он так взволнован, что не знает, сможет ли уснуть; но ему нужно уснуть, потому что скоро уже 6 часов утра, и вдруг он — плюх! — плюхается в воду со свежим хлорином.

Счастливчикам, которых отобрали для соревнований, всю эту неделю положены дополнительные тренировки — по полчаса каждое утро, до прихода остальных. Сквозь плексигласовую крышу видно черное-пречерное небо, будто на улице еще полночь. Тренер, стоя у края бассейна, ритмично хлопает в ладоши, а они носятся туда-сюда, взад-вперед, проделывая бесконечный путь на одном и том же коротком отрезке. Брасс, на спине, баттерфляй, кроль: руки и ноги Скиппи движутся сами по себе, а он плывет где-то внутри собственного тела, будто пассажир. Справа и слева от него, на параллельных дорожках, показываются из пены Гаррет Деннехи и Сидхарта Найленд, словно фрагменты отражений: другие Скиппи в других мирах.

Возле душа команда сбивается в кучку, все складывают руки, прижимая их к своим скользким холодным телам, и с серьезным, взрослым выражением лица слушают тренера. До соревнований осталось всего три дня!!!! Он излагает им план поездки и говорит, кто с кем будет делить номер в гостинице. «Дэниел, твоим товарищем будет Энтони, как и раньше…» («Ха-ха, Джастер! Повезло тебе!» «Не забудь прихватить тампоны для ушей!») Энтони «Налет» Тейлор храпит громче всех в школе, причем, когда он уснул, его невозможно разбудить до утра, если только не вылить на него целое ведро воды.

— Ладно, бегите в душ! И помните: берегите себя эти несколько дней. Избегайте шумных игр. Я не хочу, чтобы все наши старания пошли прахом из-за того, что кто-нибудь подерется, потянет себе мышцу или наступит на гвоздь.

На гвоздь, на стекло, на кислоту, на горящие угли, или ты пройдешь под строительными лесами и прямо на тебя свалится балка, или ты получишь ожоги при пожаре, или тебя похитят террористы… Когда начинаешь об этом думать, кажется — столько бед может с тобой приключиться! Но Скиппи об этом и не думает, в его мозгу звучит только один сигнал: ЛОРИ ЛОРИ ЛОРИ ЛОРИ! Он не может больше ни о чем думать — ни во время плавания, ни за завтраком, ни на немецком, ни на религии, ни на искусстве, — и мысль о ней придает всему какую-то нереальную красоту, как бывает в последние дни школьного года, когда уже идешь вдоль кромки июня, и хотя занятия еще не закончились, лето уже наползает на все, будто это лужица апельсинового сока расползается по тетрадке. Лето, которое сильнее школы, и Лори — девочка-лето…

На уроке английского они проходят «Другую дорогу» — про этого парня, Роберта Фроста, в лесу. Мистер Слэттери, читая это стихотворение, приходит в необъяснимое волнение:

— Понимаете, жизнь… Жизнь, хочет сказать нам Фрост, — это что-то такое, что нам нужно выбирать, как выбирают тропинку в лесу. Для нас самое сложное в том, что в наше время нам предоставляется огромное множество вариантов — целый лабиринт уже готовых тропинок. Но, если присмотреться повнимательнее, многие из этих дорог оказываются очень похожими друг на друга: ну, например, нам предлагают покупать разные товары, верить в разные заранее заготовленные истории — скажем, придерживаться какой-то религии, гордиться какой-то страной, болеть за какую-то футбольную команду и так далее. Смысл в том, чтобы самому делать свой выбор: например, не верить во что-то, отказываться от потребления, не пускаться ни в какие путешествия, а оставаться домоседом…

— Эй, Скип! — шипит шепотом Марио, перегнувшись над Джеффом и тыча Скиппи в локоть. — Ты уже приготовил подарок своей даме?

— А я должен прийти к ней с подарком?

Марио хлопает себя по лбу:

— Mamma mia! Нечего тогда и удивляться, что вы, ирландцы, лет до сорока ходите в девственниках!

В обеденный перерыв они отправляются в торговый центр за подарком для Лори. На все деньги, которые лежат у Скиппи в бумажнике, он покупает коробку шоколадных конфет — вторую по величине в магазине (считая от самой маленькой). На обратном пути Деннис, который оставался необыкновенно молчалив во время всей этой перемены, вдруг заговаривает.

— Я все думал об этом стихотворении Роберта Фроста, — сообщает он. — И мне кажется, оно вовсе не про то, какой мы делаем выбор в жизни.

— А про что тогда? — спрашивает Джефф.

— Про анальный секс, — отвечает Деннис.

— Про анальный секс?

— Как это ты до такого додумался, Деннис?

— Ну просто если вдуматься, то это же очевидно. Вы только послушайте, что он сам рассказывает. Он оказывается в лесу — так? Он видит перед собой две дороги. И идет по той, которая меньше исхожена. Про что же это еще?

— Э… Может, про лес?

— Про прогулку?

— Ты что, не слушаешь на уроках? Поэзия же никогда не рассказывает напрямую о том, о чем хочет рассказать, в этом-то и вся соль! Ясно, что мистер Фрост или кто-нибудь другой вовсе не собирался открытым текстом рассказывать всем на свете о том, как он трахнул свою женщину в задницу. И вот он хитроумно все это маскирует и сочиняет такое стихотворение, что какому-нибудь неискушенному читателю покажется, будто оно всего лишь про какую-то скучную прогулку по какому-то дурацкому лесу.

— Но послушай, Деннис, неужели ты думаешь, что мистер Слэттери действительно стал бы с нами разбирать это стихотворение, если бы там правда говорилось про анальный секс?

— Да что понимает этот мистер Слэттери? — фыркает Деннис. — Думаешь, он сам когда-нибудь гулял со своей женой по менее истоптанной дорожке?

— Ба! Можно подумать, ты когда-нибудь гулял по этой менее истоптанной дорожке, — смеется Марио.

Деннис поглаживает себя по подбородку:

— Ну, я вспоминаю одну волшебную ночь с твоей матерью… Я пытался ее остановить! — кричит он, бросаясь в сторону, чтобы по нему не попал кулак Марио. — Но она была ненасытна! Ненасытна!

Проходя под облезлыми платанами, они замечают какой-то ажиотаж у входа в подвальный этаж. Вокруг толкутся мальчишки, а над их головами клубы дыма. Когда они подходят ближе, от толпы зевак отделяется Митчелл Гоган и, запыхавшись, подбегает к ним.

— Эй, Джастер! — говорит он, еле скрывая злорадство, — это не твой шкаф, случайно, под номером сто восемьдесят один?

Конечно! И он горит. Скиппи протискивается сквозь толпу, а навстречу ему из открытой двери рвется пламя, по-хозяйски ревет внутри; искры взлетают до потолка, а вниз как подбитые самолеты падают уже хлопья сажи. Мальчишки глазеют на это с ухмылками, и на их лицах виден адский оранжевый отблеск; а посреди толпы — глядя на Скиппи глазами, которые в этом готически-жутковатом освещении кажутся окнами пустого дома, — стоит Карл. Скиппи с ужасом смотрит на него, не в силах отвести взгляд, И тут позади него раздается скрипучий голос — из-за спин ребят появляется Нодди — с побагровевшим бугорчатым лицом тролля, с огнетушителем в руке.

— Боже мой! — кричит он! — Это что, вашу мать, творится-то?!

Он направляет на шкаф огнетушитель — и толпа, издав возглас восхищения, отпрыгивает назад, а пена каскадом валится на языки пламени. Меньше чем через минуту огонь уже потушен; зеваки расходятся, а Скиппи застенчиво стоит рядом и смотрит, как Нодди разгребает обугленное содержимое шкафа, следя, чтобы не оставалось тлеющих угольков.

— Это твой шкаф, да? — спрашивает он Скиппи. — У тебя там что было — фейерверки, или газ для зажигалок, или что-то типа этого?

Скиппи беззвучно мотает головой, не отрывая взгляда от мокрого черного нутра шкафа.

— Ну так как это случилось-то, а?

Изо рта у Нодди несет чем-то гадким, Скиппи прямо обжигает ноздри. Сквозь миазмы дыма он видит, что Карл по-прежнему наблюдает за ним — неподвижный, как восковая фигура.

— Не знаю.

— Не знаю! — передразнивает его сторож, снова поворачиваясь к сгоревшему шкафу. — Ну, теперь-то чего — все на фиг сгорело… Эй, ты куда? Ну-ка, скажи мне, как тебя зовут, ты…

Но Скиппи уже вырвался на волю и умчался. И вот он уже у себя в комнате. Небо за окном кажется холодным, даже ледяным; к ленточкам, которыми обвязана микроскопическая коробка с конфетами, прилипли частички сажи. Он, не думая, тянется за таблетками… и вдруг застывает. Оказывается, за ним следом пришли Деннис, Джефф, Рупрехт и Марио: они стоят в дверях, совсем как бременские музыканты, и грустно на него смотрят.

— Что? — спрашивает Скиппи.

— Ты в порядке, Скиппи?

— Все нормально.

— Там много добра было?

— Не важно.

— Что делать собираешься?

— В каком смысле?

Молчание. Ребята переглядываются, а потом Рупрехт выпаливает:

— Вот что, Скиппи! То, что случилось с твоим шкафом, не могло быть просто случайностью!

— Тебе нельзя идти к Лори, Скип! — выкрикивает Джефф. — Карл тебя убьет!

— Разумеется, я пойду. — Скиппи непоколебим. — И Карл меня не остановит.

— Но послушай, Скип… А если он тебя все-таки остановит?

— Пускай попробует, — вызывающе говорит Скиппи.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Может, уже настало время, чтобы кто-нибудь его остановил. — Он и сам не понимает, что у него на уме, пока не произносит эти слова, а как только он их произносит, то понимает, что говорит всерьез.

— Да о чем ты? У тебя никаких шансов против него!

— Так ты и девчонку свою упустишь, да в придачу тебя самого еще в землю втопчут!

— А через три дня у тебя соревнования! — вспоминает Джефф. — Скиппи, разве ты сможешь поехать на соревнования, если тебя втопчут в землю?

— Скиппи!

Внизу в воздухе все еще витает едкий дым от сгоревшей дешевой древесины, и ученики, идущие в классы, насмешливо смотрят вслед Скиппи. Он не обращает на них внимания и идет из левой половины вестибюля в правую, пока на пороге кабинета черчения не видит его: это единственный человек, знакомый Скиппи, который даже со спины выглядит сердитым… Удары сердца звучат у него в ушах, и с неожиданной скоростью, неизвестно откуда взявшейся, он движется по тоннелю из воздуха, соединяющего их двоих, и опускает руку на плечо Карла.

Вокруг них весь коридор замирает. Карл, стоящий в дверях, медленно поворачивается, и его налитые кровью глаза останавливаются на Скиппи. В них нет ни намека на то, что Карл узнал Скиппи; в них нет вообще ничего. Смотреть в такие глаза — все равно что заглядывать в пропасть, в бездонную, безразличную пропасть…

Скиппи сглатывает, а потом решительно выпаливает:

— Это ты поджег мой шкаф!

Карл смотрит на него с тем же выражением лица; а когда наконец он говорит, то кажется, будто каждое слово — это тяжелая гиря, которую нужно поднимать с пола цепями и шкивами.

— И что дальше?

Извиниться! Убраться отсюда! Поблагодарить его за то, что проделал такую основательную работу!

— После уроков, — говорит Скиппи, изо всех сил стараясь, чтобы голос у него не дрогнул. — За бассейном. Ты и я.

По толпе, стоящей вокруг, пробегает шумок. Карл реагирует не сразу, а потом у него медленно опускается челюсть и изо рта вылетает какой-то свинцовый смех. Ха! Ха! Ха! Ха! Это гулкий и пустой смех робота, который смеется, но не понимает, отчего что-то бывает смешным. Потом он осторожно кладет руку на плечо Скиппи и, нагнувшись, шепчет прямо ему в ухо:

— Я же просто убью тебя, придурок.

Через пару минут новость облетает всю школу: теперь пути назад уже нет, даже если Скиппи и передумал бы. Всеобщая реакция — полное недоумение.

— Ты будешь драться с Карлом?

Скиппи кивает.

— Ты — с ним?

Скиппи опять кивает.

— Да он от тебя мокрого места не оставит, — говорит Титч, или Винс Бейли, или еще кто-то.

Скиппи только плечами пожимает.

— Ладно, удачи тебе, — говорят ему ученики и уходят.

На уроках все постоянно оглядываются на Скиппи и смотрят так, будто он гигантская ящерица, сидящая за партой; и день, который пока что тянулся томительно медленно, вдруг начинает мчаться во весь опор, как будто само время тоже желает как можно скорее поглазеть на драку. Скиппи пытается слушать, что говорят учителя, — хотя бы для того, чтобы замедлить время. Но напрасно: похоже, слова сами знают, что не предназначены для ушей Скиппи, и потому пролетают мимо. Вот каково, наверное, быть мертвецом и являться к живым, думает Скиппи. Все как будто сделано из стекла, все слишком скользкое, не дает зацепиться, так что когда просто стоишь на месте, то кажется, будто падаешь вниз.

Через две минуты после последнего звонка первые зеваки начинают сходиться на пятачок, засыпанный гравием, за Пристройкой. Этот кусок территории, с одной стороны заслоненный бассейном, а с других — котельной и разрастающимися колючими кустами, не виден больше ни из одной части школы. С незапамятных времен именно сюда приходят драться, когда с кем-нибудь нужно свести счеты. Вскоре весь пятачок уже забит народом, и, судя по болтовне, совершенно ясно, что в исходе боя никто не сомневается: толпу привлекло сюда не столько желание посмотреть на драку вблизи, сколько возможность воочию увидеть, как наносятся серьезные телесные повреждения.

— Это же полное безумие, — хмуро говорит Марио. — Карл сотрет его в порошок. Скиппи еще дешево отделается, если когда-нибудь снова сможет глазеть на баб.

— Думаешь, нам стоит что-то предпринять? — спрашивает Найелл.

— Предпринять? — переспрашивает Деннис. — А что?

— Ну, вмешаться, как-то остановить его.

— Да? И пускай этот неандерталец спокойненько уйдет себе, довольный своей жизнью, а? — Подобно многим пессимистам, Деннис проявляет особую энергию, когда дела принимают наихудший оборот. — А Скиппи, значит, пускай сидит тихо и еще четыре года позволяет себя запугивать и пинать, да? А потом, когда он станет каким-нибудь бухгалтером и женится на какой-нибудь дурнушке, на которую не позарились хулиганы, — вот тогда пускай отомстит Карлу и компании, устроив им строгую проверку, — так, что ли?

— Но какой смысл драться, если заранее ясно, кто победит?

— Да не знаю я, какой смысл, — признается Деннис. — Но нас тут пинают как хотят, в этой помойке, вот уже девять лет, и раз уж хоть один человек решился с этим бороться, то я не собираюсь его отговаривать. Может, наоборот, это вдохновит всех остальных, и мы наконец перестанем быть забитыми неудачниками. Вот, кстати, как раз об этом и писал Роберт Фрост в своем стихотворении.

— Да ты же сам нас уверял, что это про анальный секс!

— Стихи же пишутся не о чем-то одном, а о многих вещах сразу. Ребята, говорите что хотите, но я со Скиппи. Он знает, что делает. Вот увидите.

Скиппи заперся в кабинке уборной. В руке у него трубочка с таблетками. Он сам понимает, что, наверное, не надо. Но у него такое чувство, что сейчас его голова оторвется и улетит, и, может быть, хватит всего половинки, чтобы комната перестала вращаться вокруг него…

Звонит телефон. Это она!

— Дэниел! Ты что, собираешься драться с Карлом?

Откуда она знает?

— Я — что? — говорит он, торопливо запихивая таблетки в задний карман брюк.

— О боже, — стонет она. — Дэниел, это правда?

— Это не из-за тебя, — отвечает он.

— О боже, — повторяет она и тяжело дышит.

Судя по голосу, она волнуется даже больше, чем он сам, и это, несмотря на все остальное, вдруг как-то согревает его.

— Дэниел, Карл опасен! Ты даже не представляешь себе, на что он способен…

— Можно тебя спросить кое о чем? — Ему не хочется спрашивать, но он уже не может себя остановить. — А у тебя с ним… Ты с ним… э…

Она вздыхает так, что это скорее похоже на стон.

— Послушай, Дэниел… — Она умолкает и снова вздыхает; он ждет, затаив дыхание, и все его нутро сжалось в одну невыносимо плотную пружину, которая утягивает его подбородок книзу… — В последний раз я видела Карла еще до дискотеки. Но мало ли что у него в голове происходит. Он буйный, Дэниел. Лучше держись от него подальше.

— Не волнуйся за меня, — отвечает Скиппи — просто и мужественно.

— А-а-а! Я говорю серьезно! Это же глупость — драться с ним. Тебе не нужно этого делать. Понимаешь? Просто приходи ко мне в гости, как договорились, ладно? Держись подальше от Карла и приходи прямо ко мне.

— Ладно.

— Обещаешь?

— Обещаю, — говорит он, скрестив пальцы, и отпирает дверцу кабинки.

За бассейном продолжают собираться мальчишки; там уже совсем мало места. В воздухе стоит густой сигаретный дым, летают туда-сюда невидимые сообщения, так что почти не остается кислорода, чтобы дышать; боевой дух в лагере сторонников Джастера подорван новым открытием: оказывается, Дамьен Лолор записывает ставки на драку и даже сам заключил пари, что Карл одержит победу в первые двадцать секунд или раньше, и ставит десять против одного, что Скиппи понадобится вызывать «скорую», с оговоркой, если «скорая» действительно приедет, что его унесут на носилках. На неодобрительные замечания он реагирует своим натренированным хладнокровным взглядом.

— А что такого? — говорит он.

— Это чушь, Лолор.

— Да что тебе Карл хорошего сделал? Я сам видел, он тебя тоже сто раз в зад пинал.

— Послушайте, — говорит Дамьен, прерываясь, чтобы взять пять евро у Хэла Хили, ставящего одиннадцать против двух на то, что Карл одним ударом нокаутирует Скиппи, — я сам на сто процентов на стороне Скиппи. Я твердо верю в него, сердцем я за него. А это — это совершенно другое дело, просто спекуляция, которую ведет моя голова. Эти две вещи абсолютно не связаны друг с другом. — Он переводит взгляд с одного на другого: у всех недружелюбные, скептические лица. — Вам, я вижу, еще надо учиться четко разделять понятия, — наставительно говорит он.

— Ну и каковы шансы, что Скиппи победит? — спрашивает Джефф.

— Что Скиппи победит… сейчас посмотрим… — Дамьен делает вид, будто изучает записи ставок. — Ну, скажем… сто против одного.

— А я ставлю пять евро на то, что Скиппи победит, — твердо говорит Джефф.

— Ты уверен? — удивленно спрашивает Дамьен.

— Да, — отвечает Джефф.

— И я, — заявляет Марио, тоже доставая деньги. — Пять евро — что Скиппи победит.

Их примеру следуют Деннис и Найелл, а потом и Рупрехт, хотя, похоже, не слишком-то охотно, потому что он произвел собственные вычисления и у него получились какие-то астрономические числа.

— Пять евро на то, что Скиппи победит при шансах сто против одного, — весело повторяет Дамьен, выдавая Рупрехту расписку. — Удачи вам, джентльмены.

— Что такое «сто против одного»?

Никто не видел, как подошел Скиппи. Здесь, на холоде, в окружении ребят постарше, он кажется еще более бледным и щуплым, чем всегда, и почему-то насквозь промокшим, хотя он совершенно сух.

— Да ничего, — быстро отвечает Марио.

— Как ты? — спрашивает Рупрехт.

— Отлично, — отвечает Скиппи, дрожа, и засовывает руки в карманы брюк. — А где Карл?

Карла еще нет. Толпа начинает испытывать нетерпение. Уже не пять минут пятого, а десять, а потом четверть пятого; смеркается, моросит дождик, и кое-кто уходит. Тут Джефф Спроук даже позволяет забрезжить в своей душе крошечной надежде, что Карл может вовсе не явиться: скажем, он так обкурился, что обо всем забыл, или по пути его задержала полиция за поджог казенного шкафа, или он вообще раздолбай, которому просто лень прийти в назначенное место. На самом деле, как только Джефф приоткрывает дверь навстречу такой надежде, сразу находит множество причин, почему эта драка так и не состоится, и вот уже маленькая надежда выскакивает на волю, на простор, и вдруг почти перерастает в уверенность, и Джефф уже чувствует ликование, он уже собирается ткнуть в бок Скиппи, который стоит в задумчивости, весь посерев лицом, и сообщить ему, что нечего волноваться, потому что Карл не придет, а это, по умолчанию, значит, что победил он, Скиппи, так что он может идти и гулять с Лори, и все у них будет хорошо, и они всегда будут счастливы… и вдруг все как один затихают, гул прекращается, все поворачиваются в одну сторону, и у Джеффа вытягивается лицо, а надежда мгновенно блекнет и тает как дым.

Вначале Карл, похоже, даже не замечает собравшейся толпы — он стоит у стены котельной, докуривает сигарету. Потом, отшвырнув окурок, он направляется в их сторону. Мальчишки, стоящие плотным кольцом вокруг Скиппи, мгновенно расходятся, и тот оказывается в центре идеально круглого пустого пятачка, только Марио еще медлит, нашептывая ему на ухо что-то про стопроцентно надежный и смертельный прием карате, которым пользуются у них в Италии…

— Итальянское карате? — бормочет Скиппи.

— Это самое смертельное карате, какое только существует на свете, — говорит Марио и продолжает еще что-то говорить, но Скиппи уже не слышит его.

Он не отрываясь смотрит на Карла, который смеется своим мыслям, как бы не веря, что он вообще удосужился сюда притащиться, да и остальные уже смеются, потому что, когда Карл подходит ближе, видишь, какой он огромный, и насколько смешна сама идея Скиппи затеять драку с ним, — и Скиппи вспыхивает, вдруг осознав, что его красивый жест — не более чем шутка, и постыдная, и очень опасная для него самого. Но в то же самое время какой-то голос внутри твердит: у каждого Демона есть слабое место, у каждого Демона есть слабое место, — снова и снова, как будто на плече у него сидит та сова из «Страны надежд», — у каждого Демона есть слабое место… А потом Карл снимает с себя школьный джемпер и закатывает рукава рубашки, и этот внутренний голос умолкает — вместе со всеми остальными.

Его рука от запястья до локтя исполосована длинными тонкими порезами. Их, наверное, сотни, разной степени свежести: одни ярко-красные, другие тусклые, уже переходящие в шрамы, — они так густо покрывают его кожу, что на ней, кажется, нетронутого места нет, как будто рука заново соткана из крошечных красных нитей. Теперь он впервые глядит на Скиппи — и хотя он улыбается, Скиппи видит сквозь эти глаза, что его мозг кипит, бурлит и доходит до короткого замыкания под действием какой-то мерцающей, лязгающей силы, — и вдруг Скиппи совершенно отчетливо понимает, что у Карла нет ни тормозов, ни совести или чего-то подобного, и что когда он сказал, что убьет его, то именно это и имел в виду…

— Ну ладно.

Это, конечно же, Гари Тулан — он выводит за пределы кольца тех, кто подошел слишком близко, и подводит двух борцов друг к другу — для рукопожатия. Это все равно что жать руку Смерти: Скиппи чувствует, как жизнь по капле вытекает из него, и только сейчас сознает, что ведь никогда в жизни по-настоящему не дрался, он даже не знает толком, что надо делать, — сама мысль подойти к человеку, чтобы ударить его, кажется ему нелепой… Но тут Гари Тулан командует: «В бой!» — и Карл бросается на Скиппи, а тот еле-еле уворачивается. Толпа зрителей мгновенно превращается в орущее и ревущее многоголовое существо, как будто вдруг включили блендер, их голоса сливаются в единое кровожадное бульканье, в котором различимы только отдельные слова — давай — лупи — бей — на фиг, — а лица сливаются в одно пятно, и это, пожалуй, даже хорошо, потому что два-три лица, которые взгляд Скиппи на мгновение выхватывает из общей массы, излучают такую неразбавленную ненависть, что если бы у него было время остановиться и подумать… Но вместо этого он пытается вспомнить приемы Джеда из «Страны надежд» — это все-таки лучше, чем ничего, правда? — когда тот дрался с Ледяным Демоном, с Огненным Демоном: кувырок вперед с последующим ударом, вращательный удар, бросок тигра… Иногда Скиппи отрабатывает эти приемы, пока Рупрехта нет в комнате, хотя самым страшным его врагом всегда была подушка… Но все это моментально вылетает у него из головы, потому что к нему приближаются кулаки, и снова ему удается увернуться… Но нет — Карл схватил его, и раздается страшный треск — это рвется джемпер Скиппи, а Карл опять замахивается кулаком, и вот уже, наверное, сейчас наступит конец драки…

И тут у Карла из кармана доносится веселое электронное дребезжание. Карл останавливается — с кулаком, застывшим в воздухе. Дребезжание продолжается — все смеются, потому что это песенка Бетани «Три желания». Карл бросает Скиппи на землю и вынимает телефон. «Алло?» — говорит он и отходит в сторонку, к деревьям.

Рупрехт, спотыкаясь, выходит вперед и, не говоря ни слова, помогает Скиппи подняться. Скиппи, покрытый быстро стынущей пеной пота, ждет — сжав кулаки, дрожа с головы до ног, не глядя ни на кого из зрителей, которые еще десять секунд назад требовали его крови, — а Карл расхаживает под лаврами взад-вперед и разговаривает по телефону. Он говорит тихим голосом, стиснув зубы; через некоторое время, недовольно сказав «Ладно», он бросает телефон на землю. Он идет обратно, и на этот раз уже не улыбается: даже зрители невольно пятятся назад, а Скиппи чувствует какой-то совершенно новый страх…

— В бой!

…и мгновенно опять включается блендер, опять все тонет в криках, опять показываются маски ненависти, а на фоне всего этого мечется белая рубашка Карла — она мелькает так быстро, как будто Карл не один, а его десятки, они со всех сторон надвигаются на Скиппи, кулаки взлетают с быстротой молнии, каждый раз все ближе, они свистят в воздухе в каких-то миллиметрах от него, а Скиппи уворачивается, уклоняется, увиливает из последних сил, и кажется, что так проходят целые часы, хотя на самом деле это всего лишь жалкие секунды…

А потом он спотыкается — лодыжка скользит куда-то в сторону.

Кажется, все это происходит очень медленно.

Карл заносит над головой сразу два кулака, будто два молота…

Скиппи просто стоит на месте и трясется… и все ревут, потому что понимают, что как только Карл ударит — Скиппи хана, и это только начало забавы…

Когда кулаки начинают опускаться, Скиппи делает слепой выпад…

он и сам не понимает, что это — нападение или оборона… но удар приходится по челюсти Карла: от толчка по его рукам пробегает волна боли; голова Карла отскакивает вбок…

а сам он падает на землю… и больше не встает.

Долгое время ничего не происходит: кажется, мир лишился звуков. А потом все ликующе вопят! Это какое-то неистовое, бешеное, экстатическое ликование, как будто зрители впервые в жизни по-настоящему радуются: они смеются, гогочут, прыгают и скачут, будто жевуны из «Волшебника из Страны Оз», когда дом Дороти приземляется прямо на ведьму, — и это те же самые люди, которые секунду назад кричали Карлу, чтобы он выпустил кишки Скиппи. Пожалуй, Скиппи могло бы показаться это странным, но он слишком ошарашен, чтобы думать о чем-нибудь, и вот он тонет в объятиях друзей.

— Стеклянная челюсть! Кто бы мог подумать! — дивится Найелл.

— Все дело в приеме, — объясняет Марио. — Это же прием итальянского карате — видали?

Похоже, единственный человек, который не радуется этой победе (кроме Дамьена Лолора, который опустился на корточки, весь сделавшись пепельным, и шепчет себе под нос «Я разорен…»), — это сам Скиппи. Вместо того чтобы радоваться с остальными, он смотрит на тот пятачок гравия, где еще несколько секунд назад лежало распластанное тело Карла. Куда же он подевался?

— Удрал, — объявляет Найелл.

— И хорошо сделал, — мрачно замечает Рупрехт.

— Пойдем, Скип. — Марио берет его под руку. — Надо привести тебя в порядок, чтобы ты мог отправиться к своей даме. Даже при благоприятном стечении обстоятельств нужно немного потрудиться.

— Дорогу чемпиону! — кричит Джефф, расчищая путь к Башне.

А десять минут спустя — успев за это время причесаться, почистить зубы, заменить безнадежно порванный джемпер на чистую фуфайку с капюшоном — Скиппи снова выходит, катя велосипед Найелла вверх, к воротам. Дождь уже унялся, тучи разошлись, уступив место закатным краскам — огненно-алым, сочно-розовым, тепло-пурпурным полоскам, которые громоздятся одна на другую в беспорядочной, лихорадочной спешке, словно влюбленные. Не чувствуя своего веса, он выезжает на дорогу, полную машин, и напутственные слова приятелей («Настоящий взрослый секс!», «Смотри только не наблюй на нее!») тают в вечернем воздухе, а в душе у него наконец просыпается эйфория — и нарастает с каждым новым метром дороги, и делается ярче, как звезда. Верхушки степенно стоящих деревьев сливаются с наступающими сумерками; шоссе с двусторонним движением со свистом пролетает мимо, и высокие фонари на обочинах, кажется, так и поют; под ногами у него гудят цепь и колеса, коробка с шоколадными конфетами качается в пакетике, подвешенном к рулю: он сворачивает на ее улицу, проезжает мимо старых каменных домов, увитых плющом, и подъезжает к ее воротам; а там, в конце подъездной дорожки, в точности как он и ожидал, стоит она — в свете фонаря, на пороге дома — и смеется так, как будто он только что рассказал ей лучший в мире анекдот.

Вначале ему приходится все время щипать себя, чтобы убедить в том, что все это происходит наяву: таким все кажется нереальным, совсем как в рекламных роликах «Киндера», где всех дублируют на чужом языке.

— Ты пришел! — восклицает она и протягивает к нему руки.

Наклонившись, чтобы поцеловать Скиппи, она замечает синяк у него на виске, но не обсуждает его. Говорит только:

— Мои родители просто умирают как хотят с тобой познакомиться. — И, взяв его за руку, ведет в дом.

Из холла, увешанного картинами, они переходят в просторную кухню с огромным окном посреди куполообразного потолка. Там высокая женщина с несколько воинственной наружностью рубит на разделочной доске кабачки. Скиппи уже вытирает ладони об штанины, готовясь к рукопожатию, но Лори проходит мимо женщины и кричит сквозь стеклянную дверь:

— Эй, мама! Смотри, кто к нам пришел!

Женщина, развалившаяся на диване, — точная копия Лори, только взрослая: те же магнетические зеленые глаза, те же угольно-черные волосы.

— О, боже мой! — Она откладывает в сторону журнал и ступает босыми ногами на кафельный пол. — Так вот, значит, этот мальчик! Это и есть знаменитый…

— Дэниел, — подсказывает Лори.

— Дэниел! — повторяет мама Лори. — Ну что ж, добро пожаловать к нам в дом, Дэниел.

— Спасибо за приглашение, — бормочет Скиппи, а потом вдруг вспоминает: — Ах да, я принес шоколадные конфеты.

Он вручает Лори коробочку, которая в этом зимнем саду величиной с настоящий кафедральный собор выглядит совсем микроскопической; тем не менее обе дамы издают одинаковый вздох восхищения: Оо!

— Он просто очарователен, — изрекает мама Лори, проводя кончиками пальцев по щекам Скиппи.

— Можно мы выпьем апельсинового сока? — спрашивает Лори.

— Конечно, доченька, — говорит ее мама и кричит через дверь той женщине на кухне: — Лиля, принеси детям сока, пожалуйста!

А потом она наклоняется к Скиппи, так что в нос ему ударяет запах ее духов и просто невозможно не заглядывать ей в вырез блузки.

— Как хорошо, что мы наконец-то познакомились, — произносит она фальшивым шепотом. — Уж я-то знала, что на сцене должен появиться мальчик. Хотя Лори была готова отрицать все до последнего.

— Ну мама, — стонет Лори.

— Вам, наверное, трудно в это поверить, юная леди, но я и сама когда-то была девочкой-подростком. И все хитрости мне известны.

— Мама, иди-ка займись пилатесом или еще чем-нибудь, а? — умоляюще говорит Лори и направляется в сторону кухни.

— Ну хорошо, хорошо… — Она шутливо препирается с дочерью ровно столько, чтобы успеть еще раз окинуть Скиппи одобрительным взглядом и снова провозгласить: — О-о, он слишком очарователен, — после чего снова удаляется на свою тахту.

— Извини, я тебя не предупредила, — говорит Лори. — Моя мама — первая в мире кокетка.

Она берет один из двух стаканов с соком «Санни-ди», который появился на стойке рядом с большим блюдом обсыпанного шоколадом печенья, и улыбается Скиппи ослепительной, как луч маяка, улыбкой:

— Пойдем, я покажу тебе наш дом.

Этот дом просто бесконечен. За одной комнатой следует другая, еще больше прежней, будто в пещере Аладдина, и всюду ширмы, скульптуры и стереоаппаратура. Скиппи следует за Лори, вполуха слушая ее болтовню. Он счастлив, но у него очень странное чувство, как будто он тень, победившая в каком-то соревновании и получившая приз: позволение на один день стать настоящим, полнокровным человеком, а не просто каким-то зыбким пятном на земле…

— А это моя комната, — говорит Лори.

Он выходит из задумчивости. Черт возьми! Это же все правда! Они у нее в спальне! Стены здесь розовые, оклеенные девчоночьими плакатами: две лошади, жмущиеся друг к другу шеями, Грустный Пес Сэм, мальчик-херувим, украдкой целующий девочку-херувима, Бетани в полупрозрачном купальнике и она же — на фотографии, вырезанной из журнала, держащая за руку своего бойфренда, парня из «Четырех четвертей». На комоде — фотография Лори, ее красавицы матери и какого-то мужчины — видимо, отца Лори (такое впечатление, что это деревянный американский солдат, на которого надели костюм); вместе они выглядят безупречно — просто фото-образец, какое обычно помещают внутрь, когда продают рамку.

— Давай смотреть телевизор! — предлагает Лори.

Здесь есть телевизор, но она уже спускается по лестнице в одну из гостиных — и садится там на диван в полуметре от него, посадив на колени кошку, уютно засунув ноги в носочках под подушку. Идут «Симпсоны». Скиппи теряется в догадках: может быть, ему надо было поцеловать ее наверху? Но не похоже, что она этого ожидала. Может быть, поцеловать ее сейчас? Но она поглощена передачей. Черт возьми — может, это никакое не свидание? Может, они просто друзья?

— Ты еще занимаешься плаванием? — спрашивает она во время рекламной паузы.

Он рассказывает ей о соревновании, которое должно состояться в эти выходные.

— Ого! Здорово! — говорит она.

— Ну да, — кивает он. (Попасть под укатившуюся тележку с хот-догами, споткнуться об кошку, подхватить ветрянку, плюс нехватка воды, всюду все бассейны пустые.) — Это полуфинал.

— Классно! — Она задумчиво чешет нос. — Значит, ты не стал бросать?

— Бросать?

— Ну да — когда я говорила с тобой в тот вечер на дискотеке, ты сказал, что хочешь все бросить.

— О… — «когда я говорила с тобой в тот вечер на дискотеке»??!! — м-м, ну, просто это тяжелая работа. Ну, нам приходится вставать в полседьмого, чтобы тренироваться, и все такое. Просто это очень тяжело — вот что я имел в виду.

— Но ты мне говорил, что ненавидишь плавание, — напоминает ему Лори.

— Я — ненавижу?

Она кивает, не сводя с него глаз.

— Ну да, — говорит он неопределенно. — Пожалуй, иногда у меня возникает такое чувство.

— А зачем тогда заниматься тем, что ненавидишь?

— Ну, просто моим родителям очень хочется, чтобы я занимался плаванием, и…

— Неужели они хотят, чтобы ты занимался чем-то таким, что ты ненавидишь?

— Нет, но…

Опять игра — даже здесь! Она вдруг поднимается перед ним, растет прямо из пола, как могильная плита, и глазеет на него: очутившись в ее тени, он умолкает и просто сидит — беззвучно и жалко. Ему хочется, чтобы она перестала смотреть на него, — и тут вдруг открывается дверь, и в комнату входит тот мужчина с фотографии.

— Папочка! — кричит Лори и вскакивает с дивана.

— А вот и моя принцесса! — Мужчина ставит на пол сумки с покупками, чтобы подхватить и покружить дочь. — А это у нас кто? — спрашивает он, глядя на Скиппи, вжавшегося в диван.

— Ага… Значит, вот этот юноша задерживал тебя допоздна, — говорит отец. — Ну ладно, ладно. Гэвин Уэйкхем. — Он наклоняется пожать Скиппи руку, а заодно пытливо всматривается в него.

— Дэниел учится в Сибруке, — сообщает Лори отцу.

— Вот как! — Тот сразу оживляется. — Я и сам бывший Синий-с-Золотым! Выпускник восемьдесят второго года! Скажи-ка, Дэниел, а как там Дес Ферлонг? Уже вернулся?

— Нет, все еще болеет, — отвечает Скиппи. — Его замещает мистер Костиган.

— Грег Костиган! Да я с этим сукиным сыном вместе учился. Что скажешь о нем, Дэниел? Болтает до хрена, правда? Да, знаешь что — передай ему кое-что, ладно? Так и скажи: Гэвин Уэйкхем говорит, что вы болтаете до хрена. Скажешь?

Он нависает над Скиппи, будто голодный монстр, увидевший блюдо с конфетами. Скиппи не знает, что сказать.

— Молодец! Верен своей школе! — хохочет отец Лори и хлопает его по спине. — На самом деле Грег — мой хороший приятель. Мы с ним видимся иногда в регби-клубе, пропускаем вместе по стаканчику. А ты в регби играешь, Дэн?

— Дэниел занимается плаванием, — отвечает Лори, уютно пристроившаяся у отца под мышкой. — У его команды скоро важные соревнования. Полуфинал.

— Правда? А кто у вас тренером? Все еще брат Коннолли, да? Мы звали его «брат Контролер».

— Сейчас нас тренирует мистер Рош, — говорит Скиппи.

— Ах да, Том Рош, конечно! Печальная история. Знаешь?

— Да, — кивает Скиппи, но отец Лори все равно принимается рассказывать:

— Наверно, лучший крайний нападающий того времени. Мог бы попасть в международную сборную! Можно сказать, к этому и шел, — если бы не тот несчастный случай. Да, я слышал, что в Сибрук вернулся и тот, другой — ну, тот самый, который должен был прыгать вместо него, как же звать-то его?..

— А что ты купил, папочка? — Лори теребит отца за рукав. Взглянув ей в лицо, он снова оживляется:

— Да так — кое-какие мелочи для спортзала.

— Опять для спортзала?

— Да совсем чуть-чуть.

— Мама тебя убьет!

— Ну конечно, — лукаво говорит он. — А вот и не убьет: я об этом позаботился. — Он вынимает из большого пакета пакет поменьше и помахивает им.

— А что мне?

— Что — что тебе?

— Ну это же нечестно, если все что-нибудь получат, кроме меня.

— Ну тогда извини.

— Дай-ка я загляну в большой пакет.

— Не надо!

— Дай-ка я загляну… Папа!

Она пытается схватить сумку, а он, как матадор, отдергивает сумку в сторону. Они превращаются в хихикающую борющуюся массу, и Скиппи чуть-чуть пятится назад. В дверях появляется та женщина из кухни. Она некоторое время стоит молча, бросает быстрый, безразличный взгляд на Скиппи, стоящего в сторонке от резвящихся папы с дочкой, а потом по-вампирски монотонно объявляет:

— Ужин готов.

Отец и Лори расцепляются, тяжело дыша и давясь остатками смеха.

— Хорошо, Лиля, спасибо, — говорит отец семейства. — Ну а ты, маленькая госпожа, хоть ты этого и не заслужила…

Он бросает Лори пакетик с нарисованными губами, и она, вынув пластмассовую коробочку, радостно улыбается:

— О! Спасибо, папочка!

— Без косметики она настоящее страшилище, — подмигивает ее отец Скиппи, а потом суровым тоном говорит Лори: — Но краситься будешь только по особым случаям, когда мы с мамой тебе разрешим, понятно?

— Да, папочка, — с серьезным выражением лица кивает Лори, потом берет отца за руку и идет с ним в столовую, а Скиппи плетется за ними следом.

Они усаживаются за стол, и одетая в черное женщина молча ставит перед ними тарелки.

— Как чудесно! — говорит мама Лори. — Я даже не припомню, когда мы вот так, все вместе, усаживались за стол.

— Папа вечно пропадает на работе, — поясняет Лори для Скиппи.

— Ну кто-то же должен за все это платить, а? — говорит папа Лори с набитым ртом. — Вам, девушкам, наверно, кажется, что деньги с неба падают. — Лори и ее мама делают одинаковую гримасу — закатывают глаза к потолку. — Ну, Дэниел, а твой отец на какой стезе?

— На чем, простите?

— Твой отец — он кем работает?

— А! Он инженер.

— А мама? Она тоже работает? — На другом конце стола его загорелые руки сгибаются, распиливая отбивную.

— Она специалист по методике Монтессори. Ну, сейчас она временно не работает, но…

— Отлично. А школа тебе нравится?

— Да, — говорит Скиппи.

— Дэниел — один из лучших учеников в классе, — говорит Лори.

— Это хорошо, — говорит отец. — А ты о какой карьере думаешь, Дэниел?

Мама Лори, рассмеявшись, со звяканьем кладет вилку на тарелку:

— Гэвин, дай наконец мальчику возможность поесть!

— Ты о чем? — удивляется отец Лори. — Мы же с ним просто беседуем.

— Ты его допрашиваешь. Еще минута — и он начнет прижигать тебе ноги сигаретами, — подмигивает она Скиппи.

— Я просто пытаюсь кое-что о нем узнать, — возражает отец Лори. — Или что? Боже упаси, чтобы я захотел что-то узнать о мальчишке, с которым моя дочь уже месяц шаталась по улицам…

— Я не шаталась по улицам, — говорит Лори и вспыхивает.

— Ну ладно! Скажи еще, что ты все это время смотрела «Баффи» у Джанин, а?

Секунду… что-что?

— Оставь ее в покое, Гэвин, — увещевает его мать Лори.

— Нет, я просто считаю, чтобы было бы неплохо хоть чуть-чуть представлять себе, с кем твоя родная дочь…

— Мы же все это уже обговорили… Вот, гляди — пожалуйста!

Лори, опустив голову, всхлипывает.

— Ну милая… доченька, я же не хотел…

Он протягивает руку через стол, гладит Лори по блестящим черным волосам. Та не реагирует, в тарелку капает слеза.

— О господи, — говорит он недовольно. — Послушай, я не понимаю, чего ты дуешься. Мы с Дэном отлично поладили — правда, Дэн?

— Правда, — отвечает Скиппи.

Воцаряется напряженное молчание — только Лори шмыгает носом. Скиппи прокашливается:

— Наверное, я хочу разрабатывать видеоигры. Ну, когда вырасту.

— Видеоигры? — переспрашивает отец Лори.

— Ну или, например, стать ученым и открывать новые лекарства от болезней.

— А какая у тебя приставка? «Нинтендо» или «X-box»? Оказывается, отец Лори неплохо разбирается в видеоиграх, и они с ним мило разговаривают на эту тему. Вскоре Лори прекращает плакать, и женщина в черном приносит лимонно-меренговый торт на подносе.

— Так кто, значит, сейчас в Сибруке? — спрашивает отец Лори. — Жучок О’Флинн все еще там? А Жирный Джонсон? А отец Грин — как он? До сих пор таскает ребятишек по гетто? Ха-ха, помню, я сам тащил коробки с барахлом в какую-то ночлежку, аж поджилки тряслись от страха. Все жался к стенке. Старикан Pére Vert!

— Ты — и эта школа! — смеется мать Лори, а когда женщина в черном приходит, чтобы унести посуду, она говорит отцу Лори: — Как ты думаешь, Лори можно еще часок провести с Дэниелом, перед тем, как она сядет делать уроки?

Отец Лори усмехается и говорит:

— Не возражаю… Ладно, вы двое, — сматывайте удочки!

Лори и Скиппи возвращаются в гостиную. На этот раз Лори устраивается на диване прямо рядышком с ним.

— Ты очень понравился моим родителям, — говорит она и улыбается.

Пальцами подогнутых ног она касается бедра Скиппи.

— Они у тебя очень милые, — говорит он.

По телевизору показывают старый фильм — про парня-старшеклассника, который учится в Америке и вдруг узнает, что он оборотень. Скиппи уже видел этот фильм, но это совершенно не важно: его рука лежит в руке Лори, и ее мизинец рассеянно поглаживает его мизинец. Кажется, эти два мизинца сейчас — центр Вселенной. Вдруг на столе начинает звонить ее телефон, но она выключает его, возвращается к Скиппи и улыбается. После долгих раздумий — положить ли руку ей на плечо или не надо — он наконец решается, и его локоть ползет вверх по диванной спинке, как вдруг слышен звонок в дверь. Оба вздрагивают. Лори подпрыгивает на диване, чтобы выглянуть за занавеску, а потом — ему показалось или она беззвучно ахнула? — она бежит к входной двери и кричит из холла: «Я сама!»

Пока ее нет, Скиппи пытается сосредоточиться на фильме: тот парень обнаруживает, что, когда превращается в вервольфа, начинает очень хорошо играть в баскетбол. Но, хотя слов Скиппи не может различить, он слышит ее голос в холле — приглушенный, торопливый, и голос того, кто стоит у ворот: в трубке домофона искажается, делается как будто нетерпеливым, сердитым…

Лори возвращается в гостиную.

— Это просто кто-то заблудился, просил подсказать дорогу, — говорит Лори, вытирая руки об джинсы.

— А, — говорит Скиппи.

Она снова садится рядом с ним, но на этот раз ее ноги остаются на полу, она подается вперед и, плотно сжав губы, напряженно всматривается в экран. Рука Скиппи остается лежать у него на колене, забытая и не обласканная. Он сам себя пытается обмануть, притворяется, что не чувствует тошноты.

— Может быть, хочешь открыть коробку с конфетами? — спрашивает он.

— Знаешь, вообще-то я на диете, — говорит она.

— А!

— Не говори об этом моим родителям, они ничего не знают.

— Ладно, — обещает он, а потом галантно добавляет: — Мне кажется, тебе не нужны никакие диеты.

Она, похоже, его не слышит; она смотрит на экран телевизора, где у парня-вервольфа напряженный разговор с девушкой, в которую он влюблен.

— Ну а что ты такое говорила — про то, что мне нужно бросить плавание? — спрашивает Скиппи.

— А что я говорила?

— Ну, ты думаешь, мне надо бросить? Просто взять и бросить?

Она выгибает спину, поднимает одно плечо, потом другое, как будто давая переползти кошке.

— Да не знаю, — говорит она. — Ну, вообще скучно об этом говорить. — Она опять смотрит в телевизор. — Слушай, а это не тот парень, который выступал в одном шоу и потом серьезно заболел, а?

Скиппи не понимает, что переменилось, но переменилось все. Они досматривают фильм молча. Потом дверь открывается, на пороге стоит мама Лори.

— Пора делать уроки, барышня.

Лори делает недовольную гримаску.

— Завтра в школу, — напоминает ее мама. — Да и Дэниелу наверняка уроки нужно делать.

— Можно я только кое-что покажу Дэниелу в своей комнате?

Ее мама улыбается:

— Можно. Но только быстро.

Лори быстро улыбается Скиппи.

— Ну? — говорит она.

Мгновение Скиппи смотрит на нее непонимающе, как будто она новая буква алфавита. А потом он встряхивается, что-то бормочет и послушно идет за ней — она снова поднимается по лестнице и ведет его в свою комнату.

На этот раз за окном настоящая темнота, и, пока Лори не включает свет, звезды сияют так, словно что-то пытаются сообщить Скиппи; а потом Лори задергивает занавески и подходит к нему. У нее закрыты глаза, она стоит как лунатик, с чуть приоткрытым ртом, с чуть поднятыми руками. Скиппи силится придумать, что бы такое сказать, пока наконец до него не доходит, зачем она закрыла глаза. И сразу внутри его головы как будто начинает играть какой-то безумный оркестр, как будто все инструменты играют не на той скорости, не в том ключе, все кружится и куда-то заваливается, а вокруг него в комнате стоит тишина, даже ветра не слышно сквозь двойные стекла, и Лори стоит неподвижно, разжав губы. Он приближается к ней, и ее губы приникают к его губам, одно существо прилепляется к другому. Но Скиппи никак не может забыть про голос в домофоне. А может быть, это был тот же самый человек, что звонил ей по телефону? С кем она шаталась по улицам? Он открывает глаза и видит ее глаза — широко раскрытые, зеленые, они смотрят прямо на него, вблизи они похожи на планеты из «Звездного пути». Но вот они опять закрываются, брови на миг вздрагивают — и Скиппи тоже закрывает глаза. Она находит его руку и кладет себе под рубашку. Его пальцы нащупывают ее грудь и сжимают ее — сильно? осторожно? — сквозь хрустящую синтетическую ткань. Она издает мяукающие звуки, касаясь языком его языка. Почему же он не чувствует себя счастливым? Почему теперь все по-другому?

Стук в дверь. Все кончилось. Лори быстро подходит к двери и распахивает ее. Там стоит ее мать, она уже приготовилась постучать еще раз.

— Извините, дети. Уже восемь часов.

— Ладно, — говорит Лори. — Дэниел как раз собирался уходить.

Нырнув под мамину руку, Лори выскальзывает на лестницу, идет вниз, мотая блестящими черными волосами, болтая с матерью так, словно сейчас ничего и не происходило.

Они заходят на кухню. Отец Лори откладывает в сторону карманный компьютер и встает из-за стола.

— Очень рад с тобой познакомиться, Дэн, — говорит он и протягивает ему руку. — Ты там хорошо всем задай на соревнованиях, ладно? Покажи им, что значит Сибрукский колледж!

— Постараюсь, — отвечает Скиппи.

Лори подходит к нему и берет за руку.

— Спасибо, что пришел повидать меня, — говорит она.

— И тебе спасибо, — говорит Скиппи, не зная, что еще сказать.

— Хочешь, еще как-нибудь встретимся?

— А ты хочешь? — удивляется Скиппи.

— Конечно! — отвечает она, раскачивая его руку туда-сюда.

— Нет, ты посмотри, какая сладкая парочка! — ахает мать Лори голосом привередливой девочки.

— Как насчет пятницы? Может, что-нибудь придумаем? Меня больше не держат под домашним арестом… — Тут она бросает многозначительный взгляд на отца, но тот делает вид, что поглощен своим компьютером.

— Может, сходим в кино? — предлагает Скиппи.

— Отлично! А потом съедим где-нибудь мороженого, — отвечает Лори.

— Какая прелесть! — восклицает мать Лори, приложив руки к щекам. — Нет, я просто не могу на вас смотреть, я сейчас умру!

— Мама, — вспыхивает Лори, но сама невольно улыбается, глядя на свои тапочки.

Скиппи тоже улыбается, хотя не знает почему. У него такое чувство, будто он попал в кинокомедию, но никак не может понять, какую сцену они сейчас играют. Может быть, если просто продолжать улыбаться, никто ничего не заметит. Может быть, все-таки все не так плохо? Может быть, так и должно быть, что, когда целуешься во второй раз, то все не так, как в первый?

Лори провожает его до двери, чтобы попрощаться.

— Спасибо, что пришел, — повторяет она.

Она стоит в желтом прямоугольнике дверного проема как игрушечная фея.

— Было здорово, — говорит он.

Он уже снаружи, на мощеной дорожке; стоя там, он чувствует, как холодные струи воздуха пытаются похитить тепло его тела — как голодные гоблины, набрасывающиеся на оставленную без присмотра выпечку.

— Ладно, я пойду делать уроки, — говорит она.

— Ладно, — говорит Скиппи. — Пока!

— Пока!

Дверь закрывается. Он берет велосипед за руль и, ничего не видя, катит его в темноту. Ворота медленно раздвигаются перед ним, как будто огромный рот собирается его выплюнуть. А потом он слышит позади щелканье замка.

— Дэниел, подожди!

Лори бежит по мощеной дорожке, в полутьме сверкают ее голые руки.

— Подожди! — кричит она, догоняя его.

Он замечает, что иногда ее глаза, даже когда открыты, все-таки будто закрыты, как тогда, когда она целовала его у себя в комнате; а вот теперь они снова открыты-преоткрыты, настойчивы.

Она переводит дух, перестает дрожать.

— Это был очень смелый поступок — ну, то, что ты сегодня сделал.

Скиппи еле заметно пожимает плечами, делая вид, будто вообще не понимает, о чем она говорит.

— Это было… Ну, я просила тебя этого не делать, и все равно — это так удивительно, что кто-то обо мне так заботится, даже если…

Она как будто недоговаривает; вместо того чтобы еще что-то сказать, она просто смотрит на него умоляюще, кусает губы, щеки у нее на холоде начинают румяниться. Она как будто хочет, чтобы он сам догадался, или, может быть, думает, что он и так все знает; но Скиппи не знает — и просто беспомощно смотрит на нее.

— О! — стонет она, как будто собирается сделать что-то такое, чего делать не следует, и вот уже снова целует его, и на этот раз все получается точно так же, как было в первый раз, как будто они оба проваливаются в сон — теплый, сладкий сон, и все, что вокруг, выше них, вдруг улетает куда-то за миллион миль… Забавно, что такая штука, как поцелуй — просто два слипшихся рта, — вызывает такие ощущения, словно это вечность, бесконечность.

— Ну ладно, — говорит она, оторвавшись от Скиппи, чтобы взглянуть ему в глаза.

— Я позвоню тебе насчет пятницы, — говорит он, не в силах удержаться от улыбки и еле удерживаясь, чтобы не сказать «Я люблю тебя».

Она всматривается в его лицо, прежде чем ответить — почему-то очень серьезным тоном:

— Конечно. До свиданья, Дэниел.

Она бежит обратно в дом, и дверь со звяканьем захлопывается за ней.

Скиппи выходит из переулка на дорогу. Ему хочется написать ее имя на небесах. Ему хочется громко выкрикивать ее имя, чтобы весь мир слышал. Он добирается домой, в Сибрук, под звездным небом, едва замечая, как течет время, хотя ему всю дорогу приходится везти рядом с собой велосипед Найелла: наверное, он наскочил на битое стекло или еще на что-то острое, когда ехал сюда, потому что, когда он выкатил велосипед за ворота, оказалось, что оба колеса проколоты.

После победы Скиппи команда «Кондор», собравшаяся для последнего прогона плана в комнате Рупрехта, находится в боевом настроении. По любым прогнозам, драка не могла бы завершиться лучше, ну а теперь, похоже, готова сцена для воплощения второго великого исторического события.

Полный состав участников выглядит так: Р. Ван Дорен (капитан и научный руководитель команды), Д. Хоуи (помощник капитана) и М. Бьянки (навигатор и кинооператор), члены Отряда № 1, должны доставить установку в здание Сент-Бриджид; Дж. Спроуку отведена двойная роль: 1) отвлекать сторожа и 2) присматривать за штабом в Сибруке.

План прост и смел. Пока сент-бриджидского сторожа Броуди будет отвлекать Джефф, якобы разыскивая потерявшийся футбольный мяч, на самом деле нарочно подброшенный заранее, Отряд № 1, обезвредив собаку Броуди Кусаку при помощи собачьих галет, перелезет через стену по веревочной лестнице, а Джефф тем временем будет извещать их о точном местонахождении — своем и сторожа, как бы невзначай напевая песню из «Баннингтон-Виллидж» (очевидно, это единственная песня, слова которой он помнит наизусть). После успешного проникновения в главный школьный корпус Отряд № 1 проследует к Запертой Комнате и отопрет Запертую Дверь при помощи Рупрехтовой отмычки «Сезам, открой! ТМ» («100 % гарантии, отпирает любые известные виды замков»), разработанной Моссадом и купленной Рупрехтом через eBay; для подстраховки участники операции возьмут с собой электродрель, похищенную из столярного кабинета Томмза Картофельной Башки. Когда установка будет собрана в Запертой Комнате, а электрические кабели протянуты Джеффом до лаборатории, и откроется портал, ведущий в пространство высших измерений, на этот раз все будет запечатлено на функциональную видеокамеру, а дальше — международная слава, успех, газетные заголовки типа ШКОЛЬНИК ОТКРЫЛ НОВУЮ ЭРУ В ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, Земля в последний момент будет спасена от надвигающейся экологической катастрофы, наступит золотой век гармонии и мира, и т. д., и т. п.

— Вопросы есть?

— А как быть с Монахиней-Призраком? — спрашивает Марио.

Рупрехт только отмахивается:

— Да нет никакой Монахини-Призрака. Все это просто глупые выдумки, чтобы заставить девчонок примерно себя вести.

— А! — говорит Марио, хотя, похоже, такое объяснение не вполне его убедило.

Начало операции намечено на девятнадцать ноль-ноль, когда все обитательницы Сент-Бриджид, и преподаватели, и ученицы, будут находиться в столовой. Осталось двадцать минут, все уже приготовлено. Установка лежит на полу, в теннисной сумке, и ждет своего часа. Джефф изучает инструкции для Уплотнителя Космической Энергии. Виктору Хироу поручено встречать команду в холле для самостоятельных занятий. Рупрехт расхаживает взад-вперед, репетируя речь, которую собирается произнести перед камерой: «…учебники истории всегда писались карандашом… пусть мы совсем молоды, не презирайте нас… (С благоговейным выражением лица.) Неужели это правда? Неужели мы — счастливчики, перед которыми Господь оставил дверь незапертой? (С растущим восхищением.) Что это за блестящее будущее, в которое мы сделали первый шаг?»

И хотя никто не говорит об этом вслух, это блестящее будущее, похоже, уже дает о себе знать здесь, в комнате, оно подступает к ним, как будто это сам Могильник, предчувствуя их приход, выслал им навстречу своих эмиссаров. Или, скорее, их выслала богиня этого Могильника. Некоторое время назад, чтобы как-то заполнить время томительного ожидания, а заодно раскопать дополнительные сведения, Джефф еще раз наведался на тот друидский сайт и нашел там стихотворение Роберта Грейвза о Белой богине, правившей Иным миром:

Там, где она, вершатся чудеса:

По слухам, разверзаются могилы

И мертвые встают и ходят, а грядущее

Становится утробой и являет нерожденных.

И знаменья подобные не диво:

То турбильоны, что творятся мощной тягой

Во Времени, и лезвием ее ума

Пронзают вечно вялую стихию.

Никто так до конца и не понял, о чем это («Что такое ‘турбильон’?»), и Рупрехт сказал, что это не имеет непосредственного отношения к стоящей перед ними задаче; но с той минуты каждый из них мысленно видит саму Богиню — заточенную там, внизу, под половицами и под каменной кладкой, погребенную под столетиями принудительного неверия, где-то под соседней, «сестринской» школой; и каждый ощущает это будто извне идущее нетерпение — словно что-то дергает, теребит их за рукав…

Потом, когда остается пять минут до времени «Ч», где-то у двери раздается стон. Все поворачиваются и видят, что Деннис с несчастным видом прислонился к дверному косяку.

— Не знаю, что со мной, — хрипло произносит он. — Еще минуту назад все было прекрасно, а сейчас мне вдруг стало очень плохо.

— Что значит «плохо»?

— Не знаю… Какое-то покалывание… Будто ток включили… Не могу объяснить.

— Ну и ну! — возбужденно говорит Джефф, обращаясь к остальным. — Похоже, это на него опять радиация нападала!

— Нет-нет, — отмахивается Деннис. — Хотя… Вот как только ты об этом сказал — да, пожалуй, симптомы те же самые!

— А ты сможешь пойти на задание? — интересуется Рупрехт.

— Да, разумеется, — отвечает Деннис и тут же бессильно падает на пол.

— Что будем делать? — спрашивает Джефф после того, как они относят и кладут Денниса на кровать.

— Нужно вызвать медсестру, — говорит Найелл.

— Никаких медсестер, — сурово возражает Рупрехт. — Они любят задавать разные вопросы.

— Но Рупрехт! Ему же плохо.

— Мы не можем рисковать нашей миссией. Только не сейчас.

— Может, ты вместо него пойдешь? — предлагает Джефф Найеллу.

— У меня урок фортепьяно, — трусливо мямлит Найелл.

— А ты, Виктор?

— Нет уж, — отвечает Виктор. — Я не собираюсь вылететь из школы.

— Похоже, нам все придется отложить до завтрашнего вечера, — говорит Марио Рупрехту.

— Мы не можем ждать до завтра! — сквозь стиснутые зубы отвечает Рупрехт. — Сегодня заканчивается пик излучения Лебедя X-3! Мы должны это сделать сегодня!

Но кондор не может лететь с одним крылом — это всем известно. Успех операции под большим вопросом, и надо сказать, что реакция капитана команды на случившийся кризис оставляет желать лучшего: он носится по комнате, как буйный великан-карапуз, и пинает корзину для бумаг, тапочки и прочее — все, что только попадается ему под ноги, а остальные члены команды жалобно понурили головы, почти как смиренные сборщики бананов, попавшие под тропический ливень. А потом в дело вмешивается судьба в лице соседа по комнате Марио Одиссея Антопопополуса — он заходит, чтобы одолжить противогрибковый крем.

Его пытливо изучают пять пар глаз.

— Ну, не знаю, может, это и не грибок, — говорит Одиссей. — Может, это реакция на синтетику.

Ему в быстром темпе разъясняют ситуацию. В итоге не совсем ясно, хорошо ли Одиссей представляет себе, во что ввязывается, но после того как он много месяцев подряд выслушивал фантазии Марио на эту тему, ему и самому не терпится своими глазами поглядеть на Сент-Бриджид изнутри. Кондор снова парит! Кроме того, у Одиссея имеется целый гардероб черной фехтовальной одежды, изготовленной на заказ для всяких секретных операций, и он предлагает команде воспользоваться ею для маскировки.

Когда на школьных часах бьет семь — а Джефф Спроук отправляется вперед отвлекать и задерживать охрану, — остальные трое толкутся в дверях, синхронизируя свои телефоны, напоминая в этих сумрачных нарядах не столько кондоров, сколько беглые знаки пунктуации: две скобки и одну раскормленную точку.

— Пока, Виктор! Пока, Найелл! Мы пришлем вам открытку из другого измерения!

И с этими словами они выбегают за дверь, сбегают внизу по лестнице — навстречу истории.

Через пять минут (в то самое время, когда Скиппи садится ужинать с семьей Лори) они уже сидят верхом на стене, огораживающей территорию женской школы. Откуда-то из темноты слышно мотив песни из «Баннингтон-Виллидж»: Джефф бредет вместе с сент-бриджидским сторожем по листьям щавеля. А прямо под забором, внимательно глядя на них и виляя коротеньким хвостом — решительно и предостерегающе, — стоит маленький коричнево-белый бигль.

— Может, он просто хочет поиграть? — предполагает Одиссей.

— Ага! — хмыкает Марио.

Из темноты блестят собачьи глаза, а из улыбающейся зубастой пасти высовывается длинный язык.

— На прогалине в лесу, — доносится откуда-то негромкий голос Джеффа Спроука, — где все дышит волшебством…

Щеки им холодит ветер с бисеринками дождя.

— Вот это план, — саркастически замечает Марио в ответ на постыдное молчание Рупрехта. — Сразу видно — работа выдающегося мыслителя.

Выясняется, что на этом начальном этапе миссии капитан команды и научный руководитель «Операции ‘Кондор’» умудрился съесть галеты, предназначенные для обезвреживания Кусаки.

— Вот идет Уильям Баннингтон, — взволнованным голосом поет Джефф, — со своим другом Совой. Он — мэр…

— Собачьи галеты! Ты составил весь этот сложный план, со всеми этими сигналами и знаками, а потом, значит, не успели мы даже начать, как ты уже сожрал эти собачьи галеты!

— Я просто не мог себя пересилить, — жалобно говорит Рупрехт. — Когда я нервничаю, на меня нападает голод.

— Но это же были собачьи галеты!

— Ну не можем же мы тут вечно теперь торчать, — говорит Одиссей.

— Я не собираюсь туда прыгать, чтобы мне отгрызли мои семейные украшения, — заявляет Марио, а потом чешет ухо. — Чертова синтетика, я от нее весь чешусь!

— Баннингтон-Виллидж, — поет все торопливее Джефф, — где белки варят ореховый суп…

— Слушай, пацан, чего ты все время орешь как полоумный? — доносится грубый голос сторожа Броуди.

— Это помогает мне сосредоточиться, — слышен ответ Джеффа. — Когда я что-то ищу, я всегда пою.

— Да ты хоть уверен, что твой мяч сюда залетел?

— Думаю, да, — отвечает Джефф.

Собака под забором устраивается поудобнее.

— Может, нам просто отказаться от своей миссии? — говорит Марио.

— Ни за что! — решительно доносится слева.

— Ну а что нам тогда делать? Просто торчать тут всю ночь напролет?

Рупрехт не отвечает.

— А вот это не футбольный мяч, а? — слышат они голос сторожа.

— Где? — отвечает голос Джеффа.

— Да вот же, прямо здесь! Прямо у тебя перед глазами!

— Ну да… М-м-м… Только вот я не уверен, что это мой мяч…

— Да ладно! Сгодится тебе…

— Тут так классно, тут так прекрасно… — с нотками отчаяния в голосе…

— Да сколько ж можно!..

— …тут так солнечно, так прелестно, в Баннингтоне всегда для тебя есть место…

— Прекрати сейчас же! Уходи домой! И чтоб я тебя здесь больше не видел!

Охранник уже хлопает в ладоши и зовет собаку. Но собака, не сводя глаз с гребня забора, лает.

— Погоди, похоже, Кусака что-то учуял…

— Подождите! — умоляюще кричит Джефф. — Я должен вам кое-что сказать! Одну очень важную вещь!

— Ну что, комманданте? — язвительно спрашивает Марио. — Может, уже домой нас отпустишь, а?

Но не успевает Рупрехт ответить, как Одиссей уже стянул с себя черный свитер, прыгнул с забора во двор и натянул свитер на собаку.

— Быстро! — командует он остальным двоим.

Между тем свитер беспорядочно носится туда-сюда, издавая все более сердитый сдавленный лай. Марио и Рупрехт болезненно приземляются на мокрый асфальт, и как раз в этот момент собака высовывает из-под свитера жаждущую мести пасть.

— Марш! — торопит Одиссей, а сам становится между товарищами и собакой.

Они быстро бегут в сторону школы, скрываются в тени здания. В пустом дворе слышно рычание и звук рвущейся ткани. Но нет времени удивляться или расстраиваться, и пути назад тоже нет. Громко топает сторож, светит во все стороны фонариком. Мальчишки без раздумий мчатся к задней части школы, взбираются по шаткой металлической лестнице, открывают форточку и протискиваются через нее…

Лишь поднявшись с облезлого ковра, они наконец сознают, куда попали. Они внутри Сент-Бриджид! Внутри этих серых стен, которые так долго равнодушно взирали на них, дразня сокрытыми в своем чреве тайнами. Ребята, еще не в силах ни говорить, ни двигаться — каждый вдох или выдох звучит будто взрыв в тысячу децибел, — лишь молча закатывают глаза, показывая друг другу, что глазам своим не верят.

Один из пунктов плана успешно выполнен: похоже, поблизости никого нет. Рупрехт и Марио осторожно отходят от окна, оставляя позади темные зубчатые очертания Сибрука. Пустынный коридор кажется им одновременно чужим и знакомым, словно какая-то местность, однажды увиденная во сне. Вдоль стены тянется выщербленная деревянная рейка, висит плакат с изображением Иисуса — простодушного и розовощекого, похожего на солиста из мальчишеского оркестра; проходя мимо девчачьего дортуара, они видят через открытые двери смятые покрывала на кроватях, скомканные листки бумаги, плакаты с футболистами и поп-звездами, расписания уроков с домашними заданиями, баночки с кремом от веснушек — в общем, все это сверхъестественно напоминает их собственный дортуар в Сибруке, и в то же время какие-то неуловимые, но неистребимые отличия делают это место совершенно другим.

Когда они спускаются по лестнице, чтобы попасть на первый этаж, это смутное шизоидное чувство лишь нарастает. Всюду, куда ни глянь, они видят подобие собственной школы: кабинеты с тесно стоящими скамьями и исписанными грифельными досками, распечатки на досках объявлений, шкафы с призами и самодельные плакаты — все это почти точно такое же и в то же время не такое; различия слишком тонкие, чтобы увидеть их невооруженным глазом, однако вездесущие. Такое ощущение, что они, еще не открыв свой портал, уже проникли в параллельную вселенную: здесь все как будто состоит не из атомов, а из какой-то неведомой иной сущности, из кварков дотоле не виданных цветов… Все совершенно не так, как воображал Марио, когда рисовал себе вторжение в женскую школу, и его особенно расстраивает мысль о том, что это место было всегда здесь, существовало здесь все время, пока он находился где-то рядом.

Если Рупрехт тоже поражен подобной мыслью, то ничем этого не выдает; не произнося ни слова, он идет шагов на пять впереди Марио, в сумке, переброшенной через его плечо, тихонько позвякивает установка. А потом они слышат чьи-то шаги впереди, и Рупрехт как раз успевает втолкнуть Марио в пустой кабинет по пути, пока в коридор из-за угла не заворачивают две монахини в серых одеяниях. Мальчишки забиваются в конец класса, прячутся под парты в последнем ряду, обливаясь потом. Марио тяжело, прерывисто дышит…

— Ты слишком шумишь! — шипит Рупрехт.

— Ничего не могу с собой поделать! — жестикулирует Марио. — У меня от этих монахинь нервная дрожь…

Монахини остановились прямо за дверью. Они беседуют о каком-то бразильском священнике, который должен приехать с визитом весной. Одна монахиня говорит, что нужно свозить его в Нок. Другая — что в Баллинспиттл. Они вступают в вежливый спор о том, какое из этих двух мест, где взорам людей воочию являлась Дева Мария, наиболее достойно посещения: одно пользуется более прочной славой, а во втором чудесное событие произошло совсем недавно… И вдруг одна из них спрашивает:

— Вы ничего не слышали?

Под партой Марио в ужасе глядит на свой мобильник, который только что испустил два громких, самодовольных сигнала и теперь издает еще два. Марио лихорадочно возится с кнопками, пытаясь выключить телефон…

— Может, это мыши? — удивляется в коридоре одна из монахинь.

— Странные какие-то мыши, — с подозрением в голосе отвечает вторая.

— Как будто мелодия какая-то…

— А ну-ка, давайте заглянем…

Включается свет: глаза монахинь рыщут по пустым поверхностям парт. Мальчишки затаивают дыхание, напрягают каждый мускул, мучительно ощущая, какой резкий запах пота и гормонов исходит буквально из каждой поры их тел, и ожидая, что привередливые ноздри вот-вот учуют пришлый дух…

— Хм! — Свет опять выключается, дверь закрывается. — Но знаете, мне показалось, что это все-таки не мышь.

— А что же?

— Скорее похоже на крысу.

— О боже, только не это…

Голоса удаляются. Марио стаскивает с головы вязаный шлем-балаклаву и жадно дышит.

— Ох уж эти монахини! — задыхаясь, шепчет он. — И у нас в Италии они повсюду, повсюду!

Когда он успокаивается и они могут продолжить путь, выясняется, что времени у них совсем в обрез. Ужин заканчивается в восемь, и хотя из столовой пансионерки отправятся в зал для подготовки домашних заданий, монахини, вызывающие у Марио патологический страх (о котором, по мнению Рупрехта, Марио должен был предупредить его, прежде чем пролезать в монастырь), освободятся и будут шастать где им вздумается.

Они выходят из класса и торопятся дальше, сверяясь с картой. Нервы напряжены, и сверхъестественное ощущение, что обстановка хорошо знакома, как ни странно, только сбивает их с толку, не раз заводя по ложному пути («Это была химическая лаборатория, значит, спортзал где-то в той стороне!» — «Нет, потому что лаборатория была справа, рядом с аудиовидеозалом». — «Нет!» — «Да! Уж поверь мне. Это сюда… О!» — «Ага, вот это спортзал, да? Вот это спортзал, который они замаскировали под второй аудиовидеозал, точно такой же, как первый? Значит, в бадминтон они играют телевизорами, а в хоккей — видеомагнитофонами, что ли? Ого! Ну и силачки же они, эти девчонки, если вместо мячей подбрасывают аппаратуру…»). Уже начинает казаться, будто сама школа направляет их по ложному следу, враждебно реагируя на присутствие чужаков, или коридоры здесь соединяются как-то нелинейно, в действительности не соответствуют карте, а подчиняются какому-то окольному, женскому принципу корневища, а может быть, это все влияние Могильника…

А потом, по чистой случайности, они оказываются в старинном корпусе школы — это сразу видно по дырам в деревянной обшивке стен, по осыпающейся штукатурке. Здесь даже свет кажется более тусклым. Они торопливо идут мимо запущенных комнат, заставленных стульями, пока не доходят до пары деревянных дверей. Рупрехт очень-очень осторожно поворачивает дверную ручку и заглядывает внутрь. Внутри — шведские стенки и сетка для мини-футбола: это спортзал.

— Значит, вот это, — говорит он, поворачиваясь на 180 градусов к двери напротив, — и есть та самая Запертая Комната. — Голос у него невольно дрожит.

Разумеется, дверь оказывается закрытой, когда ее пытаются дергать и толкать. Рупрехт опускает на пол свою установку, достает отмычку «Сезам, открой! ТМ» и вставляет ее в замочную скважину. Повертев ее туда-сюда, он снова дергает дверь. Она остается запертой.

— Гм, — говорит Рупрехт, поглаживая подбородок.

— В чем дело? — спрашивает Марио.

Ему не нравится этот коридор. Откуда-то доносятся механические шумы, а лодыжки холодит какой-то необычайно студеный сквозняк.

Рупрехт, ничего не отвечая, рассматривает зазубрины на отмычке, потом снова вставляет ее в скважину.

— Ну, что там? — повторяет Марио, переминаясь с ноги на ногу.

— Эта штука должна отпирать любой из обычных замков, — говорит Рупрехт и поворачивает отмычку туда-сюда.

— И она не работает?

— Похоже, мне никак не удается ее приладить…

— Но у нас нет времени! Попробуй еще что-нибудь!

— На нее даже гарантия есть, — уточняет Рупрехт.

— Доставай дрель, да и дело с концом!

— Но дрель шумит.

— Зато дрелью раз, два — и готово!

— Ну ладно, ладно… — Он выжидательно смотрит на Марио.

— Что? — удивляется Марио.

— Ну давай ее сюда.

— Я думал, она у тебя.

— У меня? С какой стати?

— Потому что у меня ее нет…

До обоих все доходит одновременно; Марио сутулится.

— Мне казалось, ты говорил, что планируешь взять дрель.

— Я собирался, — смиренно отвечает Рупрехт. — Просто дело в том, что, когда я составлял план, я еще не знал, как все будет происходить.

И тут они слышат голос. Судя по тембру, это женский голос, но он давно уже лишен всякой мягкости, он давно полон жути и мрака, его сопровождают звуки, напоминающие лязганье и щелканье множества призрачных ножниц… На миг они словно примерзают к полу, а потом Рупрехт мычит: «Бежим!» Марио не нужно повторять это дважды. Подхватив сумку с пола, он уже готов мчаться рысью по коридору, как вдруг его за локоть трогает рука…

— Что ты делаешь? — шипит Рупрехт.

Марио смотрит на него, едва не грохаясь в обморок от ужаса:

— Я? Бегу.

— Оно же движется вон оттуда, — говорит Рупрехт, моргая.

— Нет, оно идет оттуда…

Они замирают на месте, едва не вцепляясь друг в друга от страха, и настораживают уши. Ужасный источник хриплых, сухих, каркающих звуков неизбежно приближается к ним — и почему-то, видимо из-за странных особенностей здешней архитектуры, или из-за типа камня, использованного в кладке, или, может быть, из-за необычного изгиба коридора, он приближается с обеих сторон одновременно. Мальчишки беспомощно перешептываются. С каждой секундой температура стремительно падает, свет тускнеет; жуткий голос снова и снова твердит свои омертвелые латинские заклинания, как будто он навеки обречен повторять одно и то же, — и этот рок они вот-вот разделят с ним, когда обладательница этого голоса завернет сюда вон из-за того угла, или нет, из-за того, а может быть, даже сразу из-за обоих углов, и обнаружит здесь их — трясущихся…

А потом рука — ни один из них впоследствии так и не может вспомнить, чья же это была рука, но отчаянная рука хватается за ручку двери, и на этот раз дверь чудесным образом поддается. Не раздумывая ни секунды, они быстро проскакивают внутрь, затаиваются по другую сторону двери, прижав уши к дереву, а тот голос — теперь вдобавок сопровождаемый гадким звуком: что-то куда-то волокут, — проходит прямо мимо них, всего в паре дюймов (они не в силах подавить дрожь)… а потом удаляется, вернее, угасает, или даже, еще точнее, растворяется…

Как только голос умолкает, они сразу согреваются и смелеют; распрямившись, они стряхивают с себя пыль, прогоняют мысль о том, что кто-то из них хоть на секунду поверил, будто тот, кто там, снаружи, прошел, и была Монахиня-Призрак («Да я даже не верю в эту идиотскую Монахиню!» — «Я тоже не верю, нет!»).

К реальности их возвращает запах: будто чей-то палец, вдруг постучавший по плечу. Сильный и незнакомый, этот запах настолько пропитывает воздух, что едва ли не вытесняет его; они вдруг понимают, что давно уже слышали этот запах, только он был слишком разреженным, чтобы они обратили на него внимание. Какой бы загадочной новизной ни веяло в здешних коридорах, источник, средоточие этого запаха — здесь.

— Ну вот, кажется, мы и очутились в Запертой комнате, — говорит наконец Рупрехт.

— Ну да, — откликается Марио.

Тишина — тишина и темнота. Мертвые встают и ходят… грядущее становится утробой…

— Ну ладно, — говорит Рупрехт с напускной бравадой, — давай сыграем наше представление.

И он идет со своей установкой куда-то в сумрак; Марио спешит за ним, следуя за звяканьем в Рупрехтовой сумке и силясь не думать о тех легендах, о которых говорила сестра Найелла… И тут он его видит — видит синий труп девочки, подвешенный к балкам, болтающийся прямо перед ним!

К счастью, он слишком потрясен, чтобы кричать. А когда успокаивается, то до него доходит, что это вовсе не девочка, а только школьная блузка, висящая в воздухе.

Поднырнув под нее, он спешит дальше. Даже в темноте эта комната кажется значительно больше, чем они предполагали. По мере того как их глаза привыкают к темноте, они делают несколько других неожиданных открытий. Например — что комната совсем не пустая.

— Покажи-ка мне карту, — просит Рупрехт.

Поднеся ее совсем близко к лицу, он тщательно всматривается.

— Гм-м, — мычит он в задумчивости.

Сомнений нет: это то самое место. Но вместо паутины и растрескавшихся половиц здесь сушилки для одежды, стиральные машины, гигантские коробки со стиральным порошком.

— Это больше похоже на прачечную, чем на класс, — размышляет вслух Рупрехт.

Может быть, заброшенная прачечная? Однако спортивные майки с символикой Сент-Бриджид, юбки и джемперы, одни сухие, другие мокрые, сваленные в корзины или вывешенные на металлических рамах, — все это совсем не похоже на какое-то забытое старье…

Он снова сверяется с картой.

— Ты не слышишь какой-нибудь музыки, а? — спрашивает он Марио. — Какой-нибудь сверхъестественной музыки?

Марио не отвечает. Издав еще одно «Гм-м» — как бы хмурясь вслух, — Рупрехт пробирается дальше сквозь плотную гущу мокрых тряпок. Никаких признаков Иного мира здесь не видно; дойдя до конца комнаты, он совершает одно-единственное открытие: там стоят три огромных мешка, доверху заполненных женскими трусиками, ждущими стирки. Это кладет конец всем надеждам на успех операции, по крайней мере для Рупрехта…

— Нет здесь никакого Могильника! — выпаливает он. — Тут только горы девчачьего нижнего белья!

Какой-то звук снаружи. Кто-то идет! Эти голоса — недвусмысленно современные, полные жизни, чуть хрипловатые; наверное, такие голоса могут дружески переговариваться, заглушая дрожащий гул машин в прачечной…

— Нам надо скорей выбираться отсюда! — говорит Рупрехт. — Живо! Через окно!

Он отпирает задвижку и открывает форточку, он уже собирается протискиваться через нее, как вдруг замечает, что остался один.

— Марио!

Кинооператор и навигатор «Операции ‘Кондор’» словно прирос к месту и, будто впав в транс, пялится куда-то в пустоту.

— Марио! — кричит Рупрехт. — Что с тобой? Марио!

Голоса снаружи резко умолкают. Но Марио по-прежнему не отзывается. По его лицу расползается широкая довольная улыбка, будто он только что обнаружил черный ход, ведущий к Земле обетованной, а потом, издав короткий нечленораздельный звук, похожий на блеяние, он вырывается из рук Рупрехта и ныряет прямо в гору женского белья…

Скиппи вернулся. Остальных еще нет, они на своей операции; он идет в свою комнату, ни с кем не заговаривая. Теперь он знает, что ему делать, и не хочет зря тратить время. Он закрывает дверь, выключает все лампы, кроме настольной. Берет чистый лист бумаги из стопки, лежащей у Рупрехта на лотке принтера, и садится.

С двери на него пялятся защитные очки. Приз, полученный за победу в плавании, блестит и будит отрывочные воспоминания. Поездка по Терлсу на старом скрипучем автобусе. День тянулся как резина, натягивался все туже и туже до начала соревнований, а потом вдруг время с треском схлопнулось. На зрительских местах на стадионе пустоты, где нет мамы и папы. Зеленая подводная гостиница, комната, в которой невозможно уснуть, блестящие золотом цифры на дверях…

Скорее, Скиппи, скорее! Ты должен это сделать прямо сейчас!

Он как будто снова видит, как открывается дверь.

Давай же, давай!

Медленно открывается… Будущее уже обволакивает его своими струями, тянет его вперед, в…

Нет! Он хватает ручку. Он пишет: «Уважаемый тренер!»

Рупрехт так и не вернулся к отбою. Однако на следующее утро, когда Скиппи открывает глаза, он видит своего соседа — тот лежит в трусах поверх одеяла и глазеет на потолок с таким видом, словно потолок нанес ему кровную обиду.

— Ну, как все прошло? — спрашивает Скиппи.

— Не очень.

В волосах у него какая-то труха — наверное, сухие листья.

— Вы не побывали ни в каких высших измерениях?

— Нет.

— Вы не нашли Могильник?

— Нет.

У Скиппи появляется ощущение, что Рупрехт вовсе не горит желанием разговаривать на эту тему, и он оставляет его в покое. Однако за завтраком Деннис оказывается не столь терпеливым.

— Не понимаю, — говорит он озабоченно. — Вы что, не следовали карте?

Рупрехт, мрачно глядя в тарелку с едой, ничего не отвечает.

— Гм… Может, вам нужно было спросить кого-нибудь из монахинь? — задумчиво рассуждает Деннис. — Вы их не расспрашивали, Рупрехт? Вы не просили монахинь показать вам этот их Могильник?

У Рупрехта сужаются глаза, но он хранит молчание; затем дверь столовой открывается, и входит Марио. Увидев за столом Рупрехта, он останавливается.

— О! — говорит он и стоит в нерешительности рядом, как будто не зная, что делать дальше. Рупрехт, по-прежнему не говоря ни слова, буравит его долгим враждебным взглядом. Потом встает, не доев завтрак, из-за стола и выходит.

Когда он уходит, Марио наконец проливает некоторый свет на мрачное настроение Рупрехта. После того как они несколько «отвлеклись» (как именно — Марио не уточняет), их обоих едва не застигли в сент-бриджидской прачечной, и им едва удалось улизнуть, но потом пришлось еще два часа просидеть на дереве, спасаясь от собаки сторожа. (Одиссей, как выяснилось, уже сидел на дереве в результате более раннего инцидента, и сегодня утром ему пришлось обратиться в изолятор с жалобами на гипотермию и ушибы.)

— Но вас все-таки никто не видел?

— Нет. Но нам пришлось оставить там установку.

Теперь понятно, почему Рупрехт так злится. Обладать уникальным прибором для путешествия по всем измерениям — и вдруг оставить его в прачечной женской школы!

— Черт возьми, Марио, а вдруг монахини еще научатся им пользоваться, а потом заберут Нобелевскую премию себе?

— Да, именно так они и поступят, эти пролазы монахини, — раздраженно отвечает Марио.

— А что вы вообще делали в этой прачечной? — спрашивает Скиппи.

— Мы следовали карте, — отвечает Марио. — А карта показывала, что Могильник находится там.

— Странно, — говорит Деннис, качая головой. — Неужели сестра Найелла ошиблась? Теперь, наверно, мы уже никогда этого не узнаем.

— Но ведь Рупрехт может собрать новую установку — разве нет? Она же вроде из одной фольги была сделана.

— Проблема в том, что у него не осталось чертежей. Он делает исходную модель, а потом постоянно изменяет ее, но ничего не записывает. Поэтому изготовить точную копию невозможно.

Позже, в тот же день, Рупрехт подходит к Скиппи. Лицо у него возбужденное.

— Я придумал безотказный план, как забрать мою установку из Сент-Бриджид, — сообщает он. — Я назвал его «Операция ‘Сокол’».

Скиппи смотрит на него недоверчиво.

— Это твой последний шанс попасть туда, на первый этаж!

— Нет уж, Рупрехт, после того что у вас вышло в прошлый раз, — нет.

— То была «Операция ‘Кондор’». Это — «Операция ‘Сокол’». Это совершенно другая операция!

— Извини.

Рупрехт уходит агитировать других.

Хотя Скиппи и жалеет своего соседа по комнате, не может он отрицать и того, что у него лично выдался отличный день. Когда он проснулся сегодня утром, его уже поджидало воспоминание о вчерашнем вечере — будто золотая монета, спрятанная под подушкой, и когда он думает об этом, а думает об этом он каждые несколько секунд, то расплывается в глупой улыбке.

— Ты опять ее целовал, да? — Деннис находит нетипично счастливое состояние Скиппи несколько тревожным и даже несколько оскорбительным.

— Ну, Скиппи, — вдруг изумляется Джефф, — это ведь значит, что она — твоя девушка. Черт возьми — у тебя есть девушка!

А потом, когда начинается обеденный перерыв, Скиппи выходит с урока математики и натыкается прямо на Карла.

Почему-то после вчерашней драки Скиппи вообще ни разу не вспоминал о нем и даже не задумался о том, что будет, когда их пути снова неизбежно пересекутся. Зато, судя по тому, как ребята сразу застывают вокруг него, по тому, как сгущается атмосфера в коридоре, он понимает, что они-то ждали этого момента все утро. И все, что он сейчас может, — это приготовиться к нападению: может быть, к внезапному удару под дых, или к коварной подножке, или к быстрому движению коленом в пах…

Но нет: похоже, Карл его вообще не замечает; он просто проходит мимо, как старая матерая акула проплывает мимо разноцветных косяков мелкой рыбешки, не замечая свиста и гогота, адресованного его удаляющейся спине.

Сегодня на уроке истории Говард-Трус (у которого такой вид, как будто он очень давно не спал, не мылся и не брился) только и говорит что о предательстве.

— К этому, по сути, и сводилась вся война. Богачи предавали бедняков, сильные — слабых, и прежде всего старики — мальчишек. «За что в могиле мы — юнцы? Виновны в том отцы-лжецы!» — вот как сказал об этом Редьярд Киплинг в одной эпитафии. Молодым людям рассказывали всевозможные басни, лишь бы убедить их пойти воевать. Разумеется, рассказывали не только их отцы. Учителя, правительство, пресса. Все лгали о причинах этой войны и об истинной сущности войны. О служении родной стране. О служении королю. О служении Ирландии. О том, что это делается во имя чести, во имя мужества, ради маленькой Бельгии. А там, на других берегах, молодым немцам твердили то же самое. Когда они попали на фронт, их снова предавали: некомпетентные генералы, которые посылали их под пулеметный огонь — одну массу юнцов за другой; газеты, которые, вместо того чтобы рассказывать правду о войне, мололи всю эту чушь о бравых солдатах, идущих на смерть ради славы, чтобы все это побоище выглядело чередой настоящих приключений и подвигов, тем самым заманивая на поле брани новых юнцов. Предательство продолжалось и после войны. Рабочие места, которые обещали сохранить уходившим на фронт, куда-то таинственно исчезли. Солдат называли героями, увешивали медалями, однако никто не хотел брать «попорченный войной товар». Друг Грейвза, Зигфрид Сассун, называл войну «подлым фокусом, которым обманули меня и мое поколение»…

— Тебе не показалось, что он какой-то развинченный, а? — спрашивает потом Марио Денниса.

— Вот подожди, скоро он принесет в класс солдатскую форму, и мы все двинемся к Сомме, — говорит Деннис и, вынув свой журнальчик, перемещает Говарда пятью графами выше в своем списке «Победителей в соревнованиях по нервным срывам», так что он оказывается как раз за братом Джонасом и мисс Тимони.

— Предательство, — тихонько бубнит Рупрехт и останавливает взгляд на Деннисе.

— Что такое?

— Да ничего, — беспечно говорит Рупрехт. — Мне просто нравится произносить это слово. Предательство. Предательство.

— В чем дело, дубина?

— Предательство, — повторяет Рупрехт. — Какое звучное слово, не правда ли? Предательство…

— Заткнись, Минет! Еще не хватало, чтобы ты меня винил за то, что посеял свою дурацкую установку!

— Ребята, ну хватит вам, — умоляюще говорит Джефф. — Через два часа прослушивание.

Это так. И к четырем часам у дверей спортзала собралось нечто вроде музыкального зверинца. Фолк- и рок-группы, хоры и квартеты, танцоры — и чечетки, и брейка; здесь распевает гаммы и Тирнан Марш, четвероклассник, который выступает на всех официальных мероприятиях, демонстрируя свой ангельский тенор, хотя среди школьников он куда более известен склонностью поедать собственные струпья; здесь и Роланд О’Нил, великолепный бас из «Функулуса», слегка дрожит в своих розовых лосинах под неприязненным взглядом Джона Мэнлора, волосатого первого голоса «МЭНЛОРА», у которого самые внушительные бакенбарды во всей школе; здесь и Титч Фицпатрик, который в сотый раз пробегает свои заготовки для конферанса и делает вид, будто не замечает откровенной усмешки на лице своего соперника по жанру, Гари Тулана, и будто не слышит его не всегда достаточно тихих замечаний, например: «Что он там собирается делать — подгузники, что ли, на сцене менять?» Как раз перед квартетом Ван Дорена в очереди стоит Тревор Хикки, он же Герцог. Не имея при себе никаких музыкальных инструментов, он глядит куда-то в пустоту и, похоже, репетирует речь, бормоча себе под нос: «…с незапамятных времен… наш древнейший и непобедимый враг…»

Джефф краем уха улавливает обрывки его тирады, и наконец любопытство побеждает:

— Слушай, Тревор, а где твой инструмент?

— Потрясет и изумит... Что? У меня не музыкальный номер.

— Не музыкальный?.. — повторяет Джефф, и тут наконец до него доходит: — Ты что, собираешься показывать номер с «Дьяблос», а?

— Э-э-э… М-м-м…

Джефф смотрит на Тревора со смешанным выражением ужаса и тревоги.

— Ты подумай, — говорит он немного погодя. — Понимаешь, там же Автоматор…

— М-м-м…

То, что Тревор постоянно переминается с ноги на ногу, лишь отчасти объясняется волнением: дело еще и в том, что и перед сном, и на завтрак он съел пять банок горошка, чтобы накопить достаточное количество кишечных газов, или, как он это называет, «энергии».

— Ну просто, тебе не кажется, что этот рождественский концерт будет чем-то вроде семейного представления, а?

— А что? У тебя в семье никто не пукает? — ополчается вдруг Тревор.

— Ну уж газы-то точно никто не поджигает…

— Вот в этом-то и вся красота моего номера, — прерывает его Тревор. Глаза у него блестят, он очарован мифом собственной выдумки. — Я превращаю досадные телесные отправления в магическую встречу разных стихий — ведь об этом мечтает весь мир…

А рядом стоит Брайан «Джикерс» Прендергаст и с тревогой слушает эту дичь. Из-за смехотворной истории с установкой и могильником квартет в последнее время совсем мало репетировал; и, как будто этого недостаточно, похоже, между Рупрехтом и Деннисом вновь вспыхнула старая вражда, причем сильнее, чем раньше. Рупрехт сказал Джикерсу, что беспокоиться не о чем, опус совсем несложный, они должны справиться, — но ведь это не ему придется глядеть в лицо родителям Джикерса, если вдруг их номер не попадет в концертную программу!

— Следующий!

Дверь распахивается, и оттуда выбегает Гаспар Делакруа, создатель и единственный исполнитель номера «Воробушек; Гаспар Делакруа поет песни Эдит Пиаф», сдергивая с головы парик и что-то ворча про обывателей. Патрик «Всезнайка» Нунан и Оэн «Мастер-Секзекутор» Флинн нервно переглядываются, а потом, шумно вдохнув, делают важные «сценические» лица и шагают в зал.

Спортзал совершенно пуст, если не считать единственной школьной парты, поставленной прямо посередине зала. За партой сидят Автоматор и отец Лафтон, музыкальный руководитель концерта; Труди, жена и.о. директора, стоит рядом и держит наготове папку с записями.

Ребята поднимаются на сцену, позвякивая золотыми цепями, бестолково топчутся, о чем-то загадочно переговариваясь. А затем под оглушительный барабанный бой, от которого вибрирует весь зал, начинают скакать по полу, делая руками непонятные знаки. Широченные штанины полощутся вокруг них как паруса, а Всезнайка хватает микрофон;

— У меня ГЛАЗА — как лучи рентгена, но на ней ШТАНЫ из свинца, значит, взять ее за ЗАДНИЦУ…

— Следующий! — доносится вердикт комиссии, прежде чем у Секзекутора появляется возможность в первый раз по-настоящему грязно выругаться.

На мгновение ребята застывают, будто приросли к полу, в совсем не подобающих гангстерам обиженных позах, под глумливый бой барабанов, все еще льющийся из стереомагнитофона, а потом они, выдернув вилку из розетки, неуклюже сбегают со сцены и, опозоренные, направляются к выходу.

— Ради бога, объясните мне, что это было? — спрашивает Автоматор, как только они выходят.

Труди всматривается в свои записи:

— «Оригинальное произведение».

— Угу, старое доброе оригинальное произведение, — угрюмо говорит Автоматор. — Когда у меня случались проблемы с водопроводными трубами, они бурчали так же музыкально, как эти парнишки.

— Ну, хоть их музыка и грубо обтесана, ей не откажешь в некоторой живости, — вставляет свое слово отец Лафтон.

— Падре, я ведь уже говорил: в этом концерте нет места для чего бы то ни было грубо обтесанного. Это не тот случай, когда «каждый старается как может». Мне нужен профессионализм. Я хочу, чтобы этот концерт прославил имя Сибрука, показал всем, какие у нас приоритеты.

— Образование?

— Качество, черт подери! Бренд на самой вершине верхнего сегмента рынка. Видит бог, сделать это будет нелегко. Я все серьезно обдумал и решил, что отбирать нужно других ребят, талантливых, чтобы нам не пришлось опускать занавес уже через полчаса…

— Я не уверен, что это будет вполне… э-э… в духе, — бормочет отец Лафтон.

— Просто возникла такая мысль, падре, просто мысль. Кстати говоря, у меня появилась еще пара идей, и я хочу подбросить их вам. Вот первая идея: а что, если нам подключить к программе брата Джонаса? Ну, понимаете, чтобы он представлял Африку? Разные народы, которым помогал там орден Святого Духа, яркое будущее, которое всех их ждет, если они вольются в ряды христиан, и все такое.

— М-м-м, м-м-м. — Склоненная голова отца Лафтона из вишнево-розовой делается пурпурной.

— Может быть, он наденет традиционный африканский наряд, скажет несколько слов благодарности на языке какого-нибудь племени. Я хочу напомнить людям о том, что за спиной у этой школы долгая, непрерывная история благотворительных деяний.

— А позвольте спросить: деньги от этого концерта пойдут на нужды Африки?

— Ну, мы еще не решили, как именно ими распорядиться. Старый корпус 1865 года постройки нуждается в реконструкции. Ну, вот я изложил вам одну идею. А вторая вот какая: отче, что приходит вам в голову, когда вы слышите это слово? — Автоматор делает драматическую паузу, а потом, сделав движение пальцами, произносит: — DVD.

Отец Лафтон моргает.

— DVD?

— Ведь памятный концерт — для того, чтобы что-то осталось в памяти, верно? А есть ли лучший способ сохранить что-то в памяти, чем DVD с записью памятного концерта? Позвольте я изложу вам свою идею. Когда вы устраиваете подобное мероприятие, родители учеников приходят с видеокамерами, желая запечатлеть это событие. Психология толпы двадцать первого века: люди желают запечатлеть спектакль, желают владеть им. Можно называть это побочным эффектом позднего капитализма, можно называть это попыткой побороть несказанную быстротечность жизни. Не важно. А важно то, что в эти драгоценные моменты все они желают заснять своего малыша. И вот я о чем в связи с этим думаю. Мы сами заснимем весь концерт, и тогда вместо неряшливой записи, сделанной дрожащей рукой, с кашлем тетушки Нелли и с соседским шуршаньем шоколадками, папаша малыша получит профессионально отснятую, обработанную цифровой техникой запись на DVD, чтобы она оставалась в его вечном владе… Да-да, продолжай.

Последние слова адресованы Тревору Хикки, который уже несколько минут стоит на сцене с застывшим выражением лица. Теперь тот поспешно начинает свою речь:

— Дамы и господа, тот подвиг безрассудной храбрости, который вы сейчас увидите, потрясет и изумит вас. Огонь — древнейший и непобедимый враг человека…

— Я кое-что выяснил — парочка наших выпускников работает в этой области, так вот, они говорят, что можно выпустить диски, запись обойдется примерно центов в пятьдесят за штуку. Ну, еще упаковка, обложка, на это тоже кое-что уйдет. Основное — это сама запись: освещение, прокат камеры, микшерский пульт, оплата услуг специалистов. Но сколько мы ни потратим, все вернется к нам в десятикратном размере. Вы только подумайте: такой DVD — идеальный рождественский подарок! И все дядюшки, бабушки и четвероюродные родственники — все они получат по диску!

— Древнегреческий философ Гераклит считал, что все на свете состоит из огня, — продолжает Тревор.

— И им будет очень приятно, потому что они не только получат запись отличного рок-н-ролла в исполнении музыкантов классической выучки, опус для валторны высочайшего уровня, патриотическую балладу на нашем родном ирландском языке и многое-многое другое, имеющее столь же высокое историческое значение, но и будут знать, что потраченные деньги станут инвестицией в будущее Сибрука — да-да, это важно, пометь, Труди, — кусочек истории, инвестирование в будущее… Господи, да что этот парень делает? Ты что такое творишь, а, чтоб тебя черти взяли!

Изумленное лицо Тревора Хикки выныривает из-за его круглого зада, который обращен к залу и к которому приставлена спичка. Артистические навыки покинули Тревора, и он принимается бормотать заготовленную речь заново, с начала:

— Дамы и господа, тот подвиг безрассудной храбрости, который вы сейчас увидите, потрясет и изумит вас…

— Черта с два! — Автоматор, одним прыжком очутившийся на сцене, хватает Тревора Хикки и спихивает его вниз по ступенькам. — Завтра в девять утра — ко мне в кабинет, — рычит он вдогонку мальчишке, вышвырнув его за дверь. — Если тебе так нужно, чтобы кто-то подпалил тебе задницу, ты обратился по верному адресу. Исключим из школы на неделю — посмотрим, как это тебя потрясет и изумит.

Отряхивая руки, с кирпичным лицом Автоматор возвращается к столу.

— Понимаете, это как раз то, против чего мы здесь выступаем. Разве так следует чтить Деса Ферлонга? Разве так следует благодарить человека, который сорок два года служил ордену Святого Духа? Чтобы какой-то шутник пускал ветры и поджигал их прямо на сцене?

— Нет-нет, — восклицает отец Лафтон, — конечно, так нельзя…

— Разумеется, черт возьми! — Автоматор, все еще кипятясь, заново усаживается за стол. — Это непременно будет вечер с качественными музыкальными номерами, даже если мне самому, лично придется пропеть все до одной песни. Ладно, кто там следующий? А-а! — Он светлеет лицом, когда в двери показывается квартет Ван Дорена. — Что они играют, отче?

— Канон ре-мажор Пахельбеля, — отвечает отец Лафтон, а потом, после нескольких мгновений внутреннего колебания, прибавил: — Возможно, вам знакома эта музыка по новому ролику, рекламирующему «ситроэн-оспри».

Автоматор кивает.

— Качество, — комментирует он, откидываясь на спинку стула.

Поначалу квартет кажется немного развинченным: между валторной и фаготом, похоже, остается какой-то зазор, да и альт звучит не слишком-то хорошо. Но затем треугольник вносит порядок в общее звучание, а Рупрехт — довольно громко велев фаготу: «Играй помедленнее», — выводит всю четверку к успокоительному кружению канона. По мере того как разворачиваются эти круги, повторяя и разрабатывая тему медленно нисходящей гармонии, на остроконечном розовом лице отца Лафтона появляется умиротворенное выражение, а рядом с ним, наверное бессознательно, Автоматор бормочет: «‘Ситроэн-оспри’… миля за милей… один из лучших автомобилей своего класса».

Амулет… он спас меня.

Джед стоит на коленях на берегу реки. А из воды на него смотрят блестящие глаза принцессы. Река течет сквозь ее прозрачный образ, покрывая его рябью и дрожащими искорками света. Между ними, свешиваясь с его колен, виден амулет в виде арфы, наделенный силой превращать пламя демона в теплые мирные звуки музыки; он поворачивается медленно, как колыбельная, как листок в памяти сильного ветра.

Твое сердце — вот что спасло тебя, джед.

Слова, которые она говорит, приносят на поверхность воды пузырьки (по одному слову в пузырьке): чтобы сложиться в целую фразу, они выстраиваются в ряд. Принцесса показывается из темницы, где она вморожена в лед: на это ей магии хватает. А внутри бледного изображения ее лица чуть видно его отражение, как будто они превращаются друг в друга.

Ночь. На горизонте — там, куда полдня скакать на коне, с горного склона исчезла тень от замка. После того как убиваешь Огненного Демона, стены рушатся и вся долина пестрит — и не только цветами, папоротниками и деревьями, но и мышами — полевыми и летучими, червяками, лягушками, лебедями и утками, оленями и лошадьми, которые появляются из угла твоего глаза, все разом, в серебристой чаще света, где туча отступает и выходит луна.

ТЫ ПОДХОДИШЬ К КОНЦУ ПРИКЛЮЧЕНИЙ, ДЖЕД! ТЕБЕ ОСТАЛОСЬ ПОБЕДИТЬ ВСЕГО ОДНОГО ВРАГА! Ее глаза мерцают вместе с рекой, вспыхивают ярче, а потом тускнеют, как метеор. НО ЭТО БУДЕТ САМАЯ СТРАШНАЯ БИТВА. МНЕ БЫ ОЧЕНЬ ХОТЕЛОСЬ БИТЬСЯ РЯДОМ С ТОБОЙ. НО, ДЖЕД… СЕРДЦЕ — ЭТО ДВЕРЬ В ДРУГОЙ МИР, И КОГДА ОТКРЫВАЕШЬ ЕГО, ОНО НИКОГДА БОЛЬШЕ ПО-НАСТОЯЩЕМУ НЕ ЗАКРЫВАЕТСЯ. ПОЭТОМУ, ХОТЯ ТЫ НЕ БУДЕШЬ ВИДЕТЬ МЕНЯ… Я ВСЕГДА БУДУ С ТОБОЙ.

И тут опять ее голограмма как-то оживает, хрупкий образ отделяется от поверхности воды, бледная рука поднимается и тянется, чтобы коснуться его щеки…

Стоп: коснуться его щеки?

Скиппи, сидящего на полу своей комнаты, сотрясает новый, более слабый толчок, пробегая ледяными искрами по рукам, доходя до кончиков пальцев.

Что произошло только что?

ДО СВИДАНЬЯ, ДЖЕД. УДАЧИ ТЕБЕ. Принцесса снова безмятежно смотрит на него из воды, окруженная плавающими локонами золотых волос. Скиппи собирается с силами, закрывает рот, еще раз берется за пульт; ее грустные глаза с длинными ресницами еще миг глядят на него, и она медленно пропадает, растворяется во тьме.

В следующий же миг в дверь стучат. Мотнув головой, Скиппи идет открывать.

На пороге, заполняя собой весь дверной проем, стоит тренер.

Дэниел, говорит он. Я хочу с тобой переговорить.

Лицо у него не сердитое, оно вообще лишено выражения. В руке у него сложенный белый листок бумаги.

Можно войти?

Из комнаты отдыха доносится стук-стук мячика по теннисному столу, слышно, что по телевизору показывают повтор «Спасенных колоколом». А потом дверь закрывается, и тренер оказывается внутри.

Эта комната слишком мала для него, он здесь смотрится странно. Он медленно крутит головой, оглядывая кровати, столы, книги, компьютер. Наверное, ему все должно казаться маленьким и хрупким, как игрушечные предметы в детской игре.

Ты сегодня не пришел на тренировку, говорит тренер.

Скиппи глядит в пол.

Тебе нельзя пропускать занятия, Дэниел, ведь до соревнования осталось совсем мало времени. У нас только два дня на подготовку. Ты нехорошо себя чувствовал? Да? Тебе было плохо?

Пол, пол, пол, пол.

Тело тренера поскрипывает и меняет положение. Дэниел, я сегодня получил вот это. Хруст разворачиваемой бумаги — будто звук лезвия падающей гильотины.

Уважаемый мистер Рош, с сожалением сообщаю вам, что по личным причинам я больше не смогу приходить на тренировки и участвовать в соревнованиях по плаванию. Приношу извинения за доставленные неудобства, искренне ваш, Дэниел Джастер.

Бумага снова складывается. Пальцы тренера снова и снова разглаживают ее, двигаясь туда-сюда вдоль складок.

Это ты написал, Дэниел?

Я не сержусь на тебя. Откровенно говоря, я совершенно сбит с толку. Но это действительно ты написал?

Если ты сейчас не опровергнешь этого, я решу, что это письмо написал ты.

Хорошо. Мы выяснили хотя бы это. Теперь встает вопрос: почему? Почему, Дэниел? После такой подготовки, после всей этой работы? Когда до соревнований остается всего три дня? Почему ты хочешь так поступить со своими товарищами по команде? Почему ты хочешь так поступить с собой? Да как только…

Извини, извини. Обещаю: я не буду сердиться. Я просто… Ну как ты не понимаешь? Неужели тебе невдомек? У меня просто в голове не укладывается — как это один из моих лучших атлетов вдруг выпадает из команды в последний момент, да еще и без всяких объяснений?

За дверью, в коридоре, слышен шум шагов. Тренер поворачивается и ждет, пока шаги стихнут. Вдруг он видит крестик на календаре. Этот крестик — что он помечает? День соревнований?

Значит, когда ты ставил этот крестик, ты собирался поехать на соревнования. И это было еще не так давно. Хорошо. Теперь нам нужно выяснить, что произошло между тем днем, когда ты поставил крестик, и тем, когда ты написал это письмо.

Мне нужно объяснение, Дэниел. Если таково твое решение, обещаю уважать его, но только если ты дашь мне какое-то объяснение. Уж хотя бы это ты должен сделать.

«Личные причины», о которых ты пишешь… Ты можешь сказать мне, что стоит за этими словами?

Это же я, Дэниел, я, твой тренер. Не забывай: я твой друг. Ты можешь со мной поговорить.

Что у тебя на уме, дружок? Тебе кажется, что тренировок слишком много? Они утомляют тебя, мешают заниматься другими предметами?

Тебя обижают другие ребята? Сидхарта и Гаррет?

Что-то дома не в порядке?

Что-то с твоей мамой?

Дэниел, если у тебя правда есть какая-то серьезная причина, ты должен мне сказать. Когда держишь все в себе, это ни к чему хорошему не приведет. Я за тебя беспокоюсь.

Или это из-за меня?

Дэниел, признаюсь тебе, что твое молчание тяготит меня. Мне делается очень, очень нехорошо от твоего молчания.

Ты хоть слушаешь меня?

Может быть, это из-за чего-то, что произошло в Терлсе?

Да, из-за этого?

А что там произошло, Дэниел?

Что, по-твоему, там произошло?

Секунды проходят одна за другой, тебе странно, что они вот так просто пробегают, но они пробегают себе, а ты все еще на прежнем месте, вы двое в этой крошечной комнатке, секунда, еще секунда, еще, еще…

Вдруг на столе начинает звонить и вибрировать телефон.

Оставь, потом ответишь!

«Звонит Лори»

Положи телефон. Лицо у тренера совсем побелело.

Скиппи кладет телефон обратно.

Дэниел (загибая и разгибая пальцы), если ты не хочешь разговаривать, я не могу тебя заставить. Но мне кажется, что ты сейчас совершаешь серьезную ошибку — ошибку, о которой ты потом еще горько пожалеешь. И вот что я предлагаю сделать. Я предлагаю порвать это письмо…

Вжик, вжик, вжик, и на пол падают длинные белые треугольники.

…а мы продолжим с того самого места, где остановились. Завтра ты придешь на тренировку, в субботу ты примешь участие в соревнованиях, которые мы запланировали еще несколько месяцев назад, а потом, когда мы немного передохнем, — потом мы разрешим любые трудности, с которыми ты столкнулся.

Что скажешь на это, Дэниел?

Могу я истолковать твое молчание как «да»?

С трудом согнув колени, чтобы сесть на корточки и взглянуть тебе в лицо снизу: послушай, дружок, я не знаю, что у тебя творится в голове. Только догадываюсь, что что-то серьезное, раз ты так поступаешь. Но что бы ни случилось, я надеюсь, ты все равно сможешь… Надеюсь, ты знаешь, что ты всегда можешь мне довериться, можешь рассказать обо всем… о чем тебе трудно рассказать другим.

Глаза: хлоп, хлоп…

Хорошо. Голова тренера на миг опускается, а потом поднимается вместе с телом. Хорошо.

Дверь за ним закрывается. Триллионы частиц закипают в голове у Скиппи, рубашка липнет к спине — насквозь мокрая от холодного пота, словно он только что плавал в арктических водах, словно он проплыл тысячу миль, настолько изнурены его мускулы. Таблетки под подушкой — уже устаревшие, а на стене — Рупрехтова карта Луны: миллион достопримечательностей, куда хорошо бы попасть. А потом:

Лори?

Привет, диджей, я только что тебе звонила.

Знаю, извини, я просто разговаривал с учителем. А ты что делаешь?

Да так, ничего особенного. Голос Лори звучит на фоне уютных домашних звуков: шум телевизора, теплые комнаты с открытыми дверями. Это Дэниел, говорит она кому-то в сторону. Папа говорит, было бы неплохо, если бы ты зашел к нам на следующей неделе, снова в трубку сообщает Лори. Он вспомнил еще какие-то скучные истории из своего школьного детства. А ты что сейчас делаешь?

Ничего. Ах да! Знаешь — я бросил плавание.

Правда? Когда?

Сегодня. Только что.

Вот это да! О, Дэниел, я так рада за тебя. Мне показалось, что тебе это совсем не нравится.

Так оно и есть. Просто мне нужно было, чтобы кто-нибудь подтолкнул меня к этому.

Я рада, что это сделала.

Я тоже рад.

Ну тогда как насчет пятницы — хочешь встретиться? — спрашивает она.

Ну конечно!

Отлично!

Залив Радуги, Залив Любви, Залив Гармонии! Он уже и думать забыл о тренере, он уже далеко-далеко — на Луне! Озеро Счастья, Озеро Надежды, Озеро Радости — он зажмуривает глаза, он невесомо парит по простору серебряной ночи —

Ребята наконец перестали ждать возвращения мисс Макинтайр. Теперь банки из-под кока-колы и бумага летят в мусорные ящики вместе со всем остальным; все снова безудержно пользуются лаком для волос и дезодорантами; китайское правительство строит что пожелает: ученики Сибрукского колледжа его больше не донимают.

Если бы и Говард мог все позабыть так же легко! Но нет: она мучит его днем и ночью, мурлыча ему с освещенной луной палубы океанского лайнера, сквозь гирлянду чужих мускулистых рук; подмигивая ему из широкой кровати с пологом на четырех столбиках, где она лежит в объятиях своего безликого жениха. Порой ревность является Говарду в обличье ярости: да как она могла солгать ему вот так?! Да как она могла солгать самой себе вот так?! И в одиночестве, в темноте, он сжимает кулаки, обрушиваясь с оскорблениями на нее прямо на палубе воображаемого корабля. А порой он так сильно тоскует по ней, что едва выносит боль разлуки.

Но одновременно его осаждают и другие воспоминания. Помимо его воли, его ум начал заполнять пустоты, оставшиеся в квартире и имеющие форму Хэлли. Вот он зачитывается допоздна на кухне — и вдруг ловит себя на том, что ждет, когда она войдет: он почти видит ее — она в пижаме, трет глаза и спрашивает, чем он занят, а потом, не дослушав ответа, погружается в изучение содержимого холодильника. Вот она у плиты, взбивает яйца для омлета; вот она проходит через гостиную и перешагивает через его ноги, когда он смотрит телевизор; вот она сидит за компьютером, с сигаретой в руке и сосредоточенно изучает какой-то корпоративный сайт; вот она чистит зубы перед зеркалом, пока он бреется… Вскоре квартира заполняется тысячами разных призраков Хэлли, а еще миллион мельчайших подробностей дожидается своей очереди — какие-то новые черточки, на которые сам Говард никогда раньше сознательно не обращал внимания. Все это всплывает как-то само собой, без какой-либо эмоциональной «звуковой дорожки»; эти воспоминания не задевают в нем глубоких чувств, не вызывают какой-либо реакции, в которой он мог бы точно опознать или любовь, или чувство потери, — они просто здесь.

Фарли говорит, что все это напоминает ему один анекдот.

— Отлично, Фарли. Именно это мне, наверное, и поможет.

— Ну, я тут ни при чем, просто напоминает анекдот, и все тут. Рассказать или не надо?

Говард жестом показывает, что согласен слушать.

— Ну ладно. Входит человек в бар — и видит, неподалеку от него сидит парень с малюсенькой головой, каких и не бывает. Тело у него нормальное, а голова не больше бильярдного шара. Он старается не глазеть на него, но вскоре не выдерживает, подходит к тому парню и говорит: «Извините, если вам покажется грубым мое любопытство, но не могли бы вы объяснить — что случилось с вашей головой?» И мужик с крошечной головкой рассказывает ему высоким, резким голосом, что много лет назад, еще во Вторую мировую войну, он служил во флоте. «В мой корабль попала торпеда, и все мои товарищи утонули, — рассказывает он. — Я бы тоже утонул, но только, когда я уже пошел ко дну, меня обхватили чьи-то руки и стали тянуть наверх. Очнувшись, я обнаружил, что лежу посреди океана, а мне делает искусственное дыхание прекрасная русалка. Я понял, что это она спасла мне жизнь, и спросил, чем мне отблагодарить ее. Она ответила, что ей ничего не нужно. „Но что-то же я могу для вас сделать“, — настаивал я. „Нет“, — ответила она. Но ее так тронула моя благодарность, что она решила исполнить три моих желания. Ну, я ничего особенного не желал — разве что оказаться дома, подальше от этой проклятой войны. Я сказал ей об этом, она щелкнула пальцами — и вот мы уже вблизи берега, и я вижу собственный дом, где меня ждут родные. „А еще что?“ — спросила она. „Вы уже столько сделали для меня, чего же еще мне просить? — сказал я. — Ну разве что немного деньжат, чтобы как-то перебиться на первых порах?“ Она щелкнула пальцами — и вдруг мои карманы раздулись от денег. „Выполнено, — сказала она. — Отныне вы никогда не будете нуждаться. А какое ваше третье желание?“ На этот раз я думал долго и упорно, — рассказывает солдат, — и продолжал плыть рядом с ней. Наконец я сказал: „Не хочу показаться слишком нахальным. Но вы не только спасли мне жизнь, вернули меня с войны на родину и сделали меня богатейшим человеком, о чем я никогда и не мечтал. Вы еще и самая пленительная красавица, какую я только видел в жизни. Я знаю: вы вернетесь в океан, а я — на сушу, и мы больше никогда не увидимся. Но прежде чем это случится, я бы больше всего на свете желал один-единственный раз переспать с вами. Это мое третье, и последнее, желание“. Русалка опечалилась. „Боюсь, как раз это желание я никак не смогу выполнить, — сказала она. — Ведь я русалка, а вы человек, и нам невозможно познать друг друга плотски“. — „Правда?“ — спросил я. Она с сожалением кивнула. Тогда я подумал еще немного. „Ну ладно, — сказал я, — а как насчет маленькой головы?“»

Проходит несколько секунд, прежде чем Говард понимает, что анекдот закончился.

— И это все? — спрашивает он. — Значит, я похож на того идиота с крошечной головкой — так, что ли?

— Мне просто вспомнился этот анекдот, — протестует Фарли. — Потому что знаешь как говорят? Мечтай осторожно, а то как бы твои мечты не сбылись.

— Да я разве об этом мечтал? Я же не мечтал о том, чтобы у Орели Макинтайр оказался жених и она про меня думать забыла! Какого хрена я стал бы о таком мечтать?

— Не знаю, Говард. В самом деле — зачем тебе о таком мечтать?

Тут открывается дверь, и Говард, ссутулившись, скрывается за газетой: в учительскую протискивается Том. Каждый год в ноябре, когда приближается очередная годовщина того происшествия в карьере, тренер делается все более угрюмым. Но в этом году Говарду кажется, что он ощущает исходящую от Тома ярость, словно благородный спортсменский фасад вдруг дал трещины; Говард как бы забирается Тому в голову: он словно сам разделяет бешеное желание Тома броситься всем своим увечным телом на Говарда и колотить его до тех пор, пока Говард не сделается таким же калекой, как Том. Иногда ему даже хочется, чтобы тот так и поступил — для полной ясности.

— Как дела, Том? — окликает его Фарли.

Тренер бурчит что-то на ходу, направляясь к своему шкафу.

— Чем озабочен? — невинным тоном спрашивает Фарли, видя, как подпрыгивает живот Говарда.

— Много хлопот, — неохотно отвечает Том. — Пытаюсь уладить дела с поездкой на соревнования. Десять мальчишек в команде, а в ближайшей гостинице есть только четыре номера.

— А ты клади их всех к себе в постель, — советует Фарли. — Будете согревать друг друга холодными зимними ночами.

— Очень смешно, — говорит Том без всякого выражения. — Потрясающе забавная шутка.

Сунув в задний карман несколько конвертов, он снова хромает по направлению к двери.

— Когда-нибудь, — говорит Говард, снова опуская газету, — этот парень сорвется с цепи. И набросится на меня.

— Говард! Богом клянусь — у тебя воображение, как у Стивена Кинга, — говорит Фарли.

— Тогда почему он всю неделю смотрит на меня так, будто вот-вот выпустит мне кишки?

— Да потому что ты параноик, у которого слишком много свободного времени. Слишком много свободного времени — и крошечная-крошечная головка.

В четверг на доске объявлений вывешивают программу концерта. Квартет Ван Дорена включен в список участников, к несказанному облегчению Джикерса; он отходит от доски, утирая пот со лба.

— Нас взяли? — с волнением спрашивает Оэн «Мастер-Секзекутор» Флинн, стоя на задах толпы, изучающей доску.

Патрик «Всезнайка» Нунан еще раз просматривает список, а потом, нахмурившись, отворачивается:

— Нет.

— Не взяли? — Оэн поражен.

— А чего ты удивляешься, приятель? — взмахивает руками Патрик. — Ты погляди на программу: там же сплошь одни белые!

— Эй, Скип, а что это там за записка с твоей фамилией?

— Что такое? — Даже привстав на цыпочки, Скиппи не видит доску.

— Держи… — Джефф тянется поверх скученных голов, а потом передает Скиппи белый конвертик с гербом школы.

— Меня отправляют на воспитательную беседу. — Скиппи изучает адресованный ему листок. — С отцом Фоули.

Услышав это имя, все прикладывают руки к ушам:

— С отцом каким?

— Как-как?

— Говорите погромче, молодой человек!

— Почему они посылают меня на воспитательную беседу?

— Тебя вывели на чистую воду, Скиппи, — подтрунивает над ним Деннис, назидательно тряся пальцем. — Они все про тебя знают.

— Может, они пронюхали про Кондора, — хмурится Рупрехт. — Скиппи, если кто будет спрашивать, говори, что я был всю ночь в комнате, помогал тебе по математике. Сохраняй спокойствие. Они ничего не могут доказать.

Не могут? На уроке немецкого его тревога все нарастает. Может, они прознали про него и Лори? Может, им не нравится, когда ученики заводят подружек? Он отправляет Лори эсэмэску — просто чтобы сказать «привет», но она не отвечает.

— Nicht ставится после глагола для отрицания, — говорит учитель. — Ich brauche nicht — я не нуждаюсь. Ich liebe nicht — я не люблю. Давайте заглянем в учебник. Was hast du heute nicht gekauft, Uwe? Ich habe ein Schnitzel für meine Mutter nicht gekauft. Чего ты не покупал сегодня, Уве? Я не покупал шницеля для своей матери.

— А у меня есть шницель для его матери.

— Марио, твоим шницелем даже мышь не накормишь!

Я не иду я не ем я не вижу я не слышу

Он поднимает руку, просит отпустить его с урока, предъявив листок с гербом.

Отец Игнатиус Фоули сидит, зажав ручку в горизонтальном положении между кончиками указательных пальцев, и разглядывает мальчишку, сидящего напротив. Он перенес неприятнейшую операцию, а вернувшись после болезни, обнаружил целую стопку дел, вверенных его вниманию, и дело этого паренька лежало наверху, как самое срочное. Щуплый бледный мальчишка — кажется, у него во рту даже масло не растает; однако в его «послужном списке» значатся отклонения в поведении, невнимательность, склонность к разрушению, рвота на уроке и игра в одиночку в фрисби. Беда приходит, не разбирая форм и размеров: человек с таким долгим стажем консультирования подростков, как у Игнатиуса Фоули, лучше других знает эту истину.

— Ты знаешь, почему тебя сюда направили? — отец Фоули обрушивает на мальчика всю мощь своего баритона.

Тот чуть заметно съеживается, смотрит на свои большие пальцы, что-то бормочет. Глаза отца Фоули сужаются. Все он прекрасно знает. За этой простодушной оболочкой таится лукавство: такой паренек будет вертеться ужом и увиливать от него. Что ж, он не оставит ему места для виляния.

Но вначале — сложенные руки, добрая покровительственная улыбка. Пускай немного расслабится.

— Не волнуйся, Дэниел. Никто не собирается тебя ни на чем подлавливать. Просто и.о. директора заметил, что в последнее время у тебя упала успеваемость, и попросил меня как-то помочь. — Отец Фоули поднимается со стула. — Ну так, может быть, ты сам объяснишь мне своими словами: как ты думаешь, почему ты стал хуже учиться?

Пока мальчишка пускается в обычные пустые объяснения, отец Фоули, медленно обходя комнату, снова вчитывается в папку с его делом. Случай несколько нетипичный: этот паренек не похож на тех недоуменных тупиц, которые чаще всего оказываются у него в кабинете. Отметки у него отличные — вернее, были отличными до недавних пор; можно почти точно указать день, когда они вдруг начали резко падать. У отца Фоули появляется догадка — а когда имеешь за плечами такой опыт работы, привыкаешь доверять своим догадкам.

— Наркотики! — Повернувшись как волчок, он тычет пальцем прямо в лицо мальчишке, который от неожиданности подпрыгивает на месте.

— А теперь смотри мне в лицо, — приказывает отец Фоули, — и отвечай, сталкивался ли ты с каким-нибудь из следующих веществ.

Мальчик робко кивает. Отец Фоули зачитывает ему параграф из брошюры, выпущенной министерством образования.

— Конопля, она же каннабис, ганджа, гашиш. — Он всматривается в лицо паренька. Ничего. — Марихуана, мэри-джейн, травка, дурман. — Нет. — Спид, уиз, крэнк, кетамин, спешл-кей. — Что, интересно, здесь делает спешл-кей? — Кокаин, кокс, Чарли, понюшка, порошок. Героин, конь, дрянь, герыч, дурь.

Если бы что-то было не так, отец Фоули уже почуял бы: малейшее подергивание, мигание, капелька пота выдали бы юнца с головой. Но мальчишка никак не реагирует на все эти названия. Однако у отца Фоули остается твердая уверенность, что тот что-то скрывает. Но что именно?

Вернувшись к столу, оглядывая комнату в поисках вдохновения, он останавливает взгляд на фотографии в рамке. Это снимок времен его миссионерской деятельности, на нем изображен он сам, гораздо более молодой, отважный, золотоволосый. Он стоит на полевом аэродроме, обнимая за плечи чернокожего парня (имени его он уже не помнит). На заднем плане самолет, на котором летал сам отец Фоули, и пилот даже дал ему подержать рычаг управления, когда они парили над горами, везя партию новых Библий. Он довольно улыбается, глядя на себя — симпатичного и молодого. Но потом его взгляд, оставив фотографию, падает на ватные шарики, лежащие рядом, и улыбка пропадает: его вновь осаждают неприятные воспоминания о двух последних неделях, когда его щупали низкорослые медсестры-азиатки, болтавшие между собой на каком-то незнакомом наречии (тык! тык! неужели они думают, что у всех людей уши одинаковые? Неужели они не понимают, что у некоторых людей устройство уха особенно сложное?).

Но потом он снова смотрит на самолет. Полет. Да, так этот паренек сам с собой играет в фрисби. Как только отец Фоули увидел запись об этом в его деле, у него появился нехороший привкус во рту; теперь ему кажется, он знает почему. Хрипловато прокашлявшись, он говорит:

— Скажи мне, Дэниел… с недавних пор ты начал… что-нибудь чувствовать?

Он видит, что после секунды раздумья губы мальчика шевелятся. Что он сказал — мысли? Похоже, он что-то сказал про мысли. Ладно, ладно. Осколки начинают укладываться в единое целое. Утрата амбиций, пустой взгляд, социопатический настрой, постоянное подергивание… Половое созревание — вот мы снова и встретились.

— Дэниел, — говорит он, — ты уже вступил в ту пору жизни, когда детство остается позади и начинается возмужание. Это чревато смятением: столько перемен происходит с твоим телом! Волосы начинают расти там, где их раньше не было, сам ты бурно растешь, и так далее. Взрослая сексуальность — один из самых драгоценных даров, которыми наделил нас Создатель, — в то же время предполагает огромную ответственность. Ибо, когда ею злоупотребляют, она способна ввергнуть человека в смертельную опасность. Я говорю о нечистых поступках.

Поначалу эти поступки могут казаться совсем безобидными. Просто от нечего делать. Может быть, тебя научил им кто-то из товарищей. Но поверь мне: они далеки от безобидности. Это скользкая дорожка, воистину скользкая дорожка. Я сам видел, как хорошие, подававшие надежды люди оказывались сломлены, раздавлены этими мерзкими поступками. Тут уже речь идет не о низкой успеваемости. Речь идет о стыде, позоре, высылке. Фамилии приличных семей оказывались опорочены на многие поколения вперед. А самое страшное вот что: ты рискуешь собственной бессмертной душой.

По округлившимся глазам паренька отец Фоули понимает, что вышел на верный след.

— По счастью, Господь в своей мудрости снабдил нас средством уйти от этой смертельно опасной западни для духа, а именно — удивительным даром заниматься спортом. Mens sana in corpore sano, как говорили римляне. А ведь они не создали бы великую Римскую империю, если бы кое-чего не знали. Разумеется, они тогда ничего не знали о регби, но, думаю, если бы регби изобрели уже тогда, они наверняка играли бы в него и днем и ночью. Просто поразительно: после того как поиграешь в регби, многие жизненные проблемы просто начисто отступают. — Он сводит вместе пальцы, благосклонно смотрит на мальчика. — Ты не играешь в регби, Дэниел? — Тот мотает головой. Классический случай, абсолютно класси… — стоп, он что-то говорит. — Господи, дитя мое, разве можно бормотать что-то себе под нос. Так мы далеко не уйдем. Что? Победы? Ну да, у нас в Сибруке накопилось немало трофеев. Но я клоню к другому, дело не в по… Что? Женщины? Вот уж о чем тебе думать совершенно не следует, прислушайся к моему совету и выбрось это все…

Нет-нет, опять не то. Мальчик жестикулирует и гримасничает, продолжая выкрикивать какое-то слово… A-а, плавание — вот оно что! Он занимается в команде пловцов. Нет — опять следуют протесты и молчаливая пантомима — нет, он не занимается в команде пловцов.

— Ну ладно, ладно. А в чем же тогда дело, дружок?

Мальчишка, запинаясь, сообщает ему, что бросил плавание, ушел из команды.

— Бросил? — переспрашивает отец Фоули.

Ну и ну! Да разве можно добиться успеха, выходя из игры? Разве древние римляне выходили из игры, создав свою империю наполовину? Или Господь — отступился ли Он, когда уже шел по Крестному пути к Голгофе? Да, уже ясно, что этому юноше нужна твердая рука.

— Ну, тогда прежде всего тебе нужно вернуться в команду, — заявляет он, повышая голос, чтобы заглушить ожидаемые крики протеста. — И никаких «но»! Хватит молоть вздор!

Вот так! Но только мальчишка вдруг вскакивает со стула и принимается орать на отца Фоули! Он извергает целый поток слов, и, судя по его лицу, очень эмоционально, в полный голос. За все годы своей воспитательской деятельности отец Фоули не видел ничего подобного! Но, черт возьми, он тоже умет орать! Он не допустит, чтобы ему грубили в его же кабинете! Поднявшись из-за стола, он гремит:

— Это для твоего же блага! Для твоего же блага! Сейчас же сядь и прекрати… прекрати… плакать.

Потому что по щекам мальчишки течет уже целый поток слез, они капают на стол и на ковер!

— Сядь, сядь!

Наконец-то он слушается, но продолжает лить слезы. Боже, боже, вот до чего они дошли! Можно было ждать такого спектакля в Сент-Бриджид, но чтобы ученик Сибрука… Отец Фоули вращается на стуле, потирает себе виски, а сам не сводит глаз с мальчишки в надежде, что тот перестанет плакать.

— Дэниел, давай я буду говорить с тобой прямо, — опять заговаривает он, когда ему кажется, что худшее уже позади. — И.о. директора одолевают тяжкие сомнения относительно твоего будущего в этой школе. Дело в том, что не все ребята способны прижиться в Сибруке, и никому не будет пользы — ни школе, ни ученику — от взаимоотношений, которые никак не складываются. — Это окончательно заставляет его замолчать: слезы, похоже, мгновенно замерзают у него на щеках. — Но прежде чем принимать какое-то решение, вызывать твоих родителей и так далее, и.о. попросил меня составить мнение о твоем случае. И отчет, который я представлю ему, окажет важное влияние на любое решение, к которому он придет.

Звучный вес этих слов — отчет, влияние, решение, — взрослых слов, подобающих серьезному, ответственному человеку, — нравится ему, и он продолжает с возросшим чувством собственной значимости:

— Мне кажется, ты подаешь надежды, если можно судить по этим оценкам. Я чувствую, если тебе удастся одолеть этих демонов, ты сможешь внести вклад в жизнь Сибрука. Однако я не могу по совести отрекомендовать тебя как хорошего ученика, если не увижу каких-то знаков, что ты хотя бы стараешься вернуться на правильный путь.

Он снова берет ручку и вертит ее в пальцах, а мальчик тем временем вновь принимается беззвучно плакать.

— То, что ты бросил команду, — не могу сказать, что это говорит в твою пользу. В то же время я не уверен, что плавание — именно тот вид спорта, который способен дать тебе нужную дозу командного духа. К тому же хлорированная вода, как я обнаружил, очень вредна для ушей. Если ты намерен и дальше заниматься плаванием, пусть так и будет, но лично я предпочел бы, чтобы ты попробовал себя в регби. Хорошенько подумай на выходных, а в понедельник мы еще раз поговорим с тобой об этом. Пожалуй, я еще потолкую с мистером Рошем, послушаю, что он скажет. Ну а тем временем нам нужно показать и.о. директора, что ты хочешь исправиться. Я знаю, что отец Грин ищет добровольцев, которые помогли бы ему паковать корзины с продуктами для нуждающихся. — Действительно, Джером так отчаянно нуждается в добровольцах, что уже и в Резиденции заводил речь о том, что неплохо бы подключить к этой задаче священников! — Мой тебе совет: поговори с ним об этом как можно скорее. Быть может, если ты проведешь некоторое время среди обездоленных, то поймешь, насколько тебе повезло: ведь ты учишься в Сибруке.

Мальчик, задумавшись, созерцает собственные ботинки. Потом, подняв голову, он смотрит — долго смотрит — на священника покрасневшими глазами; а затем он говорит — но что же он говорит? Отец Фоули никак не может разобрать. Но общий смысл ему ясен.

— Да, конечно, — говорит отец Фоули.

Вначале мальчик неподвижно остается на месте, а потом поднимается со стула, выходит из кабинета, бесшумно закрыв за собой дверь.

Бесшумно: проходит некоторое время, прежде чем отец Фоули осознает это. Раньше эта дверь поворачивалась с ужасающим скрипом. Он постоянно требовал от лодыря сторожа, чтобы тот смазал петли. Он поднимается из-за стола и ковыляет к двери. Открывается — закрывается. Открывается — закрывается. Ни звука. Гм. Должно быть, сторож все-таки смазал петли, пока отец Фоули проходил курс лечения. Открывается — закрывается.

Вернувшись к столу, отец Фоули сцепляет руки за головой, откидывается назад и несколько минут с удовлетворением смотрит на притихшую дверь.

— Добровольцем?

Священник, с которым Скиппи стоит наедине в классе, похоже, бурлит энергией: он стоит неподвижно, но кажется, будто он во все стороны машет четырьмя призрачными конечностями — как паук-привидение.

— Да, отче.

— Ну, разумеется, я всегда рад новой паре усердных рук — конечно… — Эта звенящая вежливость входит в противоречие с его горящими черными глазами — они будто угли, тлеющие в пустоте. — Чем больше рук, тем легче труд, верно?

Скиппи стоит, ничего не отвечая, словно узник, ожидающий приговора.

— Превосходно, превосходно… Что ж — я планирую объезд на эти выходные, так что… Приходите ко мне в кабинет, ну, скажем, завтра после уроков, в четыре тридцать.

Завтра после уроков! Когда он собирается встречаться с Лори!

Но ведь упаковка корзин не может продолжаться до утра, верно?

Да и разве у него есть выбор?

— Хорошо, отче.

Он уже поворачивается уходить, но отец Грин снова окликает его:

— С вами все в порядке, мистер Джастер?

— Да, отче.

— У вас такой вид… как будто немного заплаканный.

— Нет, отче.

— Нет? — Сверлящий взгляд. — Ну, хорошо. — Его рука поднимается, чтобы взъерошить волосы Скиппи: мертвые пальцы, как будто у мумии или у чучела. — Что ж, ступайте, мистер Джастер, ступайте.

Он размашисто шагает обратно к доске; Скиппи уходит, а он яростно стирает призрачные следы французских существительных и глаголов, словно они пятна на его душе.

Пообедав в столовой, они идут с Рупрехтом в пончиковую «У Эда». Он так и не нашел добровольцев для «Операции ‘Сокол’» и смирился с мыслью, что отвоевывать свою установку ему придется в одиночестве.

— Ты полезешь через пожарную лестницу, как в прошлый раз?

Рупрехт качает головой.

— Слишком рискованно, — объясняет он с набитым ртом. — Установка теперь может находиться где угодно. Что мне нужно — это какой-нибудь предлог, чтобы я мог не только проникнуть туда, но и ходить там повсюду, не вызывая ничьих подозрений.

Все морщат лоб.

— А что, если ты скажешь, что уничтожаешь грызунов? — предлагает Джефф. — Скажешь монахиням, что выведешь им всех мышей. Тогда они позволят тебе ходить по всей школе и никто не будет тебе мешать: монахини же боятся мышей!

— Но для настоящего истребителя мышей он как-то ростом маловат, — возражает Найелл.

— Ну а может, он истребитель-карлик, — стоит на своем Джефф.

— А где я раздобуду спецодежду для карлика-истребителя? — спрашивает Рупрехт.

Джефф соглашается, что это нелегко.

— Может, тогда ты притворишься телемастером-карликом? — предлагает Марио.

— Или водопроводчиком-карликом?

— Давайте уже оставим эти разговоры про карликов, — говорит Рупрехт.

— Безошибочное решение: торговец вибраторами, — заявляет Марио. — Монахини не только пропустят тебя, но еще и скупят весь товар.

— Слушай, Скип, а о чем это с тобой говорил Ватные Уши, а? — спрашивает Деннис.

— Да ни о чем. Так, о карьере. Чепуха.

— Какой же ты врун, — говорит Деннис.

Скиппи, вздрогнув, поднимает голову.

— Просто он хочет отбить тебя у отца Грина, правда? — продолжает Деннис. — Он хочет, чтобы ты принадлежал только ему…

— Ха-ха, — говорит Скиппи, встает и уходит.

По дороге в школу он снова пытается звонить Лори. Он притворяется, что хочет сообщить ей об упаковке корзин. Но на самом деле ему просто хочется услышать ее голос. У него уже появилось ощущение, что что-то не так: как будто он сидит в машине, которая постепенно разгоняется и несется все быстрее, быстрее, и хотя всем вокруг кажется, будто все идет нормально, ты-то знаешь, что тормоза не работают. Она не берет трубку, он оставляет ей сообщение, просит перезвонить.

За ночь приходит новый холод — такой, что, пока спишь, пронизывает кости насквозь, такой, что, придя, уже не уйдет до весны. Армады листьев распускают паруса с каждым новым порывом ветра, синеют пальцы, сжимающие рюкзаки и портфели, и школьные двери еще издали кажутся, против обыкновенного, благословенной гаванью, к которой следует поспешить.

— Не пошел на тренировку? — спрашивает Рупрехт, с удивлением обнаружив, что Скиппи встает только сейчас.

Нет, не пошел: не стал вставать до рассвета, раздеваться в ледяной раздевалке, наказывать собственное тело, так чтобы каждая мышца болела еще до завтрака. Вместо всего этого — еще один час снов, а потом приходишь в столовую, все еще сонный…

— Эй, Джастер, какого хрена, а? Что это ты? — подваливает Сидхарта в паре с Дуэйном Греаном.

— Что? — переспрашивает Скиппи, как будто не понимает.

— Ты опять пропустил тренировку. — Веснушчатое лицо Сидхарты порозовело от злости. — Соревнования уже завтра, лодырь ты хренов! Почему ты не пошел на тренировку?

Скиппи ничего не отвечает, просто стоит себе на ветерке, который поднялся вокруг него в коридоре, — суровый и молчаливый.

— Это просто черт знает что такое, — продолжает кипятиться Сидхарта. — Тренер не должен был тебя выбирать. Ты просто его любимчик, вот почему он это сделал. — Дуэйн, стоящий чуть поодаль, смотрит на Скиппи без всякого выражения. — Жопа! — в качестве прощального выстрела говорит Сидхарта.

— Ты сегодня не ходил на тренировку? — спрашивает Джефф, когда эти двое уходят.

— Мне не хотелось, — уклончиво отвечает Скиппи.

— А-а, — говорит Джефф и больше уже ни о чем не расспрашивает.

В обеденный перерыв они идут в торговый центр. Там уже водрузили рождественскую елку с серебристыми иголками, так что люди, поднимающиеся и опускающиеся по эскалатору вокруг нее, кажутся крошечными елочными украшениями — ангелками в анораках и теплых флисовых куртках.

— Куда ты идешь сегодня со своей девушкой, Скиппи?

— Не знаю. Может быть, в кино? Она должна мне позвонить.

— Кино — это хорошо, — одобрительно говорит Марио. — Я много раз бывал в кино на свиданиях — но не смотрел фильмы!

— Потому что занимался сексом, — добавляет он через несколько секунд, на тот случай, если до кого-то не дошло. — Прямо в кинотеатре.

Вчера она так и не перезвонила. В холле для самостоятельных занятий на столе кто-то вырезал новую надпись: КАРЛ КОНЧИЛ В РУКУ ДЕВЧОНКИ ЕЩЕ ДО ТОГО, КАК ОНА ПОТРОГАЛА ЕГО ЧЛЕН.

Но вот, словно для того чтобы развеять сомнения, в кармане Скиппи звонит телефон. Наверное, это она! Он выбегает за дверь магазинчика видеоигр и торопится раскрыть телефон. Нет, это всего лишь отец.

— Привет, пап. — Он старается прогнать из своего голоса разочарование.

— Привет, Дэниел. Я тут подумал — позвоню-ка тебе, узнаю, как у тебя настроение накануне завтрашних заплывов.

— В порядке.

— Да? Волнуешься?

— Ну да, пожалуй.

— Что-то по голосу не похоже.

Скиппи пожимает плечами, но потом до него доходит, что отец-то этого не видит, и говорит:

— Да нет, волнуюсь.

— Ладно, — говорит отец.

Скиппи слышит отдаленный звуковой фон: жужжание принтера, телефонные звонки. Следует странная долгая пауза: отец шумно сопит.

— Послушай, Дэнни, — наконец говорит он. — Вчера вечером нам позвонили.

— Да? — Скиппи напрягается, поворачивается лицом к рифленой стене.

— Да. Нам позвонил мистер Рош, твой тренер по плаванию.

Скиппи замирает на месте.

— Да, — протяжно говорит отец, словно обдумывает слово, которое нужно угадать для кроссворда. Однако голос у него напряжен, как будто его мучают. — Он сообщил мне, что ты ушел из команды.

Скиппи застывает у стены рядом с магазином кухонных приборов.

— Дэнни?

— Да.

— Честно сказать, я был потрясен тем, что услышал. Ну я же знаю, как ты мечтал об этих соревнованиях.

— Ну да…

— Что — «ну да»?

— Я немножко устал от всего этого.

— Устал?

— Да.

— Устал от плавания?

— Да.

Они словно кружат один вокруг другого в каком-то воображаемом месте — это и не торговый центр, и не офис: Скиппи представляет себе поляну в зимнем лесу, где верхушки голых деревьев освещены солнцем.

— Да, меня очень это удивило, — медленно продолжает отец. — Ты ведь всегда так любил плавать — чуть ли не с младенчества.

Из динамиков сверху, будто нервно-паралитический газ, начинают литься звуки свирели: «Там, в яслях». Скиппи внезапно чувствует, на него наваливается огромная тяжесть; она давит и на весь торговый центр, тянет куда-то в одну невидимую точку внизу.

— Твой тренер тоже удивлен. Он говорит, что у тебя талант. Феноменальный врожденный талант к плаванию — вот как он выразился.

Отец умолкает, но Скиппи ничего не отвечает. Он уже понимает, к чему идет дело, и знает, что этого не остановить. Вокруг него стены торгового центра начинают дрожать.

— Его мучил один вопрос: может быть, это он виноват? Может быть, он был слишком строг к тебе на тренировках? Ну, я сказал ему, что ты никогда не жаловался мне на это.

Шурупы выкручиваются из отверстий, балки скрипят.

— Он говорил, что ты сослался на личные причины.

Все вибрирует, как будто торговый центр превратился в один большой камертон.

— Дэнни, я рассказал ему о твоей маме.

Скиппи закрывает глаза.

— Я должен был это сделать, Скиппи. Должен.

Окна взрываются, огромные рифы каменной кладки обрушиваются сверху, стены торгового центра складываются гармошкой.

— Я знаю — у нас с тобой был уговор, и все такое. Но я часто задавал себе вопрос, правильно ли я с тобой поступил, сынок. Ну, понимаешь, в школе ведь разные люди, там целая система, которая как-то помогает тебе держаться, справляться с чувствами. Мне надо было сказать тебе… Не знаю, просто… — Отец безнадежно опускает руки, и оба они, и Скиппи, и отец, валятся на землю с простреленной головой. — У меня такое чувство, будто я тебя предал, сынок. И мне очень жаль. Мне так жаль, Дэнни.

Где-то в застекленном пространстве, расцвеченном рождественскими красками, у двери магазина игр, гримасничает Марио, знаками спрашивая у Скиппи: это она? Скиппи изображает на лице нечто вроде улыбки и машет ему в ответ.

— Ну так вот — твой мистер Рош, похоже, был поражен. Но он сказал, что это многое объясняет в твоем поведении в последнее время. Он сказал, теперь понятно, почему ты все время был как бы под напряжением. Но еще он сказал — и тут я с ним согласен, — что хуже всего, если ты смиришься с тем, что это напряжение помешает тебе заниматься любимым делом.

Скиппи молча кивает. Он чудом держится на ногах: кровь стучит в висках, а звезды носятся туда-сюда по торговому центру, проскакивая сквозь тела покупателей, которые превращаются в блеклые негативы за яркими полосами.

— Он говорит — похоже, он хороший человек, действительно порядочный, он когда-то отлично играл в регби, ты знаешь об этом? Ну так вот, он… Уж ему-то все известно о том, как можно упустить свой шанс, так он мне сказал. Он знает все и про шансы, и про потенциал… А ты — ты же любишь плавание, Дэн. Ты всегда любил плавать. Господи, я рассказал ему, как мы привели тебя в бассейн, когда тебе был всего годик, и ты принялся плескаться там, как… как дельфин! — Отец смеется своим воспоминаниям. — Я знаю, как ты переживаешь из-за мамы. Наверное, невозможно продолжать жить нормальной жизнью, пока все это тянется. Но ты же сам знаешь, как ей хотелось попасть на завтрашние соревнования, как она старалась собрать все силы, чтобы увидеть тебя. Если бы она хоть на секунду подумала, что ты решил бросить занятия из-за нее, что после всей этой подготовки ты бросил плавание из-за нее… Знаешь, это ужасно бы ее огорчило, сынок.

О боже.

— Я не собираюсь на тебя давить. Какое бы решение ты ни принял — я поддержу его, и твой тренер тоже. Он не будет рассказывать об этом никому в школе, и не станет больше говорить с тобой об этом, если ты сам не захочешь. Но он хочет, чтобы ты знал: если ты все-таки передумаешь, для тебя есть место в автобусе.

— Вы не приедете. — Он уже заранее знает ответ.

— Мы не можем, Дэнни. Я знаю: я обещал, и мне очень тяжело, что я не могу сдержать обещание. Но доктор Гульбенкян говорит, это было бы неразумно. Вот прямо сейчас он говорит, что не советовал бы ехать. А я не… Я не хочу сейчас уезжать далеко от дома. Извини, сынок, это правда. Но тебе же не обязательно мое присутствие, чтобы развлекаться, верно?

— Кто это звонил? Лори? — спрашивают приятели, когда Скиппи возвращается в магазин.

Он мотает головой:

— Да нет, это отец. Хотел пожелать мне удачи на завтра.

— Чемпионам удача ни к чему! — заявляет Джефф Спроук.

Вскоре они уходят, зигзагом сбегая по эскалатору. Человек в цилиндре и белых перчатках неохотно выдает им пробные шоколадки с серебряного подноса. У раздвижных дверей собрались исполнители рождественских гимнов; взявшись за руки, они раскачиваются и поют: «Зимняя страна чудес…»

— На борьбу с раком! — Один из этой толпы, молодой человек в очках и зеленом анораке, сует прямо под нос Скиппи ведерко, потом говорит: — Прошу прощенья, — и убирает ведерко.

Когда они возвращаются в школу, нехорошее чувство все нарастает и нарастает. Таблетки взывают из-под подушки. Не включаются тормоза, Скиппи? Да вот же они — стоит руку протянуть! Разве ты не хочешь снова стать Дэниелботом? Хладнокровным и невозмутимым?

Ты набираешь номер Лори, но попадаешь прямо на голосовую почту.

— Она тебе еще не звонила, Скиппи?

— Нет еще.

— Может, у нее деньги на счете кончились?

— Ну, вот мы и приехали, — ядовито говорит Деннис.

— Что ты этим хочешь сказать?

Деннис помалкивает, смотрит в окно.

— Она позвонит, — говоришь ты.

Расписание отца Грина составлено так, что по пятницам уроки у него заканчиваются после двух часов; обычно он сидит у себя в кабинете, выполняет различные административные обязанности, связанные с его благотворительной деятельностью. Сегодня он созванивался с кондитерской фабрикой, пытался договориться о пожертвовании для рождественских подарков беднякам. Раньше эта компания всегда щедро жертвовала свою продукцию, но теперь тот человек, с которым отец Грин имел дело, уволился, а занявший его должность сотрудник — моложе, со скучающим голосом — сообщает ему, что все пожертвования сопровождаются рекламой и эту работу отдали «на сторону», другой компании. Тогда отец Грин звонит в эту другую компанию и разговаривает с какой-то женщиной, которая вообще не понимает, о чем он толкует. Реклама на майках? Освещение по телевизору? Поддержка знаменитостями? Да нет, речь всего лишь о пожертвовании печенья в пользу жителей бедных кварталов, объясняет ей отец Грин. А, нет, в таком случае решение принимает сама кондитерская фабрика, говорит женщина и, постучав по клавиатуре, сообщает ему имя того самого сотрудника, с которым священник недавно говорил.

Он смотрит на часы. Двадцать минут четвертого. Скоро закончатся уроки.

Джером.

Включив чайник, он садится за стол и достает из ящика корреспонденцию.

Я слышу, как у тебя бьется сердце, Джером. Когда оно билось так сильно в последний раз?

Стариковский почерк, жалобный и шаткий. Он тянется через стол за очками для чтения.

В Африке?

Чайник вскипел. Священник наливает кипяток в чашку, опускает туда пакетик с чаем, наблюдает, как воду начинают окрашивать клубящиеся коричневатые струйки.

Он знает о твоем желании, Джером. Он дрожит всякий раз, как ты смотришь на него. Он так прекрасен, так не похож на других, он так отчаянно тянется к любви.

Он вынимает ложечкой чайный пакетик, наливает в чашку молока — совсем капельку — из небольшого картонного пакетика.

Ты покажешь ему, как нужно паковать корзины, в каком порядке укладывать все предметы. Он опустится на колени и будет тихонько работать, пока ты будешь читать здесь отчеты. А потом ты рассеянно начнешь гладить его по волосам. Он не станет ни протестовать, ни жаловаться. Нет, через некоторое время он прижмется головой к твоему бедру, ты увидишь, как вспорхнут его ресницы, как закроются его глаза… А потом ты засунешь ему прямо в его маленький розовый бутон, на этом столе, да, ты овладеешь им!

Чашка опрокидывается, чай выплескивается на лак, размывает строчки, написанные прихожанами…

Ха-ха-ха-ха!

И воздух заполняется горячим ветром, будоражащим волнением плотской похоти: звериный пот, зловоние немытых чресл, белые глаза, которые закатываются, пока черные руки томно колотят в стены церкви, этого крошечного форпоста порядочности, столь смехотворно хрупкого, ломкого в беспощадном царстве зноя…

Как ты соскучился по этому, Джером. Этот голос, старый знакомец, он уже так близок, что слова, которые он нашептывает, и собственные мысли священника становятся почти неразличимы. Зачем отрекаться от того, к чему взывает душа? Зачем отказывать себе в жизни?

Жар! Он снова ощущает его, словно уже очутился в аду! Волны знойного воздуха ударяют в жестяные стены его хижины всю ночь напролет, сны и дыхание пустыни сплавляются в одну могучую карусель, пот пропитывает простыни, а он лежит с холодным лезвием, приставленным к телу, со слезами на глазах моля Бога о том, чтобы Он даровал ему силы сделать это, избавив себя раз и навсегда от этого неугомонного корня зла, этого громоотвода для всего нечестивого…

Но ты не сделал этого.

Он не сделал этого — не сумел!

Потому что ты знал правду.

Он сумел только бежать из Африки, захлопнуть дверь, ведущую к этим воспоминаниям, к этому пламени желания и средству его утоления! И с тех пор он каждый день слышал стук в эту дверь!

Открой ее, Джером.

Разве он не молился о том, чтобы этот стук утих? Разве не молился об очищении? Разве не умолял Господа явить ему свет, вывести на благой путь? Но по-прежнему лишь желание, искушение, дьявол являются ему из каждой песчинки, взывают к нему со всех пухлых алых губ, а Христос не являлся ему ни разу, не удостоил его ни малейшим проблеском своего присутствия, ни единым слабым промельком во сне — ни разу за почти семьдесят лет жизни!

Ты знал, что никто не видит тебя.

Как может человек победить в такой битве? Откуда ему взять силы?

Час приближается, Джером. Это мой последний подарок тебе. Еще раз ощутить прикосновение тела к твоему телу. Любовь. А потом — быть может — покой.

Он слышит, как звенит звонок в коридоре, распахиваются двери и тысячи юных ног топочут, убегая на волю.

Плетешься по вестибюлю к кабинету священника, и каждый шаг без Лори как будто разрывает его на мелкие кусочки. Достаешь телефон. Он смотрит на тебя, пустой и равнодушный. Ты представляешь себе, как встретишься с ней и расскажешь о том, что сказал тебе отец, может быть, даже расскажешь ей обо всем, а она скажет тебе что-нибудь умное, доброе. Это всего лишь соревнования по плаванию, Дэниел, ничего особенного. Привет, диджей, не волнуйся, все будет хорошо. Когда представляешь, что она рядом с тобой, то это как бальзам на рану.

Где ты?

Ты пишешь ей эсэмэску, а потом стираешь текст. Ты ведь уже оставил два голосовых сообщения, а в таких вещах действуют свои правила: тебе не хочется, чтобы она подумала, будто ты в отчаянии. Но ты и вправду в отчаянии! И неотосланное сообщение мучительным рикошетом отскакивает в тебя:

Где ты где ты?

— как раскаленный докрасна пинг-понговый мячик. Ты спускаешься по лестнице, проходишь мимо лаборатории Рупрехта. В кабинете священника тишина. А потом на секунду, словно у тебя вдруг прорезается жутковатый дар ясновидения, ты как будто видишь его по другую сторону двери: он неподвижно стоит, будто гигантский богомол. Ты снова раскрываешь телефон. К черту правила! Набери сообщение и отошли его:

Где ты?

Ты стучишь в дверь.

— Войдите, — отзывается голос.

Ты входишь и видишь за столом отца Грина с фарфоровой чашкой, чопорно поднесенной к губам, с маленьким черным служебником, зажатым в руке.

— Ну вот и хорошо, Дэниел, — говорит он. — Закройте дверь, ладно? Сегодня нас здесь только двое.

Чпок! Чпок! Чпок! Если ты любишь пинг-понг, то в пятницу вечером тебе самое место в комнате отдыха для младшеклассников: там игра в разгаре. Стол тикает, как обезумевшие часы, а непобедимый чемпион Одиссей Антопопополус, несмотря на жестоко искусанную лодыжку, продолжает побеждать всех партнеров.

Исход пансионеров, разъезжающихся на выходные по домам, уже прекратился, из тех, кто остался, некоторые снуют из комнат в коридор и обратно, прыскаются лосьонами после бритья и группками выходят куда-то на вечерние улицы, а некоторые нашли себе другие способы развлечения.

— Эй, гляди, Джефф! Вот это ты — чистишь зубы сегодня утром.

— Эй, глядите-ка, а вот я!

— Эй, Виктор, а вот Бартон Трелони бьет тебя по башке — помнишь?

— Еще бы!

Марио, сидя на скамье, пролистывает видеотеку в своем телефоне.

— Джефф, вот опять ты — что-то вытаскиваешь из шкафа. Эй, Деннис, а вот ты говоришь мне, чтобы я перестал тебя снимать.

— Черт возьми! Неужели у тебя там нет хоть какого-нибудь порно, а?

Тут открывается дверь, и в комнату входит Рупрехт. Он вырядился в школьный блейзер, рубашку с запонками, и весь с головы до ног как будто сверкает.

— Ого! Классно выглядишь, Минет!

— Куда это ты, Рупрехт? Идешь к монахиням звать их на свидание?

Окутав себя густым облаком лака для волос, Рупрехт излагает свою последнюю версию «Операции ‘Сокол’», а именно: он намерен пойти туда, замаскировавшись под самого себя, Рупрехта Ван Дорена, и объяснить монахиням, что его научную работу, то есть установку из фольги, забросили за стену их школы хулиганы, и попросить их вернуть ему ее.

— Неплохо, — отзывается Деннис. — Может, это и сработает.

— Правда, есть опасения, что они могли видеть, как я вылезал через окно прачечной, — говорит Рупрехт. — Но я все-таки рискну. — Он разглядывает свое отражение в зеркале над рукомойником.

— Придурки! — презрительно бросает в адрес группки ребят Даррен Бойс, направляющийся к ванной комнате.

Он выходит, и одновременно входит Скиппи — вернее, он вдруг возникает в дверном проеме, хотя от него исходит такое осязаемое ощущение тяжести, что даже трудно представить себе, что он может как-то передвигаться, словно у него появилась какая-то личная гравитация, которая не дает ему шевельнуть ни руками, ни ногами. В руке он зачем-то держит фрисби.

— Эй, Скипфорд! Как упаковка — справился?

— Не дал отцу Грину себя отыметь, а?

— Ну хотя бы упросил его сначала ужином угостить?

Скиппи, не говоря ни слова, переваливает через порог.

— Слушай, а что это ты с фрисби, Скип?

— А как же твое свидание?

— Она только что позвонила. — Он волочит ноги по линолеуму как зомби. — Она не может прийти, она заболела.

— Заболела? А что с ней такое?

Он пожимает плечами:

— Кашель.

— Чушь!

— Ну что за фигня!

— Может, тебе пойти к ней домой?

— Похоже, ей не очень-то этого хотелось.

— Уф! Да девчонки же никогда тебе не говорят, чего им от тебя хочется, — заявляет Марио. — Это урок номер один при общении с телками. Тебе нужно отправиться к ней прямо сейчас и поцеловать как следует.

— Ну, даже если целовать ее сейчас нельзя, хотя бы грудь потрогать можно? — вставляет Виктор Хироу.

— Виктор прав, — подтверждает Марио. — Я, конечно, не врач, но, думаю, еще никто не заболел от того, что потрогал девушку за грудь.

— Скорее можно заболеть, если не потрогать ее за грудь, — задумчиво замечает Виктор.

— Ну, а если тебе неохота, — говорит Джефф, видя, что Скиппи не слишком радует такая идея, — то оставайся с нами. Может, в пинг-понг очередь займешь?

— Или поиграешь со мной в русскую рулетку? — предлагает Деннис. — Я играю с пятью пулями.

— Или вот… — Марио снова раскрывает свой телефон. — Вот, погляди, Скип, это Джефф. Он чистит зубы, видишь? А вот это чайка на поле для регби… вот просто поле для регби, уже без чайки… а вот ты входишь в дверь, помнишь?

— Черт возьми, Марио, это же было три минуты назад! Конечно, он помнит!

— Да, но он же не видел сам себя.

— Лодыри хреновы, — бросает им Даррен Бойс, возвращаясь из ванной.

Закрой глаза — и небо наполнится горящими самолетами.

Ночь вызвана ______, она скрежещет зубами, царапает себе руки. Воздух похож на девичьи волосы, луна — круглый глаз в ее голове, вот тебе классный леденец сучка как тебе он а ты думала ты такая крутая ну а теперь делай-ка то что я тебе велю

Этого не надо говорить, Карл. В его голове звучит голос Джанин, она объясняет ему свой План. Говори ей то, что я тебе скажу. И тогда она сделает все что захочешь

О кружок вывески как розовый рот широко открытый плотно стискивающий тебя как рука сладко и больно одновременно как порезы у тебя на руке серая крыша как кратеры луны небо свистящее и вихляющее будто оно только что выплюнуло большую веревку тебе нравится шлюха тебе нравится вкус сколько таблеток хочешь за это

Чего ты от нее хочешь? Хочешь, чтобы она отсосала тебе?

Вот так?

[]

О боже

План срабатывает она приходит закутанная в капюшон и шарф нельзя чтобы Дэниел меня увидел Скажи ей я так давно не видел тебя Я так давно не видел тебя а потом Ты такая красивая Ты такая красивая она берет тебя за руку ее палец пробегает как язык по твоим порезам Зачем ты это сделал От нечего делать думаешь ты но вслух говоришь Потому что я соскучился по тебе она начинает плакать

А потом скажи ей Я люблю тебя

Вот так

Я люблю тебя

прошлой ночью в теплице у бабушки Джанин Это тоже часть Плана? тайная часть ему плевать

Я люблю тебя, Карл, я люблю тебя

по-собачьи в грязи среди растений и пустых бутылочек из-под джина с вазелином чтобы было не так больно Еще больно Ладно тут есть кое-что такое от чего станет еще больнее вот чего она заслуживает потом ее вырвало джином прямо на бабушкины растения а ты отключил отопление так что все цветы померзнут

Я люблю тебя, говоришь ты

О, Карл!

План срабатывает как по маслу он расстегивает молнию

Я тоже тебя люблю

Ха-ха шлюха вкус у тебя во рту это вкус задницы твоей подружки сейчас ты получишь приз он уже наготове — этого ты не говоришь

вокруг тебя ночь морозит и тает

раскосые глаза Косоглазого у края длинного черного дула

кружок О так ярко светит все небо пылает напалмом

все пахнет бензином и ты стреляешь по Косоглазому из обреза нет из огнемета он падает вышибая дверь с обгоревшим лицом а потом прямиком в школу без тормозов стреляешь по толпе все валятся выпученные глаза кровь крики тут все учителя медсестра Барри Марк Лори Дэниел нет погоди для тебя у меня есть особый план она еще не знает ты выстрелишь ей в лицо САМЫМ БОЛЬШИМ В МИРЕ ДУЛОМ —

мммф голова Лори подскакивает вверх у тебя между ног делая такие звуки будто давится она вертится ищет свою сумочку проливая капельки спермы тебе на джинсы «Дизель» у нее в руке салфетка что это она уже собирается выплюнуть все это? ты быстро выбрасываешь левую руку и стискиваешь ей челюсти она извивается издавая эти звуки мммф мммф пока ты наконец не слышишь как она глотает и у нее движется горло тогда ты отпускаешь ее она вытирает глаза и всхлипывает зачем ты это сделал?

Теперь голова у тебя тяжелая и сонная

Почему ты такая тупица?

а потом она видит телефон у тебя в руке и застывает, ее зеленые глаза округляются, Ты что делаешь, какого хрена?

Ничего, ты даже не глядишь на нее

и вдруг она как дикая кошка бросается на тебя и кричит во всю глотку цепляется и царапается пытается отнять телефон но уже поздно ха-ха ты отталкиваешь ее и сам кричишь во всю глотку заткнись сука заткнись на хрен шлюха

— Ого, мне прислали видеосообщение! — кричит Марио, вскочив со скамейки. — Ха-ха, вот видишь, Хоуи, мне прислали видеосообщение! Я же говорил тебе: этот телефон не просто выброшенные деньги!

— А от кого оно, Марио?

— Отправитель не указан, — читает Марио. — Ну, не знаю, кто он, но он прислал мне хорошую штуку. Глядите-ка.

Над телефоном охотно наклоняются четыре головы, стукаясь друг об друга, как неуклюжие луны.

— О-го-го! Вот это да!

— Что там? Я ничего не вижу.

— Да, подвинься, Виктор… черт возьми, Скип, а ну-ка посмотри и ты тоже.

Изображение темное и размытое, но в центре, в воронке из теней, видно крошечное, распадающееся на пиксели лицо, припавшее к анонимному пенису.

— Ого, эта сучка неплохо его обрабатывает!

— Вот такие женщины мне нравятся, — одобрительно говорит Джефф.

— А это не твоя мамаша, Марио?

— Хрен тебе в жопу, Хоуи!

— Себе засунь! На твоем дурацком телефоне ни фига не видно.

— Ну тогда и не смотри и другим не мешай смотреть это порно.

— Клевая телка… Не видно, конечно, но точно говорю: клевая.

— Цыц! Сейчас он кончит… ага… вот оно! Получай, сучка!

Решающий момент — кто-то веселится, а кто-то разочарован:

— Почему он не кончил ей прямо на лицо?

— На лицо тоже кое-что попало.

— Ну а я бы кончил ей только на лицо.

— Не сомневаюсь! Наверное, это случится, когда тебе стукнет сотня лет, ты наконец разобьешь копилку и пойдешь снимешь где-нибудь на углу уличную девку?

— Прокрути еще разок, Марио.

Теперь вокруг телефона собралась целая толпа — все, кто находился в комнате. Они поощряют выкриками крохотное, не больше ноготка, зернистое личико, которое заново принимается за работу.

— Глядите, — кто-то — Лукас Рексрот — тычет пальцем в экран, — а что это там на заднем плане?

— Где?

— Да вот здесь, в углу! Что это такое круглое?

— Не знаю — знак какой-то?

— Похоже на…

Но вот уже снова приближается грязная развязка — и мальчишки радостно улюлюкают, как будто они на матче Кубка старшеклассников по регби и команда Сибрука только что заработала очко.

В этот самый день, ровно одиннадцать лет назад, Гвидо Ламанш, пария из выпускного класса, одетый в рубашку-гавайку, вошел в пончиковую «У Эда» со своим предложением.

— Это называется прыжок с банджи, — сказал он. — В Австралии уже давно так прыгают.

— Зачем? — спросил Фарли.

— Как это — зачем?

— Ну с какой стати прыгать с утеса в пропасть, обвязавшись резиновым канатом, а?

Пончиковая открылась всего за несколько недель до этого; в свете ламп оливковая кожа Гвидо отливает блеском. Он поворачивается к Тому и его компании, сидящей за соседним столиком (это Стив Рис, Пол Морган и три девушки из Сент-Бриджид с мягкими волосами, словно только что вынутые из упаковки), и насмешливым жестом поднимает кверху ладони.

— Затем, что это круто. Затем, чтобы, когда ты станешь седым старым хрычом и будешь капать слюной над плошкой супа, у тебя было что вспомнить о тех временах, когда ты был еще жив. Правда, ты ничего круче не испытывал. Это как секс, только в тысячу раз мощнее. И секс, кстати, очень неплохая штука, — поясняет он для столика Фарли, вызвав взрыв смеха у «качков».

— Кажется, это очень опасно, — с сомнением говорит одна из девушек в кашемире.

— Ты права, черт возьми! Это опасно. Ты же прыгаешь с высоты тысяча футов — разве это может не быть опасным? Но в то же время это на сто процентов безопасно, потому что ты привязан эластичным канатом и ремнями, понимаешь? Лично я прыгал уже раз пятьдесят, и все срабатывает безотказно. Хотя, пожалуй, это развлечение не для дам. — Тут он бросает еще один лукавый театральный взгляд туда, где сидят Фарли, Говард и Билл О’Мэлли. — Ну, и не для всех мужчин.

Гвидо Ламанш, который проваливал абсолютно все экзамены, был истинным гением во всем, что касалось юношеской психологии: даже когда ты понимал, что он просто манипулирует тобой, сопротивляться было почти невозможно.

— Ну так и где это? — сказал Фарли, со стуком опустив стакан с кока-колой на стол. — Может, покажешь нам это вместо того, чтобы просто сидеть здесь и трепать языком?

Тут Гвидо принимает скромный и серьезный вид и складывает руки, будто капеллан.

— Если кто-то считает, что готов отправиться навстречу приключениям, то я лично доставлю его туда прямо сейчас. Все, о чем я прошу взамен, — это разделить со мной расходы… ну, скажем, по двадцать фунтов с носа.

— Двадцать фунтов?! — фыркнул кто-то, словно не веря своим ушам.

Но Фарли уже вскочил с места.

Говард схватил его за руку:

— Ты куда?

— Хочу поглядеть на это, — ответил Фарли.

— Ты с ума сошел?

— Похоже, тут ничего интересного происходить не будет. Просто просидим тут весь вечер и — давай смотреть правде в глаза — даже ни с какими девушками не поговорим. Ну вы-то, ребята, не обязаны со мной ехать.

Он отвернулся и долго шарил по карманам, пока не нашел двадцатифунтовую бумажку.

— Я готов, — сказал он и вложил банкноту в руку Гвидо.

— Прекрасно! — сказал Гвидо. — По крайней мере один смельчак здесь сегодня нашелся.

Том, Стив Рис и другие ошарашенно переглядываются.

— Может, не сейчас? — умоляюще произнес голос одной из блондинок. — Это все равно что на Северный полюс тащиться.

Но мысль, что тебя затмит какой-то ботаник, кажется чересчур постыдной; все надевают куртки, заматываются в шарфы; и вот уже Говард, едва опомнившись, сидит с двумя блондинками на заднем сиденье «ауди» Тома, которая мчится вслед за мопедом Гвидо по шоссе с двусторонним движением.

Несмотря на свой скептицизм и осторожность, он был не в силах подавить волну восхищения. На той неделе Том принес четыре очка своей команде в матче Кубка ордена Святого Духа в игре против Сент-Стивенса, даже отец Говарда, который вообще редко проявлял интерес к тем областям жизни, которые не имели денежного выражения, и тот вернулся домой в полном восторге от «чудо-мальчика», о котором все говорили, как и о том, что в следующем месяце он положит конец пятилетию без побед в Сибруке, выиграв в финале Кубка. Даже когда Том, полусонный, сидел в сумрачном классе, он излучал удаль, жизненную силу, от него исходило ощущение, что что-то должно произойти; он двигался широко, размашисто, стремительно проносясь сквозь разные сложности, минуя нерешительные колебания, которые для большинства людей и составляют суть самой жизни. Говарду Том представлялся каким-то анти-Говардом, вспышкой молнии по сравнению с его, Говардовой, стихией вечного тумана. И вот теперь Говард сидел в машине Тома!

Он был бы рад оставаться там хоть до самого утра; там было тепло, он сидел, плотно прижимаясь бедром и коленом к ноге сидевшей рядом блондинки, — кажется, ее звали Тарквин, она была подружкой (или бывшей подружкой) Тома. Но через десять минут красный огонек мопеда свернул с широкого шоссе к темным, узким дорогам; затем миновал какие-то ворота и наконец остановился на неосвещенной автостоянке, окруженной поваленными бурей деревьями. Гвидо, ставший серебристым в свете автомобильных фар, слез с мопеда, снял шлем и принялся гребешком укладывать волосы во всегдашнее гнездо из локонов.

— Все готовы? — жизнерадостно спросил он, когда подъехала вторая машина и все вышли.

Фарли держался непринужденно, курил сигарету, которую стрельнул у Стива Риса. Говард попытался представить себе, как тот прыгает с утеса. Может быть, еще есть шанс отговорить его, надо только подобрать верные доводы. Говард, долгие годы внимательно изучавший себя, усвоил важный урок: почти в любой ситуации остается черный ход, и благоразумный человек умеет незаметно выскользнуть через него.

— Тут страшный дубняк, — пожаловалась карамельная блондинка, засунув руки себе под мышки.

— Что это вообще за место? — спросила Тарквин, с отвращением оглядывая здешние творения природы.

— Киллайни-Хилл, — сообщил ей Билл О’Мэлли.

— Ну же! Пошли!

Гвидо уже наполовину скрылся в тени деревьев. Остальные, тихонько бранясь, потащились вслед за ним.

В некотором отдалении, на гребне холма, торчал силуэт обелиска, как кончик перьевой ручки, которой кто-то ставит облачную подпись под мрачным договором ночного неба, скрепляющим тайный пакт между миром и тьмой. Раньше Говард слышал, что в это место съезжаются сатанисты для совершения черных месс. Но сегодня он слышал только, как шумит ветер, как влажно похрустывают сучья под ногами.

Они дошли до развилки и дальше направились по берегу на север, от автостоянки к пустоши вокруг нее. Справа, под неподвижно застывшим зловещим облаком, пенилось черное море. Тропа круто поднималась вверх, потом деревья пропали, а остались только трава, скалы и вереск.

— Карьер Долки, — объявил Гвидо, перекрикивая ветер. — Вертикальное отвесное понижение высотой более ста метров. Это, конечно, не Большой Каньон, но, поверьте мне, высота достаточная.

Все стали смотреть за край обрыва. До земли было еще далеко.

— Ты шутишь, — сказала платиновая блондинка.

— Я же говорил: это на сто процентов безопасно! — раздраженно выкрикнул Гвидо, пыхтя и вытаскивая металлическое снаряжение из-под куста утесника. — Я сам так прыгал двадцать раз.

— А в кафе ты рассказывал нам, что прыгал пятьдесят раз, — ледяным тоном проговорила Тарквин.

Гвидо закатил глаза:

— Господи, да не считал я, сколько раз прыгал. Много, много раз, понятно? Уж поверь мне.

Она долго смотрела на него в упор, сложив руки, а Гвидо делал вид, что целиком поглощен распутыванием веревки; потом она повернулась, подошла к Тому, который слушал их разговор с веселым выражением лица, курил сигарету и поглядывал на огни благополучного и недоступного Саутсайда, поблескивавшие со стороны моря: это его мир, подумал Говард.

— Я просто боюсь, что ты сделаешь что-нибудь безумное, — сказала она и умоляюще погладила Тома по подбородку.

— Это просто забава, вот и все, — ответил Том. — Не гони волну.

— А ну-ка, Томмо!

Что-то блеснуло в воздухе: это пролетела походная фляжка, которую перебросил ему Пол Морган. Том отхлебнул, шумно выдохнул, передал флягу Стиву Рису.

— Ну ладно, я не собираюсь тут смотреть, как вы разобьетесь насмерть, — недовольно и решительно заявила Тарквин. — Я возвращаюсь. Буду ждать в машине.

— Я тоже, — сказала платиновая блондинка.

— Отлично! — прокричал Гвидо, стоя на коленях возле ствола дерева, обвязанного веревкой. — Давайте!

— Подождите! — Это карамельная блондинка побежала догонять двух других девушек, уже уходивших по тропинке вниз.

Фарли стоял у края карьера, созерцая пропасть с не поддающимся расшифровке выражением лица. Когда Говард снова заглянул за край обрыва, ему показалось, что провал стал еще глубже.

— А ты абсолютно уверен, что хочешь это проделать?

— Эй, Фарли, держи! — крикнул Стив Рис.

Фарли как раз успел обернуться и поймать флягу, прижав ее к животу. Несколько секунд он просто тупо смотрел на нее, взвешивая на ладони. А потом, открыв, стал пить, и пил, пока не закашлялся.

— Оставь немножко и этим ребятам, — велел ему Стив Рис.

Фарли, шумно выдохнув, передал флягу Говарду.

— Мне просто кажется, это будет забавно, — ответил он. После виски он заговорил фальцетом.

— Мы тоже прыгнем, — хрипловато сказал Билл.

У Говарда от спиртного перехватило горло: он смог только кивнуть.

Они перешли туда, где остальные ждали, когда же Гвидо закончит приготовления. У него в руках позвякивало что-то металлическое.

— Почти готово…

— Что это вы там делаете? — весело крикнул Том через плечо.

Говард, оглянувшись, увидел, что в конце тропы стоят девушки.

— Мы не хотим тут одни по лесу блуждать, — раздался ответ. — Мы вас тут подождем.

Том расхохотался.

— Птички! — сказал он и ослепительно улыбнулся Говарду.

— Ну да, — ответил тот дрожащим голосом.

— Ну вот. — Гвидо, держа в руках нечто вроде смирительной рубашки с привязанной к ней оранжевой веревкой, поднялся на ноги, чем вызвал возбужденные крики мальчишек, которые ветер, казалось, проглотил мгновенно, будто вырвав у них изо рта. — Прежде чем мы продолжим, джентльмены, прошу вас, сделайте взносы. — Его взгляд, знаменитый своим вероломством, перебегал с одного лица на другое. — По двадцать фунтов с носа.

Билл и Говард полезли в кошельки и увидели, что денег у них не хватает. На мгновение Говард решил, что это — спасительный выход. Но тут Том предложил заплатить за него. А Стив Рис вызвался заплатить за Билла.

— Спасибо, — пробормотал Говард. — Сочтемся на неделе.

— Не беспокойся, — ответил Том.

Деньги исчезли в заднем кармане Гвидо.

— Хорошо. — Говарду послышалась в его голосе дрожь. — Кто будет прыгать первым?

Никто не ответил. Говард принялся смотреть в пропасть — точно так же, как он сосредоточенно разглядывал свои ногти, когда учитель задавал вопрос всему классу, — пока у него не закружилась голова, и тогда он сделал шаг назад. Гвидо переминался с ноги на ногу.

— В чем дело? Я же говорю — это совершенно безопасно. В Австралии так прыгают уже много лет. Ну, если что, нет проблем: можете отойти вон туда, подождать там вместе с девчонками.

Никто по-прежнему не отзывался. Внизу бушевало море; кричали ночные птицы, насмешливо выл ветер.

— Господи! Да что такое? — выкрикнул Гвидо. — Вы что, все пидоры?

— К черту…

Вперед выступил Том и схватился за снаряжение. Но в ту же самую секунду та же мысль пришла в голову Стиву Рису, и они затеяли шумный спор о том, кто будет прыгать первым.

Наконец было решено, что самое мудрое — это тянуть жребий за почетное право прыгать первым.

Вынув из кармана куртки дорогую на вид ручку, Том записал все шесть имен на рекламной листовке индийского ресторана. Даже записанный его небрежным почерком, этот список имел вид какого-то важного, судьбоносного документа; никто не проронил ни слова, когда он протянул листок Гвидо, а тот разорвал его на шесть полосок, скомкал каждую полоску в шарик и бросил все шарики в свой шлем. Потом он закрыл глаза, запустил руку в шлем и вытащил один комок. Каждый из ребят всем своим видом старался показать полное безразличие к происходящему. Гвидо развернул комок и расправил бумагу на ладони, чтобы всем было видно:

Говард

— Отлично, — напряженно проговорил Говард.

Гвидо поднял позвякивающую упряжь.

— Удачи, — сказал Билл О’Мэлли.

Фарли просто молча кивнул — вид у него был почти утрированно пристыженный.

Другие хлопали его по плечу и хрипло говорили:

— Молодчина, Фаллон, давай оттянись!

Говард как в тумане поднял руки, и его опутали ремнями. Гвидо бормотал напутственные наставления: «…эластичный… в последнюю секунду… адреналин…» Но Говард замечал лишь, как немеют его пальцы, как бешено колотится сердце, как воет ветер, будто раненый зверь, и видел унылые, окаменевшие лица других ребят, которые напоминали первых плакальщиков на его, Говарда, похоронах…

— Не волнуйся. — Гвидо снова влез в его поле зрения. — Все должно пройти как надо.

Говард кивнул и, будто человек, только что вышедший из морозильной камеры, тяжелой поступью двинулся к краю обрыва.

Бездна под его ногами зияла и кипела — слитная, нераздельная чернота, не имевшая ничего общего с земной реальностью, она скорее до ужаса напоминала вдруг материализовавшееся состояние, находящееся за пределами того, что может постичь человеческий разум…

— Приготовиться… — сказал Гвидо у него за плечом.

…напоминала — вдруг озарило его, словно вспышка — его собственное будущее…

— И… давай!

Говард не двинулся с места.

— В чем дело? — спросил Гвидо.

— Ни в чем. Просто мне нужно немного… — Говард с согнутыми коленями напоминал карикатуру на ныряльщика.

— Тебя что, подтолкнуть? — предложил Гвидо.

Говард невольно отодвинулся от него, оборонительным жестом воздев руку.

— Ну? — не отставал Гвидо. — Ты будешь прыгать или нет?

— Ладно, ладно… — Говард снова подошел к краю пропасти, закрыл глаза, стиснул зубы.

Ветер в деревьях, среди скал — как пение сирен.

— Что происходит? — голос одной из девушек долетел словно с другого конца Вселенной.

— Да Фаллон никак не прыгнет, — ответил Стив Рис. — Давай же, Фаллон, мать твою, я уже яйца себе чуть не отморозил.

— Да, Фаллон, давай-ка живее.

— Он не обязан прыгать, если ему не хочется, — услышал он тут голос Фарли.

— Мать твою, — недовольно повторил Стив Рис, а потом чья-то рука оттащила Говарда от пропасти.

— О господи! Лучше я сейчас прыгну.

Том отстегнул, снял с него ремни страховочной упряжи; Говард не сопротивлялся, только хватал ртом воздух, будто его только что выбросило штормом на берег, а потом, высвободившись, на ватных ногах отошел на безопасное расстояние и рухнул на травяную кочку. Он был слишком дезориентирован, и стыдно ему не было.

— Ну и ну, Фаллон! — сказал Пол Морган. — Слюнтяй хренов!

— Говард-Трус, — сказал Том, опутывая себя ремнями.

— Говард-Трус! — рассмеялся Стив Рис.

Вдалеке Говард услышал смех девушек и зарделся от стыда, почувствовав, что наконец-то его разоблачили, вывели на чистую воду, увидели его истинную сущность.

— Ну что, кто-нибудь сегодня будет прыгать? — Гвидо вел себя так, словно это происшествие нанесло ему личное оскорбление. — Может, мне вас просто назад отвезти, а?

— Тихо, Ламанш, не пори горячку.

Том уже застегнул на себе страховочный пояс и теперь шагнул вперед, чтобы взглянуть на пропасть.

— Все готово?

Гвидо кивнул.

— Хорошо, — коротко сказал Том и бросился с края обрыва. Остальные вытянули шеи, чтобы увидеть прыжок. В считаные доли секунды мускулистое тело Тома превратилось в маленькую игрушку — оно летело вниз, не крутясь и не вращаясь, и вскоре с глухим звуком ударилось о землю.

Вначале никто никак не реагировал: все просто застыли с вытянутыми над обрывом шеями, глядя на крошечную цветную точку, неподвижно лежавшую на дне пропасти. Потом Гвидо сказал: «Черт!» И одна из девушек, стоявших выше, у края рощи, пронзительно закричала.

Одиннадцать лет спустя, через два часа после окончания уроков, Говард все еще в школе. Вначале он присутствует на собрании по поводу предстоящего концерта памяти отца Десмонда Ферлонга, где его участие сводится в основном к кивкам или загадочному покашливанию; а потом сидит в учительской, где, пользуясь тишиной, проверяет письменные работы учеников по законам о земле, снабжая каждую работу дотошными критическими замечаниями индивидуального порядка и советами касательно будущих заданий. Он уже перешел к подготовке возможных вопросов для предрождественских экзаменов в четвертом классе, когда прямо у него под ногами начинает многозначительно трудиться пылесос; признав свое поражение, Говард крадучись идет к выходу.

Сегодня пятница, и Фарли уже несколько раз слал ему эсэмсэки из «Парома», куда Говард не явился. Там должен быть Том, а как раз сегодня Говард предпочел бы не встречаться с ним лицом к лицу. Однако, садясь в машину, он вдруг осознает, что даже перспектива быть зверски избитым гораздо привлекательнее очередного вечера в пустом доме. Может, ему удастся как-то незаметно спрятаться в укромном углу? Стоит рискнуть — и, положив ключи от машины в карман, он направляется к пабу.

Сейчас начало седьмого, и большинство его коллег, как они сами выражаются, уже изрядно под мухой. К замешательству Говарда, Фарли разговаривает с Томом; тот заметно раскраснелся и чересчур громко смеется. Он здоровается с ними и идет прямиком к небольшой толпе вокруг Финиана О’Далайга, вернувшегося учителя географии, который вовсю вещает что-то о мерзавцах из департамента образования:

— Эти мерзавцы просто протирают штаны в своих прекрасных правительственных учреждениях и играют там в кораблики. Вот бы я посмотрел, как они сумеют управиться с четырьмя сотнями психов, бегающих по гравийному двору…

— При помощи водородной бомбы. — У локтя Говарда возник Фарли. — Ты что это мимо проскочил?

— Ты же разговаривал с… — Говард украдкой кивает в сторону Тома, который стоит у стойки бара спиной к ним.

— Ну и что? — говорит Фарли. — Он же тебя не укусит, правда?

Говард смотрит на него:

— Откуда ты знаешь? Ты хоть помнишь, что сегодня за день?

— Пятница?

— Сегодня годовщина, дурень! Годовщина несчастного случая. Одиннадцать лет.

— Ах, вот оно что… — Фарли хлопает его по руке. — Говард, клянусь тебе, никто на свете этого не помнит, кроме тебя одного. Забудь ты, бога ради. Можно подумать, у тебя других забот нет! — Он осушает стакан и ставит его на ближайшую полку. — A-а, очень кстати, — говорит он, когда рядом появляется Том и протягивает ему новый стакан.

— Извини, Говард, — говорит Том, — как ты насчет пинты?

— Я еще эту не прикончил, — бормочет Говард.

— Да там уже почти ничего не осталось. Извините, — Том останавливает официантку и заказывает еще одно пиво.

Это первый раз, когда Том угощает Говарда выпивкой — и Говард озадаченно поднимает брови. Фарли в ответ пожимает плечами. Что ж, быть может, он и прав, думает Говард, быть может, действительно только он один продолжает цепляться за прошлое и зацикливается на датах. Том сегодня, без сомнения, находится в лучшей форме, чем обычно в последнее время: он расслаблен и общителен, хотя трезвым его не назовешь. Это Говард остается одеревенелым и недоверчивым, не находит себе места; и он невольно чувствует благодарность, когда к нему подходит Джим Слэттери.

— Я тут недавно о вас вспоминал, когда разбирал с четвертым классом «Dulce et Decorum Est» Уилфрида Оуэна — наверняка помните?.. — Он поднимает подбородок кверху, как оракул: — «Будто сквозь мглу зеленых тусклых стекол,/Под толщей зелени морской, я видел — он тонул…»[26] Тут он дышит в затылок Грейвзу, верно? Солдат тонет — на суше. Какой поразительный образ! Горчичный газ, иприт, — поясняет он для остальных. — Им отравился Гитлер на Первой мировой — жаль только, не до смерти.

— А, — говорит Фарли.

— Кстати, Оуэн посвятил это стихотворение учительнице. Женщине по имени Джесси Поуп — это она написала шовинистические стишата, подстрекавшие юнцов пойти на фронт и стать пушечным мясом. «Кто поспешит вступить в Игру?» и всякая подобная чушь. — Джим вздыхает над кружкой имбирного эля. — Неудивительно, что школьники с тех пор перестали слушать своих учителей.

— Сейчас такого бы уже не произошло, — ехидно соглашается Говард.

— И мне это напомнило вот что. Вы недавно говорили, что у одного из ваших учеников обнаружился предок, воевавший на той войне. И мне вдруг пришло в голову, что можно было бы дать ребятам очень интересное задание: выяснить, что делали их собственные прадеды во время Первой мировой.

— Пожалуй, — небрежно говорит Говард.

— Конечно, это потребует кропотливой работы, если они действительно захотят раскопать что-то значительное, ведь вы сами знаете — в Ирландии не хранят память о той войне. Но, может быть, это первое поколение, которое сможет хотя бы приступить к таким исследованиям, — так что вы могли бы, так сказать, открыть здесь новую страницу.

— Безусловно, это было бы интересно, — говорит Говард.

Пожалуй, это действительно так; но в последние дни Говарду очень трудно испытывать энтузиазм по поводу чего-либо, даже по поводу уроков, которые так ему нравились.

— Ну, мое дело — только идею подбросить, вот и все, — говорит учитель литературы. — Вам, наверное, и без того дел хватает. — Он смотрит на часы. — Вот так так! Пойду-ка я домой поскорее, а не то меня ждет гроза. Удачи, Говард. — Он стучит по ручке своего портфеля, чтобы привлечь внимание остальных двух коллег: — До понедельника, джентльмены.

Говард снова хмуро поворачивается к Фарли и Тому, которые поглощены дискуссией о перспективах школьной команды на завтрашних соревнованиях по плаванию в Баллинаслоу. Том хмелеет с каждой минутой и жестикулирует так размашисто, что вышибает стакан из руки сидящего сзади Питера Флетчера, хотя стакан почему-то не разбивается, и Том продолжает свой монолог, даже не заметив случившегося, а Флетчер со стоическим видом перемещается к стойке бара. Говард решает последовать за ним, не желая оставаться наедине с Томом, если вдруг Фарли куда-то отлучится.

Он медленно проходит мимо лоснящихся пятничных лиц, ведущих путаные, пропитанные алкоголем разговоры. Говард избегает не одного Тома; с тех пор как ушла Хэлли, все эти обмены репликами, все эти бесчисленные ритуалы общения, составляющие обычную ткань дня, стали казаться ему невыносимо сложными. Он постоянно сам говорит что-нибудь не то, как-то не так понимает других; такое ощущение, будто мир внезапно частично перенастроили и он хронически не совпадает с этими новыми настройками. При таком положении вещей, пожалуй, лучше было бы все-таки отправиться домой, побыть в одиночестве. Говард покупает по порции выпивки для Фарли и Тома, а сам отказывается под тем предлогом, что он за рулем, хотя, выпив две пинты, он уже заметно превысил разрешенный уровень алкоголя.

Выйдя из переполненного паба, он вдыхает свежий вечерний воздух и, идя по школьному двору, постепенно приходит в себя. Вокруг него поблескивают морозными искорками темные площадки для регби, окруженные лаврами, а над обширным невыразительным двором, словно вырастая из прошлого, нависает силуэт Башни. Говард открывает дверь машины и, прежде чем повернуть ключ зажигания, некоторое время смотрит на залитый лунным светом кампус.

И вдруг прямо перед машиной оказывается ребенок. Он словно из-под земли вырос, блеснул в свете фар… Говард лихорадочно сворачивает вбок, едва не наехав на него, налетает на бордюр и запрыгивает на ухоженный газон, окружающий резиденцию священников, а потом неподвижно сидит в холодном салоне машины. В ушах у него свистит кровь, он будто сам не верит в то, что только что произошло. А потом, выключив мотор, вылезает из автомобиля. К его изумлению — к его ярости — мальчишка как ни в чем не бывало продолжает идти по проезжей части.

— Эй!

Фигурка оборачивается.

— Да, ты! А ну-ка, подойди сюда!

Мальчишка неохотно идет назад. Когда он подходит ближе, белое пятно превращается в знакомое лицо.

— Джастер? — удивляется Говард. — Господи, Джастер, какого черта ты здесь делаешь? Я чуть не задавил тебя!

Мальчик неуверенно смотрит на него, потом на машину, заехавшую на газон, словно его попросили решить задачу.

— Еще бы вот столько — и я бы тебя сбил, — кричит Говард, показывая расстояние между большим и указательным пальцем. — Ты что, смерти ищешь?

— Извините, — механическим голосом отвечает мальчик.

Говард стискивает зубы, чтобы не выругаться вслух.

— А если бы я тебя сбил, тогда что? Откуда ты идешь, черт возьми? Почему ты не делаешь уроки?

— Сегодня пятница, — отвечает мальчик тем же монотонным голосом, способным свести с ума.

— У тебя есть разрешение гулять? — спрашивает Говард, а потом замечает, что в руке мальчика зажат — невероятно! — белый фрисби. — А с этим ты что делаешь?

Вначале мальчик глядит на Говарда непонимающе, а потом следит за направлением его пальца, видит пластиковый диск у себя в руке — и, похоже, сам удивляется:

— А! Я… э… собирался играть в фрисби.

— С кем?

— Э… — Мальчик смотрит в асфальт, подносит руку к голове. — Сам с собой.

— Сам с собой, — саркастически повторяет Говард.

Грег был прав — с этим мальчишкой действительно что-то не то. Нужно, чтобы кто-то вразумил его.

— А тебе самому не кажется это странным — играть в фрисби в одиночестве, в темноте?

Мальчик не отвечает.

— Неужели ты не понимаешь… — Говард чувствует, что его злость стихает, — …что существуют правильные и неправильные способы что-то делать? Ты живешь в обществе — в обществе этой вот школы, ты не отдельный остров, который плавает себе в одиночку и может делать что угодно. Но знаешь, что я тебе скажу: если тебе хочется быть островом, хочется быть каким-то чудаком со своими странностями, который живет себе где-то на обочине, то это дело твое. Продолжай в том же духе, голубчик, — но только скоро люди начнут переходить на другую сторону улицы при виде тебя. Ты этого хочешь?

Мальчик по-прежнему ни слова не говорит, он просто ушел в себя и продолжает пялиться под ноги, словно хочет разглядеть собственное отражение на мокром асфальте; впрочем, он дышит заметно чаще и шмыгает носом, что явно предвещает слезы. Говард закатывает глаза. Стоит сказать хоть слово этим детишкам — и они уже тают. Невыносимо, просто невыносимо. Он вдруг чувствует себя совершенно опустошенным, словно неприятности этой тяжелой недели навалились на него все разом.

— Ладно, Джастер, — сдается он. — Ступай к себе. Желаю тебе приятных выходных. И ради бога, если захочешь играть в фрисби, найди себе какого-нибудь товарища. Серьезно тебе говорю: ты людям на нервы действуешь.

Он возвращается к машине, открывает дверь. А Джастер остается стоять на месте, опустив голову, перебирая пальцами диск, будто какой-нибудь герой водевиля — шляпу. Говард чувствует укол совести. Может быть, он слишком погорячился с ним? Уже наполовину забравшись в машину, он пытается придумать какую-нибудь нейтральную примирительную фразу на прощанье.

— И желаю тебе удачи на завтрашних соревнованиях! Как у тебя настрой?

Мальчик бормочет что-то неразборчивое.

— Молодчина, — говорит Говард. — Ладно, до понедельника!

Кивнув самому себе в знак согласия (ввиду отсутствия какой-либо реакции со стороны Джастера), он залезает в машину.

У ворот Говард смотрит в боковое зеркало. Вначале ему кажется, что мальчишка исчез; но потом он замечает, что на том самом месте, где он его оставил, в полуметре от земли поблескивает его фрисби — тусклый двойник луны. Он закусывает губу. Эти школьники — они хотят, чтобы ты всю жизнь за них прожил! Научите меня! Развлеките меня! Решите за меня мои проблемы! Рано или поздно тебе придется отойти в сторону. Только это и остается учителю. Однако хорошо, что он починил тормоза. Задавить ученика — только этого ему не хватало!

Пятничными вечерами «У Эда» обычно пустовато: все, у кого есть жажда жизни и поддельные удостоверения, устремляются туда, где продается спиртное. Но Келли-Энн просто умирает как хочет съесть пончик «Чудесное колесо с двойным шоколадом». И вот они здесь.

— Меня так и тянет все время на них, — говорит она, слизывая шоколад с пальцев. — Не могу объяснить почему, просто жутко тянет.

Подождав объяснений и видя, что с ними не спешат, Келли-Энн сама делает выводы:

— Наверно, это потому, что я беременна, — говорит она задумчиво.

Джанин закатывает глаза.

— Господи, они такие… вкуснющие, — объявляет Келли-Энн, набив рот карамельной жижей. — Ты точно не хочешь пончик?

— Я хочу поскорее убраться отсюда, — отвечает Джанин. — Это место — как будто штаб-квартира лузеров.

— Ладно, — говорит Келли-Энн.

Она заметила, что Джанин сегодня какая-то раздражительная. Но она не собирается делать из этого проблему.

— А где сегодня Лори? — спрашивает она, дочиста облизывая большие пальцы.

— Откуда я знаю, — пожимает плечами Джанин.

— У нее встреча с этим Дэниелом?

— Понятия не имею, — театральным голосом произносит Джанин.

Келли-Энн разворачивает еще один пончик:

— Он вроде милый такой… Ты точно не хочешь пончик?

— Я не хочу есть.

— А я вот последнее время постоянно хочу есть. Мне кажется, я раздуюсь и стану огромная, как целый дом! — Она смеется над собой, а потом вспоминает: — Да, Титч его знает. Ну, он не совсем в духе Лори, вообще-то. Ну, такой чудик. А впрочем, он милый. Да, конечно, кто угодно покажется милым после этого психа Карла. Боже мой, подумать только! Он точно кончит в списке «самых разыскиваемых в Америке».

Джанин прищуривается и буравит ее взглядом, голос ее звучит резко и неприязненно:

— Ты в Ирландии, Келли-Энн. Не в Америке!

— Да, я знаю, но ты же понимаешь, что я хочу сказать. — Келли-Энн тянется за салфеткой и вытирает пальцы, один за другим. — Нет, ну я вообще не понимаю, как она могла увлечься таким типом, который вечно на наркотиках, шатается с каким-то сбродом из плохого района, да еще режет себе руку?! Ну ты понимаешь, да? В общем, не принц.

Джанин не отвечает, она мнет вощеную обертку от пончика и скатывает ее в шарик.

— Моя мама говорит, что у девушек, которые связываются с такими парнями, проблемы с самооценкой, — заявляет Келли-Энн. — А с чего вдруг у Лори могут быть проблемы с самооценкой? Да в нее же все парни из Южного Дублина влюблены!

Теперь Джанин проталкивает бумажный комок в прорезь для соломинки в крышке своего пустого стакана.

— Ну она же такая красивая, — продолжает Келли-Энн. — Она могла бы очаровать любого парня, который ей понравится.

Джанин и на это ничего не отвечает.

— Ну ладно, я очень рада, что она наконец нашла кого-то себе по душе. А теперь нам осталось и тебе найти славного парня!

— Можешь не беспокоиться, — отвечает Джанин.

— Ну, Джанин, не сдавайся! — Келли-Энн тянется к ней и гладит ее по руке. — Я знаю, для тебя тоже наверняка кто-нибудь найдется!

— Этого я и боюсь.

Джанин оборачивается на звук открывающейся двери, а потом быстро отворачивается: в кафе входят четверо очередных неудачников с неопрятными волосами.

— Парни такие мерзавцы, — бросает она.

— Титч не мерзавец, — возражает Келли-Энн. — Он хорошо ко мне относится.

— Все они одинаковые, — сладким голоском продолжает Джанин. — Ну а теперь, может, уйдем отсюда? И пойдем туда, где хоть что-нибудь происходит!

Теперь ты в лесной чаще — ищешь замок последнего Демона. Солнце заходит, стволы деревьев отливают серебристым блеском, они опутаны паутиной от корней до самого верха. Ты оставил своего коня в долине, взять его сюда было невозможно. Куда он денется? Какой-нибудь добрый человек позаботится о нем, а потом ты вернешься и заберешь его.

Потом.

Когда ты вернулся от Лори, Рупрехта еще не было, — видимо, его миссия затянулась. Ты положил фрисби в шкаф и достал из-под матраса таблетки. Сквозь окно спальни небо такого же мертвого черного цвета, как и пустой двор, словно и небо тоже заасфальтировали, а на столе, как желтый осенний листок, лежит записка, которую ты нашел на двери: АВТОБУС В БАЛЛИНСЛОУ ОТПРАВЛЯЕТСЯ В 8.00. ЖДУ ТЕБЯ ТАМ! ☺

О третьем Демоне почти ничего не известно, даже в интернете трудно найти о нем какие-нибудь сведения. Ты уже три раза пересекал царство, разыскивая этот замок. Теперь ты выходишь из леса и идешь по заболоченной местности, направляясь на север при ярком свете луны. Ты бежишь до тех пор, пока не упираешься в границу царства, и путь тебе преграждает невидимая стена: хотя трава и вода по-прежнему уходят вдаль, твои ноги напрасно движутся: они никуда больше тебя не несут. Ладно, тогда можно попробовать пойти на запад.

Согласно одной из версий М-теории, наша Вселенная — это ГИПЕРСФЕРА, — иными словами, она имеет форму пузыря. А это значит, что если будешь беспрепятственно бежать, например, в течение пятнадцати триллионов световых лет, а именно таковы размеры Вселенной, то в конце концов ты окажешься ровно там, откуда начал свой бег. А как тебе попасть в какое-то другое место? Ну, изнутри пузыря, или гиперпространства, ты можешь попасть куда хочешь. Ну а если двигаться во времени назад? Назад, вперед, в любую точку пространства, не говоря уж о других вселенных — а их, наверное, бесконечное множество.

Джед бежит и бежит, все дальше и дальше на запад, сквозь предрассветную мглу. Вот ты добегаешь до развилки дороги. Кажется, раньше ты здесь не бывал. Дальше обе расходящиеся дороги выглядят одинаково: их окружают деревья и туман. Ты выбираешь дорогу наобум и начинаешь по ней идти. Вскоре ты замечаешь, что туман становится гуще, вот он покрыл уже все вокруг, оставив только призраки деревьев, призрак тропы. Но, если продолжать идти в том же направлении, все равно куда-нибудь со временем придешь. Поэтому ты продолжаешь путь.

Веки тяжелеют. Часы тикают и тикают, подталкивая тебя к завтрашнему дню.

Автобус в Баллинслоу отправляется в 8.00.

Эпидемия гриппа, лихорадка эбола, чума. Автобус взорвут, произойдет революция, или скелеты динозавров из музея внезапно оживут и начнут все сокрушать. Иноземное вторжение. Смерть.

Жду тебя там! ☺

Туман не рассеивается. Ты продолжаешь путь, а тем временем мысли текут своим чередом, клочки воспоминаний кружатся вокруг тебя и понемногу склеиваются, собираясь, будто привидения из темноты. Соревнование по плаванию — последнее — в Терлсе. Пластиковые сиденья открытой трибуны с набившимися туда взрослыми: провинциальные родители в блузах с рюшами и в узорных свитерах с ромбами, сибрукские родители в солнцезащитных очках, при драгоценностях, с искусственным загаром. У ребят из других команд был жуткий акцент и широченные плечи; в раздевалке они дразнили вас «городскими педиками», а вы сбились в кучку в углу и не разговаривали с ними, в своих защитных очках напоминая стайку испуганных насекомых. А потом вас позвал тренер. А ну, покажите им, ребята! Они уже вас боятся! Потому что вы лучше, чем они! А потом раздался свисток.

Дальше, дальше, еще глубже, в гущу тумана.

Очутившись в воде, ты сразу же перестал бояться. Вода всюду одинаковая! Твое тело двигалось не думая, ты понимал, что все прежние тренировки были лишь тенью по сравнению с этим разом: а сейчас все такое настоящее, что ты летишь. Ободрительные крики с трибун казались осколками звука, будто всякий раз, выныривая за глотком воздуха, ты слышал тяжкое дыхание какого-то чудовища. Руки у тебя горели, они работали так напряженно, словно ты пахал землю и продирался через нее. Ты не замечал, что происходило вокруг, просто несся вперед и вперед, пока не коснулся пальцами стены. А потом ты увидел, как тренер подпрыгивает и победно трясет кулаком.

Металлический приз «Сделано в Корее» в толстых пальцах судьи. Синяя рубашка тренера, потемневшая оттого, что он нес тебя на плечах. Пустые места на трибунах, среди зрителей, — там должны были сидеть мама с папой, и ты все время глядел туда. Она не может сейчас подойти к телефону, сынок. Ладно, папа, может, попозже. Черная дыра — это такое место, где привычные законы не действуют, где ты никогда не знаешь, почему происходит то, что происходит. Так же и слово «рак» не обозначает какую-то определенную болезнь; скорее ты думаешь о нем как о каком-то названии, которое дают огромному пробелу в наших знаниях, так сказать, белому пятну на карте.

Кто хочет гамбургеров?!! Еда в «Макдоналдсе» в Терлсе отличалась по вкусу от дублинской. Потом — назад в гостиницу, она была зеленой, как мятное мороженое, которое много лет пролежало под дождем. На соседней кровати Энтони Тейлор моментально уснул. Остальные сидели в комнате у Сидхарты и смотрели комедию «Появляется Данстон». Она еще не проснулась? Она только что легла спать, сынок. Но она тобой гордится, Дэнни, она просила меня передать тебе это.

Ты лежал там в темноте. Храп Энтони напоминал звуки работающей бетономешалки. Ты просто хотел поговорить с ней! Просто хотел, чтобы тебе рассказали, что происходит! А потом ты почувствовал, что твою ногу как будто скручивает изнутри, ты уже не мог лежать спокойно. Ее так скручивало, что боль выгнала тебя из постели! Ты поднялся, стал прыгать. А потом открыл дверь, обои в гостинице тоже были зеленые, казалось, будто и здесь ты под водой, золоченые цифры на дверях вдоль коридора, ты поднял руку, чтобы постучать, а потом —

Сколько ты уже блуждаешь в этом тумане?!! Он такой густой, что сквозь него ничего не видно, все, что ты видишь, — это нескончаемое жемчужно-серое море. Фу ты черт, наверно, когда ты дошел тогда до той развилки, нужно было пойти по другой дороге. А теперь вообще никакой дороги нет. Ты разворачиваешься, идешь назад, в ту сторону, откуда пришел, но это не помогает. На восток, на юго-восток, на юг. Сплошной туман. Ты уже начинаешь сомневаться: а может быть, игра зависла, ты завяз в каком-то углу на краю карты, и ты уже тянешься к кнопке перезагрузки на игровой приставке, но вдруг замечаешь кое-что на некотором расстоянии.

Вначале оно ни на что не похоже — просто соринка, слишком мелкая, чтобы ее разглядеть. Но соринка быстро вырастает в точку, а точка — в крошечное темно-серое пятнышко на фоне серебристого тумана. Ты спешишь ему навстречу и вдруг замечаешь, что и это что-то тоже движется навстречу тебе. Тук, тук, бьется твое сердце. Руки на пульте скользкие от пота. Ты даже с такого расстояния понимаешь, что это Демон, ты угадываешь это по тому, как топорщатся волоски у тебя на руке, как комнату заполняет стук твоего сердца, как цвета ночи текут и пульсируют в одном ритме с ним. И вот наконец это нечто выходит из тумана.

Мир качается влево, потом вправо.

Потому что ты узнаешь его лицо.

Ты трешь глаза. Щиплешь себя за руку, оглядываешься по сторонам. Комната по-прежнему на месте; ты все еще сидишь, скрестив ноги, на полу, у себя на полу. За твоей спиной тихонько урчит компьютер Рупрехта. За окном — обыкновенные звезды, отдаленные крики: это Кейси Эллингтон носится за Кормаком Райаном по автостоянке и трясет банкой «Доктора Пеппера».

Но потом, когда ты снова глядишь на экран, там ничего не поменялось. С одной стороны — Джед: с золотыми волосами, с Мечом Песен, с амулетом принцессы. С другой…

С другой стороны — тренер.

Он выглядит так же, как всегда: балахон с капюшоном, с гербом Сибрука, на шее — свисток на веревочке. Его туловище слегка наклонено вбок, свободные руки висят вдоль тела. Он смотрит на тебя.

Ты не знаешь, что делать. Так и должно быть? Это все еще игра? Ты смеешься — потому что это нелепо. Но здесь нет никого, кто услышал бы твой смех. Тебе хочется, чтобы тренер прекратил смотреть на тебя оттуда, с экрана. Но он не прекращает. Вместо этого он вдруг говорит: «Соревнования».

Ты подскакиваешь всем телом. Стены комнаты трясутся, как в ярмарочном балагане.

Может быть, тебе померещилось. Но вот он снова заговаривает.

— Соревнования, — произносит он.

Это действительно происходит?

— Соревнования.

— Тренер? — спрашиваешь ты у экрана.

Но он лишь снова повторяет:

— Соревнования, — а потом еще громче: — Соревнования.

— Хватит! — кричишь ты ему.

Он приближается к тебе:

— Соревнования.

— Это невозможно. Вы в игре…

— СОРЕВНОВАНИЯ.

Ты поднимаешь пульт, который уронил себе под ноги. Может, попытаться просто пробежать мимо него? Но он, вроде бы не двигаясь, преграждает тебе путь. Ты пробуешь уйти в другом направлении. Но вот он снова вырастает перед тобой. Думать становится все трудней и трудней. Туман окутывает вас обоих, будто призрачное кольцо зрителей, наблюдающее за дракой на школьном дворе. И вот он приближается к тебе — к тебе, к тебе, как будто собирается шагнуть с экрана.

— СОРЕВНОВАНИЯ, — говорит он.

Ты кричишь и делаешь выпад мечом. Ты ударяешь его по рукам и шее. Эти удары не имеют никакого действия, он снова выступает вперед:

— СОРЕВНОВАНИЯ.

Ты бежишь назад, хватаешь лук и выпускаешь четыре стрелы ему в грудь. Они вонзаются, упруго качаются, а он движется вперед, к экрану:

— СОРЕВНОВАНИЯ.

— Молчать!

Ты берешь Секиру Несокрушимости и бежишь к нему, ударяешь его, рубишь его лицо и тело. Ты произносишь заклинания — Огненная Буря, Устранение, Изгнание.

— СОРЕВНОВАНИЯ СОРЕВНОВАНИЯ СОРЕВНОВАНИЯ.

Ты начинаешь плакать.

— Замолчи! — умоляешь ты.

— СОРЕВНОВАНИЯ, — говорит он.

Ты скулишь. Ты пинаешь монитор.

— СОРЕВНОВАНИЯ.

Ты тянешься к приставке, но что-то не так: она не выключается, ты жмешь и жмешь на кнопку, но ничего не происходит, лицо тренера остается прямо посередине экрана, оно говорит снова, и снова, и снова:

СОРЕВНОВАНИЯ СОРЕВНОВАНИЯ СОРЕВНОВАНИЯ СОРЕВНОВАНИЯ

и ты слышишь какой-то звук, как будто открывается дверь, и пятишься от экрана, и, будто по вызову, вот она уже перед тобой, эта Дверь с золоченым номером, и ты видишь самого себя, видишь, как ты входишь

в гостиничный номер

А, это ты, Дэниел, что случилось? Он встает со стула, на тумбочке — таблетки и стакан кока-колы с каким-то странным привкусом, и ты уже знаешь, что сейчас произойдет, но у тебя почему-то скованы движения, ты как будто смотришь на себя со стороны…

Да ты расслабься, не думай ни о чем, говорит он, и его рука тянется к тебе

Да, ты ведь вспоминаешь теперь, правда

Трогает твои запачканные хлоркой волосы

пока твоя мама лежит на спине под капельницей

А твоя душа скатывается по скользкому склону, твое тело заковано в лед силами черной магии, оно никогда больше не вырвется не изменится не вырастет

А завтра все это случится снова.

Автобус в Баллинаслоу отправляется в 8.00.

Жду тебя там! ☺

Теперь ты понимаешь, Скиппи? Ты не можешь больше бежать. Ты бежал пятнадцать триллионов световых лет — и прибежал в ту же самую точку, откуда выбежал. Такова форма Вселенной, так уж все здесь устроено, это дверь, которая затягивает тебя, как черная дыра, в будущее; а все, что обещало увести тебя от нее — девушка, игра, портал, — все это просто случайные проблески и искорки света, они посверкивают и манят тебя куда-то, куда ты никогда не сможешь попасть.

На мониторе третий Демон равнодушно разворачивается и уходит в туман.

Теперь ты лежишь на полу, головой на ковре. Где-то над тобой тикают часы. Твое тело словно налито свинцом, кажется, будто ты уже умер. Но потом ты кое-что замечаешь.

На том же экране с закончившейся игрой ты видишь, как из окутанного туманом тела Джеда вверх воспаряет его душа. Это шар света, он взлетает все выше и выше, пока не достигает самого верха экрана и не принимается скакать вокруг принцессы, заточенной в блестящую ледяную клетку. Он танцует и танцует вокруг нее. И вдруг тебе в голову приходит мысль.

Его душа.

Ты привстаешь.

Душа же ничего не весит, она не имеет размера.

С экрана поблескивает глазами принцесса.

Множество измерений всегда окружает нас, но они слишком маленькие, неуклюжие и громоздкие, люди просто не замечают их. А вот если превратиться в душу…

Вот тогда-то их и увидишь! Как будто завесу вдруг сдернули, ты видишь в воздухе множество крошечных дверей! Они заполоняют всю комнату, они повсюду, а когда ты, изловчившись, заглядываешь в них, то видишь то, что там, на другой стороне! Каждая из них уводит в свое особое время и пространство! Через вот эту ты видишь себя и Рупрехта в лаборатории, за работой над Ружьем-Невидимкой…

А вот дискотека в вечер Хэллоуина, и то, что она сказала сегодня на пороге своего дома, еще не существует, и ты понимаешь, что Лори — это как раз то, чего тебе так не хватает, что хочется обнять…

А вот завтрашнее утро, 8 часов, нахмуренное джинсово-синее небо, дрожащие от холода ребята с глазами как у выдр, Сидхарта с Гарретом и Энтони Тейлор, они по очереди поднимаются по ступенькам в автобус, спорят друг с другом из-за задних сидений, а тренер сверяется с часами, со списком, опять с часами, смотрит на дверь школы, но та не открывается…

(Скорее, Скиппи! Это голос, голос принцессы торопит тебя, а комната уже плывет, частицы распадаются, струны расплетаются, распускаются, как старый школьный свитер.)

А вот лето, много лет назад, еще до того, как все это началось, и мама в саду за домом в первый раз купает Догли, он еще совсем щенок и даже не соображает, что такое вода, во все стороны летят брызги, он тявкает и вырывается, пытаясь тяпнуть всех, кто стоит поблизости, и мама говорит: «Подержи-ка его, а я намылю ему…» — но тут щенок выскальзывает из ее рук и взлетает вверх, как кусок мыла, а потом приземляется на траву и лает на вас, и так сильно отряхивает с себя воду, что забрызгивает вас с головы до ног, и мама смеется, не может удержаться, она ложится на траву, у нее золотистые волосы, а в круглом животе сидит Нина, над садом прыгают радужные пузырьки, как безупречные новенькие вселенные, и ее смех звучит как музыка, он и есть музыка, и он направляет тебя к двери, против стремительного потока времени, ты плывешь изо всех сил, все вверх и вверх по течению…

— Что ты делаешь?

Ты открываешь глаза. Над тобой с озадаченным лицом стоит Рупрехт.

— Уснул, наверное…

Ты отрываешь голову от ковра.

— Я играл в игру, — говоришь ты и показываешь на монитор.

Но монитор не включен. Ты с усилием перетаскиваешь ноги к кровати и садишься.

— А это что? — Рупрехт подобрал с пола пустую светло-желтую трубочку.

— Ничего, — говоришь ты, — просто кое-что выбрасывал.

Сон вмешивается в твои мысли как радиопомехи. Крохотные двери исчезли.

— Тебе удалось забрать свою установку?

Рупрехт угрюмо смотрит в окно.

— Эта чертова собака! — говорит он. В животе у него урчит. — У тебя, случайно, никакой еды нет?

— Нет, — отвечаешь ты.

Значит, все это был сон? От разочарования у тебя жжет внутри, на глаза наворачиваются слезы, их почти невозможно сдержать.

— М-м-м. — Рупрехт смотрит на часы. — «У Эда» еще открыто…

Он отворачивается, чтобы пересчитать монеты в копилке. Ты смотришь на записку — ЖДУ ТЕБЯ ТАМ! ☺ — силясь не расплакаться. А потом вдруг замечаешь, что паришь над полом на высоте пятнадцати сантиметров.

Ну и ну! Что происходит? Рупрехт сидит спиной к тебе, он что-то говорит о том, что сделает новую установку, а ты тем временем медленно воспаряешь к потолку! Ты сдерживаешь смех — как будто невидимые руки подхватили тебя и толкают вверх, все выше и выше…

Рупрехт оборачивается. Ты мгновенно опускаешься на пол.

— А что твоя девушка с фрисби?

Рупрехт не видит этого, но в воздухе носятся кварки и электроны, выскакивая из его тела, как миллион микроскопических разноцветных молний.

Ты пожимаешь плечами:

— В другой раз.

— А… — В животе у Рупрехта опять громко бурчит. — Кажется, у меня денег не хватает, — говорит он.

— Я заплачу за нас обоих, — говоришь ты. — Давай устроим состязание.

— Состязание?

— Почему бы нет?

Твои атомы снова тянут тебя вверх, к потолку. С каждой секундой ты становишься все легче и легче! Ну вот, скажем, если мы прямо сегодня начнем путешествовать во времени, то можно ли нам просто двигаться назад сколько хочется?

Рупрехт издает презрительный смешок:

— Мой дорогой Скиппи, в пятнадцати состязаниях подряд еще никто не разу не одолел меня, И в те разы, заметь, я даже не был голоден.

— Ну…

Ты застегиваешь куртку. Сквозь окно на тебя светит неоновая вывеска в виде пончика, эта дверь дверей, эти врата ко всему, что лежит по ту сторону, сегодня, вчера и позавчера, ко всем прежним временам, ко всем людям, которых ты когда-либо любил.

— Может быть, сегодня мне повезет, — говоришь ты.

III

Страна призраков

Ведь там, где ирландцы, там память жива,

А если мы забудем — Ирландии смерть!

Редьярд Киплинг[27]

— ОБСЛУЖИВАНИЕ: Улыбка, Оперативность, Ответственность, Добровольное Предоставление Информации о Продукте, Внимание к Новым Покупателям, Вежливость, Мастерство.

— Улыбка. Улыбка — это ваша персональная витрина. Это первая точка соприкосновения между покупателем и кафе-рестораном, и потому ее надлежит всегда держать наготове, точно так же, как кофеварку-эспрессо или прилавочную экспозицию.

— Оперативность. Главная задача пончиковой «У Эда» — обеспечить покупателю два преимущества: качество, быстрота…

Мальчишка даже не притворяется, будто слушает все это. Он жует жвачку, что запрещает самая первая страница Руководства для наемных работников, и смотрит куда-то вдаль, на стены кухни, которые, как замечает Линси, потеряли свой цвет — из-за осевшего на них жира. Она тем не менее продолжает говорить, и чем больше он вздыхает и пожимает плечами, тем медленнее она говорит — просто чтобы напомнить ему, кто тут главный.

— Это самые элементарные навыки, — заключает она. — Каждый работник первого уровня обязан знать их назубок, прежде чем ему придет в голову даже помыслить о втором уровне. Ну а теперь давайте перейдем к кофеварке-эспрессо. Сделайте мне, пожалуйста, мокачино с обезжиренным молоком.

Он идет к аппарату — лениво-лениво, хмуро-хмуро, как будто она только что велела ему принести ей пинту крови.

При обычных обстоятельствах у работника вроде Чжана не было бы ни малейшего шанса подняться до второго уровня. Но обстоятельства, разумеется, сложились необычные. Здесь нам нужно действовать осмотрительно, Линси, сказал ей Сенан. Вся эта история и так уже нанесла нам немалый ущерб. И меньше всего нам сейчас нужно, чтобы работник подал иск о травме. Нужно поговорить с ним, так сказать, прощупать пульс. Если он покажется вам недовольным, быть может, небольшое повышение исправит ему настроение.

Ну, с этим, пожалуй, Линси не вполне согласна. Ну да ладно, Чжан действительно попал в стрессовую ситуацию, этого она не отрицает. Чтобы кто-то умер в твою смену — да, вот уж не повезло, так не повезло. Но, с другой стороны, он даже не подавал заявку на повышение, и независимо от того, случилась эта трагедия или нет, ей кажется, что будет совершенно несправедливо по отношению к Руби и ко всем остальным работникам первого уровня, если Чжан получит повышение, а они — нет. Потому что… Что, если он не недоволен? Что, если он всегда такой? Но Сенан — региональный управляющий, как он сказал, так и будет, к тому же — к тому же он намекнул, что саму Линси, возможно, тоже ждет повышение, если им удастся как-то выпутаться из этой передряги. В самом деле, как ее не повысить? То, через что ей пришлось пройти в течение последней недели, совершенно не входило в ее обязанности, обозначенные в контракте! Руководство каждый день звонило ей из Лондона, желая знать новости, и всюду шныряли люди из Комиссии по безвредности пищевых продуктов, хотя хуже всего оказались газетчики — от этих просто отвязаться было невозможно. Кто-то когда-то говорил, будто плохой рекламы не бывает, — ну нет, для кафе-ресторана еще как бывает!!! Или, может быть, вы думаете, будто люди начнут в очереди выстраиваться, чтобы поесть в заведении, где кто-то умер?!! Вот поэтому Линси и носилась как ужаленная, почти глаз не смыкала и отвечала на звонки, решительно отвечала на все вопросы и, как выразился Сенан, разъясняла всем — как можно деликатнее, разумеется, учитывая обстоятельства и с должным уважением к чувствам родных, — что смерть этого мальчика, пусть и трагическая, НЕ ИМЕЕТ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ, никак не связана с самой пончиковой «У Эда» и не вызвана ее продуктами; собственно, и полиция объявила, что в кафе-ресторане он вообще ничего не съел — в отличие от его свиноподобного приятеля, который слопал целых двадцать пять пончиков! За эту неделю она произнесла, наверное, пять миллионов раз слова «трагедия» и «никак не связана»; ее отец уже завел специальный альбом для вырезок из газет и журналов, где появлялись ее фотографии и интервью, а всего их десять, хотя в четырех ее имя написали неправильно, а в одном сказано, что ей тридцать лет! Что, извините??? Ну а кто еще, угадайте, попадает в заголовки газет? Конечно же, этот придурок ЧЖАН: ГЕРОИЧЕСКИЕ СТАРАНИЯ. Да, наверное, это был героический поступок — оказывать мальчику первую помощь по методу Хаймлиха и все такое, хотя этот Дэниел вовсе и не задыхался, — но все равно ей кажется это несправедливым по отношению к Руби и остальному персоналу, как будто они никакие не герои — хотя бы потому, что приходят каждый день на работу и выполняют свои обязанности, тогда как на самом деле, если бы не такие вот обычные люди, мир просто остановился бы и вся экономика рухнула.

Кстати, это самый отвратительный мокачино, какой она пробовала за всю свою жизнь.

А еще к ней заходил директор Сибрукского колледжа — дня через два после того, как это произошло. Рослый, энергичный мужчина, лет, наверное, под сорок. Он был занят, собственно, тем же самым, чем и она: пытался защитить имидж школы и объяснить всем, что, хотя произошла трагедия, дело было в самом мальчике-сумасброде, и никто другой тут не виноват. Он коснулся ее руки и сказал: от имени школы я хочу принести вам извинения за неприятности, которые этот несчастный случай принес вам или вашим работникам. Он покачал головой. Я преподаю уже почти двадцать лет, сказал он, и я не в силах этого понять.

Линси тоже не понимает. Ему всего четырнадцать — а он травится таблетками только из-за того, что его бросила девушка? Господи, да что же это такое? Ведь жизнь так устроена! Люди бросают друг друга! Если бы Линси вздумала сводить счеты с жизнью из-за каждого мерзавца и эгоиста, который ее бросил, то… да ее бы давно уже не было на свете. Ну, ему следовало понять, что рано или поздно это случится, что эта девушка не его поля ягода, это видно даже по фотографиям — стоит ли говорить, что недостатка в них не было? Ее называли то «чаровницей», то «трагической красавицей», то «юной сокрушительницей сердец», не говоря уж о «великолепной Джульетте из невыдуманной истории Ромео и Джульетты». Ну да! Это чушь, потому что: а) это имело бы смысл только в том случае, если бы ее в самом деле звали Джульеттой, а ее зовут Лори, и б) если бы этот писака хоть раз видел «Ромео + Джульетта», то понял бы, что в кафе-ресторане ничего подобного не происходило.

Хотя, с другой стороны… нельзя не признать: это так романтично — с предсмертным вздохом написать ее имя. Ну, в общем, этой девочке сильно повезло — большинству женщин никогда не доведется испытать что-нибудь хоть чуть-чуть близкое к такой романтике! И Линси интересно, какой он был, этот мальчик. Дэниел Джастер. Она представляет себе докучливую толпу сибрукских мальчишек, что собирается здесь в обеденный перерыв, а он — он стоит в сторонке, он другой: такой спокойный, грустный, меланхоличный… Жизнь так печальна, а любовь так несправедлива. Она вдруг задумывается: а вдруг у Чжана есть в Китае любимая девушка? Может быть, он копит деньги, чтобы вернуться домой и жениться на ней? Может быть, он скучает по ней и поэтому всегда такой ворчливый? Ей сразу же становится очень жалко его, и она ставит ему 12 из 20 баллов в графе «Информация о продукте», хотя там он даже нуля не набрал.

— Чжан, давайте поговорим о том вечере. Как вы себя чувствуете? С вами все в порядке?

Он смотрит на нее непонимающе.

— Ну, после того что случилось. С тем мальчиком? — Разговариваешь с этим работником будто из космоса: «Земля, Земля!» — Помните, он принял пятьсот таблеток болеутоляющего? Умер прямо здесь, возле музыкального автомата? Вы еще держали его на руках? Просто нас беспокоит вопрос: не мучают ли вас последействия? Нет ли у вас расстройства сна? Навязчивых воспоминаний? Чего-то в этом роде? Может быть, вам трудно справляться с рабочими обязанностями, может быть, вам необходим отпуск?

Он шумно вдыхает, откидывает голову назад:

— Вы хотите резать мой день?

Господи, он просто несносен! Линси издает легкий смешок:

— Нет-нет, мы не собираемся урезать ваш рабочий день. Мы просто хотим убедиться, что, хотя наша компания не несет никакой ответственности за случившееся здесь на прошлой неделе, вы не пострадали, и если вы продолжите выполнять свои рабочие обязанности, оговоренные в контракте, в будущем это не приведет к тревоге, депрессии и так далее. Кроме того, компания желает предоставить вам необходимые возможности и время, чтобы вы могли полностью прийти в себя.

Подозрительность вновь сменяется непонимающим взглядом. Линси достает карточку из своего органайзера:

— Если вы испытываете потребность с кем-то поговорить, вот телефон консультационной службы, куда могут обращаться все сотрудники. Это специальная линия, звонки по сниженным тарифам.

Он вертит карточку между пальцами. Трудно сказать — понимает ли он вообще, о чем идет речь. Но очень не похоже, что он захочет выдаивать из них деньги из-за этого трагического события. Линси может доложить Сенану, что все улажено, она уже мысленно видит довольное, успокоенное лицо Сенана, и эта картина вдруг вызывает волну сочувствия и благодарности к Чжану. Она обещает ему быстро обработать его данные и, уходя, думает, что даже если ему в голову не приходило судиться с ними (господи, да если б в тот вечер за стойкой стоял ирландец! Это была бы трехзначная сумма в евро!), то она все равно перебросит его на второй уровень. В конце концов, это всего-то двадцать лишних евро в месяц.

На полпути к двери Линси замедляет шаг. Ей мерещится, что на плитках пола до сих пор следы клубничного сиропа, и она погружается в мечты… Вот Сенан пишет там, на полу, ее имя… Но он не умирает — он встает, смотрит ей, Линси, в глаза, а потом срывает с пальца обручальное кольцо и зашвыривает его за плечо… У них будет дом в Боллсбридже, возле парка, и еще один дом в Коннемаре, у моря, и трое мальчиков, которых Сенан каждое утро будет отвозить в Сибрукский колледж. Но только сюда она не позволит им ходить. Когда знаешь, что сюда суют, в эти пончики, то они кажутся такими отвратительными на вкус!

Дни между «трагическим событием», как его стали называть, и заупокойной мессой в Сибрукской приходской церкви похожи на сон — то же смешение хаоса и странного, бесчувственного спокойствия, как бывает, когда смотришь по телевизору репортаж о беспорядках с выключенным звуком. Уроки отменены, и в воцарившемся вакууме сама реальность, кажется, тоже застыла; те ограничения и предписания, которые обычно определяют школьный день, которые до сих пор всегда представлялись незыблемыми законами Вселенной, просто перестали существовать: звонки, дребезжащие каждые три четверти часа, превратились в бессмысленный звук, а по коридорам бесцельно слоняется множество людей, похожих на беспилотные самолеты в каком-нибудь компьютерном симуляторе.

И словно для того, чтобы усугубить этот потусторонний хаос, каждый час через двойные двери школы приходят все новые родители и штурмуют лестницу, осаждают кабинет и.о. директора. Судя по выражениям их лиц, на которых читается одновременно и неумолимая решимость разгневанного покупателя, и трогательная, почти младенческая беспомощность, можно подумать, что эти родители — а у многих сыновья учатся в другом классе, в другой параллели — расстроены больше остальных. Может быть, это и в самом деле так; может быть, для них, думает Говард, Сибрукский колледж и вправду является оплотом традиций, стабильности, постоянства и всего такого прочего, как и написано в рекламной брошюре, и потому — несомненно, вопреки их лучшим намерениям — они поневоле рассматривают это трагическое событие, самоубийство незнакомого им мальчика, как враждебный поступок, как своего рода акт вандализма, как бранное слово, умышленно нацарапанное на блестящей лакированной поверхности их жизни. «Почему он это сделал?» — повторяют они все один и тот же вопрос, заламывая руки; и Автоматор твердит им то же, что газетчикам и журналисткам, которые появляются у школьных ворот: школа проводит доскональное расследование, и он сам не успокоится до тех пор, пока не появится разумное объяснение, однако в настоящий момент для всех для них задача № 1 — заботиться о мальчиках, нести им утешение и поддержку.

Школьная часовня была сочтена чересчур тесной для заупокойной мессы, и в день похорон целый поток — две сотни второклассников, сопровождаемые Говардом и пятью другими учителями, — пробирается «змейкой» по дорожке, обходящей школу по периметру, к воротам и выходит в Сибрук. В любое другое время подобная операция превратилась бы в логистический кошмар; но сегодня школьники проходят целую милю до приходской церкви, даже не пикнув. Лица у ребят бледные, одутловатые, воспаленные, немного похожие на мордочки только что проснувшихся выдр, и, переступая порог церкви, они вздрагивают — словно гроб не стоит неподвижно там, впереди, в проходе между рядами скамей, а висит прямо над ними, как жезл несказанной власти, как обломок чего-то сверхмассивного, неумолимого, обрушившийся вниз, как непостижимый черный обелиск в «Космической одиссее 2001 года», из какой-то потусторонней жути, чтобы обозначить определенную дату в их хрупких, игрушечных жизнях.

Перед началом мессы монахиня приводит группу учениц из Сент-Бриджид. В их сторону поворачиваются головы, и по сдержанному, но все же слышному ропоту неодобрения можно догадаться, что в их числе есть и девочка, имеющая отношение к несчастью. Говард опознает ее по газетным фотографиям — хотя в жизни она выглядит более хрупкой и юной, почти совсем ребенком; ее тонкое лицо то появляется, то исчезает за занавесом черных волос. Рассказывают, что у Джастера (как ни трудно в это поверить) было нечто вроде романтических отношений с этой девочкой и в тот роковой вечер они закончились (во что поверить гораздо легче). У нее, несомненно, лицо такое, словно его вылепили на заказ — нарочно для того, чтобы разбивать мужские сердца; но все равно Говарду с трудом удается как-то связать эту мелодраму с образом невзрачного мальчика, сидевшего на его уроках истории в среднем ряду.

Звучит орган, и мальчики как один поднимаются: хор под руководством Тирнана Марша начинает петь псалом, которым открываются все сибрукские церемонии: «Вот я, Господи». Пока хор поет, Говард бегло оглядывает ряды юных лиц: они нарочито смотрят вперед, напрягая все мускулы, чтобы ничем не выдать своих чувств; но псалом так красив и голоса хористов так сладостны, что постепенно стройные ряды начинают ломаться, глаза учеников краснеют, головы низко опускаются. Говард видит, как по щекам Тома Роша бегут слезы. Он потрясен: это все равно что ребенку увидеть плачущим собственного отца. Посмотрев в сторону, он встречается взглядом с отцом Грином. Он поспешно склоняет голову, и они снова усаживаются.

Отец Фоули произносит слова мессы, слишком близко поднеся губы к микрофону: динамики шипят с каждым взрывным звуком, так что ребята морщатся.

— Сколь знаменательно, — говорит он в проповеди, встряхивая своими знаменитыми золотистыми кудрями, — что короткая жизнь Дэниела оборвалась в кафе, где продают пончики. Ведь в некотором смысле весь наш современный образ жизни можно сравнить с этими пончиками. С суррогатной пищей, которая приносит лишь временное насыщение, дает «быстрый результат», но имеет в своей центре дырку, пустоту. Разве нельзя это уподобить форме любого общества, которое утратило связь с Богом? У себя в Сибрукском колледже мы силимся заполнить эту пустоту традицией, духовным воспитанием, здоровыми уличными играми и любовью. Сегодня табель успеваемости, который выдал нам Господь, говорит о том, что нужно усилить свои старания. Дэниел теперь воссоединился с Ним. Но ради остальных мальчиков, ради самих себя, мы должны стать более внимательными, более бдительными и выступить против сил тьмы во всех тех прельстительных обличьях, под которыми эти силы научили прятаться…

После богослужения на ступеньках толпу поджидает фотограф. Как только двери раскрываются, он подскакивает и занимает удобную позу, но не успевает он щелкнуть затвором, как к нему молниеносно приближается Том Рош. Фотограф приподнимается, размахивает руками, отстаивая свое мнение; Том не слушает его, продолжает оттеснять его назад, пока наконец фотограф не теряет равновесия и не скатывается вниз по ступенькам. Автоматор примирительно кладет руку на плечо Тома, но фотограф уже уносит ноги, горько сетуя на цензуру.

Когда все возвращаются с кладбища, в школе подают угощение. Девочек из Сент-Бриджид опекунши уводят, но многие из второклассников приходят выпить жидкого чая, съесть черствых, пластмассовых на вкус бутербродов с ветчиной и сыром, которые разложены на длинном столе в зале Девы Марии. Худощавый мужчина в темном костюме, беседующий с одним из священников, — отец Джастера; у него изможденный, вымотанный вид, как будто последние семь дней его непрерывно крутили в барабане стиральной машины. К нему льнет его жена — она безжизненно цепляется за его руку, будто водоросль, даже не притворяясь, что слушает светский разговор священника. Говард ищет взглядом Фарли, раздумывая, сколько времени ему нужно пробыть здесь, прежде чем вежливо откланяться. И тут он слышит прямо над ухом чей-то голос: «А, Говард, вот вы где! Я хочу вас кое с кем познакомить». И прежде чем он успевает возразить или смыться, Автоматор уже ведет его прямо к осиротелым родителям.

Они встречают нового собеседника без особого удовольствия; однако, услышав имя Говарда, отец Джастера меняется в лице: оно вдруг как бы раскрывается, в почти буквальном смысле, и он мгновенно становится моложе, напоминает чертами своего сына.

— Вы учитель истории, — говорит он.

— Верно. — Говард не знает, как ему реагировать на эту внезапную улыбку.

— Дэниел рассказывал о ваших уроках. Вы сейчас проходите Первую мировую войну.

— Да, да, — с благодарностью бормочет Говард, хватаясь за эти слова как за спасательный трос, потому что сам он нужные слова подобрать не в силах.

— Он мне рассказывал об этом совсем недавно. А кстати, вы знаете, его прадед по линии моей жены воевал на той войне, — я ведь верно говорю, дорогая?

Мать Джастера чуть растягивает губы, силясь изобразить улыбку; потом она дергает мужа за рукав, он наклоняется, и она шепчет что-то ему на ухо, заслоняясь ладонью. Он кивает, и она, улыбнувшись пошире и раскланявшись с Говардом и остальными, медленно уходит по коридору.

— Моя жена серьезно больна, — говорит ее муж, почти мимоходом; затем, более вдумчиво, он продолжает: — Да, так вот, его звали Моллой — Уильям Генри Моллой. Впрочем, он воевал в Галлиполи, а не на Западном фронте. Мне кажется, у Шинид до сих пор хранятся какие-то его бумаги, документы. Вам это было бы интересно? Если хотите, я поищу их для вас.

— Что ж… Только не хочется вас утруждать…

— Да нет, это вовсе не трудно… — Его собеседник на миг словно погружается в сон, проводит кончиком большого пальца по нижней губе, а потом снова как будто просыпается и продолжает, довольно словоохотливо: — Он не хотел, чтобы я кому-нибудь рассказывал о его маме. — Наверное, он вам ничего о ней не говорил, да?

Он поднимает запавшие глаза на Говарда, и до того с некоторым запозданием доходит, что они снова говорят о Джастере. Говард с усилием качает головой.

— Дети так скрытны в этом возрасте… Ну, да не мне вам об этом рассказывать. — Собеседник мягко улыбается Говарду. — А у вас есть дети?

— Пока нет, — отвечает Говард — и мысленно видит свой пустой дом, пол, заваленный коробками из-под пиццы и головоломками судоку.

— У них есть свои четкие представления о том, как и что нужно делать. — Отец погибшего мальчика снова улыбается своей странноватой рассеянной улыбкой. — Теперь-то я понимаю: конечно, мне не надо было его слушать. Мне нужно было попросить кого-то присмотреть за ним. Так, чтобы он не знал. А мне было как-то не до того. Понимаете, такая болезнь превращается в марафон: это бесконечные ожидания результатов анализов, ожидание очередного курса терапии. И где-то краешком сознания я, наверное, думал то же, что и он: может быть, если мы просто будем помалкивать, все это само собой рассеется. Я не думал о том, какому давлению подвергаю его, ведь ему со всем этим приходилось справляться самостоятельно. А теперь слишком поздно.

Он умолкает, берет ложечку, чтобы размешать чай, откладывает ее, так и не поднеся чашку к губам, а Говард тем временем силится найти хоть какие-то слова утешения.

— Мистер Костиган говорил мне, — снова заговаривает его собеседник, с решительным видом обращаясь к Говарду, — что вы пару раз беседовали с Дэниелом. Я хотел поблагодарить вас за это. Я рад, что здесь был хоть кто-то, к кому он мог обратиться за поддержкой.

— Я тоже рад.

Эти слова слетают с губ Говарда как слабый свист, словно рот у него онемел от новокаина, он подается вперед, чтобы пожать протянутую ему руку, а внутренне чувствует, как его собственное тело превращается в пепел. Потом он благодарно отходит в сторону, пропуская Тома, который подходит выразить соболезнования: его красивое лицо с заостренным подбородком выражает скорбь и сострадание.

Мать Джастера ждет на улице, в машине, и через несколько минут ее муж, еще раз поблагодарив преподавателей, идет к ней. А вскоре после этого буфетчики начинают убирать посуду.

Почти все разошлись, и оставшиеся — одни только учителя — перемещаются в «Паром». С собой они приносят угрюмое настроение, и худшее, что можно придумать в таком случае, — это напиться в три часа пополудни. Уже через час все пьяны и неустойчивы. Женщины (а большинство из них матери) утирают слезы; лучи вдруг выглянувшего солнца, проникая внутрь сквозь окно, ослепительно ярко освещают чудовищный ковер с цветочным узором, и у Говарда от этого — и от выпитого пива — начинает болеть голова. Ему хочется уйти домой, но его запер в углу Фарли, который пьет двойные порции виски и пускается в многословные разглагольствования, которые не имеют какой-то четко прослеживаемой темы, однако то и дело возвращаются к сегодняшней проповеди отца Фоули.

— Он ведь как-никак служитель Божий — и что же? Он стоит перед всеми и изрыгает эти глупые, пустые… Нет, ну он хоть на секунду задумался о людях, об их чувствах?

— Черт возьми! Сказать, что наша жизнь похожа на пончик? Разве этот несчастный мальчик не достаточно настрадался, чтобы его смерть еще прилюдно превращали в метафору всего современного общества?

— Ну что ж, это было не совсем бессмысленно, — возражает Говард. — Хотя я согласен, сравнение немного безвкусное…

— Говард, Джастер ведь умер не оттого, что съел пончик! Он умер от чудовищной передозировки болеутоляющих!

— Знаю! Я о том, что он сказал о суррогатной пище, и о том мире, который мы передаем по эстафете этим ребятам…

— Да с этим я и не собираюсь спорить! Конечно, это хреновый, ужасный мир, тут вопросов нет, и уже с самого начала эти детишки попадают под прицел: им твердят — купи это, купи то, давай худей, одевайся как шлюха, наращивай мышцы, — и все это твердят им взрослые дяди и тети, Говард! Да, это невероятный цинизм, но я сейчас, я сейчас… — Тут он останавливается, голова у него идет кругом, будто блуждающая стрелка компас… — Этот болван, этот старый дурак, да и Автоматор, и все они — они делают вид, будто это все где-то там, все дурное — где-то там, снаружи, а вот мы — мы, напротив, — это приведенная в боевую готовность сила, ограждающая ребят от дурного внешнего влияния. Но мы ведь делаем ровно то же, Говард! Мы тоже забиваем им головы собственной чепухой, всем этим бредом про традиции, духовность и так далее, мы просто готовим их к тому, чтобы они заняли свое место на самом верху этой огромной кучи говна, делая вид, будто выполняем некую благородную задачу, тогда как на самом деле главную роль здесь играют деньги! А кто они такие, эти ребята, — совершенно не важно — они просто средство для того, чтобы Сибрук мог и дальше оставаться чертовым Сибруком…

— Я не понимаю, какое отношение все это имеет к Джастеру, — тихо замечает Говард, отметив, как громко стал говорить Фарли.

— Да никому ни до кого нет дела — вот какое это имеет к нему отношение, Говард! Если бы кто-то вправду заботился об этом мальчике, то такого не случилось бы, это я тебе гарантирую — да, гарантирую, — заглушает он вялые протесты Говарда, — но никто о нем и не думал заботиться, потому что никому ни до кого нет дела, зато мы очень любим пустые заверения о всяческой заботе, точно так же как мы любим трезвонить о благотворительности и христианских ценностях, которые мы якобы охраняем. А на самом деле мы просто валяемся перед плазменными телевизорами с невероятно высокой разрешающей способностью или катим к себе в загородные дома на крутых внедорожниках. А тебе не приходит в голову, что это циничное шутовство — назвать все это христианским образом жизни? Как ты думаешь — Христос, черт возьми, стал бы разъезжать на внедорожнике, а?

— Эй, оратор! — грубо перебивает его Том.

Они поднимают головы: он пристально смотрит на них опухшими, покрасневшими глазами; на лбу у него блестит пот.

— Что? — язвительным тоном спрашивает Фарли.

— Не знаю, о чем ты там треплешься, — говорит Том, — но только оставь Христа в покое.

— Это еще почему?

— Оставь его в покое, вот и все. Прояви уважение.

— Когда говорят «Прояви уважение» — это всего лишь вежливый способ сказать кому-нибудь «Закрой рот», — отвечает Фарли.

— Отлично, вот и закрой рот.

— Смотри-ка, вот именно об этом я и говорю, — парирует Фарли, на которого теперь смотрит уже весь паб. — Мы постоянно поздравляем самих себя с тем, какая у нас замечательная школа, мы каждый день входим в класс и забиваем ребятам головы всем этим дерьмом, но попробуй только сказать хоть слово о том, как в действительности устроен мир, — и немедленно найдется кто-то, кто велит тебе закрыть рот и проявить уважение…

— Знаешь, в чем твоя беда, Фарли? — повышает голос Том.

— Не знаю, Том, — немедленно откликается Фарли, не менее громко. — В чем же моя беда? Просвети меня.

— Твоя беда в том, что ты критикан. Ты типичный ирландский критикан, черт возьми! Пока порядочные люди гнут спины и пытаются как можно лучше работать, ты просто порхаешь повсюду как птичка и всех клюешь, подрываешь моральный дух, потому что ты сам бесхребетный эгоист, и ты не способен хотя бы попытаться чего-то добиться…

— Ты совершенно прав, Том! Ты абсолютно прав, я бесхребетное существо, я бесхребетный эгоист и никчемный человек, и я не пытаюсь чего-то добиться. Но знаешь что? Ни ты сам и никто другой в нашем гребаном учебном заведении не делает ничегошеньки, кроме абсолютного минимума. Вместо этого мы заботимся только о себе и о таких же, как мы, потому что знаем, что иначе все действительно могло бы измениться…

— Ну-ну, полегче, — говорит ему Говард, но, видя, что это не имеет никакого эффекта, обращается к Тому: — Он выпил лишнего.

— Отвали, Фаллон! Ты еще хуже, чем он!

— Все еще может измениться, — повторяет Фарли, поднимается и раскидывает руки. — Возможно, нам придется даже пускать чужаков в наш маленький скворечник. Бедняков! Иностранцев! Как тебе это понравится, Том? Как тебе понравится, когда в твоей драгоценной школе окажется полно голодранцев и беженцев?

— Ну, лучше уж ими, чем такими пидорами, как ты, — парирует Том.

— Мальчики, ну пожалуйста, — умоляюще говорит мисс Максорли.

— Ага, это я, значит, пидор, да? — спрашивает Фарли.

— Ребята, ну прекратите же, — вмешивается Слэттери. — Нашли подходящее время и место!

— А вот я считаю, что настоящий пидор — это ты! — говорит Фарли.

— Повтори это еще раз, и я из тебя мозги вышибу, — обещает Том.

— Я считаю, что ты свихнувшийся на задницах гомик, что ты отъявленный жеманный, слащавый педрила, который день-деньской только и думает что о стройных мальчиках в соблазнительных плавках…

Том бросается на Фарли, но несколько человек успевают перехватить и удержать, поэтому его кулак зависает в воздухе. Но его выпад, похоже, отрезвил Фарли; он смотрит на Тома, раскрыв рот от удивления.

Говард дергает его за рукав:

— Давай, пошли отсюда.

Пока Том борется со скрутившими его коллегами, Говард выталкивает Фарли из паба. Сквозь облака светит кроваво-красное солнце — как последний живой уголек, который удалось раскопать среди золы и пепла умирающего года. Когда они отходят на безопасное расстояние от паба, Говард набрасывается на друга:

— Какая муха тебя укусила? Какого хрена ты эту кашу заварил?

— Сам не знаю, Говард. — Фарли бросает унылый взгляд на море. — Просто, понимаешь… Они же дети, понимаешь? А мы — люди, которые должны о них заботиться, учить их тому, что значит быть взрослыми и ответственными… Мы гораздо хуже, чем они.

Говард отталкивает его, стискивает зубы. Они выходят на главную улицу, и через пять минут Говарду удается подозвать такси из потока машин. Он отклоняет приглашение Фарли поехать к нему домой и еще немного выпить.

Говард возвращается домой. На автоответчике нет сообщений. Он берется за Грейвза и окоченевшими пальцами переворачивает страницы. «Эта война больше не представлялась нам войной между торговыми конкурентами: казалось, она продолжается только потому, что по глупости старшего поколения, обеспокоенного собственным спасением, приносится в жертву идеалистично настроенное молодое поколение».

Если бы кто-то вправду заботился об этом мальчике, то такого не случилось бы.

Согласно документам, Говард был последним взрослым, который видел Дэниела Джастера живым. Живым — в зеркале заднего обзора, сливаясь с сумерками, он словно и сейчас стоял на пороге какой-то темной двери, которой Говард не видел. Но откуда ему было знать? И даже если бы он знал — то что он мог бы тогда сделать? Привезти его к себе домой? Бросить машину и пойти поиграть с ним на холодной автостоянке? И что — тогда все было бы в порядке? Или надо было поиграть с ним в фрисби, как будто Говарду самому четырнадцать лет? Да когда он вообще в последний раз играл в фрисби?

Но потом, вдруг задумавшись, он сознает, что отчетливо помнит этот последний раз, и он не столько оказывается во власти этого воспоминания, сколько соскальзывает в те давние времена, как бы заново ощущает и осязает, каково это — быть четырнадцатилетним: это и вкус яблочной жвачки, и страдания по поводу прыщика, вскочившего на подбородке, и нескончаемая суматоха непрерывной борьбы, барахтанья на поверхности бурлящего моря эмоций, и тысячи часов, проведенных на гравийной площадке, с решительным намерением овладеть совершенно бесполезными навыками — фрисби, йо-йо, хэки-сэк, бумеранг, — и непоколебимой уверенностью в том, что это и есть путь к спасению. Одна его половина рвалась стать видимой, а вторая хотела просто исчезнуть. Господи, да как же он все это вынес?

Стук в дверь дома. Говард потерял ощущение времени, но понимает, что уже поздно. С надеждой (вопреки всему) — Хэлли! — он выскакивает из кресла и идет открывать. И едва успевает увернуться от кулака, летящего на него из темноты.

А в Сибруке ветер треплет крышки мусорных ящиков на колесиках, заставляя их чавкать пустотой, а в кинотеатре прыгает и машет кулаками Халк, а в магазине видеоигр продаются рождественские игры, а «У Эда» объявлено о специальном предложении — две коробки пончиков по цене одной, кто-то говорит, что это из-за того, что здесь случилось, но кто-то возражает: нет, это делают во всех заведениях сети. Впрочем, совершенно не важно, куда идти, любое место кажется тебе чересчур тесным, даже если ты стоишь посередине торгового центра; это как когда ты был помладше и попытался как-то поместить своих трансформеров в город, собранный из деталей «лего», а они оказались разного масштаба, ничего не вышло, — вот на что это похоже, а может быть, и не похоже, потому что ты и сам кажешься себе совсем маленьким, крошечным, ты чувствуешь себя куском, застрявшим в чьем-то горле, да и какая кому разница, что ты там чувствуешь, и всюду, куда ни пойдешь, натыкаешься на других мальчишек в серой форме, своих же ровесников и одноклассников, которые издалека кажутся тебе ненавистными отражениями, — Гари Тулан, Джон Китинг, Морис Уолл, Винсент Бейли и все остальные представители той вершины эволюции, которая началась много-много лет назад с одной-единственной опечаленной рыбы (если бы она тебе сейчас попалась, ты велел бы ей сидеть тихо в море и никуда не вылезать), — вот они, бледнолицые, но ухмыляющиеся, с закатанными рукавами, и хотя это выглядит грустно, да, смотреть на это грустнее, чем на собаку с тремя лапами, это к тому же и скучно, это злит тебя, так что, когда кто-то говорит, что Скиппи был «голубой», ты почти радуешься, потому что есть повод полезть в драку, и они тоже этому рады, поэтому вы деретесь, и вот уже у кого-то разорван свитер, или охранник выгоняет вас из торгового центра, а из другого вас уже прогоняли, а в парк идти слишком холодно, и ты думаешь, что, наверное, уже пора ложиться спать, но нет, пока еще только время ужина, и на ужин у тебя автомобильная шина с соусом из слизи, ты почти не притрагиваешься к нему, и в глубине души ты тоже думаешь, что Скиппи «голубой», ты думаешь, хрен с тобой, Скиппи, хотя одновременно ты думаешь, эй, а где же Скиппи? Или: Скиппи, ты случайно не брал у меня… Ах ты черт! И все снова трясется перед глазами, и тебе приходится цепляться изо всех сил за свой счастливый презик, или за брелок с Тупаком, или за настоящую, всамделишную пулю для дробовика, или, если у тебя нет ни одной этой вещицы, ты просто еще глубже засовываешь руки в карманы, или швыряешь камнем в чайку, или кричишь вслед какому-нибудь голодранцу, что прошлой ночью его мать была в отличной форме, а потом бежишь наутек, и тебе хочется стать Халком или трансформером в городе из «лего», который — трах! бах! грох! — сокрушит, разломает весь город до основания, подожжет своими лазерными глазами всех этих желтоголовых лего-человечков, и нарисованные улыбки, оплавившись, сползут с их лиц.

А в школьном дворе единственный звук — шорох последнего опавшего листа, который катается туда-сюда по асфальту, а так — полная тишина, даже когда кто-нибудь разговаривает, как будто кто-то перевел стрелку, поменяв полярность на противоположную, так что теперь быть живым — значит быть мертвым как зомби, чьи серые расхлябанные тела шаркают в вечных сумерках, или как отдельные миры, кусочки материи или единицы энергии, плавающие в пустоте, опускающиеся куда-то во тьму. Уроки возобновляются, но это ничего не меняет, там ведь остается пустое место за партой, и на уроке математики, зачитывая список, Лерч произносит: «Дэниел Джа… ах, нет, конечно же, нет» — и вычеркивает его имя из списка, прямо у всех на виду. Испускание газов остается безнаказанным, ситуации, сулящие явный сглаз, проходят незамеченными, карточки с покемонами позабыты; комната отдыха для младшеклассников пустует, стол для настольного тенниса сложен и задвинут в угол, шары для пула лежат в своем плексигласовом чреве, телевизор — чего никогда не бывало — выключен. Ты не говоришь об Этом, и не говоришь о том, что не говоришь об Этом, и вскоре уже само то, что никто не говорит об Этом, превращается в нечто реальное и осязаемое, присутствующее где-то среди вас, в какую-то чудовищную подмену Скиппи, его зловещего двойника, в темную бластулу, которая все более настойчиво соприкасается с вашими жизнями. В коридоре дормитория — только закрытые двери, за которыми — закрытые лица, затаившиеся за наушниками или спрятавшиеся в немые диалоги со светящимися экранами. Джефф больше ничего не говорит своим знаменитым голосом зомби — после того вечера в столовой, когда однажды этот голос проговорил, будто сам собой: Я хочу прокатиться на АВТОМОГИИИЛЕ, — и прозвучал не так, как раньше, — и громче, чем надо, и совсем не смешно, а даже как-то пугающе, как будто голос знал больше, чем ты сам.

И вот однажды утром ты идешь к своему шкафу и находишь там записку от Рупрехта: он зовет тебя на срочное собрание у него в комнате, и даже хотя все это, скорее всего, полная чушь, ты бежишь по лестнице Башни, чтобы поскорее оказаться у него.

Остальные уже там, они все втиснулись на кровать Рупрехта, потому что никто не хочет садиться на кровать Скиппи, хотя его одеяло унесли, вместе с прочими его вещами. Вид у Рупрехта возбужденный и изможденный. С той самой ночи, которая оказалась посередине этой жуткой пустоты, он только и делал, что носился в свою лабораторию и обратно, закусив одну ручку, а вторую заложив за ухо, с целым ворохом бумаг, карт звездного неба и угольников в руках и под мышками. Он ждет, когда все усядутся, а потом разворачивает чертеж с какими-то знакомыми схемами.

— Портал Ван Дорена, Уровень второй, — объявляет он. — Только я сразу скажу, что научное обоснование этого проекта далеко от совершенства. Эта операция, если только она вообще состоится, будет чрезвычайно опасной. Но, переделав установку, перенастроив ее в монотемпоральную матрицу, я вычислил, что она позволит совершить путешествие к узловой точке во времени, иными словами, к дискотеке в вечер Хэллоуина, и вызволить Скиппи — такого, каким он был тогда, и перетащить его сюда, в настоящий момент. Если мы подгоним цифры исходной телепортации к временному «перетаскиванию»…

— А-а-а-а-а-а! — кричит Деннис.

Все оборачиваются и смотрят на него. Он бледен как снег, прерывисто дышит и глядит на Рупрехта с выражением необъяснимой ярости.

— В чем дело? — спрашивает Рупрехт.

— Ты это серьезно? — спрашивает Деннис.

— Понимаю, это кажется слишком надуманным, однако существует хоть маленький, но реальный шанс, что мы сможем с помощью установки спасти Скиппи. По сути, нам предстоит сделать то же самое, что мы уже проделывали с «Оптимус-Праймом», только с двумя небольшими изменениями настройки, чтобы…

— А-а-а-а-а-а! — опять выкрикивает Деннис.

Рупрехт приходит в замешательство, а Деннис — одним странным и сложным движением рук — прикрывает голову, словно ограждая ее от осколков взорвавшейся бомбы или опасаясь, что она сама вот-вот взорвется, — а потом вскакивает и выходит из комнаты. Остальные озадаченно оглядываются по сторонам, но не успевает никто и слова сказать, как Деннис уже возвращается — и сует что-то Рупрехту в руки.

— Вот! — кричит он. — Срочная доставка из одиннадцатого измерения!

— «Оптимус»?.. — Рупрехт изумленно вертит в руках пластмассового робота, а потом переводит взгляд на Денниса. — Но… как? То есть… откуда?

— Из моей корзины для белья. Лежал там под майками и трусами, — докладывает Деннис.

Рупрехт все еще озадачен:

— Это что же — какой-то пространственно-временной тоннель…

Деннис бьет его наотмашь по лицу — так, что на щеке остается красный след.

— Черт возьми! Это я его туда положил, Рупрехт! Я!

— Ты… — Рупрехт умолкает, его рот растягивается в тревожное колечко, совсем как у младенца, выронившего пустышку.

— Ты что, никак не поймешь, о чем я тебе говорю? Твоя установка не работает! Она не работает! Это я взял тогда робота! Твое изобретение — это полная фигня! Твои изобретения всегда были полной фигней!

— Но… — Рупрехт расстраивается все больше. — А как же Могильник? А музыка?

— Да я все это выдумал, придурок! Я все это выдумал! Я подумал, что будет очень смешно! Так оно и вышло! Было очень, очень смешно!

Остальные сочувственно морщатся. Рупрехт с очень сосредоточенным лицом медленно сгибается пополам, как будто он выпил гербицид и теперь изучает его воздействие на организм. При виде этой картины Деннис делается только беспощаднее:

— Знаешь, в чем твоя беда, Минет? Ты уверен в своей правоте. Ты до того уверен в своей правоте, что готов поверить во что угодно. Ты мне напоминаешь мою мачеху, которая свихнулась на Боженьке и молитвах. Она целый день бубнит свои заклинания и заговоры — Иисусе то, Дева Мария се, святое пятое-десятое, девять раз прочитай то-то, побрызгай этим-то, и — опля, готово! Она всегда так занята, что даже не замечает, что ее просьбы никогда не исполняются! Да ей и наплевать, исполняются они или нет, потому что на самом деле ей только и нужно что все время витать где-то в небесах. Вот и ты точно такой же — только вместо молитв у тебя главную роль играет математика, и эти дурацкие вселенные, и еще — ах да, не забыть бы! — еще инопланетяне, которые непременно явятся к нам в космическом корабле и спасут Землю от гибели!

Рупрехт сидит на кровати, как-то сжав в комок свое большое тело.

— Скиппи умер, Минет! Он умер, и ты не сможешь его вернуть! Ни ты, ни один другой криворукий ученый, сколько их ни сидит по лабораториям во всем мире! — Деннис встает, тяжело дыша, а потом обводит своим ужасным взглядом остальных. — И вам, болванам, похоже, тоже нужно вколотить в башку, что все это произошло на самом деле. И никакая глупая фигня, которой мы привыкли развлекаться, тут уже не поможет. Здесь не поможет Человек-Паук. Не поможет Эминем. Не поможет и эта дурацкая хреновина из фольги, якобы машина времени. Со всем этим пора покончить, ясно вам? Он умер! Он умер, и он теперь навсегда останется мертвецом!

— Перестань так говорить! — задыхается Рупрехт.

— Умер, — нараспев повторяет Деннис, — он мертвец, покойник. Почил в бозе, сыграл в ящик…

— Хватит!

— Умер-умер-умер-у-у-у-мер, — на мотив «Марсельезы», — умер-умер-умер-у…

Рупрехт встает с кровати и, надувшись, как японская рыба-собака, что, к всеобщему удивлению, оказывается довольно страшным зрелищем, набрасывается на Денниса. Тот наносит упреждающий удар Рупрехту прямо в диафрагму, однако его кулак просто тонет в жировых складках Рупрехтова тела; лицо его на миг искажается от ужаса, а потом он валится и исчезает под тушей своего противника, который принимается прыгать по нему.

— Перестань, перестань! — кричит Джефф. — Хватит, ты сломаешь ему что-нибудь!

Требуется вмешательство всех четырех товарищей, чтобы оттащить Рупрехта в сторону. Оторвавшись от пола, побледневший Деннис отряхивается и, подняв палец, будто чтобы произнести проклятье, говорит:

— Скиппи умер, Минет. И даже если бы твои дурацкие планы срабатывали, все равно было бы слишком поздно. Так что брось ты это дело — нечего попусту надеяться.

С этими словами он, прихрамывая, выходит из комнаты.

Как только он уходит, остальные окружают Рупрехта, чтобы посочувствовать ему, сказать что-то утешительное: «Да не слушай ты его, Рупрехт», «Расскажи нам до конца свой план, Рупрехт».

Но Рупрехт ничего больше не говорит, и через некоторое время они, помолчав, один за другим расходятся.

Оставшись один, Рупрехт долгое время лежит на кровати поверх одеяла, все еще держа в руках «Оптимус-Прайм», лидера среди автоботов. С другой стороны комнаты на него ревет, как локомотив, пустая кровать с завернутыми простынями — по-больничному белыми и хрустящими.

Солнце давно уже зашло, и свет в комнате излучает только компьютерный экран, где СВЗР старательно перелопачивает шквальный поток неразборчивых шумов, которые каждую секунду обрушиваются на Землю, разыскивая хоть что-нибудь, что могло бы сложиться в имеющий смысл набор знаков. Рупрехт несколько минут наблюдает за тем, как полоски выстраиваются на экране и падают вниз. Потом он встает и выключает компьютер.

Школьный комитет собирается для закрытого совещания и совещается в течение трех часов, прежде чем брат Джонас стучит в дверь класса, где у Говарда идет урок с четвероклассниками, и вызывает его в кабинет и.о. директора.

Том единственный, кто не поворачивает голову в его сторону, когда он входит. Кроме него, отца Грина, Автоматора и отца Боланда, школьного председателя — одного из этих гладких, седовласых, безвозрастных людей, которые умудряются олицетворять престиж и власть, хотя за ними не числится ни одного памятного высказывания, — в кабинете присутствуют еще два человека, которых Говард не знает. Один — священник, малорослый и худой, с какими-то лисьими, иезуитскими чертами лица и подвижными челюстями, которые постоянно работают, будто пережевывая какую-то неудобоваримую пищу; второй — безобидного вида лысеющий человек в очках без оправы, лет сорока. Брат Джонас остается стоять возле двери; Труди, единственная женщина в комнате, выжидательно держит ручку и маленький блокнот.

— Итак, прежде чем продолжить, давайте убедимся, все ли мы сейчас читаем одну и ту же страницу, — напряженным голосом произносит Автоматор. — Говард, вы хотите что-нибудь добавить к тому, что сообщили мне сегодня утром, или, может быть, что-нибудь изменить или взять какие-либо слова назад?

В него вперяются семь пар глаз.

— Нет, — отвечает Говард.

— Потому что заявление, которое вы сделали, может иметь очень серьезные последствия, — говорит Автоматор предупреждающим тоном.

— Это не заявление, Грег. Я просто в точности передал вам то, что услышал от Тома… что мистер Рош рассказал мне прошлой ночью.

Его слова встречает холодное молчание; седовласый председатель даже позволяет себе слегка покачать головой. Говард вспыхивает:

— А вы считаете, что я не должен был вам ничего передавать? Вы считаете, что мне следовало выслушать его исповедь в преступлении, а потом просто похлопать его по плечу и отправить домой, отпустив ему грехи, — так, что ли?

— Никто ничего не считает, Говард, — рявкает Автоматор. — Давайте все постараемся сохранять профессиональный подход. — Он на миг закрывает глаза, трет себе виски, а потом говорит: — Ладно. Давайте повторим все это еще раз. Труди?

Поднявшись со стула, Труди перекладывает бумаги и зачитывает ровным, беспристрастным голосом отчет Говарда о вчерашнем ночном происшествии: как примерно между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи он отпер дверь и увидел там мистера Роша, находившегося в состоянии нервного возбуждения; как мистер Рош рассказал ему (после того как Говард пригласил его войти и напоил чаем), что в ночь после юношеских соревнований по плаванию, состоявшихся в Терлсе, к нему в гостиничный номер пришел Дэниел Джастер, которого мучила боль в ноге; как мистер Рош сделал ему массаж против судорог, а потом расстроенный мальчик рассказал, что его мать не смогла приехать на соревнование, потому что тяжело больна; как Джастер расстраивался все больше и больше, и тогда мистер Рош решил дать ему успокоительное в форме обезболивающего средства, которое он повсюду возит с собой и принимает от болей в позвоночнике. Вскоре после этого мальчик потерял сознание от действия болеутоляющих таблеток, и тогда мистер Рош совершил над ним сексуальное насилие.

— «Мистер Рош сказал мне, что мальчик никак не показывал, что помнит о происшедшем, если не считать приступа паники в автобусе, возвращавшемся в Сибрук на следующий день; от приступа он снова дал ему успокоительное. Однако в прошлую среду, за три дня до полуфинала юношеской команды по плаванию в Баллинаслоу, Джастер написал ему письмо, сообщая о своем намерении покинуть команду. Мистер Рош встревожился. Он позвонил отцу Джастера и убедил его отговорить мальчика от такого решения. Мать Джастера серьезно больна, и он знал, что мальчик боится сделать или сказать что-нибудь такое, что может огорчить ее. Джастеру позвонил отец, и тогда мальчик согласился поехать на соревнования. Однако вскоре он принял смертельную дозу болеутоляющих». — Закончив чтение, Труди, не выдержав, поднимает глаза и обводит всех присутствующих беглым взглядом слева направо — с удовлетворенным видом ученицы, успешно справившейся с заданием.

— Ну, вы довольны? — обращается Автоматор к Говарду.

— Нисколько не доволен… — бормочет Говард.

Автоматор переключает внимание на своего соседа:

— Том?

Том ничего не говорит; по его окаменевшей щеке, как дождевая капля, стекает слеза. Раздаются коллективные вздохи и поскрипыванье стульев. Человек с лисьим лицом достает карманные часы, дышит на стекло и протирает его манжетой, еле слышно шепча: «Боже, боже, боже».

Автоматор прячет лицо в ладони. Потом, показываясь из этого укрытия и часто моргая, он говорит:

— Господи, Том, неужели вы собирались опять это совершить? Вы хотели взять его на соревнования, чтобы снова это совершить?

— Нет! — выпаливает Том. — Нет. — Он не поднимает глаз. — Я хотел показать ему, что все в порядке. Поэтому я и просил, чтобы он поехал. Если на этот раз все было бы в порядке… то тогда… тогда получилось бы, что и в прошлый раз… ничего не было… — Слова тонут во всхлипах. — Это вышло совсем случайно, я не собирался, — с бульканьем, сквозь слезы, выговаривает он. — Я любил этого мальчика. Я люблю всех моих мальчиков.

Автоматор бесстрастно выслушивает это, плотно сжав губы. Потом, повернувшись ко всем сидящим за столом, он говорит:

— Что ж, теперь нам необходимо решить, что, черт возьми, нам со всем этим делать. Я не духовное лицо, у меня нет прямой связи с Богом, так что, возможно, мое мнение окажется ошибочным. Но мне кажется, что мы мало чего достигнем, если передадим это дело на следующий уровень.

— Под «следующим уровнем» вы имеете в виду полицию? — уточняет отец Грин с присущим ему лукавством в голосе.

Услышав слово «полиция», Том издает стон и опять прячет лицо в ладонях.

— Именно это я и имею в виду, отче. Простой факт таков: мальчик мертв. И этого мы уже никак не исправим. Если бы только мы могли повернуть время вспять, мы бы непременно попытались. Но нам этого не дано. И, рискуя показаться кому-нибудь циничным, я полагаю, что теперь нам следует задать себе вопрос: какая будет польза кому-нибудь из нас — включая родителей мальчика, — если мы втянем в это дело полицию? Плюсов, по моему мнению, будет весьма мало. Напротив, ущерб — и школе, и родным мальчика — будет огромен.

Говард вздрагивает:

— Так что же — вы собираетесь просто так положить это дело под сукно, и все?

— Черт возьми, Говард! Да послушайте же вы меня хотя бы пять секунд, сделайте одолжение! Перед нами сейчас стоит куда более сложный вопрос, чем какое-то отвлеченное понятие о справедливости. Подобное дело вполне способно погубить школу. Я видел, как такое происходило. Даже сейчас четыре пары родителей грозятся забрать своих детей из школы. Случись огласка — и учеников начнут забирать отсюда целыми гуртами! Каждый мальчишка, который хоть раз получил тут легкий ушиб, выставит нам иск. Ну а журналисты — вот для кого настанет настоящий праздник! Они же только и ждут такой удачи! В лучшем случае под конец у нас останется одна грифельная доска. Так что, прежде чем впадать в амбиции, Говард, скажите мне по совести: кто выиграет от огласки этой истории, а? Родители Джастера? Вы и вправду думаете, она им как-то поможет? Его тяжелобольная мать? Или, может быть, это пойдет на пользу мальчикам?

Говард ничего не отвечает, только хмурится.

— Когда подобные дела случались в прошлом… — Когда щуплый, лисообразный священник заговаривает, у него оказывается в точности такой голос, какой ожидал услышать Говард: по-женски высокий, сухой и будто ломкий, как оберточная бумага. — …мы всегда находили целесообразным улаживать их в частном порядке.

— Я соглашусь в этом с отцом Кейси, — говорит Автоматор. — Мне тоже представляется, что лучше всего будет разрешить это, используя доступные нам дисциплинарные меры.

— Что ж, как начинали, так и продолжим, верно? — обращается отец Грин к юркому священнику, который в ответ лишь невесело смеется и кладет руку на колено своего товарища.

— Ах, Джером! Будь все по-твоему — кто бы из нас не был сейчас закован в кандалы?

Что-то гротескное в его смехе словно включает пусковой механизм в голове Говарда; пока вокруг него продолжает клубиться разговор, он, не слыша, как бы продирается сквозь него вперед, ощущая тошноту и головокружение, словно его опоили дурманом, — и вот наконец он, как будто со стороны, видит собственную поднятую руку и слышит собственный голос:

— Подождите, подождите… Мальчик мертв. Джастер мертв! И совершенно неважно, будет ли какая-то польза школе или не будет. Нам нельзя… — Как это ни нелепо, он почему-то поворачивается к Тому: — Не обижайся, Том, но нам просто нельзя оставить это… как есть.

Седовласый председатель начинает сыпать словами об экспертизе, о слушаниях и санкциях, но Автоматор жестом просит его умолкнуть:

— Говард…

— Он прав, — вставляет отец Грин.

— Простите меня, отче, но он не прав, — перебивает Автоматор. — Говард, никто ведь и не говорит, что нужно оставить все как есть. Никто не говорит, что мы должны просто забыть о Джастере. Но если Том пойдет под суд — это будет всего лишь пародия на суд, и ты сам прекрасно это понимаешь! Его, не раздумывая, упекут за решетку, хотя в действительности обстоятельства не вполне ясны…

— Обстоятельства совершенно ясны, Грег, Том сам во всем признался.

— Я говорю о других обстоятельствах — о фактах, сопутствовавших смерти Дэниела Джастера. Мы ведь не знаем в точности, что происходило в голове у этого мальчика, и никогда теперь не узнаем. Кто из нас с полной уверенностью может сказать, что именно связанные с Томом события стали окончательной и определенной причиной, подтолкнувшей его к краю? Нам ведь известно, что его заботили и совершенно другие вещи. Например, тяжелая болезнь матери, да и та девчонка, эта несчастная влюбленность.

— Да, но…

— И, учитывая, что Том будто бы дал ему принять те таблетки, можно еще поставить большой вопросительный знак: а сознавал ли мальчик вообще, что с ним произошло? Так что, взвесив все «за» и «против», мы можем…

— Господи, Грег! Да он завел его к себе в номер, опоил таблетками и изнасиловал! Как вы только можете…

— А ну-ка, полегче на поворотах! — перебивает его Автоматор. — Полегче, приятель. Здесь, в Сибруке, мы судим человека по совокупности его дел и поступков, по совокупности. В данном случае перед нами человек, беспрецедентно преданный нашей школе и ее ученикам. Неужели одна-единственная ошибка суждения, пускай даже столь прискорбная, — неужели она должна перечеркнуть все хорошее, что имеется на его счету? Какая от этого польза?

— Ошибка суждения? — ошарашенно переспрашивает Говард.

— Именно. Каждый из нас может…

— Ошибка суждения?

— Да, черт возьми, именно это я и сказал! — рявкает Автоматор, покраснев до кирпичного цвета. — Вы и сами однажды ошиблись — или не помните? Три с половиной миллиона фунтов коту под хвост, в одну минуту — в одну минуту! Когда вы вернулись сюда, вы уже были посмешищем всего лондонского Сити! Никто не хотел брать вас на работу! Но кто же в итоге согласился вас взять? Кто взял вас под крыло, когда от вас все отворачивались? Эта школа — потому что здесь умеют заботиться о своих выпускниках! Вот это и есть настоящая забота!

— Какого черта… — Говард встает. — Как можно сравнивать потерю денег с физическим одурманиванием и сексуальным насилием…

— А я сейчас вам объясню как! — Автоматор тоже поднимается и грозно нависает над ним. — Посмотрите на этого человека, Говард! Прежде чем предъявлять обвинения, хорошенько приглядитесь к нему! Этот человек был героем! Этот человек подавал огромные надежды, он обещал стать одним из величайших спортсменов в стране! А вместо этого он стал калекой, инвалидом, он постоянно терпит физические мучения — а все из-за вас! Из-за вашей трусости! Вы говорите о справедливости. Если бы существовала в мире справедливость, то это вы оказались бы тогда на дне карьера, а не он!

Председатель, сидящий рядом с и.о. директора, грустно кивает.

— Любой другой человек на его месте, перенеся такой удар, навсегда замкнулся бы, ушел в себя. Но только не Том Рош! Вместо спорта он посвятил свою жизнь воспитанию этих мальчиков. Я бы даже сказал — знаю, это вам не понравится, но я все-таки скажу: именно беззаветная преданность своему делу заставила его совершить эту ужасную ошибку. Но это не главное, а главное вот что: когда он принял верное решение, когда он пришел к вам — не к кому-нибудь, а именно к вам! — и сознался в содеянном — а если бы этого не произошло, то никто бы так никогда и не узнал! — вы решили просто разделаться с ним! Что ж, в таком случае я вам скажу: и вы здесь по горло в грязи, вот что!

— Я?

— Я ведь поручал вам побеседовать с Джастером. Я сказал вам: у этого мальчика проблемы, ступайте поговорите с ним. А вы ничегошеньки не разузнали!

— А что, мне нужно было с пистолетом к нему подойти? Да? Мне нужно было пистолет приставить к его виску и сказать: а ну-ка, Джастер, развяжи язык…

— Дэниел, — говорит вдруг Том.

— Что-что? — оборачивается к нему Автоматор.

— Ему больше нравилось, когда его называли Дэниелом, — говорит, захлебываясь слезами и соплями, Том, сидящий, ссутулившись, на стуле.

Воцаряется напряженная, закипающая тишина.

— Вопрос вот в чем: насколько трудно будет сохранить это дело в стенах школы? — наконец нарушает общее молчание лисообразный священник. — Насколько я слышал, отец мальчика не из тех, кто любит поднимать шум.

— А он тоже один из наших? — спрашивает председатель с отвисшим подбородком.

— Выпускник восемьдесят четвертого года, — отвечает Автоматор. — Увлекался в основном теннисом. Тогда очень приличная команда была. Да, много ему пришлось вынести — шутка ли, у жены рак!

— Как бы то ни было, нам было бы благоразумно придерживаться какой-то определенной линии следствия, — высказывает свое мнение лисовидный священник.

— Ну, он был влюблен без взаимности в ту девочку, — говорит председатель. — Разве здесь мы не имеем безупречное алиби?

— Я не собираюсь поощрять всю эту чепуху в духе Ромео и Джульетты, — возражает Автоматор. — А не то среди них пойдет волна самоубийств, как у леммингов.

— В таком случае гораздо больше подходит версия, связанная с матерью, — заключает священник-лис.

— Я предпочел бы эту версию. Мать умирает, мальчик не в силах с этим примириться и выходит из игры. Пресса еще не пронюхала об этом. Мы можем обронить для них пару намеков, и с этой целью, пожалуй, следует впрячь в дело консультационную службу. — Он делает какую-то пометку себе в блокнот. — Что ж, джентльмены, мне кажется, все мы сошлись на том, что наилучшей тактикой будет занять выжидательную позицию. Если бы Десмонд Ферлонг был сейчас среди нас, я уверен, он высказал бы такое же мнение.

Члены правления, сидящие за столом, кивают как ослы в знак согласия — все, за исключением отца Грина, наклонившего голову набок с выражением созерцательности, как будто он с упоением вдыхает аромат весеннего луга, и кроме незнакомого лысого мужчины, на которого теперь падает взгляд Автоматора.

— Да, да, так… — Он пролистывает бумаги, лежащие у него на столе, и находит нужный документ из трех или четырех скрепленных страниц. — Говард, это Вивиан Вичерли, мой бывший одноклассник. Он вместе с отцом Кейси составил для вас эту бумагу, которую вам нужно подписать.

— Что это такое?

— Это ваш новый контракт. Я рад предложить вам должность первого в истории Сибрука школьного архивариуса. Она не будет мешать вашим текущим учительским обязанностям. Оклад не то чтобы заоблачный, но все-таки стабильный. Рабочее время — по вашему усмотрению, поле научной деятельности — тоже по вашему выбору и желанию…

Говард молча просматривает текст договора: перечень служебных обязанностей, размер заработной платы… А потом, ближе к концу, его внимание привлекает коротенький абзац…

— Это положение о конфиденциальности. Должно быть, вы знакомы с подобным пунктом, если еще не забыли о своей работе в Сити. Подписывая контракт, вы обязуетесь перед законом не разглашать никакой секретной информации, имеющей отношение к делам школы, в том числе касающейся того, что мы обсуждали сегодня здесь.

Говард смотрит на Автоматора с глупым выражением лица:

— Вы это серьезно?

— Это простая предосторожность, Говард: я хочу быть уверен, что все наши тылы надежно защищены. Вам нет нужды торопиться с принятием решения. Возьмите этот договор домой, поразмыслите на досуге. Если вы решите отвергнуть его — что ж, это сделает вам честь, я никак не смогу воспрепятствовать вам. Я нисколько не сомневаюсь, что вы без труда найдете работу в другом месте. В Сент-Энтони сейчас имеются вакансии — там как раз на прошлой неделе учителя зарезали.

— Грег, я не могу поверить, что вы так со мной поступаете, — мягким тоном говорит Говард.

— Я же сказал, Говард: все зависит от вас. Здесь, в Сибруке, мы проявляем заботу друг о друге, Будете играть по правилам, слушаться капитана — и мы всегда найдем для вас местечко в своей команде. Но если вы отворачиваетесь от своей школы, когда она совершила плохой бросок мяча… Тогда и она вправе от вас отвернуться, не так ли?

Онемевшими пальцами Говард снова пролистывает страницы плотно набранного, трудного для понимания текста, пока снова не доходит до последнего абзаца, где видит собственное имя с чертой для подписи и уже проставленную дату. Он чувствует, как все украдкой бросают на него взгляды, словно подстегивая его, подталкивая, как чужие тела в переполненном лифте.

И в этой уплотнившейся атмосфере вдруг звучит голос отца Грина, будто колокол с нотками веселого перезвона:

— А будет ли Бог оповещен о том, что произошло?

Вокруг стола пробегает раздраженный ропот. Священник перефразирует свой вопрос:

— Я лишь спрашиваю в порядке протокола: требует ли наше соглашение о конфиденциальности, чтобы в день Страшного Суда, когда Господь спросит нас за наши грехи, мы продолжали хранить молчание о случившемся?

— При всем моем почтении, отче… — Автоматор заметно раздражен. — Честное слово, сейчас не время.

— Разумеется, вы правы, — соглашается отец Грин. — Осмелюсь лишь добавить, что у нас не будет недостатка во времени, чтобы поразмыслить об этом, когда мы будем осуждены на вечные муки ада.

Шустроглазый лисовидный священник сердито набрасывается на него:

— Почему вам обязательно нужно вести себя так, как будто мы живем в Средневековье?

— Потому, что это грех! — Священник опускает свою костлявую руку на стол с такой силой, что подпрыгивают шариковые ручки и чайные чашки на блюдцах, и пылающим взором обводит всех сидящих за столом, задерживая взгляд на каждом по очереди. — Это грех, — повторяет он, — вопиющий, отъявленный грех, совершенный против невинного ребенка! Мы можем скрыть его от самих себя, прячась за всеми этими разговорами о благе большинства. Но мы не можем спрятать его от Господа Бога!

По окончании закрытого собрания, пока школьная жизнь продолжается где-то рядом, за невидимой стеной, Говард блуждает в одиночестве в густом, нехорошем тумане. Фарли спрашивает его, не хочет ли он пойти выпить после работы, но Говард едва в состоянии взглянуть ему в глаза. С каждой секундой он чувствует, что тайна все глубже внедряется в него, все удобнее устраивается внутри, будто некий чудовищный паразит.

Когда подобные дела случались в прошлом — эти слова были произнесены таким естественным тоном, словно родитель втолковывал ребенку, что одно время года всегда сменяется другим. Значит, он жил в мире, где такое происходило уже не раз? Из глубин памяти всплывают старые россказни — о шаловливых руках одного священника, о садистских наклонностях другого, о запертых дверях, о чьих-то глазах, заглядывающих в раздевалку. Впрочем, это ведь были россказни: он всегда принимал их за болтовню и сплетни, которые выдумывают лишь для того, чтобы убить время, как это принято в Сибруке. Потому что иначе как бы все эти люди до сих пор здесь расхаживали? Да еще с троичными голубками на лацканах? Если бы здесь вправду царило такое неслыханное лицемерие, то Бог, или кто там за это отвечает, давно бы уже покарал виновных! А теперь у Говарда такое ощущение, будто кто-то приоткрыл створку ширмы и ему на миг стал виден потайной внутренний механизм этого мира, мира взрослых, в котором творятся разные дела — открываются двери гостиничных номеров, подсыпаются таблетки в стаканы с кока-колой, обнажаются тела, между тем как снаружи жизнь продолжает идти своим чередом, — а потом все эти дела урегулируются руководящими кадрами в запертых кабинетах, священниками, собирающимися на тайный совет, Автоматором и верной ему командой, в общем, не важно даже, кем именно. Маленькая ложь во спасение, ложь во имя общего блага. Вот как мы, не теряя своего доброго лица, сможем двигаться дальше.

Наконец он освобождается; сегодня ему совсем не хочется задерживаться в школе, он просто собирает вещи и уходит. Дома он извлекает контракт и кладет его на стол, откуда тот как будто смотрит на него, сверкая своей полярно-снежной белизной.

На третьем гудке Хэлли подходит к телефону. И когда она делает это, Говард испытывает шок: ее голос звучит не в его собственной голове и совершенно независимо от его памяти. Он вдруг сознает, что, думая о ней, представлял ее в каком-то вневременном состоянии; и только сейчас до него по-настоящему доходит, что и до его звонка, и еще раньше, в течение каждого мгновения этих последних недель она была занята чем-то другим, своим, проживала день за днем, о которых он ничего не знает, — точно так же, как и до встречи с ним в ее жизни были еще тысячи дней, таких же реальных для нее, как ее собственная рука, и о которых он не будет иметь ни малейшего представления, в которых сам он не присутствовал даже в виде смутной идеи.

— Говард?

— Да, это я. — Он даже не подумал заранее, о чем будет говорить. — Давно тебя не слышал, — наконец находит он какие-то слова. — Как ты? Как поживаешь?

— Все хорошо.

— Ты все еще у Кэт? Все нормально?

— Все хорошо.

— А как работа, как ты… справляешься?

— С работой тоже все хорошо. Что ты хотел мне сказать, Говард?

— Просто хотел узнать, как у тебя дела.

— Я уже сказала: все хорошо, — повторяет она.

Молчание, которое за этим следует, наполнено решимостью поднятого ножа гильотины.

— У меня тоже, — жалко говорит Говард. — Хотя… Не знаю, слышала ли ты — у нас в школе случилось несчастье. Этот мальчик… Он был в моем классе…

— Я слышала. — Лед в ее голосе тает, хотя бы на мгновение. — Да, сочувствую.

— Спасибо.

Говарду вдруг хочется рассказать ей обо всем — о тренере, о тайном собрании школьного комитета, об этом пункте о конфиденциальности. Но в последнюю секунду он сдерживается: его охватывают сомнения — а хорошо ли сейчас будет вот так обнаружить перед Хэлли, в каком грязном, порочном мире он живет? Вместо этого он выпаливает:

— Я совершил ошибку. Вот что я хотел тебе сказать. Я совершил ужасный поступок. Я сделал тебе больно. Я виноват, Хэлли, и я раскаиваюсь.

Одно-единственное слово — «Ладно» — как бесплодный атолл посреди океана молчания.

— Ну а что ты об этом думаешь?

— Что я думаю?

— Ты можешь меня простить?

Этот вопрос, произнесенный вслух, звучит до смешного невпопад, как будто он вдруг процитировал фразу из «Касабланки»[28]. Но Хэлли не смеется.

— А как же та, другая женщина? — спрашивает она безразличным, ничего не выражающим тоном. — Ты уже говорил с ней об этом?

— А! — он машет рукой так, словно прошлое — всего лишь струйка призрачного дыма, который можно рассеять одним движением. — Все кончено. Это был пустяк. Это все было ненастоящее.

Хэлли не отвечает. Рассеянно вышагивая взад-вперед по комнате, Говард говорит:

— Я хочу попытаться начать все заново, Хэлли. Я тут подумал — мы могли бы вообще уехать отсюда. Начать жизнь с нуля в каком-нибудь другом месте. Может быть, даже в Штатах. Мы могли бы пожениться и перебраться в Штаты. В Нью-Йорк. Или еще куда-нибудь — куда захочешь.

На самом деле эта мысль только сейчас пришла ему в голову — но как только он высказал ее вслух, она показалась ему просто отличной! Еще бы — новая, серьезная жизнь где-то далеко-далеко от Сибрука! Тогда им удалось бы одним махом разрешить все проблемы!

Но когда Хэлли отвечает, ее голос — хотя в нем уже слышатся прежние теплые нотки — звучит грустно и устало:

— Когда твоя рука в огне, да?..

— Что?

Она вздыхает:

— Ты всегда ищешь выходы из разных ситуаций, Говард. Запасные выходы, через которые можно убежать от собственной жизни. Поэтому я тебе и понравилась: ведь я была не отсюда, и во мне ты увидел что-то новое. Когда я перестала быть для тебя чем-то новым, ты переспал с той женщиной, не важно, кто она. А теперь, когда ты остался без меня, я снова стала казаться тебе таким выходом. Тебе вечно нужна цель, поиски новизны, и вот теперь ты стремишься меня вернуть. Но разве ты сам не понимаешь: если я вернусь, то твои поиски окончатся и ты снова будешь испытывать скуку.

— Не буду, — возражает Говард.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что на этот раз все будет по-другому. Я чувствую по-другому.

— Нельзя полагаться на одни чувства. Как я могу доверить свою жизнь какому-то чувству?

— А что еще есть, кроме чувств?

— Что-то же должно быть.

Говард не знает, что на это сказать, и, пока он подыскивает слова, Хэлли продолжает:

— Понимаешь, в чем дело, Говард: жизнь — это не вечный поиск. И не огонь, из которого можно выдернуть руку. Тебе надо как-то принять эту мысль и научиться жить с оглядкой на нее.

Теперь всякая враждебность исчезла из ее голоса, она говорит полным настойчивости и жалости тоном, каким обычно разговаривают с другом, склонным к саморазрушению, пытаясь спасти его. Говард, немного помолчав, спрашивает с нежностью:

— А как же мы? Что с нами будет?

Гудение пустой телефонной линии — словно нож, поворачивающийся у него под ребрами.

— Не знаю, Говард, — наконец отвечает она тихим, грустным голосом. — Мне нужно время. Мне нужно немного времени, чтобы подумать о том, куда же я иду. Я сама тебе потом позвоню, хорошо?

— Хорошо.

— Ну вот. Всего хорошего, Говард. Счастливо. — И телефон, щелкнув, умолкает.

На следующий день после закрытого собрания школьного комитета отец Грин не является на утренние уроки. По официальным сведениям, он заболел; однако эта версия опровергается почти немедленно: кто-то замечает священника в стенах школы — он тащит коробки по залу Девы Марии, крепкий и бодрый — во всяком случае, не менее крепкий и бодрый, чем обычно. Не приходит он и на дневные уроки, а потом появляется известие — непонятно, из какого источника, просто появляется и носится в воздухе, — что он совсем устранился от преподавания и всецело сосредоточился на благотворительной работе.

Ученики встречают эту новость с недоверием. Отвращение священника к французскому языку, да даже и к ученикам, никогда не было ни для кого тайной, и все-таки большинство ожидали, что он будет заниматься преподаванием до самой смерти — хотя бы для того, чтобы насолить школьникам, а может быть, и себе самому (а из числа этого большинства некоторые были втайне убеждены, что он вообще никогда не умрет). Но вот он ушел — да еще прямо посреди семестра; хотя в то же время он остается в школе, приносит посылки для бедных, относит корзины с продуктами в свою машину, выезжает в Сент-Патрик и в бедные микрорайоны к северу и западу от города.

Все это очень странно и неожиданно; а потом вдруг кто-то вспоминает, что Скиппи паковал корзины в кабинете отца Грина как раз в тот самый день, незадолго до своей смерти, и делает из этого свои выводы.

— Что ты хочешь сказать?

— Да ты сам подумай! Да и что тут гадать? Преподавал тут миллион лет, а потом вдруг р-раз — и уволился в один день, да еще пока ему замену не нашли! Никто бы не позволил ему уйти, если бы за всем этим не скрывалась какая-то грязная история.

— Ну да, а помнишь — это ведь было в тот самый день, и там никого больше не было, кроме Скиппи и Куджо…

— Черт! Правда…

— Но погоди… Ты сам подумай: если б он правда это сделал — да разве они дали бы ему выйти сухим из воды, а?

Минутное раздумье приводит к осознанию того, что именно так они и поступили бы. Чем больше ребята думают об этом, чем больше видят, как отец Грин совершает свои объезды с вечным видом бесстрастной праведности, держась так, словно он сам существует в каких-то заоблачных духовных высях, откуда все они кажутся лишь болтающимися сгустками грязи, — тем больше слухи кристаллизуются в твердую уверенность.

— Это чушь, — говорит уже в сотый раз Джефф Спроук, сжимая кулаки. — Полная чушь, хрень и бред.

Да, это чушь и бред — но разве кто-нибудь может что-нибудь с этим поделать? Джефф, который плакал под конец «Освободите Вилли — 2»? Найелл, который всегда играл героинь в школьных постановках? Бом Шэмблз, который коллекционирует встречающиеся в природе шестиугольники? Виктор Хироу — мальчик с именем, которое не подходит владельцу?

Нет, они ничего не могут с этим поделать. Не может и Рупрехт. Последнее время рот у Рупрехта постоянно набит пончиками, но даже в те редкие минуты, когда он не занят едой, ему нечего сказать. Он не пишет уравнения на клочках бумаги, не заглядывает в компьютер в поисках сообщений от внеземных цивилизаций; поднятая рука Рупрехта, прочный ориентир для всех учителей, исчезает с классного горизонта, и когда Лерч вязнет в решении какой-нибудь задачи, Рупрехт равнодушно жует жвачку и молча наблюдает за тем, как учитель математики, все больше волнуясь, заполняет всю доску путаными нагромождениями неверных цифр. То же самое происходит, когда кто-нибудь обзывает его кретином, или пинает в зад, или щиплет за затылок; он просто спотыкается, но не падает и, распрямившись, просто продолжает идти дальше, даже не оборачиваясь.

Остальной компании эти перемены могли бы показаться тревожными, и, возможно, приятели даже решили бы что-то предпринять; но в том-то и дело, что, похоже, самой компании больше не существует. Хотя никто ничего не говорит, все они как-то разбредаются по разным углам класса; в обеденный перерыв Марио пулей выбегает во двор и играет в футбол, Деннис и Найелл повадились курить сигареты с Лари Бамбкином и Имоном Суинери возле озера в Сибрукском парке, а Джефф наконец-то поддался соблазну и примкнул к группе Лукаса Рекстрота, постоянно занятой ролевыми играми, и теперь проводит обеденное время, исследуя ужасные Копи Мифии в обличье Меджисто-Эльфа. Когда они случайно встречаются где-нибудь в коридоре, в зале для самостоятельных занятий или в комнате отдыха, они смущаются и сами не понимают отчего; и от этого непонимания они смущаются еще больше и начинают злиться друг на друга из-за того, что служат причиной этих чувств, так что вскоре они уже не столько избегают друг друга, сколько активно преследовать: дергать за уши, высмеивать за разные мелкие грешки, выбалтывать посторонним секреты, доверенные им в более благополучные времена. Например, однажды вечером в столовой Деннис вдруг сказал во всеуслышание: «Эй, слушайте! А знаете, чего боится Джефф? Желе!» — и размахивает у Джеффа перед носом плошкой со студенистым блюдом, а тот морщится и уворачивается. «В чем дело, Джефф? Или оно слишком трясучее, а?» Наконец Джефф, выведенный из себя, выпаливает в ответ: «А мачеха Денниса — вовсе никакая не мачеха! Она его родная мать — просто Деннис все врет про нее, потому что он ее ненавидит!» Деннис ошеломленно молчит, а Митчелл Гоган и другие мальчишки, сидящие за столом, хихикают и дразнятся, хотя в действительности им наплевать, правда все это или нет.

Складывается такое ощущение, что Скиппи был одним из тех невзрачных на вид, неприметных винтиков, на которых, оказывается, и держался целый механизм; а может быть, просто каждый из этих ребят втайне обвиняет остальных в том, что те сказали или сделали нечто такое, что обрушило на них это несчастье, или, наоборот, не сказали и не сделали чего-то такого, что могло бы его предотвратить. Какова бы ни была причина, чем меньше они друг друга видят, тем лучше, а Рупрехт, который всегда был скорее другом Скиппи, нежели их другом, волен продолжать свое движение по спирали вниз: никто ему не препятствует.

Однако у его состояния имеется параллель. Очень похожие симптомы обнаруживаются у другого человека, хотя, поскольку тот находится на ровно противоположном конце шкалы успеваемости, никто не замечает этого сходства. Кататония, в которую погружен Карл, разумеется, является лишь последней фазой длительного процесса разъединения; кроме того, в отличие от состояния Рупрехта, его ступор сопровождается постоянными приступами тика и подергиваний: у него бегают глаза, он все время оглядывается, шарахается от теней. Зато походка теперь у них почти совершенно одинаковая: оба едва волочат свои тяжелые тела, напоминают ходячих мертвецов.

При всем при том в школе, похоже, постепенно возобновляется подобие нормальной жизни. Снова идут уроки, устраиваются контрольные, ребята вспоминают про игры; трагическая история сходит со страниц газет, а Скиппи понемногу вытесняется, по крайней мере, с переднего края памяти, и его вспоминают только в туманных отступлениях от основной темы разговора, в качестве примера того, как не надо поступать: «Как говорил Тупак, парни, — сначала деньги, потом телки». — «Точно».

— Жизнь продолжается, Говард, — говорит Автоматор. — Все мы несем в своем сердце частичку памяти о Джастере, и она всегда будет там. Но надо двигаться вперед. Это и есть жизнь. И этим заняты сейчас ребята. Должен сказать — я ими горжусь. — Он обращается к собеседнику: — Вами я тоже горжусь, Говард. Вам нелегко далось это решение. Оно потребовало настоящей зрелости и силы характера. Но я знал: в вас все это есть.

Накануне вечером Говард подписал контракт. Он и сам не знает почему: было ли это решительным актом вредительства по отношению к самому себе? Или полным, окончательным истреблением своих надежд? Ему даже не хочется глубоко копаться в причинах. Вместо этого он начинает знакомиться со своей новой жизнью, испытывая извращенное удовольствие от сознания вины, которая изо дня в день саднит у него в челюсти, будто гнилой зуб. Сидя в учительской, он завидует своим коллегам, которые ведут пустопорожние светские разговоры, травят старые анекдоты, ворчат и жалуются: он смотрит на все это как на мир, отрезанный теперь от него пропастью. Завидует он и отцу Грину; и порой, когда тот отправляется в свои объезды, Говарду хочется тоже запрыгнуть к нему в машину, чтобы кому-то помогать, делать что-то хорошее. Но в минуты их бессловесных встреч в коридорах школы презрение, исходящее от священника, оказывается всепобеждающим.

Что касается Тома Роша, то Говард, куда бы ни шел, всюду натыкается на него. Уже принято решение, что его необходимо перевести куда-нибудь в другое место, для вящей надежности — подальше от Ирландии; но пока школьный комитет присматривает для него подходящее место, он будет продолжать вести уроки и тренировки в команде пловцов, как будто ничего и не произошло. Что он и делает — вполне убедительно; и это, думает Говард, несомненно, тоже требует зрелости и силы характера.

Лори переживает Личную Трагедию. В школе она старается ничего не показывать — напротив, она держится совсем как прежняя Лори, улыбается и смеется, как всегда, и только если действительно очень внимательно присматриваться к ней, то можно заметить, что она стала чуточку тише, чуточку бледнее и что иногда она смотрит в сторону, куда-нибудь в окно, и лицо у нее немножко грустное. Но мама и папа серьезно озабочены ее состоянием. Они регулярно кладут маленькие подарки ей в комнату, чтобы она нашла их после школы, а потом, в субботу, мама сказала, что они устроят небольшой девичий выходной и отправятся за покупками: втроем — мама, Лори и кредитная карточка! Они сделали себе прически, накрасились и пошли в «Браун Томас» покупать туфли, было так здорово! Но потом, когда они зашли в кафе, мама Лори положила руку на ее, Лори, руку и сказала: ах, моя милая, и Лори увидела, как у нее из-под темных очков закапали слезы, и она сама принялась плакать, и вот они вдвоем стояли там и плакали, а все остальные женщины в кафе, наверное, думали, что они сумасшедшие!

Это был очень милый мальчик, но у него были проблемы, сказала мама, когда они перестали плакать. Твой папа разговаривал с директором Сибрука, они с ним добрые друзья, и тот сказал, что, к сожалению, у этого мальчика была целая куча проблем. Да, в мире есть такие люди, и нужно смириться с тем, что им можно помочь только до какого-то определенного момента, а дальше уже ничего не поделаешь. И (тут мама опять принялась всхлипывать), детка, я понимаю, сейчас это кажется невозможным, но когда-нибудь твое сердце исцелится от этой раны и ты сможешь полюбить кого-то другого.

На секунду Лори почувствовала, как из желудка поднимается волна теплого мокачино, но потом мама сказала, что папа хочет отправить ее к детскому психологу, и это ощущение немедленно сделалось болезненно-холодным. Что же это — детский психолог станет ковыряться у нее в мозгах, чтобы все-все разузнать? И рассказать потом обо всем маме и папе? На секунду Лори показалось, что ее сейчас же за столиком стошнит, но потом мама сказала: но я ответила ему, что не считаю это необходимым, потому что ты ведь и сама прекрасно справляешься, верно? Принимая во внимание все, что произошло. Ты вела себя мужественно, сказала она, я очень горжусь тобой, а потом она начала говорить о той женщине из модельного агентства, которая позвонила после того, как увидела фотографии Лори в газете, и захотела лично встретиться с ней. Нам обязательно нужно обновить твой гардероб, сказала мама, а еще, может быть, сходить к дантисту и отбелить тебе зубы, с такими людьми нужно быть во всеоружии.

Большинство учителей, и монахинь, и одноклассниц были к ней очень добры, но, конечно же, как говорит Бетани, у всякого, кто привлекает к себе общее внимание или пользуется успехом, находятся и враги, и такие люди, которые пытаются как-то испортить им настроение — вот, например, как вчера, когда она подслушала, как Мирабель Заум сказала кому-то: господи, оказывается, чтобы стать звездой в этой школе — достаточно, чтобы какой-то неудачник написал твое имя на полу! Джанин говорит, нельзя подпускать их к себе, Лори, и она вручила Лори открытку, где было написано: Никогда не хмурься, даже когда тебе грустно, потому что ты не знаешь, кто влюбится в твою улыбку! И это правда! Поэтому когда она входит через школьные двери в этой шумный пчелиный рой девчонок в синей форме, то она всем широко улыбается ☺ ☺ ☺!

Джанин — единственный человек, от кого она не скрывает своих настоящих чувств. Если не знать Джанин близко, можно принять ее за стерву, но внутри у нее доброе сердце. Она так хотела помочь Карлу и Лори, чтобы они снова были вместе, это не ее вина, что план не сработал, и с тех пор, после того что произошло, она была ей самой-самой лучшей подругой, о какой только можно мечтать. Лори так хотелось бы, чтобы Джанин тоже влюбилась в кого-нибудь, — да, несмотря на ее внешнее упрямство и несговорчивость, именно это ей и нужно! И выглядит она теперь просто сногсшибательно, у нее вроде даже совершенно пропал этот жирок выше талии, ну может, не совсем жирок, но он пропал. В общем, Лори рада, что у нее есть такая подруга, которая очень ее поддерживает в трудную минуту.

Сегодня в обеденное время они идут в торговый центр. Дениз и Джанин говорят о Келли-Энн — о том, как она всем уже уши прожужжала своим дурацким ребенком: казалось бы, ей должно быть стыдно, а она, наоборот, рта не закрывает, да еще завела манеру говорить таким голосом умудренной опытом, взрослой женщины, так медленно да так протяжно, как будто она знает что-то, чего ты не знаешь, а все просто потому, что однажды напилась и дала этому кривляке Титчу Фицпатрику себя обрюхатить!

Мне-то и дела нет, пускай, — но зачем она все время лезет с советами, как себя вести и так далее? — говорит Дениз.

И ко мне тоже, говорит Джанин. Я уже думаю ей сказать: Келли-Энн, ты-то свою жизнь уже втоптала в грязь, так что если настанет такой день, когда мне понадобится твой совет, то лучше сразу мешок мне на голову надень и пристрели меня.

А как ты думаешь, что будет, когда сестра Бенедикта узнает? Думаешь, ее выгонят из школы?

Не знаю, говорит Джанин, но если бы у Келли-Энн хоть немного мозгов в голове было, она бы уже откладывала деньги на небольшие каникулы.

Лори поражена. Ты хочешь сказать — чтобы сделать аборт?

Нет, аборт ей точно не светит, говорит Дениз.

Ну а что она тогда будет делать с ребенком?

Ну, может, Титч ей будет помогать его растить?

Джанин смеется. Да ты хоть видела мать Титча? Это ж просто Годзилла в юбке! И она не допустит, чтобы жизнь ее драгоценного сыночка полетела под откос только из-за того, что какая-то шлюшка из Сент-Бриджид дала снять с себя трусы!

А я слышала, она просто сделала ему минет, говорит Дениз.

От минета нельзя забеременеть, возражает Джанин.

А я знаю одну девчонку, у нее подруга сестры сделала одному парню минет, а потом забеременела, хотя была девственницей.

А она выплюнула? — спрашивает Джанин.

Не знаю, говорит Дениз.

И это так жутко — только что Лори слушала подруг, и вот она уже падает на пол, и магазинчики на антресоли кружатся вокруг ее головы, как синие птицы в тех старых мультиках, где койота колотят наковальней или чем-то там еще.

О боже, боже мой, суетится над ней Дениз. Джанин тоже наклоняется: ах ты бедняжка! Подходит охранник, у него темные волосы и глупое доброе лицо. С ней все в порядке? — спрашивает он таким голосом, какой бывает у Лили. В порядке, отвечает Джанин, ей просто свежим воздухом надо подышать. Он подходит ближе. С ней все хорошо, рявкает на него Джанин, и охранник пятится, как собака, в которую бросили камнем. Бедняжка, снова шепчет Джанин и обнимает ее, и на секунду Лори может укрыться в этой теплой дружеской темноте, в этом запахе Джанин, который так хорошо ей знаком. Но потом все снова наваливается на нее — тот день, вечер, план, она поняла, что ничего не получится, как только позвонила ему, как только Дэниел подошел к телефону, она поняла, что это плохая идея, что врать ему вот так нехорошо, это рассердило ее, а он все задавал ей вопросы — что с тобой? давно это? у тебя температура? — так что ей приходилось врать все больше и больше, тогда как ей хотелось просто сказать ему, чтобы он не приходил, и ей было стыдно, но она ужасный человек, потому что потом, как только появился Карл, она в ту же секунду начисто забыла про Дэниела, и все, из чего обычно состояла Лори, все воспоминания, все, что она любила, — все это словно куда-то смыло прочь, остались только она и Карл, они гуляли по парку, он был такой печальный, я скучал по тебе, сказал он, он впервые говорил такие слова, она заплакала, а потом, когда он обнял ее, она начала плакать и смеяться одновременно, я тоже по тебе скучала, и это было только начало, потому что потом он начал говорить, действительно говорить, так, как никогда раньше не говорил, про то, что ему кажется, что она равнодушна к нему, и ему кажется, что она влюбилась в Дэниела, Да как он мог так думать, если он знал про план Джанин, а он вот правда подумал, что она не любит его, не любит так, как он ее любит, о боже, да нет, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, но он думал, что она его не любит, потому что не хочет заниматься с ним сексом, да это тут еще при чем, сказала она, но он ей не верил, вот поэтому-то она и сделала это, стоя на коленях на жесткой крыше пончиковой, вывеска в виде пончика висела, как гигантский нимб, вокруг его головы, он повторял: я люблю тебя, ей казалось, что она опьянела от счастья, его штука оказалась необычной на вкус, но не ужасной, но было так странно, как она двигалась у нее во рту, будто живая, будто маленький слепой зверек, ей понравилось, как он гладил ее по волосам, но потом он выстрелил в нее семенем и не давал ей вынуть эту штуку изо рта, и жидкость затекала ей в горло, не давая дышать, ей казалось, что она тонет, а потом она увидела, что он делает, о господи, зачем, Карл, зачем, она не смогла отнять у него телефон, он кричал на нее, она вырвалась и спрыгнула с крыши, она потянула связки, ей пришлось бежать всю дорогу до дома, она плакала не переставая, а когда мама спросила ее, почему, ей так пришлось соврать, что кошку Эми Доран задавила машина, а когда мама попыталась обнять ее, она не позволила себя трогать, потому что боялась, что от нее пахнет этим самым, ей не удалось избавиться от этого вкуса, она чувствовала, что у нее все зубы в слизи, она израсходовала целый флакон жидкости для полоскания рта, но все было зря, а потом мама зовет ее вниз, она спускается, а там на пороге стоит Дэниел и держит в руке фрисби, зачем он принес фрисби зимой, он вечно делал что-то несуразное, например посылал ей эти стишки, в которых даже рифмы-то не было, ну ладно, вот он смотрит на нее, весь белый, большими круглыми глазами, и она понимает, что он видел то видео, и может быть, если бы она просто притворилась, что ничего не было, он бы и поверил ей, но, не успел он ничего сказать ей, не успела она сама понять, что делает, она начала кричать на него, кричать в полный голос: убирайся, убирайся отсюда к черту, что ты пристал ко мне, не хочу больше никогда тебя видеть, она выкрикивала самые ужасные слова, какие только приходили ей в голову, громко-громко, пока не вышел отец, он обнял ее за плечи, а ему сказал, что, пожалуй, сейчас ему лучше уйти, а он смотрел на ее отца так, как будто сам не понимал, где находится, она развернулась и убежала наверх, к себе в комнату, ну а потом ей звонит из пончикового кафе плачущая Келли-Энн, а потом к дому подъезжают полицейские машины, и — прости, прости, Дэниел, прости меня, пожалуйста! Но даже тогда, когда все это было в самом разгаре, она твердо знала, что ни слова не скажет никому про Карла.

А теперь Зора Карпатиан называет ее Девушка-Смерть, и кто-то постоянно пишет в разных местах школы: ЛОРИ + ДЭНИЕЛ = ВЕЧНАЯ ЛЮБОВЬ, это, скорее всего, Тара Гейтли, она копирует все, что делает Лори, носит все такое же, как у нее, браслеты, ленты для волос, значок с Бетани на лямке школьной сумки, да она сама, наверное, никогда в жизни ни с кем не целовалась, ладно, если ей так хочется стать Лори, то Лори даже хочется, чтобы так и было, сказать ей — ладно, давай, ты можешь быть Лори, посмотрим, как тебе это понравится, а я просто стану никем, я стану воздухом в небе, где никто не сможет мной дышать, но тогда что ей делать с КарломКарломКарлом

Они снова в школе, в уборной. Джанин вытирает Лори глаза и щеки. Дениз с Эйрфрик Квинлаван курят сигареты и говорят о парнях. Ты бы сделала это, если бы он тебе очень-очень нравился?

Да мне бы никогда не понравился парень, который захотел бы, чтобы я сделала такое.

Да они же все этого хотят, говорит Эйрфрик, они видят это в интернете, а потом им хочется самим попробовать. Ты бы видела, что за дрянь у моего брата в компьютере, жуть просто!

Какая именно дрянь?

Ну, например, там парни забрызгивают девушкам все лицо… Своим семенем, понимаешь?

У-у-у, гадость какая!

Или засовывают им свою штуку в задницу.

Нет, я на такое никогда не соглашусь, говорит Дениз. Да и зачем им это нужно, а?

Тогда не забеременеешь, объясняет Джанин. Если тебя трахают в задницу, ты не забеременеешь.

Как романтично, язвительно говорит Дениз.

Это все равно что в туалет сходить — только наизнанку, говорит Эйрфрик. Да мне плевать, все равно это гадость, тошнит просто слушать!

Он пытался заговорить с Лори у кладбища, но она от него убежала. Она заблокировала все звонки с его мобильника, а когда он звонит ей домой, к телефону подходит ее отец, и Карл бросает трубку. Ночью она чувствует, что он прячется в темноте, за деревьями под ее окном, и какая-то частичка ее все-таки хочет выйти к нему, несмотря ни на что. Но Джанин говорит: держись от него подальше. Она говорит, что он с ней тоже пытался заговорить, однажды после школы. А что он сказал? Я не стала слушать, просто проигнорировала его. И тебе тоже советую, Лори. С этим парнем что-то не так, я серьезно.

И это правда — какой еще псих на такое способен? Когда он все знал о плане, когда она ему объяснила, что все это были пустяки! Но в глубине души она знает, почему он это сделал: потому что он ревновал ее к Дэниелу. Если бы он только не ревновал, если бы просто поверил, что она его любит! (Хотя потом она вспоминает о том, как рука Дэниела лежала на ее груди…) И она думает о том, что он слоняется с этой жуткой шпаной, которая торгует наркотиками, прямо мурашки по спине, и о его ужасном папаше, который занимался сексом с шестиклассницей, и о его мамаше, которая бродит по дому, и от нее разит выпивкой, она курит одну сигарету за другой и слушает Лайонела Ричи, а Карл говорит, ему плевать, если они разведутся, но именно из-за этого он всегда так жутко себя ведет, сам себя не жалеет, конечно из-за этого, и она понимает, что на самом деле ему нужен кто-то, кто будет жалеть его, заботиться о нем.

Джанин говорит: он плохой, Лори, я серьезно. Что-то с ним не так. Он опасен.

Ты не знаешь его так, как я знаю, говорит Лори.

Джанин на минуту задумывается. Может быть, говорит она. Но я все равно чувствую.

И она права, Лори сама знает это, он плохой, он просто хуже некуда, это видно уже по порезам у него на руке, и если бы ее отец как-то прознал, что тип вроде него отирался возле его дочери, ее бы тут же отправили в закрытый пансион, потому что ясно, что такой, как он, никогда не исправится, не станет хорошим, а еще он все время ругается, всегда в плохом настроении, он всегда с ней говорил только о том, что хочет заняться с ней сексом, да и вообще, разве он относится к ней по-человечески, но потом она вспоминает его зубы, чуть-чуть кривоватые, ровно настолько, насколько нужно, и его тело, которое прижимается к ней, это как будто дверь, через которую попадаешь в мир всяких новых ощущений, мммм, она никогда раньше об этом не думала, да, пожалуй, никогда, а вот теперь она не может остановиться, лежит в кровати и думает, и вот вошла мама, я думала о тебе, глаза у меня были закрыты, о боже, я никогда раньше этого не делала, и когда прижимаешься к кому-нибудь, то все внутри становится таким горячим, будто кожу охватывает пламя, а под ней все делается как вулкан, и даже когда ты ко мне не прикасаешься, то все равно кажется, будто прикасаешься, я вижу тайный огонь, он спрятан всюду, даже когда мы просто стоим около «Макдоналдса» или на крыше пончиковой, как в тот раз, когда ты поджигал бумажные самолетики, а потом бросал их вниз, на того парня, я тогда выпила целую банку, голова кружилась, я никогда столько не смеялась, а потом я перестала смеяться, положила голову на крышу и смотрела на тебя, на черное небо, и я любила тебя, а в воздухе носился запах гари, носились искры, вылетавшие из пылающих самолетиков, носились леденцовые вспышки, сахарные языки пламени, медовые огни, мечты-развалины-непослушание, я никогда не пойду домой…

Ты мыслями где-то за миллион миль отсюда, говорит ей мать.

Мечтает о карьере на телевидении, говорит с усмешкой отец. У нас новость: Лори Уэйкхем скоро станет знаменитостью!

Папа, это просто кинопроба, там могут и забраковать.

Нет уж — тебя не забракуют! Посмотри на себя: ты же прирожденная телезвезда! Хочешь, открою тебе секрет: я всегда знал, что ты добьешься успеха.

Ах, перестань, смеется мама, ты ее смущаешь!

Нет, серьезно, как только ты родилась, я поглядел на тебя и сразу же подумал: в девчонке это есть! Звездный потенциал. Отец откидывается назад и закладывает руки за голову. Вся эта история еще может обернуться чем-нибудь хорошим, говорит он удовлетворенно. И ты этого заслуживаешь — после всего, через что тебе пришлось пройти.

Она снова дома. Мама и папа очень волнуются, потому что сегодня опять звонила та женщина из модельного агентства, и другая женщина, из другого модельного агентства, и еще ПРОДЮСЕР с одного телеканала, который сказал, что Лори идеально подойдет для новой детской программы, которую они готовят. Может, папа и прав, может, все еще обернется хорошо. Но сегодня она почему-то никак не может на этом сосредоточиться.

Ее не покидает это странное чувство в животе.

Отец говорит о каких-то важных событиях на работе, о тайных планах поглотить другую компанию.

— Когда я ем, я глух и нем, дорогая, — замечает мама. — Никто не выпустит тебя на телевидение с набитым ртом.

— Извини, — говорит Лори.

Сейчас все как-то не так, как раньше. Раньше она ощущала только пустоту. А теперь она чувствует какое-то явственное покалывание, как будто там, у нее внутри, находится что-то живое.

Приходит Лиля и начинает убирать тарелки. Мама рассказывает папе о каком-то новом изобретении — искусственном загаре, который впрыскивают в кожу.

— Может быть, стоит сводить Лори в салон красоты перед кинопробами?..

А теперь тревога так и бьется у нее в голове, она чувствует ее удары — прямо по вискам, по щекам, с каждой новой волной крови, и она опускает голову, чтобы родители ничего не заметили. (А что, если жидкость как-то проникнет из ее желудка прямо в матку?) (Не будь дурой, так не бывает, сама знаешь!) (Но что, если все-таки проникнет?) (Но Джанин говорила, что от минета такого быть не может!) (А вот Дениз говорила, что может.)

Черт! Новый приступ тревоги, теперь ее даже тошнит, на глаза наворачиваются слезы, а вкус у нее во рту и покалывание в животе становятся еще сильнее. Почему же она только сейчас задумалась об этом? Почему не подумала раньше? Можно же было достать ту волшебную таблетку, которую Джанин принимала в тот раз, когда была с Оливером Кротти?

— Это же детское шоу, никто не ожидает, что она впорхнет в студию с таким видом, будто только что прилетела из Сен-Тропе, — говорит отец. — Им нужна естественность. А именно это у Лори и есть. Она естественна, у нее свежее, невинное личико.

— Но уверяю тебя, они все так сегодня выглядят, — говорит мама. — А вдруг она придет на пробы и окажется, что у всех остальных девочек есть загар?

Лори пытается вспомнить беседы о сексе, которые с ними проводили в школе, и что именно там говорили о беременности. Но на память ей приходят только рисунки с изображением репродуктивных органов, все это тайное снаряжение, затаившееся внутри, и все эти диковинные ужасные слова — матка, внутриутробный, фаллопиевы, — как будто это названия чего-то чужого и далекого, а вовсе не собственных внутренних органов…

— Ладно, пускай она сама решает, — говорит мама. — Доченька?

— Что? — говорит Лори.

— Если бы тебе предоставили выбор, кем бы ты хотела быть: моделью или телеведущей? Мне кажется, быть моделью стильнее.

— Не знаю. — Это все, что может выдавить из себя Лори.

— По-моему, такую внешность, как у Лори, просто обидно растрачивать на какое-то телевидение, — говорит мама.

За одну эякуляцию извергается в среднем около 350 миллионов сперматозоидов — вот что еще она вспоминает. 350 миллионов! Это же целая армия, целая огромная страна, которая марширует у нее внутри — берет ее штурмом, разыскивая яйцеклетку, — и вдруг ей кажется, что она видит их, видит внутри живота этих белых скользких террористов, затаившихся в темноте, ждущих наступления ночи, чтобы тайком прокрасться в другие части ее тела, у них хвостики, как у головастиков, они слишком быстро мелькают… О боже, хватит, иначе меня сейчас…

А потом входит Лиля и ставит перед Лори миску.

— Господи, это еще что такое? — слышит она откуда-то издалека голос отца.

— Это пудинг из тапиоки, — сообщает ему мама. — Помнишь, я тебе рассказывала о десертах в стиле ретро?

— Ретро — это точно! Я такого уже лет двадцать не ел. — Отец погружает ложку в светло-серую вязкую массу и подносит ее ко рту. — Какое-то оно сопливое…

— Можно я уйду? — не выдерживает Лори.

Выйдя из комнаты, она бросается бежать — и как раз вовремя успевает добежать до ванной. Нагнувшись над унитазом, она слышит в голове голос сестры Бенедикты, которая говорит: «Хоть Господу под силу любые дела, даже Он не может сделать падшую женщину снова девственницей», — она мысленно видит, как ее обступили монахини, они глазеют на ее огромный живот, качают головой и шепчут друг другу слово «шлюха»…

А мама не говорит вслух «шлюха», но думает про себя, и папа ничего не говорит, только краснеет, а потом идет вниз в гимнастический зал и делает там отжимания три часа подряд, а женщина из телекомпании говорит: извините, мне очень жаль, но НИКАКИХ ШЛЮХ. А она вовсе не шлюха, ей просто хотелось понравиться ему, она не хотела, чтобы он считал ее фригидной или лесбиянкой! Живот у нее болит, каждая мышца как будто плачет, и она сама тоже плачет, слезы стекают по стенкам унитаза, будто детишки, скатывающиеся в бассейн, и даже когда ее перестало рвать, она все равно чувствует, что эти твари остались у нее внутри! Они все еще там! А где-то в отдалении звонит домофон, и она слышит, как мама переговаривается с кем-то, ни слова не разобрать, не разобрать, а потом мамин голос громко зовет ее: Лорелея!

Господи, кто это там? Лори смотрится в зеркало: она выглядит ужасно, глаза у нее красные, щеки тоже, волосы всклокоченные, всюду размазаны сопли… Лори! — снова зовет ее мать. Ах нет, неужели это продюсер? Точно, это Бог наказывает ее, хотя раз он наказывает ее таким способом, то, может быть, он все-таки избавит ее от беременности… Подожди секундочку, кричит она сквозь дверь, а потом трет себе лицо, так чтобы все подумали, что она просто мылась, а не плакала, сморкается, мажет губы блеском и спускается вниз.

Но это не продюсер и не женщина из модельного агентства. Нет — это какой-то невообразимо толстый мальчишка в форме Сибрукского колледжа. Ей это только померещилось — или он в самом деле очень злобно на нее смотрит? Холодным тоном, совсем как героиня «Фолкон-Крест»[29], она говорит: «Да?»

У меня есть для тебя сообщение, говорит толстяк, и в то же мгновение Лори чувствует, как ее сердце замирает, будто его обхватил руками призрак, еще до того, как мальчишка продолжает: от Скиппи. Лори глядит на маму, надеясь, что та скажет: извини, но мы сейчас обедаем. Но мама уже ушла обратно в столовую.

Давай поднимемся наверх, говорит она тихим голосом.

Некоторые толстяки, хоть и не отличаются красотой, все-таки выглядят привлекательными или симпатичными. Но этот парень не из таких толстяков. Поднимаясь по лестнице, он тяжело дышит. Ступеньки стонут под его ногами, а когда он наконец оказывается наверху, лоб у него весь в поту.

Она ведет его в свою спальню, и там он глазеет на все, как будто никогда в жизни не бывал в комнате у девчонки, да, скорее всего, так оно и есть. Ты был другом Дэниела? — спрашивает она, снимая резинку и распуская свои роскошные черные волосы. Я был его соседом по комнате в школьном общежитии, говорит он, рассматривая плакаты на стенах: лошадки, Бетани с ее парнем. Это ужасно, то, что с ним произошло, говорит она прочувствованным тоном. Он ничего на это не отвечает, только издает какой-то свист — будто пар вырывается из-под крышки скороварки. Внезапно ее опять начинает тошнить. Ей хочется, чтобы он поскорее ушел. Так что это за сообщение, которое ты хотел мне передать?

Он просил меня передать тебе, что любит тебя, говорит толстяк. Он произносит это ровным, ледяным тоном, совсем как учитель, который сообщает тебе, что из тебя никогда ничего не выйдет. Это было его последнее желание, добавляет толстяк.

Я знаю, отвечает Лори.

А теперь он мертв, говорит мальчишка.

Лори вспыхивает. Ей не хочется, чтобы у нее в комнате произносили это слово. Ей хочется прогнать его, но внутренний голос советует ей вести себя осторожно, дипломатично.

Толстяк будто врос в кресло и неподвижно сидит, уставясь в пол. Он излучает какой-то темный гнев.

Что-нибудь еще? — говорит она холодно, в точности таким тоном, каким ее мать разговаривает с продавцами в магазинах.

Мальчишка не отвечает. Он то сжимает, то разжимает свои толстые кулаки. А потом тихим, злым голосом говорит:

Это ты была на том видео.

Лори вздрагивает. Что? — спрашивает она.

Это ты там была, на крыше пончиковой. Ты с Карлом.

Я не понимаю, о чем ты говоришь, стальным голосом отвечает Лори.

Ты притворилась, будто любишь его, продолжает парень, чтобы потом вы с Карлом могли вот так подшутить над ним. А теперь он мертв.

ЕЙ НЕ НРАВИТСЯ, КОГДА ПРОИЗНОСЯТ ЭТО СЛОВО, ей не нравится это, и она в ту же секунду понимает, что Карл где-то там, рядом с домом, и ей стоит лишь крикнуть — и этот толстяк тут же узнает, что значит быть мертвым. Но вместо этого она говорит: я вообще не понимаю, о чем ты.

Но тут толстяк взрывается, его круглое, как блин, лицо искажается, превращаясь в ужасную маску ненависти, и он кричит: ты обманывала его! Ты целовала его, ты делала вид, будто любишь его, а сама просто его использовала!

Это неправда! Лори чувствует, что вся дрожит, наверно, она вошла в резонанс с толстяком, который тоже трясется, будто желе, приготовленное из взрывчатки, а лицо его напоминает огромную раздувшуюся ягоду смородины. Но потом он вдруг неожиданно успокаивается. Он смотрит ей прямо в глаза и шепотом говорит: ты злая. Ты притворяешься, будто любишь людей, для того чтобы подчинять их себе. А на самом деле ты никого не любишь, кроме себя самой.

Лори хочется снова выкрикнуть: это неправда! — но она не может, потому что задумывается, а вдруг это правда, и на миг ее захлестывает волной чувство вины. Но внутри нее поднимается уже другая волна, встречная волна злости — злости на Дэниела за то, что он так мучает ее, за то, что заставляет ее испытывать такие чувства, за то, что придавил ее своей смертью и заставил повсюду таскать на себе эту тяжесть, хотя она почти и не знала его! Она ведь почти не знала его! И вот она кричит на толстяка, который явился к ней домой, чтобы мучить ее: Дэниел почти не знал меня! Я видела его всего три раза в жизни! Я не просила его писать на полу мое имя! Я вообще ни о чем его не просила! От нее во все стороны отлетают искры; ее уже тошнит от парней и от всего, чего они хотят от нее, бесконечно, бесконечно хотят, и дергают ее, и тянут… Он меня не знал, и я его не знала. Я ничего не знала о его жизни, я не знала, что его мать больна…

Толстая жаба удивленно расширяет глаза. Его мать? — переспрашивает он.

А разве ты этого не знал? Лори рассказал об этом отец, он узнал это от своего приятеля, директора Сибрука. Но, похоже, это новость для жирной жабы. Она умирает, говорит Лори, как ты мог об этом не знать? Ты же утверждаешь, что был его другом?

Мальчик-жаба выглядит растерянным.

А про плавание — он рассказывал тебе про плавание?

Про плавание?

Про то, что он хотел бросить его, но не мог?

Мальчик-жаба хмурится. Лори смеется, да это просто смешно. Ого, ничего себе, друг называется, говорит она. Да ты хоть что-нибудь о нем знал, а?

Жаба не отвечает. Он совершенно сбит с толку: ведь он пришел сюда наказать ее, отомстить ей, возложить на нее вину за случившееся, но вот теперь выясняется, что, быть может, дело было не только в том видео, что, наверное, Дэниела мучили и другие вещи и что, как знать, может быть, кто-нибудь мог помочь ему справиться с этими проблемами, в том числе и он, жирдяй, его так называемый друг. Все это написано у него на лице, он снова откидывается на спинку кресла с потрясенным видом, но Лори совсем не хочется как-то утешить его, сказать ему: ладно, послушай, мы с тобой в одном положении, и как-то разделить с ним ту общую боль, которую они чувствуют, нет, вместо этого, видя, что теперь роли поменялись, она хочет разделаться с ним, раздавить его за то, что он сделал с ней, — заставил ощутить себя злой, неспособной на любовь, подлой и бездушной, да если б он хоть что-то о ней знал, он бы знал, что она очень милая, очаровательная и всеми любимая и что она целыми днями только и думает что о любви, да-да, к вашему сведению, мистер Жирный Хам, мистер Гнусное Чудовище, мистер Большая Мерзкая Жаба, которого никогда никто не захочет поцеловать, даже если этот кто-то слеп на оба глаза, ей хочется, чтобы он тоже лежал в могиле, мертвый и холодный, она бы сама с удовольствием отправила его в могилу, она бы с удовольствием причинила ему боль, она бы накинулась на него и исцарапала бы ему рожу, она бы впилась в него ногтями и царапала бы, царапала до тех пор, пока не осталось бы вовсе ничего, просто сплошной красный круг, какой остается на тарелке, когда съешь всю порцию спагетти-болоньезе, и она уже встает и делает шаг в его сторону, а потом, вдруг очнувшись, она видит, как его глаза расширяются от ужаса…

Все в порядке? — в дверях показывается мамино лицо.

Да, мама, спасибо. Лицо, которое Лори поворачивает к маме, снова ласковое и спокойное.

Может быть, твой гость хочет апельсинового сока? Или пепси? — спрашивает мама.

Нет, спасибо, миссис Уэйкхем, отвечает жаба.

Да он уже собрался уходить, добавляет Лори.

Поняв намек, толстяк поднимается с кресла. Мама Лори кивает и снова закрывает дверь. Лори и толстяк в упор смотрят друг на друга. Он дрожит, она читает в его глазах отчаяние и непонимание. До свиданья, говорит она. Он идет к двери, спускается по лестнице. Она слышит, как он открывает входную дверь и закрывает ее. Пройдя по лестничной площадке, Лори подходит к окну и откидывает занавеску, чтобы увидеть, как он уходит к воротам. Он неподвижно стоит в свете лампы под козырьком крыльца, обхватив голову, как будто испытывает жестокую боль. Быть может, это та же боль, которая поселилась у нее в животе? Он так долго стоит, не двигаясь с места, что лампа автоматически гаснет. Лори быстрым движением задергивает занавеску, падает на кровать и плачет до тех пор, пока все одеяло не делается мокрым насквозь.

Я любила его, любила, бормочет она сквозь сопли и слезы на ухо Лале, плюшевому мишке, и, говоря это, она сама понимает, что это правда, она понимает, что Карл тоже это понимал, он понял это даже раньше нее, поэтому он и сделал то, что сделал. И вдруг до нее доходит, что любовь не выбирает прямых путей, что она никак не связана с тем, прав ты или неправ, хороший ли ты человек, и она даже не обязана приносить тебе счастье; и она вдруг как бы видит, что и жизнь, и будущее, оказывается, гораздо сложнее, чем она представляла себе раньше, они немыслимо, невероятно сложны и запутанны. И в ту же секунду она чувствует, что взрослеет, как будто она завершила одну ступень в видеоигре и незаметно перешагнула на новый уровень; это усталость, которая охватывает все ее тело, усталость, которая ни с чем не сравнима, словно она проглотила тяжесть весом в тонну…

Поэтому она радуется, когда ее телефон гудит, оповещая о новом сообщении, и она может прекратить об этом думать. Взяв телефон, она обнаруживает, что в течение последнего часа ей пришло множество сообщений от разных людей — от Джанин, от Дениз, от Келли-Энн, от Шэннан, от Ричарда Данстебла (Сибрук), от Грэма Кэннинга (Сент-Мэриз) и Лео Коутса (Гонзага); она читает их одно за другим, отвечает, потом отвечает на ответы, и время пролетает, телефон гудит, сообщения окутывают ее словно кокон, защищая от мыслей о мальчике-жабе, о том, что у нее в животе, обо всем остальном.

Разумеется, эсэмэску от Шэннан она стирает, даже не читая. Лори и Джанин игнорируют Шэннан с тех пор, как Лори узнала, что Шэннан сказала Кимберли Кросс, что Джанин терпеть не может Ллойда Далтона, хотя она прекрасно знает, что парень Кимберли — лучший друг Ллойда Далтона. И вот теперь, когда Лори отправляет сообщение от Шэннан в корзину, ей в голову приходит одна мысль. Когда в жизни встречается что-то досадное, глупое или злое, или все это сразу, как, например, Шэннан, то самое лучшее — это просто сделать вид, что этого не существует. Значит, она поступит точно так же с этим тварями у нее в животе! Пока они живут там, внутри, она просто выбросит желудок из своей жизни, точно так же, как они с Джанин выбросили из своей жизни Шэннан. Она будет вести себя так, как будто его не существует, до тех пор, пока проблема не отпадет.

Она знает, что организму это не понравится. Организм требует еды, он хочет расти и становиться сильнее. Даже сейчас желудок урчит от голода, еще не зная, что попал во власть врага. Но у нее и на это есть свой ответ, собственно, ответ этот имелся уже давно — он спрятан в пузе ее любимого плюшевого мишки, это мешочек из ста таблеток, не меньше, на них можно продержаться пару недель. Она тянется к Лале, нащупывает потайное отверстие под левой передней лапой. Она начнет с одной таблетки, ну, может, с двух. Скоро она опять вернет все под контроль.

Что-то повсюду следует за Карлом.

Вначале он просто ощущает это — в классе, в «Тексако», возле дома Лори. Оно наблюдает за ним, но само не показывается на глаза, когда Карл оглядывается — оно пропадает. Он спрашивает Барри, не заметил ли тот чего-нибудь.

— В каком смысле? — не понимает Барри.

— Ну, как будто кто-то всюду следит за нами.

— Черт! Легавые, что ли?

Но Карл говорит не о легавых. Он и сам не знает о ком. Но оттого что он этого не знает, невидимое нечто не перестает за ним следить, даже там, где следить за ним невозможно: в квартире у Дино, или в комнате Карла, или в снах, где его тоже начинает преследовать это чувство: та же пара глаз, которая наблюдает за ним, когда он бодрствует, продолжает молча наблюдать за ним в пространстве сновидений. Однако он долгое время не видит наблюдателя, это просто ощущение, поэтому он выкуривает все больше и больше суперкосяков и пытается заглушить все это ощущением пустоты.

И вот однажды вечером он разговаривает с Джанин. Они стоят в оранжерее и говорят о том, как им быть с Планом, которому конец, потому что Карл его разрушил. Он уже сам не помнит точно, почему это сделал. Это был очень хороший План, насколько объяснила ему Джанин. Мы проведем родителей Лори, так что они будут думать, что она встречается со Скиппи, а на самом деле она будет встречаться с тобой. Про тебя они ничего не будут знать. И Скиппи тоже про тебя не будет знать. Про тебя будем знать только мы трое. Лори иногда придется встречаться и со Скиппи тоже — для того чтобы наш План работал. Но это ничего не будет значить. А вы двое опять сможете быть вместе, сказала Джанин, любовь моя, и провела кончиком языка по его шее. И Карл понял. Лори иногда будет встречаться со Скиппи, но это ничего не будет значить, точно так же как он сам иногда встречается с Джанин, но это ничего не значит. Это просто уловка, чтобы одурачить ее родителей, чтобы она могла сказать им: я сегодня встречаюсь со Скиппи, а на самом деле она будет встречаться с Карлом. Он это понял, до него дошло, что это отличный План. Но потом, в последнюю минуту, когда все уже осуществилось, он понял, что не совсем понимает. Те части его ума, которые все понимали, не могли объяснить это той части, которая не понимала. И он забеспокоился: а понимает ли все это тот мальчишка, Скиппи? Потому-то он и послал тогда его тусовке видео, снятое на крыше пончиковой, чтобы все знали, что происходит, чтобы все знали, что Лори принадлежит ему. Но, понимаешь, вот это-то и не входило в План! Поэтому и получилось так, что, вместо того чтобы помириться с Лори и опять быть с ней, он, наоборот, спровоцировал разрыв, и вот теперь он стоит в оранжерее бабушки Джанин, и все совсем не так, как он ожидал. Джанин рассказывает ему, что Лори не желает его видеть, не желает с ним разговаривать. Джанин плачет. Карл разбивает цветочные горшки ее бабушки. Она просит его прекратить. Она говорит, что нужно просто переждать, что со временем Лори смягчится, и тогда она поговорит с ней. Она говорит: ты не должен во всем обвинять себя, Карл! Она карабкается по его ноге вверх, пытается поцеловать его, а он отталкивает ее, но потом она приближается к нему, и тогда он кое-что видит. Я люблю тебя, говорит она, но он не слышит ее, он внимательно всматривается в ее глаза.

Оттуда, изнутри этих глаз, на него смотрит мертвый мальчик.

Карл всегда догадывался, что это он. А теперь он точно это знает.

После этого Мертвый Мальчик становится смелее, он появляется уже не только в глазах и в снах, но и в виде голограммы рядом с Карлом, или позади него, или перед ним, появится и исчезнет, каждый раз — на долю секунды. Никто больше его не видит, только Карл.

— Кого? — переспрашивают его.

— Человека.

— Ага! Слыхал такую поговорку: никогда не протарчивай, что заныкал про запас! — говорят ему и смеются.

А среди них стоит Мертвый Мальчик и смотрит на Карла большими пустыми глазами.

Карл пытается привыкнуть к нему, не обращать на него внимания. А потом он пытается бороться с ним — ударить его, пнуть, лягнуть, однажды в школе он видит его стоящим в окне и швыряет в него стул, он кричит на него у себя в спальне: уйди, отстань от меня! Но это не помогает, только взлохмаченная мать появляется в дверях, спрашивает, не дать ли ему снотворного.

Карлу становится трудно на чем-то сосредоточиться. Марк дает ему поручения, а потом он не может отыскать деньги. Брал ли он их вообще? Или потерял где-нибудь? Ищи где хочешь, болван, говорит ему Барри, иначе Марк с тебя три шкуры сдерет. И Карлу приходится отдавать ему из собственного кармана. Через некоторое время у него заканчиваются деньги, и больше некуда залезать. Но он знает, что у матери пин-код для карточки записан на обороте записной книжки.

Проснись, говорит ему Барри. Будешь все время носом клевать — быстро вылетишь из этой игры, братан.

Барри завидует, потому что Карла на две недели отстранили от уроков — за то что он швырнул стулом в окно. Но завидовать тут особо нечему. Он почти все время проводит у Дино. Дино живет в одном из муниципальных кварталов, за торговым центром, с мамой, только, хотя он называет ее «мама», выглядит она скорее как бабушка, она почти все время сидит на кухне, пьет чай и делает вид, что не знает, чем они заняты. Там все воняет мочой. Парни там — гопники в спортивных костюмах, а телки — уродины с прической-хвостом и с серьгами величиной с собственную голову, они смеются над Карлом и обзывают его сибрукским педиком и пижоном. Но никто к нему всерьез не цепляется, потому что все знают, что у Дино в спортивной сумке под кроватью есть обрез. Карл сидит там вместе с остальными, смотрит «Рена и Стимпи» и курит, а рядом появляется и исчезает Мертвый Мальчик, а душа Карла беззвучно кричит: Лори Лори Лори Лори, пока трава наконец не заглушает эти крики.

А откуда вся эта дурь берется? — спрашивает Барри однажды вечером.

Что? — спрашивает Марк.

Вся эта дурь, которую мы курим и продаем, — откуда она берется?

Аист в клюве приносит, говорит Дино.

Мы ее покупаем у гребаной мафии, говорит Сти.

Правда? — говорит Барри.

Нет, тупица жопоголовая, говорит Сти. Барри весь багровеет.

А какого хрена ты интересуешься, откуда она берется, говорит Ноксер. Ты что тут — на учебной практике, что ли, что вопросы такие задаешь?

На учебной практике! Дино хохочет так громко, что у него сопли из носа летят.

Ноксер — это мерзяк с сальными волосами. Ничего себе, Рен, говорит Стимпи, он держит тарелку с блевотиной.

Да из разных она мест берется, говорит Марк. Таблетки в основном в Голландии делают. Кокаин весь из Южной Америки. А героин — его делают из мака, который эти бандиты в Афганистане выращивают.

Из мака? Из цветов, что ли?

Ну да, а потом его сюда из Испании привозят, через Африку.

Блин, ну прям урок географии устроили, говорит Ноксер. Пойду посрать.

& («МЕРТВЫЙ МАЛЬЧИК ® % вращается вокруг @@): / МЕРТВЫЙ МАЛЬЧИК *…ગ.

Но откуда вы ее берете? — спрашивает Барри. Дино смотрит на Марка. Марк пожимает плечами.

Мы берем ее у таинственного Друида, говорит Дино пугающим голосом. Барри переводит взгляд на Марка.

Это парень, который называет себя Друидом, объясняет Марк.

Ври больше! — говорит Барри.

Это правда, говорит Марк.

Правда, говорит Дино, это у него кличка такая.

Почему?

Он сам себя так называет. Он псих. Ты бы с ним подружился, говорит он Карлу.

Что еще за Друид, говорит Карл.

А когда мы с ним увидимся? — спрашивает Барри.

А зачем тебе с ним видеться, говорит Дино.

Ну, мне просто кажется, нам надо познакомиться, говорит Барри. Если мы тоже часть банды.

Банды, хихикает Сти.

Поверь мне, ты ничего не теряешь, говорит Дино. Он чокнутый. Совсем без башни. Жуткий тип.

Ну ладно, может, в следующий раз? — говорит Барри. Вы когда с ним встречаетесь?

Марк ничего не отвечает, и Дино молчит.

В субботу, подает голос с дивана Сти.

Что? — переспрашивает Барри.

В субботу мы с ним встречаемся, говорит Марк. За дверью слышно, как спускают воду в унитазе. Будет новая партия.

Нам тоже можно? — спрашивает Барри.

Можешь вместо меня пойти, если хочешь, говорит Дино. Я не против.

У Барри сверкают глаза, будто у персонажа из «Бешеных псов»[30]. Глаза у Рена вылезают и взрываются.

Ха-ха-ха, смеется Сти. Ты похож на Рена, а этот сонный раздолбай — на Стимпи, говорит он Барри.

Телефон Карла звонит, пробиваясь откуда-то из-за стены тумана, которой окружен его ум. Где он? Да вот, прямо перед тобой лежит. Это звонит Джанин. Давай сейчас встретимся, говорит она, это срочно. Он закатывает глаза, но встает. За дверью, в прихожей, Ноксер роется в кармане Карловой куртки, которая висит на вешалке. Заметив Карла, он вытаскивает руку, усмехается и треплет Карла по щеке. Потом он заходит в комнату вместе с остальными. И вот уже Карл стоит, чувствуя, как внутри него нарастает злость, но он не понимает отчего и поэтому просто уходит.

Джанин ждет его на парковке возле церкви. Им больше нельзя ходить в оранжерею, ее бабушка, когда увидела разгром, вызвала полицию. Не бойся, она думает, что это румыны натворили, говорит Джанин. Карлу наплевать, что она думает. Он ненавидит Джанин, но она единственный мостик, связывающий его с Лори. Он каждый день просит ее что-нибудь передать Лори, а она возвращается ни с чем. Но должно же быть что-то, что можно сказать ей, чтобы она снова захотела с ним хотя бы поговорить! Должно!

Сегодня Лори упала в обморок на уроке, сообщает ему Джанин.

Они стоят за деревьями и смотрят на дождь.

Она перестала есть, говорит Джанин. Уже много дней не ела. Сегодня на уроке английского она встала, когда ее попросили что-то прочитать, и просто рухнула на пол. Позвали врача, и ее увезли в больницу.

Она касается его руки. Если бы только она могла открыть дверь с надписью «Джанин» в душе Карла, то обнаружила бы там стену из черной блевотины, которая вылилась бы и утопила ее. Думаю, она убивается по Дэниелу, говорит она.

Карл ничего не отвечает. Он не хватает Джанин за голову, не разбивает ее об стенку. Просто, если бы Джанин захотела, она бы рассказала Лори обо всем, чем он занимался с Джанин, и тогда это будет полный конец всему. Поэтому ему приходится встречаться с Джанин, чтобы она не рассказала Лори о том, что он встречается с Джанин! Это просто головоломка какая-то! Это как клетка с невидимыми прутьями! Она смотрит на него как дурочка. А в ее глазах мелькает Мертвый Мальчик, он смеется над Карлом.

Мне нужны новые витамины, говорит она.

Он вынимает из кармана мешочек. Бери бесплатно, бормочет он.

А я хочу заплатить тебе, говорит она. Она целует его в щеку, это все равно что прижаться щекой к мокрой земле.

Не волнуйся, говорит ему она, и запускает руки ему под рубашку, это же просто бизнес. Она взасос целует его в шею, она трется о его штаны. Он смотрит в сторону — на дождь, на опавшие листья. Она кричит: перестань думать о ней, Карл!

И отчаянно целует его, впивается в него, как изголодавшее животное, и Карл тоже целует ее, просто чтобы она замолчала, и запускает руку ей в трусы, чтобы она закрыла глаза, и его пальцы пробираются внутрь, все глубже, глубже, глубже, как будто им кажется, будто это путь, по которому можно вернуться назад, к Лори.

Он ходил туда за объяснением. Рупрехт всегда искал объяснений; он всегда рассматривал мир как ряд вопросов, заданных его обитателям, а ответы, словно награды, поджидали тех, кто окажется удачлив и старателен и сумеет раздобыть их. Верить в объяснения удобно; потому что заодно можно верить в то, что за хаотичным, бессмысленным с виду нагромождением всякой всячины, за этим ужасным разобщением, которое каждую секунду ощущаешь между самим собой и всем остальным, в мире существует тайная гармония, связность и стройность, которая когда-нибудь еще проявит себя во всей полноте. Рупрехт понимал, что того ужасного, что произошло, уже не отменишь. И все-таки хоть какое-то объяснение могло бы как-то впечатать это ужасное во временную шкалу, пригвоздить его, заставить замолчать. Он представлял себе, что она сломится и во всем сознается, как это показывают в телешоу, и ответы посыплются градом, как слезы, а он будет восседать в позе судьи, пока все окончательно не поймет.

Но вышло не так, как он ожидал. Вместо этого, совсем как теория, которая обещает все, а не дает ничего, которая распространяется будто вирус и уничтожает все, что ты раньше принимал за твердые знания, она оставила ему одни только вопросы — ужасные вопросы. Почему он ничего не рассказывал Рупрехту о маме? Почему хотел бросить плавание? Каждую ночь Рупрехта преследует сон, в котором он снова оказывается в пончиковой, снова среди криков, огней, перепуганных людей, снова видит пончики, рассыпанные по полу, и Скиппи, быстро превращающегося в фигуру из прошлого, распростертого на кафельном полу, захлебывающегося, тонущего, хотя море далеко отсюда, его не слышно из-за шума машин, это темно-синяя линия, затерявшаяся в еще более темной огромности ночи… Почему? — кричит ему Рупрехт в этих снах. Почему, почему, почему? Но Скиппи не отвечает, он удаляется, удаляется, выскальзывает из пальцев, хотя Рупрехт держит его, держит крепко, изо всех сил.

В следующие дни Рупрехт начинает покупать все больше и больше пончиков. Он поедает их постоянно, и днем и ночью, каждый час, как будто наперегонки с каким-то невидимым, непреклонным соперником. Другим ребятам это кажется зловещим признаком, особенно учитывая недавние события, но, похоже, сам Рупрехт чем больше съедает, тем меньше насыщается, а чем меньше насыщается, тем больше может съесть, как будто поничики и в самом деле превратились в нули, которые, хоть и заполняют его желудок, но не занимают места, так что получается брюхо, набитое пустым множеством. Его кожа покрывается пятнами, похожими на рой рассерженных пчел, и он уже не может застегнуть штаны на верхнюю пуговицу. Деннис в шутку говорит, что он правильно сделал, что не стал развивать идею своего нового портала, иначе бы он застрял на полпути к параллельной Вселенной, но Найелл, странное дело, не смеется над этой шуткой.

На уроках он перестает быть мертвенно-безучастным, но, хотя он все время тянет руку, ответы его все как один неправильные. В радуге восемь цветов? Столица Швеции — Осло? Эрозия — процесс постепенного выветривания и разрушения — происходит от греческого слова «эрос», любовь? Никто никогда раньше не слышал, чтобы Рупрехт дал хоть один неверный ответ; поначалу этот изъян, наметившийся в совершенстве, вызывает некоторое злорадство даже среди учителей. Но вскоре прямолинейная ошибочность вырождается уже в нечто куда более тревожное. У атома водорода имеется два отца, основной предмет экспорта России — до-диез, Иисус учит нас преломлять солнечный свет; всякий раз, как учитель задает вопрос, Рупрехт, даже не давая ему договорить, уже торопится с оглушительно неправильным ответом, а когда учителя перестают обращать на него внимание, он начинает выкрикивать что-то свое, заканчивает за них фразы, превращает уроки в абракадабру, в завалы бессмыслицы — настолько безнадежной и непроходимой, что у учителей часто не остается другого выхода, кроме как начать урок с самого начала. Они щадят его, надеясь, что со временем он выкарабкается из этого состояния; но время идет, а поведение Рупрехта становится только хуже, его отметки ниже, домашние работы позорнее, и вот наконец, дело доходит до того, что учителя, испытывая такое чувство, словно отрекаются от первенца, просят его удалиться из класса. И он большую часть уроков болтается в коридоре, или в зале для самостоятельных занятий, или даже в медпункте, где ему прикладывают лед к носу, потому что силам тьмы тоже не нравится этот новый, мятежный Рупрехт, они не приветствуют самовольное отклонение от его законного места в школьной иерархии. Надписи, которые приклеивают ему на спину, становятся все ядовитее, и тычки делаются все сильнее, оплеухи перерастают в удары кулаком, пинки подбираются все ближе к паху; всякий раз, как он идет в уборную, кто-нибудь толкает его прямо в писсуар. Рупрехт при этом ведет себя так, словно ничего не происходит.

— Перестань, а? — просит его Джеф Спроук.

— Что «перестань»? — кротко переспрашивает Рупрехт.

— Ну… Ну просто будь таким, как раньше!

Рупрехт только моргает, как будто вообще не понимает, о чем это Джеф. И он не один такой. Весь второй класс претерпевает какие-то темные душевные метаморфозы, и каждый из учеников все меньше похож на себя прежнего. Успеваемость резко падает, зато недисциплинированность растет: на уроках ребята болтают, поворачиваются спиной к учителям, а если те выражают недовольство, то просто велят им отвалить, отстать, отлипнуть. Каждый день происходит какое-нибудь новое безобразие. Нелли Неллиган, который раньше всегда вел себя тихо и ничем не выделялся, вдруг заявил мисс Ни Риайн, что она может покурить его член. Кевин Вонг набрасывается с кулаками на мистера Флетчера на уроке естествознания. Бартон Трелони убивает хомяка Одиссея Антопопополуса, Ахилла, вытащив его из клетки и раздавив голыми руками. Школьники корежат автобусные остановки, уродуют заведения «фиш-энд-чипс», размазывая по стенам соус карри. Однажды утром Карл Каллен посреди дополнительного урока по математике встает, хватает свой стул и изо всей силы бьет им по окну.

Некоторое время Автоматор объясняет это тем, что ученики «перестраиваются». Но вскоре этот недуг распространяется уже по всей школе. Когда регбийная команда старшеклассников терпит поражение в первом же раунде Кубка ордена Святого Духа от всегдашних «мальчиков для битья» из Уайткасл-Вуд, и.о. директора задыхается от беспомощности. Ведь эта команда старшеклассников и есть Сибрук; это унижение, по-видимому, особенно ясно говорит о том, что с самой школой творится что-то неладное. Среди родителей и в высших эшелонах организации выпускников начинаются пересуды; те священники, которые не одобряют планы модернизации, вынашиваемые Автоматором, которым кажется сомнительной сама мысль, что место директора может занимать мирянин, — все громче выражают свое неудовольствие — тем более что из больницы доходят слухи о том, что здоровье отца Ферлонга уже вне опасности и что он идет на поправку.

— Дес Ферлонг сюда не вернется, пусть они выбросят эту чепуху из головы! Да у него сердце — как слоеный пирожок, как с таким можно управлять школой, а? — В последние дни у Автоматора появилась новая пульсирующая жилка на лбу. — Учителя прибегают ко мне и стонут, потому что не в силах обуздать учеников, родители звонят и скулят в телефон, потому что их детишки проваливают контрольные, тренер по регби говорит, что у команды подорван боевой дух, и все ждут от меня какого-то ответа, так что… черт возьми, у меня появляется чувство, будто я один несу всю эту громаду на своих плечах! Я один!

— Чаю? — Голос, раздавшийся у самого локтя Говарда, заставил его вздрогнуть.

Он все время забывает о присутствии брата Джонаса: тот обладает зловещей способностью незаметно сливаться с фоном. Труди на больничном, и без смягчающего женского начала милитаристская атмосфера, царящая в кабинете и.о. директора, чувствуется особенно сильно.

Автоматор вновь обращается к Говарду с этими новыми интонациями — одновременно угрожающими и умоляющими:

— Мне нужно ваше профессиональное мнение, Говард. Что, черт возьми, происходит с учениками?

— Не знаю, Грег.

— О господи! Ну дайте же мне хоть какую-то подсказку. Вы ведь все время там, в гуще. Вы-то должны знать, что с ними творится!

Говард делает медленный вдох:

— Единственное, что мне приходит в голову… Это Джастер. Все это началось после его… После того, что произошло. Может быть, ребята так реагируют на это.

Автоматор с порога отметает такую версию:

— При всем моем уважении… Объясните мне, Говард, какое, черт возьми, отношение имеет Джастер к команде старшеклассников, выступавших на Кубке, а? Да он не был даже пятнышком на их радаре! Почему тогда, скажите, бога ради, их должно заботить, что с ним произошло?

Говард с отвращением разглядывает белый воротничок Автоматора. Это уже не первая из подобных импровизированных встреч; очевидно, в подписанном им контракте имелся какой-то тайный смысл, превращавший его в наперсника и исповедника Автоматора. Он снова делает медленный успокаивающий вдох, подбирает нужные слова:

— Ну, я не знаю, Грег. Я не знаю, почему это должно их заботить.

— Догадываетесь, куда я клоню? Вы никому ничего не говорили о том, что мы здесь обсуждали? Вы меня понимаете?

— Я ничего никому не говорил, — отвечает Говард.

— Вот и прекрасно! — рявкает Автоматор, как будто цель данного упражнения заключалась в том, чтобы выставить Говарда полным тупицей. — Тогда вы на неверном пути, Говард! Это никак не связано с Джастером. У этих ребятишек короткая память, они уже давно проехали ту остановку.

Разумеется, Автоматор прав: ребята ничего не знают о том, что произошло, поэтому у них нет причин на это реагировать. И тем не менее Говарду кажется, что, пускай все обстоятельства того, что случилось с Джастером, и остались в этих четырех стенах, сам дух этих фактов каким-то образом просочился наружу — подобно отравляющему газу, он вырвался отсюда, заклубился по лестницам и коридорам, медленно заполнил все углы, все умы. Говард понимает, что рациональным путем этого не объяснить; и все же он каждое утро, входя в класс, словно ощущает вкус этой отравы, и это сродни той самой тьме, с которой он столкнулся в тот день в стенах этого кабинета.

Он прекрасно понимает, что всего этого не следует рассказывать Автоматору. Вместо этого он говорит:

— Ходят слухи, что отец Грин… что он имел какое-то отношение к смерти мальчика.

Автоматор поджимает губы, встает вполоборота к Говарду.

— Мне это известно, — говорит он.

— В таком случае это, должно быть, выглядит так, как будто мы тут потворствуем…

— Черт побери, Говард! Я ведь уже сказал, что мне об этом известно!

Он подходит к аквариуму, куда недавно подселили трех новых рыбок — это крупные сине-золотые экземпляры, привезенные из Японии; Автоматор называет их «сибрукскими особями».

— Джером Грин, конечно, подложил нам свинью своим внезапным увольнением. Я понимаю, как это выглядит со стороны. Но совершенно ясно, что в данной ситуации, что бы я ни сказал, будет только хуже. А совсем избавиться от Джерома я не могу, сколько бы я сам этого ни хотел.

— Возможно, школе пошло бы на пользу, если бы она как-то показала, что помнит о… о смерти Джастера.

— Помнит? — переспрашивает Автоматор, как будто Говард внезапно заговорил на суахили.

— Ну, понимаете, если бы она просто как-то показала бы, что ей это не безразлично. Что мы не засунули это дело под сукно.

— Разумеется, Говард, нам это не безразлично. Это для всех очевидно. А что вы предлагаете — отправиться всем сообща в лес в одних трусах сесть там в круг и плакать? Или поставить во дворе памятник Джастеру — так, что ли? Господи, да разве недостаточно того, что этот мальчишка погубил год, который должен был стать важной вехой в истории школы? Что он, можно сказать, отправил концерт в честь стасорокалетия школы на помойку? Так что — нам еще вдобавок до июня не выходить из депрессии?

Говард, сохраняя на лице строгое выражение, выдерживает его взгляд.

— Я бы сказал, это вопрос этики, — невозмутимым тоном произносит он.

Автоматор сердито смотрит на него, а потом отворачивается, шуршит бумагами на столе.

— Все это очень разумно и резонно, Говард, но мне нужно целой школой управлять. Нам нужно укреплять дух любыми средствами, нужно добиться того, чтобы шоу продолжалось… — Тут он умолкает, и в его глазах вспыхивает новый огонек. — Подождите-ка. Подождите секундочку.

В тот же день на специальном собрании для второклассников Автоматор сообщает, что концерт в честь 140-летия школы, зависший в воздухе по причине недавней трагедии, все-таки состоится. Однако в качестве дани уважения покойному, чтобы увековечить его память, часть выручки от продажи билетов на это мероприятие пойдет на обновление плавательного бассейна, который так любил Дэниел Джастер.

— На самом деле это была идея Говарда, — объясняет потом Автоматор. — И знаете ли, это очень правильно, с какой стороны ни посмотри.

С одной стороны, это дает ребятам возможность что-то сделать для своего друга; с другой — это возобновляет подготовку к концерту, а еще привносит дополнительную нотку торжественности, которая, несомненно, пойдет концерту на пользу, особенно теперь, когда становится ясно, что отец Ферлонг все-таки еще выкарабкается, да, если вдуматься, им даже повезло, что Джастер оказался за кулисами — ну, не следует понимать это совсем грубо, но вы понимаете, что он хочет сказать. Автоматор надеется, что такая переосмысленная идея концерта оживит умирающий коллектив учеников.

— Им необходимо предложить что-то такое, что будет волновать их, отвлекать от всего этого мрака.

Говарду представляется, что одного рождественского концерта будет явно недостаточно, чтобы вывести ребят из уныния; и, конечно же, он не единственный, кто думает, что Грег в данном случае откусил больше, чем способен проглотить. Но у и.о. директора имеется план. Весь следующий день после сделанного объявления он проводит, запершись у себя в кабинете, и куда-то звонит; а на другой день, на втором специальном собрании, он сообщает новость: РТЭ[31] согласилась транслировать в прямом эфире будущий школьный концерт.

— Это ведь историческое событие для самой престижной в стране школы — еще бы им не захотелось транслировать его! — шутит потом Автоматор, когда преподаватели поздравляют его с таким успехом. — Разумеется, не помешало при этом и то, что там, в Монтроузе, сидит парочка наших выпускников, которые всегда готовы выкрутить руки кому следует.

Похоже, Автоматор все-таки лучше знает ребят, чем предполагал Говард. Новость о концерте — или, вернее, о его радиотрансляции — создает такой ажиотаж в школьных коридорах, которого не наблюдалось уже несколько месяцев. Все печали, какие могли угнетать ребят, позабыты, а интровертный или враждебный настрой испаряется так же быстро и загадочно, как и появился; даже те ученики, которым не отведена никакая роль в мероприятии — а таких становится все меньше: Автоматор изобретает целую кучу новых должностей в группах рекламы концерта (заполнение конвертов информационными листками) и службы технической поддержки концерта (подметание полов в спортзале), — тоже оказываются захваченными всеобщей волной возбуждения.

— Прилив поднимает все лодки, Говард, — одобрительно комментирует ситуацию Автоматор. — Это простое экономическое соображение.

В вестибюлях снова слышны звуки музыкальных репетиций, и в самом деле стало казаться, что «шоу», как полюбил называть его Автоматор, не только улучшит год, оказавшийся для школы annus horribilis[32], но и навсегда заставить замолчать врагов и.о. директора.

Но затем, когда до поднятия занавеса остается всего восемь дней, к двери кабинета Автоматора приходит, весь в слезах, отец Конни Лафтон, музыкальный руководитель концерта.

Отец Лафтон, человек утонченный и нервный, больше всего ненавидит диссонанс. В споре он всегда уступает собеседнику, прежде чем серьезно выразить свое несогласие; когда ему приходится выгонять из класса даже самого злостного нарушителя дисциплины, уже через двадцать секунд он чувствует раскаяние и идет в коридор за изгнанником и зовет его обратно. В результате его уроки, цель которых — научить слушать музыку, печально знамениты царящей на них анархией (вернее, они уподобляют анархию неспешному дню в библиотеке), но в то же время их всегда отличает добродушие, и сам священник, похоже, получает от них удовольствие, посреди всеобщего гула насвистывая в такт ларгетто Филда или мазурке Шопена, в то время как мимо него пролетают бумажные самолетики, пеналы, книжки и еще более крупные предметы.

Но диссонанс — это то, с чем он не способен мириться.

Отец Лафтон, на которого в течение многих лет возлагались обязанности музыкального руководителя всех мероприятий в Сибруке, в целом, можно сказать, вполне терпим к плохой игре музыкантов. Однако то, чему он подвергся на сегодняшней утренней репетиции квартета — вопиющий тембр, нагромождение атональностей, неуважение к элементарным понятиям о темпе, — о было нечто неслыханное, и это нечто, как ему показалось, было намеренным, просчитанным и сознательным покушением на саму музыку; даже теперь, когда он вспоминает об этом, у него дрожит в руке чашка. А потом до него вдруг дошло, что злоумышленник — не кто иной, как Рупрехт Ван Дорен! Рупрехт, его звездный ученик! Рупрехт — единственный мальчик, который, похоже, действительно понимал музыку так же, как он, видя в ее симметрии и полноте уникальный островок совершенства в океане нашего непостоянного мира! Ну и ну! Памятуя о том, что мальчик недавно пережил серьезную травму, он очень долго удерживался от замечаний, но в конце концов — ему было очень жаль, но он просто не мог больше этого переносить, это было невыносимо, — в конце концов он вежливо попросил Рупрехта не отклоняться от партитуры, написанной Пахельбелем.

— И что он на это ответил?

— Он сказал мне… — Священник краснеет при одном воспоминании, — он сказал мне, чтобы я спустил ее в унитаз.

— Спустил ее в унитаз? Именно так он и выразился?

— Боюсь, что да. — Отец Лафтон раздраженно тычет себе пальцем в лоб. — Я просто не могу… Просто не могу работать с человеком, который настроен подобным образом. Просто не могу.

— Разумеется, отче, я прекрасно вас понимаю, — соглашается Автоматор. — Не беспокойтесь, пожалуйста, я сам с ним разберусь.

Автоматор, разумеется, был в курсе учительских толков, касавшихся внезапного падения, постигшего их бывшего любимого ученика. Однако до сих пор его поведение не выходило за определенные рамки. Ожидаемые результаты Ван Дорена при сдаче государственных экзаменов в следующем году должны поднять средний показатель успеваемости школы на четыре процента, поэтому Рупрехту, или его гению, следует давать некоторую поблажку.

В тот же день, немного погодя, он вызывает Рупрехта к себе в кабинет и, предложив ему чаю с печеньем, напоминает о том, как важно для готовящегося концерта выступление квартета. Он уделяет несколько слов и самому концерту — уникальному, престижному и исторически значимому событию, которое, не следует забывать, собирается транслировать в прямом эфире государственный радиоканал. Он пытается пустить в ход подкуп, предлагая Рупрехту оставить комнату полностью в своем распоряжении, а затем переходит к угрозам, позволяя себе порассуждать о том положительном воздействии, которое Рупрехт мог бы оказать на одного из самых проблемных учеников, то есть Лайонела, если последнего поселить в одной комнате с самым одаренным учеником, то есть, с ним, Рупрехтом. Наконец, он теряет остатки терпения и кричит на него в течение пяти минут подряд. Но и на это следует ровно тот же ответ, какой встречал все прежние тактики.

— Он даже рта не соизволил раскрыть! Сидит парень, прямо как бланманже какое-то…

Автоматор нависает над столом, пыхтя и задыхаясь, — наверное, в точности как доктор Джекилл, когда тот превращался в свое дьявольское альтер-эго.

Говард поправляет воротничок:

— А без него никак нельзя играть?

— Господи, да это же квартет! Разве бывают на свете квартеты из трех музыкантов? А Ван Дорен там единственный талантливый музыкант. Если из трех остальных сколотить трио и послать их на сцену — то это почти все равно что отравить слушателей зарином! Или надавать всем по ушам кувалдой!

Автоматор пинает корзину для бумаг так, что по всему полу разлетаются бумаги и яблочные огрызки. Брат Джонас, будто прирученный паук, мгновенно выбегает из своего угла и принимается восстанавливать порядок.

— Ван Дорен необходим нам, Говард. Он способен дать как раз то, что должно составлять суть этого концерта: высокое качество, развлечение на все времена. И разрази меня дьявол… — Его налитые кровью глаза невидящим взглядом следят за движениями брата Джонаса, который подбирает с волокнистого бирюзового ковра разлетевшиеся скрепки. — И разрази меня дьявол, если я позволю какому-то малолетнему капризному жирдяю водить меня за нос! Нет уж — если он напрашивается на войну, то я объявлю ему войну!

На следующий день в обеденный перерыв три участника Квартета Ван Дорена, имена которых не входили в его название, предпринимают паломничество в комнату Рупрехта. Никто не отзывается на их стук, и дверь поддается с неохотой: проход преграждают коробки из-под пончиков, бутылки из-под пепси, груды грязного белья. Внутри они видят Рупрехта, для которого начался первый день трехдневного отлучения от занятий, он лежит на кровати с закрытыми глазами. К шкафу прислонили валторну, ее раструб до отказа забит обертками из-под сникерсов. На полу, прилипнув к экрану Рупрехтова компьютера, сидит жилец из соседней комнаты Эдвард «Хатч» Хатчинсон и внимательно наблюдает, как огромный ярко-красный вибратор раз за разом ныряет в тщательно депилированную вульву.

— Дело в том, — начинает Джеф Спроук, а потом осекается: всякий раз, как он поворачивает голову, в глаза ему бросается гигантское увеличенное изображение клитора, а это очень отвлекающее зрелище.

Он нарочито прокашливается, меняет позу и предпринимает новую попытку.

— Ну, нам вот как кажется: мы ведь столько времени, столько стараний вложили в это дело, и теперь было бы очень жалко вот так все бросать, понимаешь?

Рупрехт не понимает. Он вообще не подает никаких признаков того, что слышал слова, которые были к нему обращены. Джеф мотает головой и выразительно смотрит на Джикерса, и тот как-то неуверенно шагает вперед.

У Джикерса в данном случае имеется некий конфликт интересов. С одной стороны — да, Джеф прав, он старательно готовился к концерту и чувствует, что упускать возможность блеснуть не только в табели успеваемости, который выдается каждые два месяца, но и перед публикой (его родители уже купили билеты на концерт не только для себя, но и для всевозможных родственников) в высшей степени неразумно. С другой стороны, это странное оцепенение, напавшее на Рупрехта, заметно пошло на пользу самому Джикерсу. После того как он чуть ли не всю жизнь трудился не покладая рук в тени Рупрехта — усиленно готовился к каждой контрольной в надежде одержать хотя бы одну маленькую победу, которая будет заметна лишь ему одному, но раз за разом видя, как его без малейших усилий обходит Рупрехт, — теперь наконец-то Джикерс официально сделался лучшим учеником среди своих сверстников, и вкус славы оказался, как он и ожидал, чрезвычайно сладок. Похвала и.о. директора, размашисто написанная на обороте его табеля; завистливые взгляды Виктора Хироу и Кевина «Что-Что» Вонга; гордость в голосе отца, когда тот кричал за обедом: «Еще морковки! Еще морковки лучшему ученику!» Как ни симпатичен ему Рупрехт, он понимает, что еще не готов распрощаться со всеми этими привилегиями.

Поэтому, вместо того, чтобы применить свои ораторские навыки, отточенные в дискуссионном клубе, вместо того, чтобы воззвать к Рупрехтовой любви к искусству, напомнить ему, что долг таких людей, как Джикерс и Рупрехт, — нести прекрасное и оберегать его от окружающих троглодитов, промешкав и прокашлявшись, он просто говорит:

— У нас у всех родители собираются прийти на этот концерт, и они очень рассердятся, если мы не будем играть. Я знаю, что ты сирота, но попробуй представить, каково нам: родители рассердятся на нас только из-за того, что ты не желаешь играть.

Сказав это, он делает шаг назад, с довольным видом глядит на Джефа и пожимает плечами: Рупрехт так и не вышел из своей кататонии.

Джеф в отчаянии смотрит на Денниса.

— Что? — спрашивает Деннис.

— Может, ты ему что-нибудь скажешь?

— А что это я должен ему что-то говорить? Я вообще не собираюсь идти на этот паршивый концерт. Так что, можно сказать, это он мне одолжение делает.

— Да понимаешь… Тут дело даже не в концерте, а… — Джеф осекается: он понимает, что искренность для Денниса — все равно что соль для слизняка. — Ну может, ты просто попросишь у него прощения, думаю, это будет хорошо.

— Прощения? — Деннис как будто ушам своим не верит. — Это еще за что?

— Ну, за всю эту историю с «Оптимус-Праймом». И за все, что ты тогда наговорил.

— Я всего лишь пытался ему помочь, — возражает Деннис. — Я пытался помочь ему, я хотел, чтобы он наконец перестал быть таким идиотом.

Джеф плотно сжимает губы:

— Тогда зачем ты сюда вообще пришел?

Деннис пожимает плечами. Он и сам точно не знает зачем. Увидеть Рупрехта в его нынешнем жалком состоянии, когда оболочка спала и всем стала видна причудливая мягкая, извивающаяся личинка его истинного «я»? Порадоваться, что подтвердилось все, о чем сам Деннис столько лет говорил, а именно — что во всем хорошем есть какой-нибудь роковой изъян, что жизнь есть зло по определению и поэтому нет смысла ни в каких стараниях, усилиях и надеждах? Ну да, пожалуй, что-то в этом роде.

Джеф не сводит с него взгляда; Деннис снова пожимает плечами и уходит из комнаты.

В зале для отдыха он, усмехаясь, чтобы показать всем, что не чувствует за собой никакой вины, садится в сторонке. Некоторое время он наблюдает за игрой в настольный теннис, а потом поворачивается к окну. И как только он выглядывает на улицу, на школьную парковку въезжает какой-то автомобиль. Это фургон — темно-коричневый фургон, на боку которого золотистыми буквами написано:

Ван Дорен

Дренажные работы

Очистка септиков

Прочистка засоров

Устранение протечек

Любые водопроводные работы

для вашего дома!

Фургон останавливается возле цветочных клумб, и из него выходят маленький невзрачный мужчина в плохо сидящем костюме и крупная дама в шляпке с цветами; в их внешности угадывается что-то знакомое. Деннис наблюдает, как они торопливо направляются к дверям школы. Вдруг его губы медленно растягиваются в плотоядной волчьей усмешке:

— Ага, вон оно что, — говорит он тихонько себе под нос. — Смотрите-ка, кто вернулся с Амазонки.

Произвести правильное впечатление, как не устает твердить мальчикам отец Фоули, — это значит уже наполовину одержать победу в любой ситуации. Пускай у вас «отлично» по всем предметам в аттестате или дипломе, но если вы заявитесь к потенциальному работодателю в стоптанных ботинках или в неподходящем галстуке — можно считать, вы спустили свой счастливый билет в унитаз. Поэтому-то отец Фоули, понимая всю важность и тонкость данного случая, потрудился сегодня утром заново вымыть голову, хотя уже мыл ее накануне вечером, и в течение четверти часа перед предстоящей беседой расчесывал и укладывал волосы до тех пор, пока не добился нужного эффекта.

А теперь для сравнения посмотрите-ка на молодого человека, сидящего на другом конце стола. Совершенно ясно, что перед нами парень, которому абсолютно наплевать на производимое им впечатление. Поза у него небрежная, он страдает от непомерного ожирения и вдобавок не желает разговаривать! Ни словечка не соизволит сказать! Отец Фоули в течение нескольких минут пытался «достучаться» до него; теперь он обращается исключительно к его родителям, словно не замечая мальчишку. Посмотрим, как ему это понравится.

— Существует пять этапов переживания тяжелой утраты, — сообщает он им. — Отрицание, Гнев, Соглашение, Депрессия и Примирение. — Он только что прочел об этом в интернете, это и в самом деле очень интересно. — Очевидно, юный Рупрехт проходит сейчас стадию Гнева. Что ж, это вполне естественно, это ведь важная составляющая скорби как процесса. Тем не менее мы уже приближаемся к опасной грани, когда горе Рупрехта оказывает негативное воздействие на упорядоченный ход всей школьной жизни. Поэтому и исполняющий обязанности директора, и я — мы очень надеемся на то, что если мы все объединим усилия, то, возможно, найдем какой-то способ подвести Рупрехта к стадии Примирения… если можно так выразиться, скорее раньше, чем позже. Или хотя бы к одной из других, менее разрушительных стадий, что позволит ему принять конструктивное участие в нормальной деятельности школы, а именно — в концерте в честь стасорокалетия школы.

Отец мальчика, человек немногословный, просто печально кивает. Женщина в шляпе тихонько хлопает в ладоши и повторяет: «В концерте!»

Отец Фоули охотно делится с ней подробностями, касающимися данного события. Некоторые священники свысока смотрят на все это мероприятие, однако отец Фоули, изучавший психологию, знает, как важно давать детям возможность самовыражения. Да и когда-то давно, в молодые годы, не прославился ли некий отец Игнатиус Фоули тем, что бренчал на гитаре и исполнял разные «хиты», развлекая больных детей в больнице? Какими глазами смотрели на него эти детишки! Да он был тогда настоящей «поп-звездой»!

— А еще вот что трогательно, — продолжает он. — Часть выручки от концерта пойдет на реконструкцию плавательного бассейна, в память этого несчастного мальчика, Дэниела Джастера.

Услышав об этом, мать мальчика, которую, пожалуй, можно даже назвать привлекательной особой, издает одобрительный возглас. Отец Фоули отвечает ей покровительственной улыбкой.

— Нам показалось это самым подходящим способом почтить его память, — замечает он. — У нас в Сибруке не любят ничего замалчивать, просто класть под сукно. Таким способом мы все — и ребята, и учителя — сможем сказать: Дэниел, тебе всегда будет отведено место в наших сердцах, несмотря на… как бы сказать, э-м-м… обстоятельства твоей кончины.

Откинув назад прядь золотистых волос, он поворачивается к Рупрехту, который смотрит на него с нескрываемой ненавистью. Неужели он действительно ее сын? Может быть, все-таки она вторая жена, она выглядит значительно моложе… Но нет, только родная мать может с такой нежностью относиться к отвратительному существу вроде этого толстяка!

— Есть два слова, которые тебе следует держать в памяти в эту трудную пору, Рупрехт. Первое слово — это «любовь». Тебе повезло: тебя любят многие. Твой отец и твоя… — тут он не в силах удержаться — …совершенно очаровательная мать (в ответ — теплая мерцающая улыбочка!), директор школы, я сам, и остальные преподаватели, и многие твои товарищи, которые учатся здесь, в Сибрукском колледже. А еще — и превыше всего — Бог. Рупрехт, Бог любит тебя. Бог любит все свои создания, вплоть до самых ничтожных, и Он никогда не сводит с тебя глаз, даже тогда, когда тебе кажется, что ты один-одинешенек в этом мире. Дэниел сейчас, надеюсь, с Ним, на небесах, и он счастлив там, счастлив Господней любовью. Так давай не будем эгоистами. Давай не допустим, чтобы наше горе помешало хорошей, честной работе, проделанной сверстниками. Да, мы понесли чудовищную потерю. Но давай будем скорбеть об уходе Дэниела правильно — с любовью. Выразим эту любовь, например, участием в грядущем рождественском концерте — так, чтобы он действительно стал неповторимым событием, которым Дэниел гордился бы.

Мать мальчика в восхищении, да и отец тоже. Отец Фоули и сам очень доволен своей маленькой проповедью.

— Ну, а второе слово… Или, вернее, несколько слов… Это «командные виды спорта». Еще в эпоху Римской империи…

Потом он ждет за дверью кабинета Автоматора, пока с его родителями беседуют с глазу на глаз. Даррен Бойс и Джейсон Райкрофт стоят неподалеку в коридоре и просто глазеют на него в упор. Когда родители выходят, он провожает их до фургона. Им бы хотелось еще здесь задержаться, но отец страшно занят. На автостоянке мама сжимает лицо Рупрехта в своих ладонях:

— Дорогой, милый Рупрехт, мы тебя очень любим. Обещай мне: что бы ни случилось, помни, что мама с папой всегда будут тебя любить.

— Ну, давай больше не глупи, Рупрехт, — говорит отец и вытирает губы бумажной салфеткой.

Рупрехт в одиночестве возвращается к себе в комнату. На его подушке красуется ершик для чистки унитазов. Он убирает его и ложится на кровать.

Мама любит Рупрехта. Лори любит Скиппи. Бог любит всех. Послушать, о чем говорят люди, так можно подумать, что все только и делают, что любят друг друга! Но стоит приглядеться, стоит приступить к поиску этой самой любви, о которой все толкуют, — и оказывается, что ее нигде не найти! Когда кто-то добивается твоей любви, оказывается, что ты не можешь на нее ответить, ты не способен оправдать ту веру и те мечты, которые связывает с тобой другой человек, — это все равно что пытаться удержать воду в ладонях! Теорема: любовь, если только она вообще существует, существует прежде всего как организующий миф — что есть по сути то же, что и понятие «Бог». Или: любовь подобна гравитации, как постулировалось в более ранних теориях, иными словами — то, что мы переживаем в слабой форме, спорадически как любовь, в действительности является эманацией другого мира, отдаленным светом целой Вселенной, состоящей из любви, которая за то время, которое ей требуется для того, чтобы дойти до нас, успевает растерять почти все свое тепло.

Он встает и целый час пинает и топчет свою валторну, чтобы ему больше никогда не пришлось играть на ней. Музыка, математика — все это утратило для него всякий смысл. Они чересчур совершенны, они здесь чужие. Он сам не понимает, как это раньше ему могло представляться, что наша Вселенная похожа на симфонию, которая играется на суперструнах! Когда на самом деле это просто говно, которое играется на говне!

С разоблачением истинного происхождения Рупрехта с него срываются последние знаки достоинства. Отныне, куда бы он ни шел, его осыпают насмешками на тему водопровода и канализации; его голову так часто окунают в сибрукские писсуары («Это врата в другое измерение, Рупрехт!» — и спускают воду), что она никогда полностью не высыхает. И чем дальше, тем хуже, потому что в школе твой враг — каждый, кого ты бессилен побороть, а потому чем больше у тебя врагов, тем больше новых желают позабавиться в свой черед. Рупрехт тяжело ступает мимо своих мучителей, будто слоноподобный Голем. Он не вскрикивает, когда кто-нибудь щелкает его по уху резинкой, или лупит по заднице линейкой, или колет ее же иглой компаса, или запихивает ему в уши мокрую салфетку, или плюет ему в затылок, или оставляет какую-нибудь дрянь в его ботинке. Он не жалуется, когда Нодди заколачивает досками дверь его лаборатории, не протестует, когда его оставляют после уроков в наказание за то, что несколько принадлежащих ему вещей обнаруживаются в засоренном сортире общежития; он не выказывает ни малейших признаков неудовольствия, когда его комнату в очередной раз «украшают» гирляндами из туалетной бумаги. Вместо этого он просто еще глубже уходит в себя — он замыкается в непрерывно растущей целлюлитной крепости, которую ежедневно подкрепляет пончиками и новым молочным коктейлем под названием «Сладкие мечты», не содержащим ни капли молока и содержащим (каким-то непостижимым образом) больше калорий, чем чистый сахар.

— Меня лишь тревожит, что в таком отношении к нему школы можно увидеть прямую конфронтацию…

— Говард, это сам Ван Дорен идет на конфронтацию! Наши действия суровы, но справедливы, я правильно говорю, брат?

Стражник, сидящий в углу, будто изящная статуэтка черного дерева, молча кивает.

— Но ребята… Мне кажется, тут нет никаких сомнений — они всем гуртом преследуют его.

— Ребята знают правила, Говард, и если кого-то ловят на нарушении правил, то обязательно наказывают. С другой стороны, они все потратили столько времени и усилий на подготовку к концерту… Так что если кто-то вдруг решает испортить всем праздник, то я не удивляюсь тому, что они злятся на него, И я прекрасно понимаю, что им необходимо как-то излить свою злость.

— Да, но…

— Никто в одиночку не одолеет эту школу, Говард. — Плоский чемоданчик Автоматора захлопывается, будто челюсти крокодила. — Ван Дорену рано или поздно придется в этом убедиться. И я надеюсь — ради его же блага, — что это произойдет скорее рано, чем поздно.

И потому Говард просто наблюдает, как день ото дня клейкое шарообразное лицо Ван Дорена становится все круглее, все бледнее, напоминая уже пустую белую обеденную тарелку, и желанию отвести его в сторону — как-то утешить его, просто поговорить — мешает не менее мучительное ощущение собственной вины. Потому что разве не будет самой отъявленной ложью все, что сможет сказать ему Говард? И даже если бы он мог сказать ему правду — разве это помогло бы мальчику?

Поэтому он ничего и не говорит, а вместо этого движется в противоположном направлении, зарываясь с головой в исторические книжки — точно так же, как Ван Дорен прячется в кокон из гидрогенизированных жиров. Он механически отрабатывает уроки, нисколько не заботясь о том, слушают его ученики или нет, тихо ненавидя их за то, что они, как и можно было предсказать, таковы, каковы есть: молоды, поглощены самими собой, бесчувственны; он не меньше их ждет звонка, чтобы наконец снова окунуться в окопы прошлого, в бесконечные рассказы людей, которых десятками тысяч посылали на смерть, будто множество башенок из цветных фишек, сгребаемых жирными пальцами на зеленом сукне стола в казино, — рассказы о регламентированных массовых потерях, о беспощадном, бессмысленном истреблении, которые, как сейчас Говарду кажется особенно ясно, складываются в картину, представляют некий архетип, по отношению к которому обычный школьный день с его суровостью и скукой выглядит тусклой, одурманенной тенью. Это миры, лишенные женщин.

Тем временем за окном свирепствует зима, и всякий раз, когда он ступает за порог, в лицо ему хлещет колючий холодный дождь; каждое утро он просыпается с ощущением, будто у него рот забит гравием, как будто он отходит после трехдневной попойки. Он вспоминает о волшебной камере Хэлли, которая способна все превращать в Калифорнию. Каждый вечер он надеется, что она позвонит, но она не звонит.

И вот однажды на его имя в школу приходит посылка. Внутри — письмо, написанное очень аккуратным, курчавым почерком. Оно от матери Дэниела Джастера.

Муж рассказал мне, что вы проходите с одноклассниками Дэниела Первую мировую войну, и я подумала, что ребятам может показаться это интересным. Это принадлежало моему деду, его звали Уильям Генри Моллой. Окончив Сибрук, он отправился в Галлиполи и сражался там в полку Королевских Дублинских стрелков. Он никогда не рассказывал родным о том, что пережил на войне, и форму он хранил в коробке, на верхней полке шкафа, чтобы никто из нас ее не нашел. Дэниел не помнил своего прадеда, но он очень обрадовался, когда узнал о его участии в войне, и он с удовольствием поделился бы этим со своим классом.

Внутри аккуратного бумажного свертка — военная форма цвета хаки. Говард подходит к окну учительской, чтобы рассмотреть форму на свету. Грубая ткань безупречно чиста, только чуть пахнет плесенью; он перебирает ее пальцами, словно это ткань самого времени.

— Что это у вас там, Говард? — спрашивает его Финиан О’Далайг.

— Ничего, ничего… — Говард улыбается ему, складывает форму и быстро прячет ее в свой шкаф.

Позже, когда в учительской нет лишних свидетелей, он показывает форму Джиму Слэттери. Его старший коллега внимательно рассматривает грубую ткань, как будто там, в переплетении нитей, записана история военной кампании.

— Седьмой батальон, — говорит он. — Это целая история. Вы об этом не знали? Группа «Д»? Галлиполи? Залив Сувла?

Говард смутно припоминает, что Галлиполи — это место бесславной катастрофы, где погибли тысячи австралийцев, но больше ничего вспомнить не может.

— Там сражался не только АНЗАК[33], — сообщает ему Слэттери. — У меня есть кое-какие книжки на эту тему, могу дать почитать, если интересно.

В тот же вечер (получив специальное разрешение от жены) Слэттери встречается с Говардом в укромном уголке паба «Паром» и принимается рассказывать трагическую историю Группы «Д», начиная от сбора новобранцев в Дублине в самом начале войны и кончая их почти полным истреблением в горах на Галлипольском полуострове. Говард, сам не зная почему, принес на эту встречу сумку с формой, и по мере того как разворачивается рассказ Джима, он все сильнее ощущает ее присутствие, как будто их разговор слушает блекло-оливковый призрак.

— Это были добровольцы — они в числе первых вызвались идти на фронт из регбийных клубов из разных уголков страны. Большинство из них были профессионалами, окончившими известные школы, в том числе и наш Сибрук, и уже работали в банках, на разных предприятиях, в адвокатских и прочих конторах. Слава о них прокатилась тогда по всей Ирландии еще до того, как они отбыли на войну, потому что при желании они могли бы стать офицерами, однако они предпочли не разлучаться с остальными друзьями. Их называли «Дублинскими приятелями», и в тот день, когда они отплывали в Англию, целые толпы собрались посмотреть, как они пройдут маршем по городу.

— Так вот, они записывались добровольцами, ожидая, что их пошлют на Западный фронт, и лишь только когда их корабль отчалил, они узнали, что направляются к берегам Турции. У Черчилля был план форсировать проход через Дарданеллы, чтобы проложить новый путь для поставок припасов в Россию и отвлечь немцев от основного фронта. Предыдущая попытка высадиться в Галлиполи обернулась полной катастрофой. Они попытались тогда применить хитрость вроде троянского коня — спрятать дивизию на борту старого углевоза, который должен был пристать прямо к пляжу и застичь турок врасплох. Но турки уже поджидали его — с пулеметами. Рассказывали, будто вода в заливе покраснела от крови. И вот в тот раз командование в припадке паранойи держало весь план в строжайшем секрете: никто, кроме офицерских чинов, не знал, что за операция готовится. Группу «Д» и остальных дублинцев высадили не в том месте, не выдав ни карт, ни приказов. Стояла страшная жара, турки отравили колодцы, сверху ливнем сыпалась шрапнель. Они ждали там, на берегу, пока их генерал силился придумать, как быть…

На этом мрачная история не кончилась. Теперь, когда смотришь на все это с расстояния, кровавая концовка кажется неизбежной, а тяга «Приятелей» к приключениям — ведь они добровольно оставили хорошую работу, безбедную жизнь, жен и детей, погнавшись за каким-то ура-патриотическим миражом чести и славы, — выглядит невыносимо наивной; словно они воображали, будто война — это всего лишь продолжение их привычных стычек на регбийном поле, а повышенная опасность только служит гарантией будущей славы.

— Но хуже всего было то, что случилось потом, — говорит Слэттери, передвигая стакан по столу. — Тех, кто уцелел и вернулся, дома ждало забвение. Их не просто забыли — их вычеркнули из истории. После Восстания, после войны за независимость, они внезапно обнаружили, что их считают предателями. Тяготы и ужасы войны, лишения, которые им довелось вынести, — все это было напрасно. И это, наверное, стало для них настоящим ударом ножа в спину. — Он поднимает глаза на Говарда. — Трудно поверить, что такое крупное событие можно вот так просто похоронить — словно его никогда не было. Но, оказывается, очень даже можно: в этом-то и трагедия. Несмотря на ужасную цену, которая была заплачена.

— Да, — отвечает Говард, чувствуя, что у него пылают щеки.

— Хотя, пожалуй, какие-то перемены все-таки происходят… — Старик снова проводит пальцами по ткани униформы. — Ну, так или иначе, это будет отличный рассказ для ваших ребят.

Говард издает какой-то непонятный звук. Дело в том, что он уже решил не рассказывать ребятам об этой форме. Она ровным счетом ничего не будет для них значить, нет никакого смысла выставлять ее напоказ под их равнодушные взгляды, Слэттери с удивлением — и даже, как показалось Говарду, с некоторой обидой — выслушивает эти соображения.

— Но мне казалось, им нравится изучать эту войну…

Одно время Говарду тоже так казалось; но в свете недавних событий до него дошло, насколько неверные представления он составил о своих учениках. Он каждый день наблюдает, как они вопят друг другу что-то об обновленном концерте, ни о чем не вспоминая, проходят мимо пустого стула посреди класса, демонстрируя, что события трехнедельной (всего-то?) давности давно уже выветрились из их памяти, и постепенно он сознает, что они просто начисто лишены способности как-то сохранять связь с прошлым — не важно, со своим собственным или с чужим. Они живут только в настоящем, где память — работа для компьютера, подобно тому как уборка квартиры стала работой, которую выполняет прислуга родом откуда-нибудь из стран третьего мира. Если война и захватила на короткое время их воображение, то лишь как очередная арена насилия и кровопролития, она ничем не отличалась для них от тех DVD и видеоигр или видеоклипов, где засняты автокатастрофы или драки с нанесением увечий, которыми они обмениваются, будто футбольными наклейками. Говард не винит их — это он сам допустил ошибку.

Старик помешивает лед в стакане.

— Я не стал бы так вот поспешно ставить на них крест, Говард. Я знаю по опыту, что, если показать ребятам что-нибудь осязаемое, образно говоря — вывести их за стены класса, то порой можно добиться поразительного успеха. Даже если речь идет об очень строптивых учениках — они еще могут удивить вас.

— Они меня уже удивили, — бросает Говард, а потом добавляет: — Мне просто кажется, Джим, что это оставит их совершенно равнодушными. Честно говоря, я вообще не понимаю, что способно их увлечь. Ну разве что шанс попасть на телеэкраны?

— Что ж, вы ведь именно этому и должны их учить — не быть равнодушными, — говорит Слэттери. — В этом-то и состоит наша задача.

Говард ничего на это не отвечает — лишь дивится про себя, как это старику удается до сих пор оставаться сентиментальным. Неужели он просто не видит этих мальчишек? Неужели он не слышит, о чем они говорят?

Он уносит с собой книжки Слэттери; дома он кладет фотографию Моллоя в книгу о военной истории рядом с групповым снимком, помещенным в одном из старых школьных ежегодников, которые он просматривал в поисках материала для доклада на концерте. Вот он, улыбающийся, в центральном ряду, с набриолиненными волосами, и это тот же самый человек, что появляется среди портретов «Приятелей», как будто он просто перепрыгнул из одной книжки в другую, приготовившись атаковать турецкие окопы на Шоколадной горе, в точности как он атаковал Порт-Квентин на Лэнсдаун-роуд. Разве он мог знать о том, что ждет его впереди? Катастрофическое поражение, бессмысленное забвение, вычеркивание из истории… Разве это достойная участь для сибрукского выпускника?

Размышляя об этом, он вдруг возвращается мыслями к Джастеру, к пустому стулу посреди класса — будто из мозаики выпал камешек. Он снова всматривается в фотографию в книжке. Ему только кажется или здесь действительно просматривается фамильное сходство — между Моллоем и его правнуком? За несколько поколений плотно сжатый рот стал более неуверенным, скрытным, голубые глаза сделались оцепенелыми, как будто сами гены так и не оправились от разгрома в заливе Сувла и его последствий, словно какая-то мельчайшая, но тем не менее существенная часть затерялась в водовороте времени. И все-таки возникает ощущение, что Дэниел Джастер — или тот человек, которым он мог бы стать, — присутствует здесь, смотрит из этого солдатского лица, будто отражение в стекле; и в свой черед, глядя ему в глаза здесь, у себя в гостиной, при свете свечей, Говард вдруг чувствует, как встают дыбом волоски у него на руках и шее. Форма висит на вешалке; а на Говарда, сидящего в одиночестве при свечах, накатывает любопытное ощущение — он будто сам оказался звеном какой-то таинственной цепи.

Может быть, Слэттери все-таки прав, вот о чем он думает. Может быть, ребятам именно это и требуется, чтобы пробудиться; может быть, это и правда поможет вернуть Дэниела в класс, заставить их всех увидеть его. Два призрака, ненадолго избавленных от забвения, попытка хоть что-то исправить, шанс искупить вину.

На следующее утро он приходит на работу пораньше, чтобы воспользоваться копиром; он сравнивает разные фотоснимки довоенных регбийных команд, когда в учительскую входит Автоматор. Быстро подойдя к креслу, в котором Том читает спортивный раздел в «Айриш-Таймс», он говорит:

— Можно вас на два слова?

Том рассеянно поднимает глаза:

— Конечно, Грег. Хотите, чтобы я вышел?.. — Он жестом показывает на дверь.

— Ну, я надеюсь, вы не будете возражать, если я поделюсь этой новостью и с остальными, — отвечает Автоматор, вынимая из кармана пиджака конверт, украшенный геральдической символикой ордена Святого Духа.

Это письмо из штаб-квартиры Конгрегации в Риме; Автоматор зачитывает его вслух, извещая слушателей о том, что Тома направляют преподавателем в школу Непорочного зачатия Девы Марии на Маврикии. Том издает победный возглас; Автоматор, посмеиваясь, похлопывает его по спине.

До Говарда не сразу доходит, что сцена, которую он наблюдает, разыграна исключительно ради присутствующих здесь зрителей. Он поражен тем, насколько непринужденно они держатся: Том весь раскраснелся, на глазах у него слезы, а Автоматор по-отечески держит руку у него на плече, и в выражениях их лиц невозможно подметить ни следа притворства или расчета. Такое впечатление, что для них самих ложь уже вытеснила правду и вот теперь, пока он наблюдает за ними, эта ложь еще больше кристаллизуется, вписывается в реальность при помощи ничего не подозревающих коллег, которые уже выстроились в очередь, чтобы пожать Тому руку.

— Итак, вы нас бросаете…

— Да, это решение далось мне нелегко, но…

— Да я бы сказал, оно вас просто убило. Подумать только — на Маврикий!

— Зато вам не придется мириться со всем этим дерьмом. — «Рикки» Росс, учитель экономики, весело машет рукой в сторону окна, поясняя, что он говорит об унылой ирландской погоде.

— Это верно, хотя там, конечно же, свои проблемы…

— А как же мы? Как же Сибрук будет без вас обходиться?

— А как же «Паром»? Им придется совсем закрыться!

— А мы даже не подозревали, что вы хотите уйти от нас. — Мисс Берчелл и мисс Максорли и вправду ошеломлены. — Вы ничего нам не говорили, отважный вы человек!

— Ну да, все это произошло несколько неожиданно. Грег сообщил мне об этой вакансии, и я решился. Душой я, конечно же, остаюсь с Сибруком, но понимаете…

— Вы будете там преподавателем или тренером? — спрашивает Пэт Фаррелл.

— Буду немножко преподавать — наверно, английский, или к чему меня там еще подпустят. Но в основном буду тренировать команду регбистов. У них там очень приличная команда собралась — ее ведь отец Макгоуран сколотил, верно, Грег?

— Верно, Том. Отец Майк очень энергично ведет там дела, приводит школу, что называется, в должную форму. Но он же не может тянуть все на себе. И, видит бог, он не может пинать регбийный мяч даже под угрозой смерти!

Все смеются. А потом О’Далайг деликатно осведомляется:

— Так значит, возвращаетесь на площадку для регби?

— Ну, в каком-то смысле.

— Сколько же воды утекло с тех пор!

— Пора, — отвечает Том и улыбается своей обезоруживающей, чуть кривоватой улыбкой. — В конце концов, приходится смотреть в глаза прошлому, разве не так?

— Так, так.

Этот настрой приходится очень по душе всем поздравляющим. Говарду кажется, что сейчас у него взорвется голова: он идет к двери, но завязает в толпе и вдруг, сам того не желая, поворачивается и идет к Тому. Вблизи тренер кажется выше, он весь какой-то мужественный, полный жизни, как будто его поврежденный позвоночник чудесным образом исцелился; его безгрешный взгляд спокойно останавливается на Говарде, который, по контрасту, ощущает себя привидением и, пожимая Тому руку, почти слышит, как гремят его собственные кости.

— Поздравляю, — произносит он машинально.

— Спасибо, Говард. Спасибо.

В самый момент этого прочувствованного, мужественного рукопожатия Говард чувствует внезапный приступ тошноты. Он поспешно убегает в уборную, и там его рвет чаем.

Потом, когда он идет к Пристройке, его останавливает Фарли.

— Слышал новость? — спрашивает Фарли, приноравливая свой шаг к шагу Говарда.

— Про Тома, что ли?

— Он правильно делает, — говорит Фарли. — Я вот тоже недавно думал, что нужно сделать что-нибудь в этом роде.

Говард чувствует себя легкой щепкой, мечущейся по бурному морю иронии.

— Поехать на Маврикий?

— Да куда угодно, где бы я действительно был нужен. Куда-то, где я мог бы приносить пользу. Думаю, не обязательно забираться в такую даль.

Говард в последнее время избегал Фарли, но даже с расстояния замечал, что его приятель переменился: в нем как будто нарастает болезненный, не имеющий направления гнев.

— Фарли, ты и здесь нужен. Всем же нужны хорошие учителя — и богатым, и бедным.

— Только не этим детишкам, — возражает Фарли. — Зачем им вообще учиться? Они отлично подготовлены к этой жизни и сами прекрасно это знают.

— Они же не виноваты в том, что у их родителей есть деньги.

— Конечно не виноваты. Никто ни в чем не виноват, — невозмутимо отвечает Фарли. — Да дело не только в ребятах, Говард. Я говорю о самом этом заведении — оно же насквозь пропитано лицемерием!

И тут, как нарочно, мимо проплывает отец Грин — делая вид, как будто не замечает их, не сводя неподвижного взгляда с какой-то воображаемой точки над их головами, — ни дать ни взять миссионер, откомандированный в последние дни Содома и твердо вознамерившийся не видеть окружающего мрака.

— Расхаживает тут, как ни в чем не бывало, — угрюмо замечает Фарли. — Просто жуть берет.

— Мы же не знаем, имел он к этому какое-то отношение или нет.

— Но кое-какие выводы-то можно сделать, а?

Кто-то постоянно пишет белым «штрихом» на двери кабинета священника: ПЕДОФИЛ. Нодди каждое утро стирает надпись, но к обеду она появляется снова.

— Чем раньше школа избавится от этих чертовых священников, тем лучше, — говорит Фарли. — Пускай даже Грег кретин или фашист, но он хотя бы не скрывает своего истинного «я». Он не притворяется, будто им руководит некое внутреннее нравственное чутье. Обыкновенная добропорядочная старомодная жадность — только и всего.

— Отец Грин сделал много хорошего, — вяло возражает Говард. — Раз уж ты заговорил о том, что нужно приносить пользу. Он, пожалуй, единственный в этой школе, кто приносил людям пользу.

— Только для самоутверждения — вот и все! Наркоманы да нищие — вот над кем он может чувствовать собственное превосходство! Хотя лучше было бы, чтобы он и вправду ошивался среди них, а не среди школьников. — Он издает отрывистый, горький смешок, а потом умолкает и качает головой. — Это несправедливо, Говард, Просто несправедливо.

Говард тяжело опирается о кафедру, пока ученики лениво плетутся в класс. Предпоследним входит Рупрехт, неся свое тучное тело с видом хворой вдовствующей королевы. Говард ждет, когда ребята рассядутся и утихнут (насколько они способны утихнуть), а потом, собрав все силы, говорит:

— Сегодня я покажу вам нечто особенное.

Отовсюду слышны недоверчивые смешки. Он вынимает из сумки форму.

— Она принадлежала ирландскому солдату, который сражался на Первой мировой войне, — сообщает Говард. — Его звали Уильям Моллой, он учился здесь, в этой школе, а кроме того, он был прадедом Джастера — Дэниела Джастера.

Это имя звучит как-то не так, он произносит его будто чужое, и оно не производит ни малейшего впечатления на ребят; вид у них скучающий, словно они глядят на выступление какого-нибудь не слишком талантливого уличного исполнителя, пока дожидаются автобуса на остановке.

— Он записался в добровольцы, скорее всего, в 1914-м, когда лорд Китченер…

В дальнем конце класса раздается хихиканье — за окном явно происходит что-то забавное, Говард умолкает, смотрит в окно и видит, как в сторону школы по парковке идет Карл Каллен.

— Он забыл, что его исключили, — радостно замечает кто-то. — Уже второй раз за эту неделю.

— У него крыша совсем поехала, — говорит еще кто-то.

Даже с такого расстояния видно, что глаза у Карла безумные, и, глядя, как он идет, пошатываясь, Говард вдруг предчувствует что-то ужасное… Но на Карле даже нет куртки, при нем нет сумки, так что трудно представить себе, где бы он спрятал оружие. Нет-нет, говорит себе Говард, такое бывает только в Америке, а не у нас, по крайней мере, у нас такого еще не было… Но вот из школы выходит учитель и останавливает Карла.

— Это Слэттери, — говорит кто-то.

— Может, он хочет стрельнуть у него экстази?

Говард видит, как старик берет подростка за плечи, склоняется к его безвольному лицу, что-то коротко и тихо говорит ему, а потом разворачивает его на 180 градусов и отправляет назад.

— Хорошо, его Автоматор не видел, — говорит Винс Бейли. — А то бы еще на неделю исключили.

— Ну конечно, Карл ужасно расстроен, что его исключили, — фыркает Конор О’Малли.

— Ах да, я забыл, ты же его лучший друг, который все о нем знает!

— Пошел в задницу, козел!

— Ну хватит, хватит. — Говард стучит по кафедре. — У нас тут есть чем заняться. Давайте посмотрим, о чем нам может рассказать эта солдатская форма.

Он поднимает форму повыше, словно она обладает какими-то чарами, вроде чаши Грааля, чтобы пробиться сквозь туман сегодняшнего дня. Но в утреннем свете эта форма уже мало что способна рассказать им. Она больше не кажется заряженной историей или еще чем-нибудь — разве что слегка попахивет нафталином; а когда Говард пытается припомнить откровение прошлой ночи, тот катарсис, которым он хотел поделиться с учениками, то почему-то видит лишь недавнюю сценку в учительской: радость на лице Тома, которому выдали спасительный обходной маршрут, выражение любви и гордости — причем подлинной любви и гордости — на лице Автоматора, учителей, к которым примкнул и Говард, выстроившихся в очередь, чтобы поздравить тренера и пожать ему руку.

Кто-то тянет нитку из жвачки, кто-то зевает.

Зачем им интересоваться тем, что произошло с Группой «Д»? Зачем им верить хоть одному слову из того, что он им рассказывает, или вообще хоть чему-нибудь, что они слышат в стенах этой школы? Они ведь знают, как тут все устроено, они знают, как все бывает устроено в подобных местах, и даже если не знают — то все равно догадываются.

— О господи, — вырывается у него.

Ребята смотрят на него — кто рассеянно, кто бессмысленно, — и вдруг Говарду кажется, что он задыхается, как будто в классе не осталось ни капли кислорода.

— Вот что, — говорит он. — Вставайте и идите одеваться. Уходим отсюда.

Никто не двигается с места. Говард хлопает в ладоши:

— Живо, я серьезно говорю. Давайте собирайтесь.

Он и сам не знает, к чему все это; он только чувствует, что больше ни минуты не может оставаться в этом помещении. И вот всеобщая апатия сменяется легким интересом: до ребят доходит, что, какая бы муха его ни укусила, он действительно говорит серьезно. Все хватают сумки, торопливо запихивают в них учебники, пока Говард не передумал.

Джикерс тянет руку:

— Мы отправляемся на экскурсию, сэр?

— Да, — отвечает Говард. — Конечно.

— А нам не нужно разрешение от родителей?

— Мы потом с ними все уладим. Ну а если кто-то не желает отправляться на экскурсию, то пожалуйста — можно остаться в школе. Можешь провести остаток урока в зале для самостоятельных занятий.

— Пока, зубрила!

Это Саймон Муни по пути к выходу дергает Джикерса за ухо. Худой мальчик колеблется, а потом, выбравшись из-за парты, подхватывает сумку и спешит вслед за остальными.

Буквально через считаные секунды ребята выходят из гардеробной с куртками. Говард, приложив палец к губам («Только тихо, не будем мешать другим заниматься»), ведет их в зал Девы Марии, мимо молельни и зала для самостоятельных занятий, навстречу дневному свету, обрамленному двустворчатой дверью, — и вот они уже на улице, шагают по извилистой дорожке между площадками для регби и каштановыми деревьями.

Он ведет их к станции, и они едут в Дублин. Говард еще не решил, куда именно они пойдут, но когда они проходят по Лэнсдаун-роуд — а это место международных состязаний и школьных финалов по регби, «второй дом Сибрука», — он вдруг начинает рассказывать ребятам о том, как за несколько недель до начала войны прадед Джастера и сотни других профессионалов каждый вечер, после работы, приходили на стадион заниматься военной подготовкой, и среди них многие из тех, кто позже примкнет к Группе «Д». Когда они выходят из вагона, Говард ведет их к Перс-стрит, вокруг площади Колледж-Грин, по Дейм-стрит — тем самым маршрутом, сообщает он ученикам, каким проходили «Приятели» в день их триумфального прощания с городом.

Срезав путь через Темпл-Бар к реке, они проходят мимо кинотеатра, возле которого Говард когда-то впервые увидел Хэлли; этой важной крупицей истории он с ребятами не делится. Он вспоминает, как они тогда гуляли с ней вдоль реки, как она в тот день искала именно этот музей, и он тогда обещал ей сводить ее туда, но потом так и не сдержал обещания — вместо этого влюбился в нее и увел в глухие закоулки собственной жизни. И вот он наконец держит туда путь — но только не с Хэлли, а с двадцатью шестью подростками, переполненными гормонами. Отличная работа, Говард!

Пройдя через ворота музейной территории, ребята карабкаются на холм. Джерри Ковни и Кевин Вонг орут под стенами широкого двора: «Эхо!» По мощеным дорожкам ходят группы туристов: огромные, будто туши говядины, американцы, чопорные японки в черном, все как одна с фотоаппаратами наготове. У входа толпа младшеклассников окружила со всех сторон мужчину в красном свитере.

— Так вот, музей, — рассказывает им он, — это такое место, где хранится множество разных экспонатов — предметов из прошлого. Изучая все эти предметы, мы можем многое узнать о том, что происходило в прошлом…

Детишки с серьезным видом кивают. На вид им лет шесть-семь, для них все — далекое прошлое. Их учитель стоит поодаль и смотрит на них со смесью любования и благодарности за хотя бы краткие мгновения тишины.

Говард заводит ребят внутрь, а сам подходит к сотруднику, сидящему за столом в вестибюле:

— Я бы хотел провести по музею своих учеников…

— Мы можем организовать вам экскурсию, если хотите, — отвечает сотрудник. — А какие именно отделы музея вас интересуют?

— Мы изучаем Первую мировую войну, — говорит Говард.

Лицо сотрудника омрачается.

— Очень сожалею, — говорит он, — но, боюсь, в нашем музее совсем ничего нет о той войне.

Позади Говарда человек в красном свитере с затравленным взглядом ведет младшеклассников в недра музея. «Экспонаты! Экспонаты!» — с восторгом кричат они на ходу.

— Совсем ничего? — переспрашивает Говард, когда шум стихает. — Может быть, хотя бы форма ирландских полков? Винтовки, штыки, медали, карты?

— Очень сожалею, — смущенно повторяет сотрудник музея. — В настоящее время это очень мало пользуется спросом. Хотя мы надеемся в будущем включить это в экспозицию.

— В будущем? Когда именно?

Сотрудник что-то мысленно высчитывает:

— Может быть, года через три. — Видя, как вытягивается лицо у Говарда, он добавляет: — Можете сводить ребят в Мемориальные сады в Айлендбридже. Это просто парк. Но, боюсь, больше-то ничего и нет.

Поблагодарив его, Говард снова выходит на улицу, и ученики гуськом следуют за ним, будто шелестящий плащ. На дорожке они обступают своего учителя.

— Приношу извинения, — говорит он. — Это я виноват, конечно же, нужно было сначала позвонить сюда. Еще раз приношу извинения.

Говард понимает, что ребята расстроены только потому, что боятся, что на этом их вылазка и закончится. Но, стоя тут на холодном, нацеженном сквозь облака свету, переминаясь с ноги на ногу, они ждут, что он скажет им, что делать, и они кажутся ему другими, непохожими на себя обычных, школьных: они как будто сделались менее циничными, моложе и даже легче, словно Сибрук был тяжестью, которую они несли и вдруг сбросили, а если они совсем освободятся от нее, то, может быть, просто взмоют в воздух…

Машины на дорогах судорожно пыхтят, выдыхая окись углерода. Экскурсия в парк кажется малообещающей, Говард раздумывает, не бросить ли ему всю эту затею, но тут у него звонит телефон. Это Фарли.

— Где ты, черт возьми, Говард?

— В городе, — отвечает Говард. — На экскурсии с классом.

— На экскурсии? Как? Никому ни слова не сказав?

— Ну, это был в некотором роде экспромт, — объясняет Говард, стараясь сохранять по возможности нейтральный тон.

— Грег рвет и мечет, Говард, мы только что еле убедили его не обращаться в полицию. Ты что, черт возьми, с ума сошел? Объясни мне, что ты делаешь?

— Сам не знаю, — отвечает Говард после некоторого раздумья.

Фарли издает сдавленный вздох:

— Слушай, если ты хочешь сохранить место, лучше возвращайся немедленно. Грег просто на стенку лезет, я никогда еще не видел его в такой ярости.

— Вот как, — говорит Говард.

— Да, знаешь, лучше тебе прямо сейчас с ним поговорить… Погоди-ка, оставайся на связи, я сейчас передам ему телефон, так что ты сможешь…

Говард быстро жмет на «отбой» и выключает телефон.

— Ладно, — говорит он ребятам. — Тогда давайте отправимся в эти Мемориальные сады.

Ребята заметно оживляются — и вот уже они шагают впереди Говарда по улице.

Он читал об этих садах, но никогда там не бывал. Айлендбридж — это довольно отдаленная и не слишком-то привлекательная часть города. Почти единственными яркими пятнами здесь служат выцветшие афиши прошлогодних музыкальных представлений; обшарпанные пабы теснятся на извилистых улочках, там, где в начале прошлого века местные проститутки обслуживали британских солдат, расквартированных в бараках, где теперь размещается музей. Пускай это уже не самый крупный в Европе «квартал красных фонарей», в облагораживании его никак нельзя обвинить; когда они поворачивают к реке, грязь становится все гуще, а жилые дома — все более обветшалыми. Ребята в полном восторге.

— Сэр, это что — гетто?

— Тише.

— Здесь что, торгоуют наркотиками?

— Ш-ш-ш.

— А они тут все на наркотиках, да?

— Хочешь назад в школу вернуться? Да?

— Извините.

Говарда одновременно трогает и тревожит эта безоговорочная доверчивость ребят: они верят, что находятся в полной безопасности, просто потому, что рядом с ними он, как будто присутствие взрослого защищает их от любой угрозы, излучает некое непробиваемое силовое поле.

Ворота Мемориальных садов находятся в конце какого-то переулка, между лавкой старьевщика и психиатрической больницей. Ребята проходят туда гуськом; Говард даже не знает, радоваться ему или огорчаться, когда оказывается, что парк совершенно пуст.

— Почему здесь никого нет? — спрашивает Марио.

— Наверно, тут прослышали, что ты идешь, Марио!

— Ага, Марио, тут услышали, что сюда направляется самый знаменитый в Дублине попрошайка, и все разбежались по домам!

— Сам ты попрошайка, козел!

— А ну, тише все, — одергивает их Говард.

Отсюда, если не считать полного безлюдья, Мемориальные сады выглядят похожими на любой другой парк. Лужайки тянутся куда хватает глаз, слева вздымается холм, справа ветер поднимает рябь на поверхности реки, а на центральной аллее он шумит ветками голых деревьев. Единственное сооружение, которое можно увидеть, — это маленький каменный павильон. Говард с ребятами подходят ближе и протискиваются внутрь павильона. Там на полу начертана строфа из стихотворения Руперта Брука[34]:

Покой нас породнил со всем нетленным:

С рассветом, ветром, грустью и весельем,

С ночною тьмой, со сном, с прибоем пенным,

С осенней тучей, с волей, с птичьей трелью…[35]

— Глядите, — Генри Лафайет показывает куда-то на холм. Отсюда виден высокий каменный крест на гребне холма.

Ребята поднимаются туда, разбредаясь вширь по траве, почти молча; теперь Говарду снова кажется, что они стали младше, словно начали обратное движение во времени.

На вершине холма они вновь оказываются в обширном саду, окруженном деревьями и увитыми плющом колоннадами. В чаши двух одинаковых фонтанов тонкой струйкой льется вода, а вокруг высажен морозник. Города, обступающего парк, больше не видно: можно подумать, будто они очутились в саду какого-нибудь сельского особняка, если бы не этот высящийся крест. Перед крестом, на расстоянии примерно метров тридцати, стоит белый каменный саркофаг.

— «Имя их живет отныне и навеки», — читает Дьюи Форчун надпись на одном боку саркофага.

— Чье имя?

— Ирландских солдат, придурок!

— Они неправильно все поняли, — замечает Муирис.

Лукас Рексрот, задрожав, говорит:

— Зловещее какое-то место.

Все начинают ухать как привидения, однако Лукас прав. Холодный воздух, в котором их голоса будто съеживаются, сырая трава и запустение, странная отрезанность от остального мира, необъяснимое ощущение, будто здесь что-то прервалось… Все это придает саду сходство с загробным миром — с таким местом, где (если включить воображение) можно очнуться лежащим на траве сразу же после какого-то чудовищного столкновения. Вокруг струится влажный воздух. Понемногу болтовня утихает, и мальчишки, неловко потоптавшись, наконец разворачиваются так, что каждый смотрит на Говарда. Тот еще мгновение выжидает — ему жаль нарушать чары этой необыкновенной тишины. А потом он говорит:

— Итак, «Дублинские приятели».

И он принимается рассказывать им то, что рассказал ему о Группе «Д» Джим Слэттери: как все эти члены школьных клубов регби записались в добровольцы и как примерно в то самое время, когда Роберт Грейвз дрожал и воевал с крысами в окопах во Франции, их отправили в топку Дарданелл.

— Их высаживали прямо на пляжи, тянувшиеся вдоль полуострова Галлиполи, и велели ждать приказов. Дни проходили один за другим, солдаты мучились дизентерией, на голову им сыпалась шрапнель, раненых и убитых оттаскивали в сторону, и огромные рои мух с жужжаньем перелетали от трупов к живым, садились им на губы, так что было почти невозможно ни спать, ни есть.

— Наконец пришел приказ начать наступление на Киреч-Тепе-Сирт — длинный горный хребет, возвышавшийся над заливом. Люди выступили в поход в палящий зной, который с каждым днем становился все тяжелее. Питьевой воды не хватало, а турки отравили колодцы. Амуниции тоже не хватало, и вскоре боеприпасы закончились. У вершины хребта турки практически их изрешетили. Они послали за подкреплением, но помощь так и не пришла. Стояла такая жара, что сухая трава легко загоралась, и им приходилось слышать крики раненых, горевших заживо.

— Они провели ночь на горе, очутившись в западне. Их отстреливали одного за другим. Когда у них кончились пули, они бросали камни. Рядовой Уилкин начал ловить на лету турецкие гранаты и швырять их обратно, он проделал это пять раз, а шестая граната разорвалась у него в руке. Наконец после того, как они несколько часов наблюдали за гибелью товарищей, эти люди — выпускники Сибрука, Клонгоуза, Сент-Майклза и других школ, которые еще неделей раньше нигде не бывали за пределами родной страны, — ринулись в штыковую атаку на турецкие ружья. Во время этой атаки Уильяму Моллою, прадеду Джастера, прострелили руку, и ему пришлось ползком добираться до своего отряда. Он был одним из тех, кому повезло. В ту ночь погибла половина «Дублинских приятелей».

— После этого эпизода войны союзники изменили планы. Дивизию собрали, и «Приятелей», оставшихся в живых, разлучили и переправили в Салоники. Когда их корабль отплывал, оставив на утесах и горных склонах тела погибших, люди поклялись, что принесенная ими жертва, все, что там произошло, никогда не будет забыто. Но, как мы теперь видим, все это было забыто. Вернее — намеренно стерто из памяти. И это кажется неслыханной жестокостью — после тех ужасных лишений, которым их подвергли, после стольких бессмысленных смертей. Но именно так произошло. Шли годы, и «Приятели» снова пали жертвами — уже не войны, а истории.

Говард кладет записную книжку в сумку и смотрит на ребят. Те тоже глядят на него. Они стоят на газоне, группками по трое-четверо, похожие на статуи в плащах.

— Нам, живущим в мирное время, очень трудно представить себе настрой тех людей, которым довелось пережить войну. Тогда было убито множество людей, каждый шестой из ушедших на фронт, и почти каждая семья понесла потери. Люди теряли отцов, матерей, братьев, сестер, жен. Друзей. Это был мир, оглушенный горем, и горе это порой выливалось в самые крайние формы. Например, во Франции массово грабили могилы. Бедные семьи тратили последние скудные сбережения на то, чтобы разыскать тела сыновей и привезти их с фронта домой. В Британии началось повальное увлечение спиритизмом. Отцы и матери проводили спиритические сеансы, надеясь поговорить с убитыми сыновьями. В этом участвовали самые почтенные, прежде вполне материалистически настроенные люди. А один прославленный ученый, пионер в исследовании электромагнитных волн, всерьез поверил в то, что можно использовать эти волны для создания моста между нашим миром и потусторонним, для «налаживания связи» с миром мертвых.

Тут Говард на секунду умолкает, обратив внимание, что Рупрехт Ван Дорен глядит на него выпучив глаза, словно чем-то подавился.

— Но что самое главное, — вновь ловит он потерянную нить, — эти люди пытались справиться со своим горем, стараясь сохранить память о своих утратах. Они носили в петлицах маки в честь погибших близких. Они воздвигали памятники и устанавливали кенотафы. И по всей Европе — в деревнях, в маленьких и больших городах — открывали мемориальные сады, вроде вот этого. Впрочем, как раз этот сад отличается от остальных. Может кто-нибудь сказать мне, чем именно отличается? — Он переводит взгляд с одного бледного лица на другое. — Этот сад так никогда и не был по-настоящему открыт. Его устройством занялись лишь в тридцатые годы, а завершили только под конец века! За те десятилетия, что успели пройти, он пришел в запустение. Тут начали выпасать лошадей, тут собирались торговцы наркотиками. Это был мемориальный сад, о котором никто и не помнил. И это очень хорошо отражало отношение большинства ирландцев к той войне: они желали похоронить саму память о ней.

— Дело в том, что после Пасхального восстания и войны за независимость ирландцы, которые сражались на Первой мировой, перестали вписываться в новый портрет страны. Ведь если британцы были нашими заклятыми врагами, то зачем же двести тысяч ирландцев отправились воевать на их стороне? Если вся наша история была борьбой за избавление от британского ига, зачем мы помогали Британии, зачем умирали за ее интересы? Существование этих солдат входило в противоречие с образом новой, независимой Ирландии. И прежде всего по этой причине на тех людей стали смотреть как на предателей. А потом мало-помалу их предали забвению.

Бледные мальчики слушают его, а вокруг них колышется яркая зеленая трава на лужайках пустынного парка.

— Это хороший пример того, как устроена история, — продолжает Говард. — Нам нравится представлять себе историю как нечто прочное, неизменное, являющееся из небытия уже готовым, высеченным в камне, словно десять заповедей. Но ведь на самом деле история — это всего лишь одна из форм рассказа о том, что случилось, а рассказы обычно расходятся с правдой. Правда часто бывает запутанной, сложной, хаотичной и неудобной. Часто в ней трудно найти какой-нибудь смысл. А в рассказах все раскладывается по полочкам, всему находится смысл, но вот только в них не входит то, что не вписывается в такой рассказ. А не вписывается часто очень многое.

Люди из Группы «Д», как и другие воины, испытали все это на своей шкуре. Им ведь прожужжали все уши разными рассказами, убеждая их пойти на фронт добровольцами, — рассказами о долге, чести, славе и необходимости защищать свободу. И чаще всего это сопровождалось словами о том, какое это великое приключение — война. Когда они попали на фронт, то выяснилось, что все эти россказни — просто пустая болтовня. В действительности этими лживыми речами их заманили на самую жестокую бойню, какую только видел мир. А история, которую затем написали, чтобы рассказать об этой кровавой бойне, была не менее бесчестной. Когда они покидали Дублин в 1914 году, их с торжеством и почетом провожали толпы, и «Приятели» могли надеяться по меньшей мере на то, что их подвиг останется в памяти людей. Но, возможно, после стольких предательств те из них, кому посчастливилось уцелеть, впоследствии не так уж удивлялись тому, что в итоге все вышло по-другому. И, возможно, они оказались достаточно мудрыми и не сломались. Они ведь уходили на войну друзьями, и когда попали на фронт, когда все эти дутые слова о подвигах и славе испарились, узы дружбы все равно сохранились. И то, что они оставались друзьями, держались друг за друга и старались выручать друг друга, — это-то и не давало им пропасть. И в итоге оказалось, что эта самая дружба и была тем единственным, тем истинным, за что действительно стоило сражаться.

Говард бегло улыбается своим ученикам; и те, в серой школьной форме, тоже смотрят на него — ни дать ни взять бесплотный взвод, вдруг материализовавшийся откуда-то из зимних туч, чтобы посетить пустой и голый парк ради кого-то, кто не забыл о них.

В тот вечер, впервые за много месяцев, стройка вдруг замерла. Воцарившаяся тишина так чиста и глубока, что кажется сверхъестественной: у Говарда даже кружится голова, когда он садится за книги.

На обратном пути к станции ребята вели себя смирно. Поначалу Говард встревожился, не слишком ли он их напугал, но, когда поезд повез их вдоль побережья назад из города, они вышли из задумчивости и начали задавать вопросы:

— Вот интересно, сибрукские школьники — они тогда все пошли на войну?

— Ну, вообще-то, у них, как и у вас, были родители, которые платили немалые деньги за их образование. Так что, думаю, большинство из них уже успели к тому времени окончить школу. А вот потом уже очень многие записывались в добровольцы.

— И их убили?

— Очень многих — да.

— Ого! Интересно, их призраки бродят по нашей школе?

— Дурак! Если они где-то и появляются, то на поле боя, где их убили.

— Ах, извини, я забыл проконсультироваться у лучшего в мире эксперта по привидениям, который достоверно все знает про то, где они могут появляться, а где нет.

— Если вам это интересно, — мягко вмешался в разговор подростков Говард, — то, я уверен, можно точно выяснить, кто именно ушел в добровольцы и что с ними потом случилось.

— Но как?

— Я могу заглянуть в кое-какие книги, а на следующем уроке мы об этом поговорим.

Говард довел ребят до самых дверей Сибрука, а сам развернулся и пошел прочь: он еще не был готов взглянуть в лицо судьбе. Когда он шел к машине, ему мерещился согнутый палец, раздвигающий створки жалюзи, — там, за окном на верхнем этаже… Однако сегодня вечером, довольный тем, что ему удалось пробудить у ребят живой интерес, Говард думает, что, быть может, не все так уж мрачно. А вдруг история Уильяма Моллоя, если умело придать ей нужный поворот, зацепит и самого Автоматора? Ведь ее можно превратить в рассказ о том, как сибрукский дух вышел на мировую сцену; давний подвиг, замолчанный историей и заново раскопанный его же товарищами по школе спустя столетие: разве из этого не мог бы получиться отличный материал, скажем, для празднования 140-летия колледжа? Настолько отличный, что и.о. директора вполне мог бы посмотреть сквозь пальцы на необычные методы Говарда и позволить ему продолжить, вместе с учениками, прежде такими нелюбопытными, свою первооткрывательскую работу.

На следующее утро школьная парковка до отказа забита служебными машинами. Сегодня первый день собеседований, на которые съезжаются представители разных сфер большого бизнеса — по большей части сибрукские папаши и бывшие выпускники, — чтобы лично побеседовать с учениками выпускных классов. Именно после такой беседы десять лет назад Говард решил отправиться в Лондон. Он до сих пор мысленно видит папашу Райана Коннолли, который, развалившись в кресле, разглагольствует о фьючерсной бирже и о том, какое состояние там можно сколотить; а на другом конце стола юный Говард усиленно думал о машине Райана Коннолли, об огромном доме Райана Коннолли с собственным бассейном, об экзотических каникулах в Диснейленде, Сен-Тропе и Антибе, где каждый год отдыхали Райан Коннолли, отец Райана Коннолли и невероятно сексапильная мама Райана Коннолли.

Говард кипятит воду для чая в учительской, как вдруг рядом с ним материализуется брат Джон.

— Как вы меня напугали! — шутит Говард, схватившись за сердце.

Коротышка не улыбается в ответ, он просто некоторое время смотрит на Говарда своими глубокими-преглубокими, похожими на тающий шоколад глазами. А потом произносит своим певучим, музыкальным голоском:

— Грег просит вас зайти к нему.

И с этими словами, будто дух-наставник, он ускользает, даже не оглядываясь, чтобы проверить, следует ли за ним Говард.

У входа в комнату отдыха для старшеклассников, где уже расставлены столы и стулья для предстоящих бесед, стоят шестиклассники. На них костюмы (школа поощряет профессиональный подход к подобным мероприятиям) тех же изысканно подобранных приглушенных тонов, что и у машин дорогих марок, стоящих на автопарковке. Такая перемена гардероба придает им смелости. Они стоят в дверях и беседуют на разные темы, небрежно жестикулируя: ведь перед ними вот-вот раскроется будущее, к которому их так долго готовили. Говард торопливо кивает им, проходя мимо, и они кивают в ответ, оглядывая его сверху донизу и, возможно, впервые отмечая, что сам он одет отнюдь не по последней моде.

Говард входит в кабинет Автоматора и видит, что тот сидит за столом и пристально смотрит на фотографию своих сыновей. Брат Джонас, войдя вслед за Говардом, закрывает дверь и устраивается в углу, где он смотрится живой скульптурой. Из аквариума доносится тихое бульканье.

— Вы хотели меня видеть, Грег? — наконец спрашивает Говард.

— Я бы так не сказал, Говард. Нет, я совсем не могу этого сказать. — Автоматор отставляет в сторону фотографию в рамке и проводит ладонью по своему усталому лицу. — Говард, знаете, сколько сообщений ждало меня сегодня утром? Ну-ка, угадайте.

У Говарда появляется знакомое ощущение, будто он падает куда-то вниз.

— Не знаю, Грег. Восемь?

— Восемь! — Грег невесело усмехается. — Восемь! Если бы восемь! Восемь — это бы еще куда ни шло. Нет, правильный ответ — двадцать девять. Двадцать девять сообщений — и все они касаются вашей вчерашней вылазки. И, уточним сразу, ни в одном из них не говорится о том, какая это была блестящая идея.

Звонит школьный звонок, оповещая о начале следующего урока. Говард автоматически делает шаг в сторону двери, но Автоматор ледяным тоном пресекает его движение:

— Не утруждайтесь.

Он выкатывается на своем кресле из-за стола и тем же скучным голосом говорит:

— Скажите мне, Говард, — теперь, конечно, это уже не имеет значения, но мне просто любопытно знать: скажите мне, о чем вы думали, когда решили вот так вот увести целый класс из школы, без всякого разрешения?

— Мне захотелось сводить их в музей, Грег. Я понимаю, это несколько необычно, но я правда чувствовал, что это будет им полезно. И действительно, по-моему, им очень понравилась экскурсия.

— В этом я нисколько не сомневаюсь, — возражает Автоматор. — Учитель срывается с места, уводит их из школы и целый день слоняется с ними по городу. Еще бы, они, конечно, неплохо развлеклись! Но, видите ли, Говард, я тут пытаюсь школой управлять. Школой — а не цирком!

Говард замечает, как трясутся руки и.о. директора. И вдруг он впервые с благодарностью думает о присутствии брата Джонаса.

— Грег, я очень сожалею о том, что не предупредил вас. Это было спонтанное решение, и теперь я сам понимаю, что, наверное, поступил неправильно. Но чтобы как-то завершить тот раздел, который мы проходили, я совершенно искренне полагал, что ребятам необходимо своими глазами увидеть кое-какие исторические экспонаты.

— Ах, вот как? — Автоматор складывает руки на животе. — Это очень любопытно, Говард, но вот до меня дошли сведения, что вы так и не увидели никаких исторических экспонатов. Я слышал, что вы отвели учеников в какой-то парк посреди Наркограда и там рассказали о какой-то жуткой кровавой бойне, которая произошла лет сто назад и которая не входит в курс истории для школьников. Верно — так все было?

— Да, но… Дело в том, Грег, что ребята по-настоящему это поняли. Я хочу сказать, что они ощутили живую связь с этим.

— А какого черта им вообще нужно было ощущать связь с этим? — выкрикивает Автоматор, и жилка на его виске бьется с удвоенной силой. — И какому родителю, если только он в здравом уме, понравится, если учитель потащит его ребенка на кладбище в глухой части города и будет рассказывать там всякие ужастики? Или тем более будет рассказывать детям о том, что история — это… сейчас, минутку… — Он берет со стола листок бумаги, — …это «чудовищная панорама бессмыслицы и анархии». Вы ведь именно так говорили, Говард? Это ваши слова?

— Кажется, это сказал Т. С. Элиот…

— Да мне плевать, кто это сказал, — хоть Роналд Макдоналд! Думаете, родители платят каждый год по десятку тысяч за то, чтобы их детям рассказывали о бессмыслице и анархии? Поглядите-ка внимательнее на учебный план. Вы там где-нибудь видите бессмыслицу и анархию? А?

Говард не успевает ничего ответить, потому что Автоматор уже несется на всех парах дальше:

— Я тут провел собственное небольшое историческое исследование, — сообщает он, доставая конспект, написанный аккуратным мелким почерком — чьим, интересно? — Давайте посмотрим, какие еще интересные вещи узнавали ученики на ваших уроках истории… Да, вот хороший пример… «За что в могиле мы, юнцы? Виновны в том отцы-лжецы!» Отлично, Говард! Наши отцы — лжецы! Что ж тут такого, а? И придраться тут не к чему — разве это как-то затрагивает чей-то авторитет или дисциплину? Нет, конечно. Наши отцы лгали — ну и ладно! А наши матери, значит, были шлюхами? А вот так, значит, нужно взламывать замки на шкафчике со спиртным? Или вот, пожалуйста, мистер Грейвз… — Он размахивает экземпляром «Проститься со всем этим» — аккуратно заламинированным экземпляром. Говард прикрывает глаза. Джикерс. — А вы знаете, что в первой части этой книги автор подробно рассказывает о гомосексуальных отношениях, которые возникли у него с мальчиком из его пансиона? Вы считаете, что это нормально, когда учитель знакомит с подобным материалом впечатлительных молодых людей, которые учатся в христианской школе? Или, может быть, вы считаете, что раз отец Ферлонг отсутствует, то и все прежние правила уже отменены? Такова ваша позиция, Говард? Каждый вытворяет что хочет, и все методы хороши? — Автоматор уже на ногах, а лицо багровое. — А между тем вы отстали на миллион миль от учебной программы! Господи, Говард, да мне кажется, мы уже все это проходили! Мне кажется, я все это вам уже говорил, хватит же упрямиться! Учите детей тому, что написано в проклятом учебнике!

— А если в учебнике ничего не написано? — Говард, уже начиная терять равновесие, тоже повышает голос.

— Что? — кричит в ответ Автоматор, как будто они оба стоят у двух противоположных концов аэродинамической трубы.

— Что, если в учебнике ничего нет, что, если учебник пуст?

— Как это пуст, Говард? — У него здесь есть учебник истории, он берет его и начинает листать. — Да нет, он мне не кажется пустым. Он весь набит историей. Битком набит!

— А разве на нас не лежит обязанность освещать историю с обеих точек зрения? Чтобы хоть чуть-чуть приблизиться к правде?

— На вас лежит обязанность преподавать то, за преподавание чего вам платят! И мне плевать, что это за история — пусть даже история «крестиков-ноликов»: если она включена в учебную программу, то будьте любезны, преподавайте ее! Причем так, чтобы имелся шанс, что хотя бы крошечная частица всех этих сведений останется в голове у этих мальчишек — так, чтобы они смогли потом повторить это на государственных экзаменах!

— Понимаю. Значит, совершенно не важно, буду ли я способствовать распространению лжи. И не важно, что в вашей учебной программе ни слова не сказано о сорока тысячах погибших, в числе которых, между прочим, были и выпускники этой самой школы! Значит, для вас это приемлемый вариант истории, такая дымовая завеса, подходящее прикрытие, которому разрешено обучать детей…

— Дымовая завеса? — словно не веря своим ушам, повторяет Автоматор, брызгая слюной. — Прикрытие?

— Да-да, именно дымовая завеса! Хотя все это произошло девяносто лет назад, до сих пор никто не желает об этом говорить…

— Господи, Говард! — Автоматор проводит рукой по волосам. — Неужели вам тут видится какая-то масштабная конспирация? Неужели вы думаете, что родители учеников названивают мне потому, что обеспокоены тем, как близко вы подобрались к исторической правде? Нет, они названивают мне потому, что какой-то чокнутый учитель вдруг сорвался с цепи и куда-то сбежал с их детьми! Вот что на уме у людей, Говард! Реальность! Разве вы не понимаете, о чем они думают? Почему у моего сына слишком низкие отметки? Какую новую мебель для кухни купить — из березы или полированной сосны? Можно ли играть в гольф в Алгарве в это время года? Вот что их заботит. А то, о чем вы толкуете, — это прошлое, Говард. Первая мировая война, Пасхальное восстание, толпы фанатиков, которые стреляли, произносили речи и размахивали флагами, — все это прошлое! И никого оно не заботит! Никто не говорит об этом, потому что всем наплевать!

— А мы должны учить ребят не быть равнодушными, — бормочет Говард, вспоминая недавний разговор с учителем литературы.

— Должны? Не быть равнодушными? — повторяет Автоматор, словно остолбенев. — Учить их?.. Погодите, уж не думаете ли вы, что у нас тут ситуация вроде «Общества мертвых поэтов»[36], а? Вообразили себе: мы — диктаторская школа, а вы — тот, как его там… Морк, который одевался няней…

— Робин Уильямс?

— Точно. Вы вообразили себя Робином Уильямсом? Так, что ли, Говард? А если так, то позвольте задать вам один вопрос: чьим интересам вы служите, когда шесть недель подряд проходите тему, которая в учебнике изложена на одной-единственной странице? Вы это делаете ради учеников? Или ради самого себя?

Говарда, хотя он и пышет праведным гневом, этот вопрос застает врасплох.

— Может быть, вы и правы, — продолжает Автоматор. — Может быть, в учебнике и в самом деле упущено что-то важное. И может быть, когда-нибудь кто-нибудь раскопает все это и снимет документальный фильм, появятся всякие выставки, этой теме будут посвящены специальные приложения к газетам, о ней заговорят люди по всей стране. Но потом они прекратят об этом говорить, Говард, и снова вернутся к своим кухням, к отпускам и к гольфу, — к тому, что их интересовало раньше. От этой самой «исторической правды», о которой вы толкуете, ни черта не переменится! Вы ведь и сами не дурак, вы должны это понимать. Все эти исторические выверты — это лишь предлог. Нет, вы как-то пытаетесь отыграться за случай с Джастером, вот в чем тут дело. Вы приходите сюда и пытаетесь облить грязью упорядоченную сибрукскую жизнь, вы пытаетесь загрязнить умы моих мальчиков и внести разлад в их чувства, потому что вас мучает вина из-за того, что вы сделали. Но это ведь сделали вы, Говард, вы подписали контракт, никто не приставлял вам пистолет к виску. Что ж, тогда я вам еще кое-что скажу, голубчик. Укажу на парочку истинных фактов, с которыми не поспоришь. Вот факт первый: вы проиграете. Вы проиграете, Говард. Может быть, вы думаете, из-за того, что вы знаете то, что знаете, на вашей стороне сила? Вы думаете, что сможете победить Сибрук? Но это не так, потому что если вы что-то и знаете об истории, то вы должны знать, что эта школа не терпит поражений, и, какие бы усилия вы ни прикладывали, мы вам не проиграем. Вы можете пойти в полицию, можете разорвать контракт, можете предать своего коллегу-учителя, вы все это можете сделать, Говард, и поднять скандал вокруг нашей школы, но мы все равно выстоим. Мы выстоим, мы выдержим бурю, потому что мы — команда, команда со своими ценностями и убеждениями, сохраняющая единство именно благодаря этим ценностям и убеждениям, и обязанная им своей силой.

— И это подводит меня к факту номер два, Говард, а именно: эта школа — хорошая. Да, она несовершенна, потому что мы живем в мире, где ничто не совершенно. Но эта школа — позвольте мне преподать вам урок истории — воспитала не одно поколение ирландских детей, среди ее выпускников не только врачи, адвокаты, бизнесмены, то есть люди, составляющие костяк нашего общества, но еще и миссионеры, волонтеры и филантропы. У этой школы есть давняя традиция — больше того, до сих пор живая традиция — протягивать руку помощи неимущим и обездоленным, как в нашей стране, так и в Африке. Так кто же вы такой, что приходите сюда с желанием все это оплевать? И вы — человек, который ничего не понимает, не понимает, как все устроено в мире, вдруг приходит и пытается опорочить наши устои, — вы-то кто такой? Неудачник, трус! Человек, так и не вышедший из детства, настолько измученный собственными жалкими страхами, что никогда не сумеет ни за что постоять! Никогда не отважится ничего ни для кого сделать!

Весь дрожа, он садится в кресло и опять берет в руки фотографию детей — словно желая убедить себя, что все-таки есть еще в мире что-то хорошее.

— Я отстраняю вас от работы с сохранением зарплаты. Мне необходимо поговорить с юристом школы, прежде чем принять какое-то определенное решение, но до тех пор я настоятельно советую вам держаться подальше от Сибрукского колледжа. На уроках вас будет заменять Кэтрин Мур. — Он обращает на него мутный взгляд. — А теперь уходите, Говард. Ступайте домой, к вашей любящей жене.

Говард вяло поднимается и, не прощаясь, направляется к двери. Но вдруг кое-что привлекает его внимание, и он останавливается. Три жирные сине-золотые рыбы лениво плавают по авкариуму, а остальных его обитателей не видно.

— Как это? — спрашивает он. — А куда же делись остальные?

Тут брат Джонас, который в течение всего разговора молчаливо сидел в углу, издает смешок — на удивление приземленный звук, как будто из шарика выпускают воздух.

— Дорога из Японии такая долгая! — говорит он. — Долгая дорога, столько времени без обеда!

Он снова смеется; этот звук еще продолжает звенеть в ушах у Говарда, когда он идет в учительскую, чтобы забрать из шкафа свои вещи.

Джеф, Рупрехт и Джикерс молча идут по коридору к кабинету естествознания, и тут вдруг из-за колонны выскакивает Деннис:

— Эй, не так быстро, болваны!

— Тебе-то чего нужно? — отвечает Джеф.

— Мне нужны мои пять евро. — Деннис размахивает перед ними какой-то непонятной папкой. — От тебя, от тебя и вот от этого жирдяя.

Он принимает выжидательную позу, прислоняясь к колонне. Из-за его плеча усмехается Найелл, от которого разит сигаретным дымом.

— Я ничего тебе не должен, олух! — возражает Джеф.

— Не должен? Так, значит? — беспечным тоном повторяет Деннис. — А список «Победителей в соревнованиях по нервным срывам» — это ни о чем тебе не говорит?

— Что?

— Сейчас я освежу тебе память, — говорит Деннис, распахивая папку. — Вот… Джеф Спроук, девятое сентября, поставлена сумма в пять евро — на то, что первым сломается брат Джонас. Джикерс Прендергаст, одиннадцатое сентября, для некоторых несчастливая дата, поставил на Лерча пять евро. Рупрехт фон Минет, та же дата, пять евро на Киппера Слэттери — неудачный выбор, Минет, старики редко идут ко дну, особенно когда впереди уже маячит пенсия. Так что, как видите, все вы проиграли, давайте-ка раскошеливайтесь.

— Да что ты такое несешь?

— Говард-Трус, — отрывисто говорит Деннис, жестом показывая куда-то вниз, на лестницу. — Он сошел с дистанции. Вылетел первым. Никто из вас не угадал! А теперь пришло время платить.

— С какой еще дистанции?

— Да с ума он сошел, идиот! Почему, как ты думаешь, он сегодня на урок не пришел?

— Не знаю. Заболел, может?

— Да не заболел — вон его машина стоит, на парковке. Ему запретили преподавать, потому что он сошел с ума.

— Мне он совсем не казался сумасшедшим, — протестует Джеф.

— Да? Он же тайком увел нас из школы и притащил в какой-то музей, где ничего нет. А потом заставил стоять на холоднющем ветру в парке и слушать какую-то фигню, про которую в учебнике нет ни слова!

— Ну и что?

— Ах, тебе этого мало? Что же — дожидаться, когда он начнет кататься на роликах по Пристройке, напялив на себя свадебное платье своей матушки? А ну гони пять евро.

Джеф и остальные продолжают упрямиться, но тут приходит Саймон Муни и спрашивает, слыхали ли они новость: Говарда-Труса уволили.

— Утром Автоматор первым делом вызвал его на ковер. Джейсон Райкрофт слышал, как Уродина Мур говорила об этом Фелчеру.

— Ну и ну! — восклицает Джеф.

У Джикерса, когда он слышит новость, делается еще более унылый и виноватый вид, чем обычно.

— Я жду, — говорит Деннис.

— Чего ты ждешь? — интересуется Саймон Муни.

— Хорошо, что ты спросил, Мунбагги, потому что ты тоже, если не ошибаюсь, должен мне пять евро. Ну а вы, джентльмены, чем будете платить — наличными или наличными?

— Да пошел ты, — с вызовом говорит Джеф и уже собирается уходить.

Деннис бросается вслед за ним.

— А ну давай деньги! — требует он.

— Фиг тебе! — орет в ответ Джеф, и в его голосе слышна такая ненависть, какая возможна только к бывшим друзьям.

— А ну давай деньги, — угрожающе повторяет Деннис.

— Ты все равно потратишь их на сигареты!

— Ну и что? А ты потратишь их на какие-нибудь многогранные кости для своих дурацких ролевых игр!

— От ролевых игр, во всяком случае, рака не бывает! — кричит Джеф и выдергивает свою руку, в которую железной хваткой вцепился Деннис.

— Да твои ролевые игры еще хуже, чем рак! — орет Деннис, и, похоже, их ссора вот-вот перерастет в очередную драку, но тут стоящий у окна Саймон Муни вдруг выкрикивает:

— О боже!

Они оборачиваются и видят, что он смотрит куда-то как зачарованный.

— Там… она... — тихо говорит Муни.

Ссора на время прекращается — все спешат к окну. Саймон прав — это действительно она; и ребят, сразу забывших обо всем остальном, на минуту снова объединяют общие воспоминания о лучших временах.

— А помнишь, она как-то пришла в такой голубой кофточке, что соски почти просвечивали?

— А помнишь, как она посасывала кончик авторучки?

— Интересно, а что она тут делает?

— Как ты думаешь, она к нам вернется?

— Смотрите-ка, а вон Говард…

— Он с ней разговаривает!

— Может, он хочет убежать с ней? — высказывает догадку Джеф. — Может, он послал Автоматора к черту, она заехала за ним сюда, и теперь они отправятся вместе жить на необитаемый остров?

— Ага, сейчас, — фыркает Деннис.

— Он всегда на нее западал, — замечает Джеф.

— Экстренный выпуск новостей для Джефа: если ты на кого-то запал, это еще не значит, что этот кто-то пожелает с тобой переспать. Ты еще не слыхал? Во Вселенной существует асимметрия. — Последняя фраза сопровождается лукавым взглядом искоса в сторону Рупрехта, который никак на это не реагирует.

— А мне плевать, — говорит Джеф. — Давай, Говард! Беги с ней отсюда!

Говард, подгоняемый желанием поскорее покинуть это место, проходит мимо, даже не заметив ее. Типичная превратность судьбы: сегодня, пожалуй, впервые за последние шесть недель он совершенно не думает о ней, совершенно не надеется на ее появление. Он неуклюже придерживает стопку книг, одновременно роясь в кармане в поисках ключа от машины, как вдруг слышит за спиной ее голос — прохладный, как ветерок:

— Ну вот мы и снова встретились.

Она кажется еще красивее, чем раньше, если только такое возможно, хотя, наверное, это невозможно, наверное, дело просто в том, что ее красота слишком ярка и память бессильна удержать ее во всем блеске — это все равно что пытаться сфотографировать солнце. На ней белая мужская рубашка, которая лаконично подчеркивает ее совершенство, и кажется, оно, это совершенство, готово дать ответ на любой вопрос, разрешить любое сомнение относительно чего угодно, и это так поразительно, что Говард сразу забывает о том, что ненавидит ее, наоборот, его переполняют радость, благодарность и облегчение — по крайней мере, на несколько мгновений, пока до него не доходит, что эта белая рубашка, скорее всего, принадлежит ее жениху.

— Давно не виделись, — говорит она, похоже, несколько сбитая с толку упорным молчанием Говарда.

— Что вы здесь делаете?

Как только Говард задает этот вопрос, ему в голову вдруг приходит жуткая мысль, что Автоматор позвал ее подменить его, и это так похоже на смертоносную усмешку судьбы, что ему кажется, что мозг у него сейчас выйдет из строя; но она сообщает ему, что приехала побеседовать с шестиклассниками о карьере в области банковских инвестиций, а также поговорить с Грегом о портфолио школы. Она откидывает назад золотую прядь.

— А вы как поживаете, Говард?

Как он поживает? И она всерьез может спрашивать его об этом — после того как сама разнесла его жизнь в куски? По-видимому, может. Ее синие как океан глаза смотрят на него с бесконечной заботой; она стоит спиной к солнцу, и контур ее лица будто сияет — словно вся она вот-вот превратится в свет. Но кольца у нее на пальце Говард не видит. Может быть, судьба еще не окончательно расправилась с ним? Может быть, она появилась как раз вовремя, чтобы ускакать вместе с ним навстречу закату или самой стать тем закатом, навстречу которому он сможет ускакать? Неужели каким-то чудесным образом все еще может обернуться к лучшему?

— Я-то еще ничего, — говорит он хмуро. — А вот в школе недавно были большие неприятности. Вы слышали про Дэниела Джастера?

— Да! О господи, это было ужасно. — Понизив голос, она добавляет: — Этот жуткий священник… И что с этим собирается делать начальство?

— Ничего, — отвечает он вопросу. — Начальство решило ничего не делать.

— Пожалуй, мудрое решение, — немного подумав, рассудительно говорит она.

— Ну а вы как? Что нового?

— Ну, я… — Ее взгляд скользит по грубой кирпичной кладке фасада Пристройки. — Да ничего особенного. Работаю. Все в порядке. Скучновато, пожалуй. Приятно снова сюда прийти. Я и забыла, как мне нравилось играть в учительницу.

— Не было искушения вернуться? — спрашивает он, оставляя для нее возможность двояко истолковать этот вопрос, если она пожелает.

Она мелодично смеется:

— Да нет, пожалуй. Я же не такая, как вы, Говард, у меня нет к этому призвания.

— Ребятам вы нравились.

— Им нравилось пялиться на мою грудь, — говорит она. — А это не одно и то же.

— И мне вы нравились.

— М-м-м. — Она прикрывает глаза ладонью, отворачивается, смотрит в сторону парковки, на зимние деревья. — Трудно поверить — уже почти Рождество! Время так летит, правда? Все быстрее и быстрее. Мы и сами не заметим, как окажемся в доме престарелых.

Говарда все больше раздражает этот разговор. Они что, так и будут продолжать в этом духе — вот так вежливо и мило болтать о пустяках?

— Нам так и не удалось поговорить.

— Поговорить?

— Я хотел узнать ваш телефон после того… — Он умолкает. Она пристально смотрит на него. — Я расстался со своей подругой, — выпаливает он.

— Ах, Говард! Очень сожалею. Я думала, у вас все хорошо.

— О господи… — Он на секунду поворачивается к ней спиной, сжимает и разжимает кулак. — Вы что, серьезно? Вы правда ожидаете, что я вот так все позабуду?

— Позабудете что?

— Ах, ну раз вы так, то ладно.

— Я не понимаю, что вы ожидаете от меня услышать.

— Я просто хочу, чтобы вы не делали вид, будто между нами не было того, что было! — кричит Говард.

Она ничего на это не отвечает, просто поджимает губы, будто глядя на ненадежный измеритель горючего в ходе долгой поездки.

— Как вы могли? У вас же есть жених! Как можно так поступать!

Он все еще держит стопку книг, которые забрал из своего шкафа в учительской; теперь он кладет их на крышу машины, но стопка кренится и книжки рассыпаются.

— И вообще, хоть что-то из того, что вы мне говорили, — правда? Вы хоть какие-то чувства ко мне испытывали? Вы хоть читали Роберта Грейвза?

Она не отвечает. Чем больше он злится, тем спокойнее она становится, а от этого он злится еще больше.

— Именно так вам нравится поступать? Влюблять в себя людей, а потом просто бросать их, как будто это ничего не значит? Как будто ничто ни к чему не ведет? Как будто все делается просто так, чтобы убить время, — и со мной, и с ребятами, которым вы преподавали географию? Которые вдруг все будто свихнулись на глобальном потеплении и утилизации мусора? Вы понимаете, о чем я говорю? Вы хоть на какие-то серьезные чувства способны? Хотя бы даже к своей работе? К своему жениху? Вам хоть что-нибудь не безразлично, или для вас все — просто одна большая игра?

Она продолжает молчать, а потом импульсивно — или разыгрывая импульсивность — произносит:

— Не все же мы такие, как вы, Говард. Не всем жизнь видится в черно-белом цвете.

— О чем вы говорите?

— Я хочу сказать, не все наделены такой способностью. Способностью искренне увлекаться. Вам повезло — вы даже сами не сознаете, насколько повезло.

— Ну, тогда позвольте мне увлечься вами! Раз у меня так хорошо это получается, почему бы не предоставить все мне, вместо того чтобы убегать?

— Я не про себя говорю. Я про детей.

— Про детей…

— Да, про ребят. Вы им нравитесь. Они слушают вас. Не отпирайтесь, я сама это видела.

Какого хрена?

— Так вы говорите о преподавании? — Говард ошарашен. — Да при чем здесь это?

— Я же говорю: не каждому удается делать что-то полезное. А эти детишки вырастут, и они будут лучше оттого, что когда-то учились у вас. Поэтому вам и повезло.

— Вон оно как! Мне никогда не приходили в голову такие мысли, — говорит Говард. — Да, теперь я начинаю мириться с жизнью.

— Вот и хорошо, — отвечает она. — Но мне уже пора. До свиданья, Говард. Надеюсь, у вас все наладится.

— Постойте, постойте… — Голова у него кружится так, как будто он осушил целую бутылку водки; он со смехом хватается за ремень ее сумки. — Стойте! Скажите мне только одно… Тогда, на дискотеке, вы сказали мне, помните, что когда-то, на такой же вечеринке, когда вы были школьницей, с вами никто не хотел танцевать? Вы ведь солгали тогда, правда? Просто подтвердите, чтобы я знал: это была всего лишь очередная ложь, да?

Она сверлит его холодным взглядом и рывком выдергивает ремень сумки у него из руки:

— Да вы хоть когда-нибудь слушали, что я вам говорила?

— Ах, извините, — насмешливо говорит Говард. — Удачи вам с шестиклассниками. Не сомневаюсь, им будет очень интересно послушать о вашей работе, обо всех этих милых штучках, которые вы придумываете, чтобы делать богатых стариков чуть богаче.

Она делает шаг в сторону, некоторое время смотрит на него.

— Намного богаче, — говорит она без всякого выражения. — Мне платят за то, чтобы я делала их намного богаче.

С этими словами она поворачивается и идет к дверям школы, заходит внутрь. Говард провожает ее взглядом; а потом, уже сделав шаг к своей машине, он случайно поднимает глаза и видит, что к окну на верхнем этаже здания прилипла кучка его учеников из второго класса: на него внимательно смотрят Муни, Хоуи, Спроук, Ван Дорен, — и ощущение собственной победы мгновенно и бесповоротно сменяется разрушительным чувством поражения. Он вяло машет им рукой и садится в машину, не удосужившись поглядеть, помашут ли они ему в ответ.

Но прошлое еще не до конца разделалось с ним. В тот же вечер Говард, сидя перед телевизором и потягивая уже четвертую порцию пива (дополнительный плюс ситуации, когда назавтра не нужно идти на работу), смотрит выпуск новостей, как вдруг понимает, что видит изображение своего собственного дома. Он появляется в окружении соседних домов: вереница треугольников, тянущихся слегка под углом по гребню холма, прорисовывается силуэтом за пышной шевелюрой репортера.

Говард вздрагивает; а потом, с жутковатым предчувствием, что сейчас узнает нечто страшное, которое, наверное, преследует всех, кто живет в телевизионную эру, он подается вперед и делает звук громче.

В репортаже рассказывается о новом Научном парке. Похоже, в ходе раскопок инженеры наткнулись на какую-то доисторическую крепость. Однако, выполняя распоряжения начальства строительной компании, они держали язык за зубами и продолжали работать, и все эти древние укрепления просто-напросто снесли бы бульдозером, если бы один рабочий, турок, недовольный тем, что ему четыре недели подряд не платили сверхурочные, не выдал секрет.

— Археологи уже называют это «находкой бесценной значимости», — сообщает репортер. — Мы ознакомили с их мнением директора по связям с общественностью данного строительного проекта Гвидо Ламанша.

— Не может быть! — вырывается у Говарда.

Но это действительно он: Гвидо Ламанш, зловредный пердун и любитель раздавать всем пинки под зад, чемпион по поеданию пончиков, пионер прыжков с банджи в Ирландии, — в отлично сшитом костюме, он рассказывает с экрана о том, что, на его взгляд, комментаторы только подогревают интерес, а света не проливают.

— «Находка бесценной значимости», — напоминает ему репортер.

Гвидо издает снисходительный, слегка игривый смешок. Возраст его только красит: он стал гораздо стройнее, отлично выглядит и говорит с несгибаемой уверенностью человека, который привык придавать миру нужную форму.

— Знаете, Киаран, дело в том, что в такой стране, как Ирландия, невозможно построить даже песочный замок, чтобы при этом не наткнуться на какую-нибудь находку бесценной значимости. Если бы мы решили окружать музейной оградой все без исключения исторические находки, обнаруженные подобным образом, то не осталось бы ни одного не огороженного клочка и нам просто негде было бы жить.

— Значит, вы считаете, что крепость нужно снести бульдозером, — говорит репортер.

— Я считаю, что мы должны прежде всего определиться с приоритетами. Потому что то, что мы строим здесь, — это не просто Научный парк. Это экономическое будущее нашей страны. Это новые рабочие места и безопасность наших детей и внуков. Неужели мы в самом деле должны поставить на первое место эти развалины, которым три тысячи лет, а не будущее наших детей?

— А как же быть с теми, кто утверждает, что эти «развалины» дают нам уникальную возможность прикоснуться к самым истокам нашей культуры?

— Что ж, давайте попробуем иначе поставить вопрос. Так сказать, вывернуть этот вопрос наизнанку: как вы полагаете, те люди, которые жили три тысячи лет назад, прекратили бы строительство своей крепости, чтобы только сохранить развалины нашего Научного парка? Разумеется, нет. Им хотелось двигаться вперед. Единственная причина, по которой у нас есть сегодняшняя цивилизация — единственная причина, по которой мы с вами находимся здесь, — заключается в том, что люди всегда двигались вперед, вместо того чтобы оглядываться назад. В прошлом все хотели попасть в будущее — точно так же, как сегодня все, кто живет в третьем мире, хотят попасть в первый. И будь у них выбор, они бы в два счета поменялись с нами местами!

— Двигаться дальше! — Говард хлопает в ладоши, как будто следит за скачками; но тут вырубается электричество, и он остается со своим пивом в кромешной темноте.

Двигаться дальше! После того рокового прыжка с банджи Гвидо перевели в частную школу на Барбадосе, и его с тех пор никто больше не видел. Но это мало что поменяло: по мнению всей школы, виноват во всем был Говард. Трусость — непростительный грех для сибрукского мальчишки. Большинство людей по своей доброте не говорили ему этого в лицо, но он сам понимал это каждую секунду и с тех пор жил с этим каждый день, каждую ночь.

А вот Гвидо не жил с этим. Гвидо двигался дальше. Он не позволил какому-то мимолетному эпизоду определить всю дальнейшую траекторию своей жизни. Для Гвидо прошлое, как какая-нибудь страна третьего мира, было всего лишь очередным ресурсом эксплуатации, которым можно воспользоваться, а когда придет время, можно спокойно бросить; вот потому-то цивилизацию создают люди вроде него и Автоматора, а не вроде Говарда, который так и не уразумел, от каких историй следует избавляться, а в какие нужно верить (если только вообще нужно).

Он все еще смеется (или плачет?), когда вдруг звонит телефон. Он не сразу находит его в хаосе воцарившегося мрака, но тот, кто звонит, настойчив. Говард слышит в трубке неприветливый мужской голос, владелец которого явно очень юн:

— Мистер Фаллон?

— Кто говорит?

Вслед за осторожной паузой невидимка отвечает:

— Это Рупрехт. Рупрехт Ван Дорен.

— Рупрехт? — Говарду вдруг кажется, что все сейчас закачается и разобьется на куски. — А откуда у тебя мой номер телефона?

Раздается какой-то скребущий звук, будто где-то в кустах дерутся грызуны, а потом Рупрехт произносит:

— Мне нужно поговорить с вами.

— Сейчас?

— Это важно. Можно я к вам заеду?

Говард окидывает взглядом свой окутанный полутьмой разоренный интерьер:

— Нет, нет… Здесь, пожалуй, неудобно.

— Хорошо, тогда давайте в пончиковой «У Эда» через полчаса.

— «У Эда»?

— Рядом со школой. Это важно. Через полчаса — хорошо?

И мальчик заканчивает разговор. Говард некоторое время озадаченно стоит на месте, и в ухо ему продолжает гудеть тональный сигнал. А потом до него вдруг доходит вся важность этой встречи, и он понимает, что у Рупрехта может быть одна-единственная причина для такой неотложной просьбы. Надо понимать, он прознал про тренера.

Он надевает куртку и быстро выбегает из дома. К вечеру сильно похолодало, и холод, в сочетании с леденящим предчувствием внутри, сводит на нет хмельной угар от дешевого пива. Что же выяснил Рупрехт и каким образом? Подслушал чей-то разговор? Или взломал школьные компьютерные сети? А может быть, Джастер оставил записку, которая нашлась только теперь? Говард садится в машину, и, по мере того как расстояние между ним и ответом на его вопросы сокращается, нарастает возбуждение — оно обдает его, будто ледяной воздух, врывающийся через клапаны. Вскоре он едва дыша уже влетает в двери пончиковой.

Зал почти пуст, Рупрехт в одиночестве сидит за столиком для двоих, перед ним коробка с пончиками и два пластиковых стакана.

— Я не знал, с какой начинкой вам нравятся… — Он показывает на коробку с пончиками. — Поэтому взял ассорти. И я не знал, какие вам напитки нравятся, так что взял спрайт.

— Спрайт вполне годится, — говорит Говард. — Спасибо. Он садится и осматривается по сторонам. Он не был здесь уже много лет. Здесь мало что поменялось: типичная американщина на стенах, гигантские матовые фотографии булочек и круассанов над стойкой, воздух, пропитанный каким-то безымянным запахом: совершенно невозможно понять, чем же это так пахнет — то ли флуоресцентными лампами, то ли пластиковыми стаканчиками, то ли этой таинственной обжигающей жидкостью, которую тут продают под видом кофе. Он вспоминает, как все радовались в школе, когда это заведение только открылось. Кафе международной сети — и надо же, у нас в Сибруке! В те годы, когда Ирландия была мировым захолустьем, такое событие казалось чем-то вроде чудесного благодеяния, как будто какая-то миссия открыла школу в джунглях. Собираясь в этом вкрадчивом интерьере, дизайн которого был разработан начальством и растиражирован по всему миру, Говард и его друзья с гордостью ощущали, что наконец-то оторвались от окружающего пространства города, где доминировали вкусы родителей, и очутились в каком-то почти мифическом месте, которое преодолевало границы времени и пространства и являлось местом как бы таким универсальным, таким «везде-не-важно-где», которое принадлежит молодым.

— Очень жаль, что вас уволили, — говорит Рупрехт.

Говард вспыхивает:

— Да нет, это не увольнение, это скорее… академический отпуск…

— Это за то, что вы отвели нас в парк?

Сам не зная, отчего его это так смущает, Говард делает вид, будто не слышит.

— Как тут тихо, — замечает он.

— Люди перестали сюда приходить, — монотонно отвечает Рупрехт.

Говарду хочется спросить: а почему же ты продолжаешь сюда приходить; но вместо этого говорит:

— Рад видеть тебя, Рупрехт. Я и сам давно хотел с тобой поговорить.

Рупрехт ничего не отвечает, просто смотрит ему в глаза. Говард, почувствовав, что в горле у него пересохло, отхлебывает спрайта.

— По телефону ты сказал, что хочешь поговорить со мной о чем-то важном.

Рупрехт кивает.

— Я просто хотел кое-что узнать для своего проекта, над которым сейчас работаю, — говорит он, стараясь сохранять нейтральный тон.

— А что это за проект?

— Ну, это связано с проблемой коммуникации…

Говард замечает, как во взгляде Рупрехта быстро промелькнуло что-то живое, но потом снова исчезло в непроходимых дебрях его сознания.

— Что ж, это хорошо, — говорит Говард. — Хорошо, что ты работаешь над проектом. Потому что мне показалось, что ты последнее время как-то сдал. Ну, перестал так увлеченно заниматься, как раньше.

Рупрехт никак не реагирует на это, он продолжает рисовать кончиком соломинки невидимые идеограммы на столе.

— С тех пор как не стало Дэниела, — продолжает Говард. — Я хочу сказать — тебя, по-видимому, очень потрясло это.

Мальчик по-прежнему всецело погружен в созерцание своих невидимых картинок, только щеки у него багровеют.

Говард оглядывается через плечо. Единственные другие посетители — это иностранцы, супружеская пара, разглядывающая карту города; за кассой стоит усталый азиат и высыпает из полиэтиленовых пакетиков монеты.

— Иногда в подобных ситуациях, — говорит Говард, — необходимо все довести до конца. Разобраться в том, что произошло, уточнить все оставшиеся неясными подробности. Часто именно это — уточнение неясных подробностей — помогает сдвинуться с мертвой точки, чтобы как-то жить дальше. — Он прокашливается. — И пускай иногда это уточнение кажется сложным или даже опасным, не надо забывать о том, что всегда есть люди, готовые тебе помочь. Которые помогут тебе справиться с этой задачей. Ты меня понимаешь?

Рупрехт вскидывает на него глаза, словно пытаясь разрешить какую-то загадку.

Говард, уже изнывая от нетерпения, ждет. Потом, не выдержав, спрашивает:

— О чем же ты хотел со мной поговорить? Ты хотел что-то выяснить?

Мальчик шумно вдыхает.

— Вы упоминали об одном ученом, — говорит он хриплым голосом. — Когда мы были в парке, вы упомянули одного ученого, пионера в исследовании электромагнитных волн.

Говард на миг приходит в полное недоумение. О чем он толкует? Это что — какое-то зашифрованное сообщение?

— Вы рассказывали, что он придумал способ… — Рупрехт понижает голос до шепота — …общаться с умершими.

Глаза у него блестят; и тут до Говарда наконец доходит. Рупрехт ничегошеньки не знает о тренере и о его преступлении, у него нет намерения никого отдавать в руки правосудия, все это Говарду просто пригрезилось. Разочарование так велико, что Говард испытывает сильнейшее искушение немедленно рассказать мальчику всю правду. Но действительно ли он этого хочет — внезапно обрушить всю грязь и цинизм этого настоящего мира на голову Рупрехта? Нет. Поэтому, чтобы как-то заглушить горечь, Говард берет из коробки пончик и откусывает. На вкус он оказывается на удивление хорошим.

— Да, верно, — говорит он. — Его звали Оливер Лодж. В те времена он был одним из самых известных в мире ученых. Он совершил множество важных открытий в области магнитных полей, электричества, радиоволн, а в более поздние годы попытался использовать их для того, чтобы, как ты говоришь, общаться с миром духов. В конце викторианской эпохи это было настоящее поветрие: все увлекались спиритическими сеансами, магией, пытались фотографировать душу и так далее. Наверное, это была реакция на повседневность, которая, напротив, в ту пору была крайне материалистичной, ориентированной на технику, — кстати, как и у нас теперь. Это очень раздражало тогдашних ученых, в особенности потому, что спиритисты якобы прибегали к науке, в частности к новым изобретениям, вроде фотоаппаратов, граммофонов и радио, для общения с потусторонним миром. И вот группа ученых, среди которых был и Лодж, собралась для изучения сверхъестественных явлений, с целью разоблачения всего этого как обмана и шарлатанства.

— Но потом началась война, и сын Лоджа Раймонд был убит в сражении. И Лодж немедленно увлекся как раз теми самыми идеями, которые еще недавно собирался разоблачать. Он утверждал, будто общался с покойным сыном; он даже написал целую книгу, часть которой была якобы надиктована ему умершим юношей. Если верить этой книге — которая, кстати, имела бешеный успех, читатели расхватывали ее, — то загробный, потусторонний мир — сын Лоджа называл ее «Страной лета» — находится всего в волоске от мира, знакомого тебе и мне. Только он существует в другом измерении, поэтому мы его не видим.

— Но он видел его?

— Да нет. У Лоджа была служанка-медиум. И все общение происходило через нее. Но Лодж, опираясь на собственные работы в области физики и на описания иного мира, полученные от Раймонда, поверил в то, что вот-вот убедительно докажет, что есть жизнь после смерти. Ключом к доказательству было четвертое измерение — то самое дополнительное измерение, существующее рядом с нашим миром, но отделенное от него невидимой заслонкой. Лодж верил, что открытые им новые электромагнитные волны способны проходить через эту заслонку.

— Как? — Рупрехт сверлит его глазами, будто рысь, если, конечно, можно сравнить с рысью этого четырнадцатилетнего увальня, страдающего хроническим ожирением.

— Дело в том, что в те времена считали, что пространство пронизано невидимой материей, которую называли эфиром. Ученые не понимали, каким образом эти недавно открытые ими волны — световые волны, радиоволны и так далее — могут двигаться в вакууме. Ведь должно же быть что-то, что их переносит с места на место! И они придумали эфир. Эфир — это и есть то, что позволяет свету перемещаться от Солнца к Земле. Эфир связывает все со всем. А спиритисты уверяли, что одной материей дело не ограничивается. Иными словами, эфир привязывает наши души к нашим телам, и он же соединяет мир живых с миром мертвых.

— Эфир. — Рупрехт кивает своим мыслям.

— Верно. Лодж думал, что, поскольку электромагнитные волны способны проходить по эфиру, общение с мертвыми не просто научно доказуемо, но даже вполне доступно при помощи современных средств техники. Судя по тому, что рассказывал Раймонд о Стране Лета, погибшие солдаты могли слышать тончайшие звуки, исходившие из мира живых, — особенно музыку, некоторые образцы музыки способны были проходить через завесу. И вот Лодж в своей книге попытался описать основные принципы того, как можно наладить такое сообщение между мирами.

— И что было дальше?

Рупрехт нависает над столом, и кажется, будто он парит над своим стулом; Говард, которому от этого становится как-то неуютно, делает попытку отодвинуть свой стул чуть-чуть назад, но обнаруживает, что ножки намертво приварены к полу.

— Да ничего, — отвечает он.

— Как это — ничего? — недоумевает Рупрехт.

— Ну, все провалилось. Точнее, я хочу сказать, он ошибался — с самого начала ошибался. Потому что никакого эфира не существовало. Не существовало никакой таинственной субстанции, которая соединяла бы все со всем остальным. Лодж сделался посмешищем, а его репутация оказалась погублена.

— Но… — Рупрехт недоверчиво смотрит в стол, совсем как инвестор, которому сообщили, что весь портфель его ценных бумаг упал в цене. — Но почему же ничего не вышло?

Говард не совсем понимает, в чем дело, почему Рупрехт принимает все это так близко к сердцу.

— Думаю, здесь важно помнить, в какой среде работал Лодж, — осторожно говорит он. — Да, он был выдающимся ученым. Но еще он был отцом, недавно потерявшим сына. Другие защитники спиритизма находились в сходном положении: например, сэр Артур Конан Дойль, у которого война тоже отняла сына. Люди, которые покупали книгу Лоджа, те, кто сам проводил спиритические сеансы, солдаты в окопах, которым являлись призраки убитых товарищей, — все они пребывали в состоянии скорби. Это был мир, буквально лишившийся разума от горя. В то же время это была эпоха, когда наука и техника обещали дать ответы на любые вопросы. Вдруг появилась возможность разговаривать с человеком, находящимся на другом конце света, — так отчего тогда нельзя разговаривать с умершими?

Рупрехт, затаив дыхание, остекленевшим взглядом смотрит ему в рот.

— Но в том-то и дело, что это невозможно, — говорит Говард, и повторяет: — Невозможно, — как бы обороняя свои позиции от враждебности, с какой встречается эта информация, — от взгляда, в котором читается и уныние, и непокорство.

— Но он ведь утверждал, что в ходе экспериментов разговаривал с умершими, — говорит мальчик.

— Да, но это следует понимать как проявление…

— Но ведь если ему никто не верил, это еще не значит, что он говорил неправду.

— Понимаешь… — Говард даже не знает, что на это ответить.

— Да ведь есть куча вещей, которым люди не верят, хотя это правда. — Голос Рупрехта, хотя он и не повышает его, почему-то начинает звучать более интенсивно, привлекает к себе внимание, и иностранная пара поднимает глаза от карты. — А куча всякой ерунды, в которую верят, от этого не становится правдой!

— Пожалуй, это так, но это еще не значит…

— Откуда вы знаете, что он ошибался? Откуда вы знаете, что солдатам и остальным людям просто померещилось то, что они видели? Откуда вы знаете?

Он произносит все это с таким яростным напором, что его рыхлое лицо, порозовев, напоминает злобную медузу, и Говард предпочитает не противоречить ему; он просто кивает, глядя на полурастаявшие кубики льда на дне своего пластикового стакана. Туристы встают и выходят из кафе.

— Давай я расскажу тебе о другом знаменитом человеке той эпохи, — наконец говорит Говард. — Это Редьярд Киплинг, писатель. Среди прочего, он написал «Книгу джунглей» — ты наверняка видел фильм — помнишь Балу? Трам-пам-пам, я хочу быть как ты…

Рупрехт смотрит на него в недоумении.

— Ну, не важно. Когда началась война, единственный сын Киплинга, Джон, захотел записаться в добровольцы. Но, поскольку ему было всего шестнадцать, Киплингу пришлось пойти на всякие ухищрения, чтобы его взяли на службу. Один его друг был командующим Ирландского гвардейского полка, и его трудами Киплинг устроил сына на фронт. Джон отправился проходить военную науку, а через год его отправили на Западный фронт. Через сорок минут после начала первого сражения он бесследно пропал, и никто его больше не видел.

— Киплинг был сломлен горем. Он погрузился в отчаяние. Он так убивался, что, хотя раньше он всегда бранил спиритические сеансы, называя их шарлатанством, теперь был уже готов даже на это средство — лишь бы войти в контакт с сыном. Но потом к нему обратился полковник из Ирландского гвардейского полка. В каждом полку создавались записи о его участии в войне, и полковник предложил Киплингу написать для их полка такую книгу.

— Киплинг был британцем до мозга костей. И считал, что ирландцы-католики ничем не лучше зверей. Но, так как это был полк, где служил его сын, Киплинг, самый знаменитый в мире писатель того времени, согласился написать историю Ирландского полка. И не просто историю: он решил писать о простых людях — не об офицерах, не о великих сражениях — и не затрагивать общих военных тем. Он пользовался полковыми дневниковыми записями и личными записками ирландских солдат. Изучая эти материалы, он поражался отваге солдат, их верности и порядочности.

Он писал эту книгу пять с половиной лет. Эта работа оказалась очень трудной. Но потом он говорил, что это его самое важное произведение. Он воспользовался возможностью увековечить смелость этих людей, сохранил для будущих поколений память о сыне. Поэт Бродский однажды сказал: «Потому что если любовь и можно чем-то заменить, то только памятью». Киплинг не мог вернуть Джона. Но он мог вспоминать его. И таким образом его сын продолжал жить.

Эта притча, похоже, не производит нужного действия; на самом деле Говард даже не уверен, что Рупрехт, продолжающий что-то рисовать соломинкой по лужице спрайта на столешнице, вообще слушал его. Юноша за стойкой смотрит на часы и принимается разбирать кофейный аппарат. Жужжит электрический вентилятор — это будто звук самого времени, что неумолимо ускользает куда-то у них из-под ног. А потом, не поднимая глаз, Рупрехт бормочет:

— А что если не можешь вспомнить?

— Что? — Говард выходит из внутреннего потока своих мыслей.

— Я уже забываю, какой он был, — хрипло говорит мальчик.

— Кто? Ты говоришь о Дэниеле?

— Каждый день исчезают все новые кусочки. Я вот пытаюсь что-нибудь вспомнить — и не могу. И становится только хуже и хуже. А я ничего не могу с этим поделать. — Голос у него скрипит; он умоляюще поднимает глаза, лицо его залито слезами. — Ничего не могу поделать! — повторяет он, а потом, принимается бить себя по голове кулаками изо всей силы, снова и снова, и продолжает кричать: — Ничего не могу поделать! Ничего не могу поделать!

Азиатский юноша, стоящий за прилавком, смотрит на них в ужасе. Говард невольно бросает на него беспомощный взгляд, словно ища подсказки — что делать? Но потом соображает, что действовать нужно ему самому.

— Рупрехт! Рупрехт! — кричит он и тянет к нему руки — будто сует две палки в вертящиеся спицы велосипедного колеса.

Наконец ему удается поймать руки Рупрехта и остановить их. Рупрехт постепенно перестает дрожать, он только шумно, с присвистом дышит. Он лезет в карман за ингалятором от астмы и делает судорожные вдохи.

— Тебе лучше? — спрашивает Говард.

Рупрехт кивает; лицо у него стало еще пунцовее. На стол капают крупные слезы. Говарду делается тошно от сострадания. Но, чтобы как-то заполнить эту невыносимую тишину, он заставляет себя сказать:

— Знаешь, Рупрехт… То, что ты чувствуешь, — это абсолютно нормально. Когда теряешь…

— Мне пора, — говорит Рупрехт и поднимается с пластикового стула.

— Подожди! — Говард тоже встает. — А как насчет твоего проекта? Хочешь, я дам тебе кое-какие книги или…

Но Рупрехт уже у порога, его тихое «Спасибо, до свидания» обрывает свист захлопывающейся двери, и Говард остается один под светом электрических ламп и под холодным, оценивающим взглядом бесстрастного молодого азиата, вытряхивающего в мусорное ведро кофейную гущу.

Вечер. Джанин лежит на улице. Над ней стоит Карл.

Я должна была сказать ей, Карл. Должна.

Трудно понять, что говорит Джанин. Занавески на окнах домов опущены. В окне Лори больше не загорается свет, и ее нет в машине, въезжающей в ворота.

Я сделала это ради нас, говорит Джанин. Она встает на колени, она обнимает его за ноги, она льнет к Карлу как пиявка. Ее увезли, Карл, увезли, все! Почему ты не можешь просто забыть ее?

Она не говорит ему, где больница, а машина едет слишком быстро, Карлу не догнать ее на велосипеде.

Вот — голос Джанин делается мрачным, она лезет в карман, — если ты мне не веришь, тогда сам посмотри. Я ее сфотографировала. Вот, посмотри сам, в кого ты влюблен.

Лицо все перекручено, будто кусок жевательной резинки.

Нет!

Он изо всей силы швыряет телефон куда-то в кусты, и она ползает вокруг чужого сада и кричит: подожди, позвони мне, позвони мне, чтобы я нашла его!

Теперь он дома, пытается смотреть телевизор. Кларксон говорит, «дэу» я бы даже задницу не стал вытирать. На кровати лежит новый черный свитер. Внизу мать орет: потому что ты не смеешь! А отец орет в ответ: насколько я помню, это пока еще мой дом! Я ПЫТАЮСЬ СМОТРЕТЬ ТЕЛЕВИЗОР, кричит Карл. Кларксон говорит: мертвый мальчик. Карл опять таращится на экран. Дайте мне что-нибудь такое — ух, энергичное, говорит Кларксон. По руке Карла пробегает дрожь, отдаваясь покалыванием во всех шрамах.

И тут звонит телефон. Барри. Ну вот, это произойдет, говорит он.

Что? — не понимает Карл.

Послезавтра вечером. Стрелка, болван. Они возьмут нас с собой на стрелку с Друидом.

Мозг Карла продирается через бесконечные черные дебри памяти.

Ты понимаешь, что это значит? — говорит Барри. Значит, нас повышают. Мы теперь свои.

И тут в телефоне слышен чей-то чужой голос, не Барри: он будет ждать тебя, Карл.

Он подпрыгивает на кровати. Что ты сказал?

Потом — снова Барри, как будто ничего не было: Это большой успех, болван. Ну правда, ты хоть понял, что это значит?

Но Карл не понимает, что это значит.

Хуже всего, когда это происходит по ночам: он просыпается и чувствует это, действительно чувствует: еще одно скопление крупиц начисто исчезло из памяти. Где именно сидел в тот день Скиппи в столовой? Что он всегда вынимал и выбрасывал из своего гамбургера — маринованные огурцы или лук? Как звали ту собаку, которая у него была раньше, до Догли? Сколько всего нужно вспомнить! И хотя Рупрехт силится удержать все это в памяти — лежа в кровати, твердя наизусть, стараясь ни с кем не разговаривать, никого не слушать, не дать каким-то новым картинкам, новым воспоминаниям вытеснить старые, — он все равно продолжал забывать и наконец осознает, что это забывание никогда не прекратится, что, как бы он ни противился этому, воспоминания будут неостановимо утекать, как кровь из раны, пока наконец не уйдут все до последнего. И это открытие едва ли не тяжелее всего, что уже случилось. Оно так его разозлило! Он бесновался, он бушевал, он закипал от гнева — на самого себя, на Скиппи, на весь мир! — и в своей ярости даже поклялся все забыть раз и навсегда, положить этому конец. Но оказалось, что и этого он не может сделать: он мог только все больше злиться внутренне, тогда как внешне он становился все тучнее, бледнее и мертвее.

К тому времени, когда они пошли в тот парк, он уже давно забросил мысли о науке. Он уже неделями не притрагивался к компьютеру, он вообще не использовал больше ту часть мозга, потому что какой от всего этого прок — от М-теории, от профессора Тамаси? Разве Деннис не прав: разве для Рупрехта все это не было просто гигантским кубиком Рубика, чтобы убивать время — распределять все эти квадратики по цветам, прекрасно зная, что решения данная задача не имеет? И все-таки, когда Говард упомянул о том ученом, тот — сэр Оливер Лодж, так, оказывается, его звали, — как будто встал рядом, несмотря на прошедшие десятилетия, и постучал ему по плечу. И с тех пор, хотя Рупрехт желал, чтобы тот ушел, он оставался рядом. И барабанил по его плечу.

Конечно, не следовало ожидать, что какой-то учитель прольет свет на все это. Разве учителя хоть в чем-нибудь смыслят? Достаточно посмотреть на все это вранье, которому они каждый день учат! На все эти карты в кабинете географии, где Африка выглядит такой маленькой, а Европа и США — такими огромными, или на эти книжки с евклидовой геометрией, где говорится, что все состоит из прямых линий, тогда как на самом деле в реальном мире прямых линий вообще не существует, или на всю эту чепуху про то, как хорошо быть кротким, и что если ты будешь кротким и будешь жить по правилам, то тогда все будет отлично! Ведь ясно же, что ни черта не будет. Поэтому, вернувшись к себе из пончиковой, Рупрехт пытается обратиться к другому источнику. И в интернете он находит историю, сильно отличающуюся от той, что рассказал ему Говард.

Согласно этой другой версии, викторианская наука была далека от материализма и от консервативности, на что упирал учитель; и эксперименты Лоджа, отнюдь не являясь плодами расстроенного рассудка, были всего лишь одним из элементов совместных научных усилий разгадать тайну из тайн — загадку жизни после смерти. Другими участниками подобных опытов были Александр Грэхем Белл с его телефоном, Джон Лоджи Бэрд, изобретатель телевидения (которому во время сеанса являлся дух Эдисона), Уильям Крукс, Никола Тесла, Гульельмо Маркони — да, собственно, если внимательно приглядеться, то происхождение почти всех коммуникационных технологий XXI века восходит к научным попыткам наладить связь с мертвыми.

И некоторое время, в самом начале прошлого века, действительно казалось, что они на пороге чего-то великого. Целый ряд открытий, одно за другим: Герц, Максвелл, Фарадей, Лодж, Эйнштейн с его волнообразным пространством, Шварцшильд с его темными звездами, как их называли поначалу, а потом черной дырой — дырой в зримой Вселенной, — и одновременно, всплеск столоверчения, ясновидения и фотографирования духов, все эти стуки в стену без участия человека… В ту пору, как еще никогда раньше, казалось, будто вся реальность деформировалась и покоробилась, словно от прикосновения невидимых пальцев, которые пытались проткнуть шкуру всего сущего, а призраки слов, произносимые голосами давно ушедших, сделались почти слышны в этом новом шипении и новых помехах…

А потом все прекратилось. След простыл. Может быть, слишком много было смертей вокруг — может быть, в этом причина? Быть может, наука, посвятившая себя в течение двух мировых войн совершенствованию новых методов уничтожения, больше не желала слышать то, что могли бы поведать уничтоженные? Каковы бы ни были причины, ученые отвернулись от сверхъестественного и целиком сосредоточились на том, что находилось по эту сторону завесы. Они придумали компьютеры, чтобы создать новое царство логики; они разработали полимеры, которые способны были менять форму, угождая мимолетным человеческим прихотям; скрытые измерения, как и попытки их обнаружить, были старательно забыты: ну разумеется, дурень, они были забыты, потому что Лодж ошибался, они все ошибались, ведь не существует никакого эфира, не существует волшебной связующей материи, которая соединяла бы высшие измерения с нашим, нет никакой двери, нет никакого моста! И ты стучишься головой о кирпичную стену!

Издав крик, чем-то напоминающий козлиное блеянье, Рупрехт выскакивает из-за стола, и осколки истины со свистом ударяются друг о друга внутри его головы, будто зловредные мячики в страдающем бессонницей автомате для игры в пинбол. Вокруг него плавает ночь, в школе слышен смутный хор из храпа. Рупрехт отправляется в туалет — отчасти еще и для того, чтобы сменить обстановку.

Будь он не так поглощен своими мыслями, предательский запах дыма, стелющийся из-под двери, скорее всего, заставил бы его вовремя остановиться и пойти в уборную этажом ниже. Но он, ничего не заподозрив, толкает дверь и оказывается лицом к лицу с Лайонелом. Тот томно развалился на стульчаке, глубоко затягиваясь сигаретой; его явно нисколько не беспокоит — напротив, быть может, ему даже нравится, — резкая вонь мочи, которую он вдыхает вместе с каждой затяжкой; словно какой-то Черный Принц в своем вонючем мраморном дворе, он дожидается, когда же появится какой-нибудь бедолага, который поможет ему разогнать скуку.

— Ну-ну, — весело приветствует Лайонел Рупрехта и швыряет окурок в писсуар. — Ну-ну, отлично.

Отсутствие представителей власти радует и говорит Лайонелу о том, что торопиться незачем; кроме того, в его распоряжении целый ряд из шести отдельных кабинок, поэтому он избавлен от докучного ожидания — когда же бачок снова наполнится. Единственная помеха на пути к тому, что могло бы стать Смертельным Сортирным Душем, — это изрядный вес Рупрехта, ведь его Лайонелу приходится перебрасывать от одного толчка к другому. Однако он мужественно справляется с этой задачей, и вскоре Рупрехт уже напоминает новорожденного младенца: весь в слезах, с пунцовым лицом, с крошечными глазками, невидящими и отчаянно моргающими, с ртом, растянутым в крике от соприкосновения с жестокостью мира, куда его вытолкнули.

— Что-что? — Лайонел якобы вслушивается в лепет Рупрехта, который ловит ртом воздух. — Твой ингалятор от астмы? М-м-м, не знаю, где он, наверное, там, внизу…

Рупрехт, снова нырнув под ватерлинию, чувствует, как его легкие и горло смыкаются, быть может, в последний раз; но вот водопад из вонючей воды и дезинфицирующего раствора медленно затихает, уступая место какой-то беззвездной черноте, которая тянет к Рупрехту свои сумрачные руки, стискивает своими чернильными пальцами его сердце, легкие, стискивает и давит, давит…

А потом где-то вдалеке — будто поднявшись из этой черноты — он слышит что-то. Секунду спустя ему перестают давить на затылок, и раздается топот быстро удаляющихся шагов. Собрав остатки сил, Рупрехт поднимает голову из унитаза и, задыхаясь, приваливается к двери кабинки. По коридору разлетается немелодичный свист: это мистер Томмз совершает один из своих редких ночных обходов. Рупрехт прислушивается: сначала звук становится громче, потом затихает. И вдруг его осеняет.

Музыка.

Четверг: до поднятия занавеса на концерте в честь 140-летия остается два дня. Вся школа в радостном возбуждении, только в ужасных Копях Мифии все идет как обычно. С недавних пор к крепкой команде — Блюдигер Эксехенд (В. Хироу), Тотонатотон Могучий (Б. Шэмблз) и Барг-Карлик (Г. Лафайет) — примкнул, включившись в охоту на легендарный Ониксовый Амулет, сумасбродный новый товарищ, Меджисто-Эльф (Дж. Спроук), обладатель знаменитого Щита Стикса, который способен переносить своего хозяина через самые бурные потоки. Сегодня неустрашимый отряд вскрыл таинственную Кварцевую Каску, но внутри обнаружился неприятный сюрприз — целая свора Адских Червей, изголодавшихся по мясу, которые набрасываются на незадачливого Меджисто-Эльфа!

— Так кто эльф?

— Ты — эльф, — хором отвечают четыре рассерженных голоса.

— А, ну ладно.

Тотонотатон, Блюдигер и Барг доблестно приходят на помощь своему злополучному другу-эльфу, предав Адских Червей смерти ударами алебарды (орудие поражающего действия 2d6), палаша (1d10) и кремневой пики (3d4). Но на пути нашей доблестной команды — новое препятствие: подземная река, слишком яростная, чтобы можно было переправиться через нее обычными средствами, да еще с подвесным мостом, поднятым на другом берегу!

— Ого! А как же мы ее перейдем? — удивляется Меджисто-Эльф.

— Река слишком бурная, пересечь ее обычными средствами не удастся, — повторяет Вальдор Властитель Подземелий (Л. Рекстрот).

— Ого, — снова говорит Меджисто, качая головой.

— Обычными средствами, — выразительно произносит Вальдор.

Остальные члены группы обмениваются молчаливыми взглядами.

— М-м-м, — произносит Меджисто.

Барг-Карлик проводит ладонью по лицу и трет себе виски.

— Щит! — выкрикивает наконец Блюдигер Эксехенд, надеясь продвинуться хотя бы на десять шагов вперед в своем поиске, пока не закончился обеденный перерыв. — Щит Стикса! Вся надежда только на него — он ведь способен перенести нас через любой поток!

— Отлично, — говорит Меджисто. — У кого же он?

Похоже, что неразлучные товарищи вот-вот если не расстанутся, то, по крайней мере, выскажут кое-что, о чем, возможно, потом пожалеют, — но тут дверь распахивается, и врывается Рупрехт Ван Дорен. Джеф давно уже не видел, чтобы Рупрехт куда-нибудь врывался, но, пожалуй, он не слишком удивлен: в глубине души, где затаился крошечный амулет надежды, он всегда знал, что когда-нибудь его тучный друг стремительно ворвется или в эту, или в другую дверь, с маниакально поблескивающим лбом, говорящим о том, что что-то готовится. И в то же время — кто бы мог подумать, что его первыми словами будут:

— Нам нужно найти Денниса — живо!

По дороге в парк Рупрехт излагает свой новый план. Маниакальный блеск и на этот раз не обманул: это большой, просто колоссальный план, с таким множеством сложных научных элементов, что Джеф почти сразу же перестает понимать, о чем речь. Но он слишком взволнован, чтобы расстраиваться из-за этого, потому что все это очень напоминает прежние времена; и когда они спускаются по склону холма к озеру, где стоит и курит Деннис с приятелями-курильщиками, он чувствует, что внутри него бурлит и шипит какое-то большое, желтое, теплое предвкушение, совсем как таблетка витамина C в стакане воды.

Но Деннис совсем не рад их видеть.

— Чего вам нужно? — спрашивает он.

— Послушай, Деннис. У Рупрехта потрясающий план!

— Да? А я даже слушать о нем не желаю, — заявляет Деннис, вытаскивая из кармана новую сигарету и вставляя ее в рот.

— Но ты тоже участник этого плана! И весь ваш квартет!

— А мне плевать! — орет Деннис. — Оставьте меня в покое! Вы что, не видите, я курю?

— Я думаю, мы сумеем передать сообщение Скиппи, — говорит Рупрехт.

Деннис делается мертвенно-бледным и опускает руку с зажигалкой.

— Что? — переспрашивает он.

— Музыка, — поясняет Рупрехт. — Есть свидетельства, говорящие о том, что музыка различного рода проникает в высшие измерения…

— Деннис, он собирается использовать Волновой Осциллятор Ван Дорена!

— Да я не о том, — перебивает и перекрикивает его Деннис. — Что вообще за херня?

Рупрехт, сбитый с толку, неуверенно смотрит на Джефа.

— Скиппи умер, Рупрехт. — Эти слова появляются в столбе замогильного белого дыма. — Мы, кажется, уже проходили все это?

Рупрехт принимается рассказывать об историческом прецеденте, но Деннис его обрывает.

— Да что с тобой такое? — говорит он, и надутые губы — единственная часть его тела, которая не дрожит. — Скиппи больше нет, почему ты не оставишь его в покое?

— Но, Деннис, — вмешивается Джеф, — понимаешь, он просто находится теперь в скрытом измерении. Ну, помнишь те сказки, о которых нам на уроке ирландского рассказывали?

— Джеф, да ты хоть понимаешь, о чем он говорит? — напускается на него Деннис. — Ты сам хоть чуточку в этом разбираешься?

— Нет, — признается Джеф.

— Ну, тогда я тебе объясню, — говорит Деннис. — Все это — полная чушь!

— Но ты ведь даже не стал слушать!

— А мне и не надо ничего слушать! Все, что он всегда нам рассказывал, — полная чушь. Замок на Рейне, домашний учитель, выписанный из Оксфорда, магический портал… Сказки — ты же сам сказал. — Он бросает сигарету и давит ее ногой.

Рупрехт — отрешенно, не мигая, — говорит:

— Это может правда сработать.

Деннис смеется:

— Ты врешь — и сам не замечаешь! Ты уже сам не можешь отличить правду от лжи!

— Нет, это правда. Я знаю. Но это должно случиться завтра вечером. Концерт — наш единственный шанс.

— Хрен тебе, фон Минет! Ступай ищи другого дурака для своего идиотского плана!

И, развернувшись на 180 градусов, Деннис уходит обратно к Найеллу и другим курильщикам.

Джеф закрывает лицо ладонями.

— Пожалуйста, — говорит вдогонку Деннису Рупрехт.

Деннис оборачивается:

— Кретин, да что ты хоть собираешься сказать Скиппи? Что ты ему такого можешь сказать сейчас, чего не сказал раньше — когда был слишком занят тем, что доказывал всем, какой ты великий ученый, а?

Рупрехт как-то обмякает всем своим грузным телом, его второй подбородок проваливается в третий и четвертый. Деннис долго смотрит ему в глаза, а потом говорит:

— Да ну тебя к черту. — И уходит.

Рупрехт смотрит ему вслед с выражением муки на лице, как будто и Деннис сейчас тоже скроется за завесой; губы его дрожат от слов, которые он никак не может заставить себя произнести, — а потом наконец лающим голосом, будто выстрелив, он выкрикивает:

— У меня не было домашних учителей!

Деннис останавливается.

Рупрехт стоит в оцепенении, как будто сам не знает, откуда вылетели эти слова. Но потом неохотно продолжает:

— У меня не было домашних учителей. Ты прав, я это выдумал. Я учился в школе-пансионе в Роскоммоне. Родители перевели меня в Сибрук после того, как я… после того… — Он делает глубокий вдох. — Однажды после плавания, в душе, у меня случилась эрекция.

Море докатывается до них будто порывами — шквалами белого шума, который обрушивается на берег огромными валами пустоты.

— Просто так вышло, — мрачно заключает Рупрехт.

Он опускает голову, садится в траву.

Деннис все еще не оборачивается. Он долго молчит; а потом Джеф замечает, что у него трясутся плечи. Через секунду, заглушая ветер и волны, он издает первый смешок.

— Эрекция в душе… — Он запрокидывает голову и хохочет. — Эрекция в душе…

Он долго смеется; он смеется и смеется, перегибаясь пополам, и заливается слезами от смеха. Потом он умолкает, поднимается и пристально смотрит на Рупрехта. Умоляющие глаза Рупрехта, утопающие в тесте его пряничного лица, похожи на блестящие пуговицы.

— Ах ты дурачок, — говорит наконец Деннис. — Бедный дурачок.

В тот же день по всей школе разносится слух, что Ван Дорен и его квартет снова включены в концертную программу. Церемониймейстер Титч Фицпатрик даже сам видел, как это происходило: он находился в Юбилейном зале, репетировал свою речь, когда туда вошел Рупрехт и остальные. Вопреки рассказам некоторых, не было ни слез, ни объяснений, ни даже оправданий: Рупрехт просто сообщил, что они снова готовы выступать, если для них еще есть место в программе. Есть ли для них место? Конни набросился на него и стал душить в объятиях. Ну совсем как в той притче из Библии, где парнишка возвращается невесть откуда и в его честь закатывают пиршество, хотя он непутевый малый.

Поймите его правильно: Титч — большой поклонник Рупрехтовой игры на валторне. Но после всего, что произошло, можно все-таки усомниться: а разумно ли позволять ему вот так запросто возвращаться? Не то чтобы Титч чересчур кичится, просто, по его мнению, Рупрехт не проявил должного понимания самого духа этого Юбилейного концерта в честь 140-летия школы. Да и, самое главное, — разве квартет сумеет подготовиться как следует? Ведь концерт уже завтра! Завтра!

Конни все эти соображения высказывать бесполезно: он скачет по комнате, будто влюбленный. Потому-то Титч взял это на себя — в качестве церемониймейстера устроил «закрытое прослушивание» номера, который готовит квартет. И что же? Шум, долетающий из-за двери репетиционного зала, вовсе не похож на классическую музыку. Или все-таки немного похож? Да, но те части, что похожи, постоянно тонут в совсем других частях — тех, что звучат так, будто взрывается Звезда Смерти. А еще, пока он сидит в своем укрытии в алькове, он видит, как мимо проходят Марио с Найеллом; они волокут в зал, где идет репетиция: а) компьютер и б) что-то вроде спутниковой тарелки…

Все это очень подозрительно, очень дурно пахнет, и Титч решает немедленно доложить обо всем, что слышал и видел, непосредственно наверх, то есть мистеру Костигану.

— Видишь ли, Фицпатрик, мы сейчас очень заняты…

— Вижу, сэр, но это важно.

И он излагает свои опасения по поводу восстановленного в своих правах квартета и сообщает о странных шумах, доносящихся из репетиционного зала…

— Звезда Смерти? Фицпатрик, ради бога, что ты такое…

Но тут звонит телефон.

— Костиган… Да, да, Джек Флаэрти, старый негодник! Как ты там, старина? Как там дела в нефтехимии? Мне говорили, вы там загибаетесь… Ха-ха, нет, конечно, мы тут в субботу затеваем небольшую вечеринку…

Кресло крутится и разворачивается в другую сторону. Титч стоит на месте, чувствуя себя брошенным, а потом замечает, что из другого конца комнаты на него глазеет брат Джонас.

— Что тебя тревожит, дитя мое? — спрашивает он своим вкрадчивым и влажным африканским голосом.

Титч смотрит сначала на маленького черного священника, потом — на и.о. директора, который болтает по телефону, положив ноги на стол. Он усмехается:

— Ничего, брат, это не важно.

И он выходит из кабинета. Если им угодно игнорировать церемониймейстера — что ж, они получат по заслугам.

Джеф думал, что труднее всего залучить обратно в квартет будет не Денниса, а Джикерса; в глубине души он сомневался, нужно ли Рупрехту сразу выкладывать ему всю подоплеку, связанную с сеансом и экспериментом, — ведь Джикерс всегда был таким строгим малым, не склонным ни к каким сеансам и экспериментам, да еще под таким-то родительским присмотром! Но, к удивлению Джефа, Джикерс согласился на все не раздумывая; похоже даже, ему особенно понравился элемент тайны, как будто он только и ждал подобного секретного мероприятия, чтобы с головой в него погрузиться. Однако это вовсе не означает, что репетиции проходят гладко.

— Нет, звучит неправильно.

Трое второстепенных участников квартета Ван Дорена уже в энный раз с выражением муки на лице опускают свои инструменты.

— Да звучит оно как и всегда звучало. А чего тебе нужно? Как оно, по-твоему, должно звучать?

Но вот тут-то и загвоздка: Рупрехт сам не знает. Он затуманенным взглядом смотрит в свои ноты. Математические и музыкальные значки бессмысленно мельтешат и перед ним, будто символические блохи, скачущие по странице. Они проторчали здесь, кажется, уже сто лет, играя Пахельбеля снова, снова и снова, пока наконец он не начинает звучать у них в ушах даже тогда, когда они не играют; поэтому, когда Джеф в очередной раз заговаривает о том, что, черт возьми, напоминает эта музыка, — Деннис сердито обрывает его:

— Идиот! Да она же саму себя тебе и напоминает! Напоминает тебе о том, что ты уже тыщу мильонов раз ее слышал!

— Нет, не думаю.

— Уж поверь мне.

— Тихо! — Рупрехт стучит дирижерской палочкой по Осциллятору. — Давайте еще раз попробуем.

Они пробуют еще раз. По мнению Джефа — которое, будучи мнением музыканта, играющего на треугольнике, не слишком многого стоит, уж разумеется, меньше, чем мнение Джикерса или Денниса, — играют они неплохо, особенно если учесть, что они на две недели совершенно забросили репетиции и что валторна Рупрехта выглядит так, как будто по ней проехал грузовик. Эти сладостно-грустные ноты медленно скользят и кружат вокруг них — дерр… дерр… дерр… дерр… бом… бом… — Черт возьми, Деннис не прав, эта мелодия напоминает ему вовсе не саму себя! Но что, что же, черт возьми? Это просто сводит его с ума… ага, стоп, тут вступает его треугольник… дзынь!

— Стойте, стойте… — Рупрехт, который играл задрав ухо кверху и так сморщив лицо, что его лоб напоминал какую-то карикатурную гармошку, поднимает руку.

— Что? — Деннис вымотан до предела. — Что не так на этот раз?

— Все время как будто чего-то недостает, — с несчастным видом жалуется Рупрехт, хватаясь за волосы.

Все в комнате обмениваются перекрестными взглядами. Время идет.

Дерр… дерр… дерр… дерр, проигрывает в голове Джеф.

— А может быть, — медленно говорит Джикерс, — просто будем опять по-старому играть?

Бом… бом… бом… БОМ…

— Ну, мы-то все равно будем знать, что это для Скиппи, и, понимаешь, это все-таки представление будет…

— Это Бетани! — выкрикивает вдруг Джеф.

Все изумленно смотрят на него.

— Извините! Просто до меня только сейчас дошло, что мне напоминает эта пахельбельская штука. Ту песню Бетани! Ну помните, ту песенку, которую Скиппи все время крутил? После свидания с той девчонкой? Так вот, если прислушаться, мотив-то один и тот же! Извините, — повторяет он, видя, что все буквально буравят его глазами, а потом спрашивает: — Что такое?

Вечер пятницы в Резиденции. Почему все называют это Резиденцией и ведут себя так, будто это дорогой отель? Но находиться тут, внутри, — это все равно что оказаться в самом скучном на свете фильме ужасов, ведь дом полон зомби с огромными пустыми глазами и серыми лицами, они следят за тем, как ты спускаешься по лестнице, и смотрят на тебя, когда ты роешься на полке с журналами, выискивая еще не читанный, а когда они движутся, то похожи на живых мертвецов, они шаркают по ковру в цветочек со скоростью ноль километров в час, и руки у них висят вдоль туловища, будто старые веревки, а джинсы «Прада» болтаются на их тощих задницах, но что хуже и гаже всего — пахнет у них изо рта так, как будто внутри что-то гниет. Вот потому-то Лори почти не выходит из своей комнаты — только когда нужно пойти на гимнастику или в Группу. Она лежит на кровати, прижимая к груди Лалу. Слезы текут сами по себе — ей не грустно.

Ее комната действительно напоминает гостиничный номер — тут стоят свежесрезанные цветы, на кровати покрывало с оборками, и хотя телевизора нет, зато можно писать в тетрадке, которую выдали специально для того, чтобы записывать туда свои мысли, а еще можно просто сидеть у окна и смотреть через прутья решетки в сад. Некоторые девочки — здесь одни девочки — живут тут уже несколько месяцев или даже дольше. Большинство из них больны серьезнее, чем Лори, но они смеются, когда Лори говорит им, что не задержится здесь надолго. Некоторые из той же школы, что и она, из классов постарше или помладше, других она раньше видела в торговом центре или в церкви, а еще кто-нибудь оказывается чьей-нибудь сестрой или бывшей лучшей подругой. Тут есть одна девочка, с которой Лори несколько лет назад занималась в балетном классе, она всегда была такая красавица, как прекрасный танцующий цветок. А теперь она выглядит так, как будто какой-то вампир высосал из нее всю кровь. Некоторое время Лори очень жалела ее и пыталась с ней заговорить, а потом выяснилось, что эта девочка всем рассказывала, будто Лори пришла к ней в комнату ночью и пыталась потрогать ее.

В этой Резиденции все практически точно так же, как в школе: та же стервозность, те же клички и все девчонки тайно соревнуются друг с другом — кто же из них самая худая. В Группе они борются за внимание доктора Полларда — посасывают пальцы, закидывают ноги туда-сюда, исподтишка меряют друг друга взглядами (ха-ха!), пока он разглагольствует о самооценке, как это жалко, как убого, все равно что наблюдать за скелетами, которые стараются быть соблазнительными, а ведь ты буквально слышишь, как они костями гремят, — она записывает в тетради: жуть. Доктор Поллард — настоящий болван, он носит какие-то дурацкие рождественские свитера, а про самооценку знает только потому, что читал о ней в книжках, но все равно эти девицы пускают слюнки, как будто он — последний кусочек шоколадного торта, который они все равно выблюют после того, как съедят. Пожалуй, только на занятиях Группы Лори по-настоящему и жалеет о том, что перестала быть красивой. Тогда бы она показала этим шлюшкам, как это делается: она бы просто намотала доктора Полларда себе на палец, а потом встала бы и ушла, а у двери повернулась бы и послала ему воздушный поцелуй: Мечтай дальше, дуралей!

Вчера маме позвонила та женщина из модельного агентства и просила ее не беспокоиться, они могут перенести интервью — проведут его, когда Лори станет лучше. Такое часто происходит, сказала она, тут важно вовремя вмешаться, пока цвету лица не нанесен непоправимый вред. Когда мама рассказала ей об этом, Лори бросилась ее обнимать. Ах, Лори, поправляйся быстрее! Не упускай шанса, какого у меня никогда не было! Лори страшно не хочется ее огорчать, она почти готова выздороветь поскорее только ради того, чтобы пойти на это интервью и снова обрадовать маму. Но вот странное дело — ей теперь совершенно все равно, станет она моделью или нет. Она вообще не помнит, чтобы когда-нибудь хотела стать моделью! И кажется, что очень многие вещи происходили как будто не с ней, а с кем-то другим, туманным и почти незнакомым.

Она здесь уже почти две недели. В основном все нормально, только иногда, посреди ночи, вдруг слышны сирены — это звук такой громкий и резкий, что она в холодном поту привстает на постели, а потом, когда на следующее утро просыпается, выясняется, что кого-то увезли. И слышишь, как нянечки говорят: бедняжка, она на пороге смерти, и ты представляешь себе этот Порог — он черный-пречерный. Но вот, пожалуй, и все, о чем ты думаешь, типа, да, этот Порог очень страшный, но слово сирена напоминает ей о сказочных поющих девушках, так что, когда она пугается своего Плана и того, что ей тоже предстоит переступить через этот Порог, она так и представляет себе это: приходят поющие девушки, берут тебя за руку и уводят отсюда. И она снова чувствует себя счастливой, потому что знает, что скоро они за ней явятся (быть может, даже сегодня ночью!).

Расскажи мне о Дэниеле, Лори. Доктор Поллард сидит на вращающемся стуле, а она — на пуфе, набитом шариками. На его окне нет решеток. На улице идет дождь — и как это дождь не затопит все, не превратится в море и не вломится сюда через стекло? На волосах у доктора Полларда блестит какой-то лак — наверное, он брызгается им, чтобы не видно было, что он уже начал лысеть.

Ты ведь вскоре после его смерти стала испытывать эту тягу к саморазрушению? И пристрастилась к таблеткам для похудения?

Лори закатывает глаза: как же скучно объяснять все это заново! Она это уже тысячу раз всем объясняла, это вообще никак не связано с Дэниелом, она начала принимать таблетки, потому что думала, что забеременела. Но когда оказалось, что она не беременна и все снова становится нормально, даже нет — лучше, чем просто нормально, она собиралась стать топ-моделью, она танцевала с Джанин с «Л. А. Найтс» и поцеловала мальчика, он шестиклассник и был на стадионе Теренуре! Она смотрела в будущее, она могла бы перестать принимать эти таблетки, если бы хоть на секунду задумалась…

Так почему же ты этого не сделала?

Почему я чего не сделала?

Почему не перестала принимать таблетки?

Она вздыхает, она ерзает на пуфе, снова закатывает глаза — ну вот как все это объяснить? Ведь ничего особенного не было. Просто она начала кое-что замечать.

Что именно?

Ну, разные вещи. Глупости. Все это глупости, даже нет смысла говорить об этом.

Приведи мне хотя бы один пример.

Ну ладно. Вот, например, мама стала покупать ей всякую одежду для этого интервью с модельным агентством, ну вот прямо-таки каждый день шла и покупала какую-нибудь новую тряпку, хотя накануне они вроде решили, что та, прежняя, ей подходит. Или не одежду, а что-нибудь другое — туфли-лодочки, тени для век, сумочку, кошелек, босоножки — примерь-ка, Лори, примерь их с тем, а потом примерь вон то с этим, ого, а как насчет вот этого? Маме хотелось, чтобы Лори произвела впечатление, вот и все, просто это стало слегка надоедать ей, а папа тем временем покупал себе разные домашние костюмы, а еще новое оборудование для спортзала, правда новую пристройку еще так и не доделали, так что все это просто складывали в картонных коробках в прихожей, такие огромные кучи коробок, которые выпирали, как папины новые мускулы, да и сама Лори, хоть и замечала, что ей это надоело, продолжала постоянно что-то покупать — в торговом центре по субботам, на карманные деньги, которые давала мама, чтобы поднять ей настроение, покупала косметику, журналы, браслеты, трусики, майки и всякие штуки, которые как будто сами оказывались у нее в руках в пакетах, и вот уже стало казаться, будто дом разбухает от вещей, с каждым днем их становилось все больше и больше, больше и больше, большеибольше, большеибольше, большеибольшебольшеибольшебольшеибольшебольшеибольше, будто это плодились миллионы кишащих сперматозоидов, они громоздились и толкались, и ей уже стало страшно, что когда-нибудь они ворвутся к ней через дверь и придавят к стене! И единственный способ спастись — это принимать таблетки, потому что они помогут ей освободить немного места, откроют для нее новое пространство, куда она сможет ускользнуть и отдышаться. Ну, ей как бы казалось, что если она сама станет сжиматься, тогда для нее найдется больше места, понятно?

Хорошо, Лори, очень хорошо.

Вот поэтому комната Лори здесь практически пуста — она попросила вынести отсюда почти всю мебель, а почти все цветы и подарки, которые ей сюда приносят, она просит нянечек относить вниз. Из вещей, взятых из дома, с ней только Лала (на подушке) и альбом вырезок с Бетани, а когда папа приходит навестить ее, она часто притворяется спящей, отвернувшись лицом к окну, а он сидит тут рядом и листает какой-нибудь журнал типа «Мужское здоровье», бессознательно сгибая и разгибая мышцы.

Знаешь, Лори… Доктор Поллард вращается на стуле… В том, что ты чувствуешь, нет ничего необыкновенного. Когда ум человека находится в таком ранимом состоянии, самые простые факты повседневной жизни начинают потрясать его. А отказ от еды — это довольно частая реакция на такое потрясение. Мы начинаем воспринимать еду как звено, связывающее нас с физическим миром. Отказываясь от нее, мы пытаемся как бы отделить себя и свое тело от того, что нам представляется разрушительным вторжением этого внешнего мира. Но, что парадоксально, такой акт самоутверждения может нанести нам величайший вред.

Он закидывает ногу на ногу, и ей становятся видны его отвратительные белые волосатые голени. Лучше бы ее консультировал мистер Скотт, учитель французского! Она воображает, как он сидит у ее кровати и читает ей французские стихи, объясняя ей слова и образы: elle est debout sur mes paupi res, et ses cheveux sont dans les miens…[37]

Достижение зрелости, говоря языком психологии, заключается в осознании и приятии той мысли, что мы просто не способны жить независимо от мира и потому должны научиться жить внутри него, со всеми вытекающими из этого компромиссами.

…и он бы не задавал ей никаких вопросов, поэтому она сама бы ему рассказала, каково это — быть человеком, который обречен на гибель, который сделал самое плохое, что только можно себе представить, чья жизнь превратилась в цепочку сплошного вранья, среди которого она и живет, будто попавший в западню призрак, и ей хочется исчезнуть исчезнуть исчезнуть…

Ш-ш, сказал бы он и обнял бы ее. И просто так подержал бы некоторое время… И уж конечно, у него не было бы таких ужасных волосатых голеней.

Она понимает, что доктор Поллард только хочет помочь ей, но было бы гораздо легче, если бы он оставил ее в покое! Ей хочется как-то объяснить ему, что она совсем не чувствует себя плохо! Что она сама прекрасно понимает, что делает, да, это звучит странно, она понимает, но дело в том, что чем больше она худеет, тем лучше себя чувствует — как будто она стоит на горе, которая вырастает из земли и возносит ее все выше и выше, к облакам, прочь от всех этих рук, которые хотят вцепиться в нее, схватить ее. Она не против, когда ее приходят навестить девочки, они даже не в силах скрыть отвращения или злорадства, когда видят, как она теперь выглядит, а когда является Джанин и устраивает ей эту сцену с исповедью, когда рассказывает Лори все про себя и Карла, то Лори даже нисколько не сердится. Она наблюдает за тем, как Джанин рыдает и трет глаза кулаками, всхлипывая: ах, Лори, мы просто не могли удержаться, мы влюбились друг в друга, — наблюдает за ней, как будто за каким-нибудь насекомым или еще какой-то козявкой, которая упала на спину или барахтается в канаве. Она совсем не сердится, она не рассказывает Джанин, что Карл до сих пор шлет ей эсэмэски, хотя может себе представить, что можно было бы об этом сказать и порадоваться тому, как это огорчит Джанин. Потому что ей кажется, что Карл — это что-то такое, что было уже сто лет назад, и она сейчас вообще не понимает, как это ей могло хотеться, чтобы он или еще кто-нибудь прикасался к ней. Да и Джанин — и она, и многое другое словно уже давно осталось далеко позади. С каждым днем она становится все свободнее, свободнее от самой себя или от того, что видели в ней люди. А скоро она окончательно освободится, станет свободной, как ветер.

Внутри Лалы — таблетки, которые она купила своими поцелуями у Карла. А теперь они станут поцелуями для нее самой, поцелуями, которые будут говорить ей: я люблю тебя, Лори. Кто еще ее поцелует — со вкусом смерти на губах? Этот вкус на самом деле скрыт во всем, и теперь она все время его ощущает. Но еще немного — и ей больше никогда не придется чувствовать никакого вкуса. План готов — новый План, ее План, — поющие девушки уже спешат ей навстречу. Они придут вместе с ветром, напевая: Лори, Лори, — и она, танцуя, уйдет вместе с ними, грациозная, как балерина… О, да она, кажется, уже слышит их шаги? Кто-то зовет ее по имени? Кто-то там, прямо под ее окном? Но, откинув занавеску, она видит, что фигура, стоящая внизу, — это вовсе не девушка. И уж точно не худая.

Говарда поражает, насколько легко он теряет нить времени, лишившись лязга школьного звонка, который раньше нарезал его день на сорокапятиминутные ломти. Кажется, темнота наступает чуть ли не сразу после того, как он встает с постели; он быстро пристрастился к телевизору, чтобы хоть как-то уцепиться за реальность, и всякий раз, когда отключается электричество, в первую секунду кромешной темноты, пока глаза еще не успевают адаптироваться, он испытывает ужас, словно отключили не электричество, а его самого.

Вчера к нему домой явился Финиан О’Далайг с открыткой, на которой расписались все сибрукские преподаватели. Вначале Говард решил было, что это делается ради него — что-то вроде сбора подписей в его поддержку. Но, конечно же, ошибся: открытка предназначалась Тому Рошу. Во время концерта должно было состояться торжественное вручение награды за все годы его преданного служения Сибруку. «Я подумал, что вас нельзя обойти», — сказал О’Далайг. «Благодарю вас», — отозвался Говард. Он вписал свое имя, найдя свободное место; немного подумав, на этом и остановился.

Торжественное вручение награды за годы преданного служения Сибруку! Сегодня, по пути домой из супермаркета с грузом пива, продававшегося со скидкой, Говард остановил машину возле полицейского участка. И просидел пять минут на холоде. А потом передумал и поехал домой.

Он рано начинает пить — и, по мере того как приближается роковой час концерта, совмещает это занятие с робкой попыткой протеста против ползучей энтропии, которая завладевает домом. Больших успехов ему достичь не удается; вскоре он уже сидит на полу с полной коробкой разных памятных вещиц, связанных с Хэлли: это и фотографии, и программки из кинотеатров, и планы музеев разных заграничных городов, — все это рассыпано вокруг Говарда по полу. Такое в последнее время происходит нередко. Чем слабее он ощущает связь с настоящим, тем отчетливее делается прошлое — которому он давно уже просто позволял исчезать где-то позади, будто пенному следу на воде, который заглатывает бесконечный холодный океан всех проживаемых на свете жизней; это ощущение лишь усиливается, когда выключается электричество и ему приходится зажигать свечу, чтобы как-то добавить яркости гаснущему дневному свету. Говард ничего против этого не имеет: напротив, он охотно провел бы так остаток жизни, мысленно заново посещая любимые уголки города, праздники, вечеринки друзей. Ему бы хотелось только, чтобы и Хэлли была рядом, чтобы он мог сказать ей: слушай, погляди-ка — ты помнишь такого-то и такого-то? И услышать ее ответ: да-да, вот так все и было.

А потом он находит в глубине буфета ее камеру — ту волшебную летнюю видеокамеру, описание которой она составляла пару месяцев назад. С каким-то ликованием, зная, что там, внутри, хранится ее подвижный образ, Говард включает камеру, и вот, спустя несколько мгновений, появляется она, Хэлли, которая в тот день сидела на кухне с сигаретой в руке, а свет на нее падал сбоку. Когда он смотрит на ее мерцающее лицо на экране, сердце у него подпрыгивает; а потом сжимается: милая сценка разрушается, необъяснимо и непоправимо, выливаясь в ссору. Онемевшими пальцами он жмет на повтор, снова просматривает этот клип, наблюдает за тем, как разворачивается их разговор, слышит, как она просит забыть об этом, переменить тему. И даже на крохотном экранчике видно, как въелась в ее лицо печаль. Это твоя работа, Говард.

В голове у него все лязгает, будто звонок. Он выключает камеру и откладывает ее в сторону. Он сгребает в кучу фотографии и программки, но коробка выскальзывает из рук, и ее содержимое, столько дней так старательно и неудачно вспоминавшееся, разлетается по всему полу, будто дети-сиротки, вырвавшиеся из погреба великана-людоеда. Говард вскрикивает, нагибается, чтобы собрать все эти листки и снимки, но на этот раз умудряется обжечь локоть горящей свечой. Черт возьми! Черт! Скрежеща зубами от ярости, Говард выпрямляет пальцы и сует руку прямо в пламя ладонью вниз. Он держит ее там столько, насколько хватает сил, а потом еще чуть-чуть дольше, пока в голове не остается уже ни единой мысли, и еще немножко. По щекам текут слезы, под веками искрятся молнии. Боль ошеломляет его, как будто под этим миром обнажается еще один, новый мир — сырой, яркий и трепетный. Воздух наполняется запахом жареного мяса. Наконец он с воплем отдергивает руку и, пошатываясь, идет в ванную.

Вся кисть теперь обездвижена, такое ощущение, что на руку пересадили какую-то постороннюю материю, привили кусок огня или чистой боли. Когда он подставляет ее под холодную воду, все тело сотрясается, будто его ударили — как рыцаря, которого ударил копьем соперник на турнире, или как будто внезапно столкнулись две волны — материя и антиматерия. Он даже забывает о том, как мучительна боль, насколько она буквальна и лишена всякой иронии. Он стоит и всхлипывает, а вода буравит его плоть, мука отдается у него в ушах резким звуком, как сигнал тревоги. Однако сознание, как бы поднявшись над всей этой сценой, вдруг становится кристально ясным.

Парковка украшена сине-золотыми китайскими фонариками — милый штрих, это идея Труди. С верхней площадки лестницы, ведущей в спортзал, и.о. директора Грег Костиган наблюдает за прибытием гостей: они вылезают из своих машин, облаченные в смокинги и длинные элегантные платья, и вместо всегдашнего шума, состоящего из сочных возгласов и междометий, в школьном дворе слышен сдержанный, полный достоинства тихий гул голосов. Он тоже виден им — обрамленный сияющим дверным проемом зала, поджидающий их там, чтобы приветствовать, подобно (как ему кажется) капитану — капитану корабля. Старого доброго корабля «Сибрук».

Глядя на такое великолепие и благопристойность, неизбежно вспоминаешь такое выражение, как отстаивать честь. Сам Грег первым бы признался, что в последние несколько месяцев управлять судном «Сибрук» было ох как нелегко! История с Джастером, ухудшение дисциплины, плохие выступления регбистов — в такие смутные времена большинство людей, оказавшихся на его месте, предпочли бы залечь на дно, переждать бурю, а не устраивать таких заметных, рискованных мероприятий. Но и.о. директора Грег не из тех, кто боится непогоды. Чтобы остановить процесс разложения, требовался смелый жест — что-то масштабное, броское, экстравагантное, чтобы сплотить акционеров и в целом повысить доверие к предприятию. Потому что школа — это не только корабль, это еще и рынок, а когда на рынке царит доверие и уверенность, то уже не так важно, если за сценой случаются небольшие технические заминки.

И такое решение — по крайней мере до сих пор — было на сто процентов оправдано и поддержано. Сегодня в вестибюле царит атмосфера великолепия — такого, какое невозможно купить. Среди родителей — а их, кстати, набилась полная школа, что тоже подтверждает и оправдывает его решение относительно продажи билетов, — попадаются, так сказать, «лучшие экземпляры» Сибрука, несколько знаменитостей последних тридцати лет: это и спортсмены, и промышленные магнаты, и представители прессы, — словом, сливки ирландского общества. Приехало множество народа — и очередное свидетельство того, какие крепкие связи создаются здесь, в Сибруке: все это Грег объясняет Фрэнку Харту, выпускнику 68-го года, полузащитнику сборной Ирландии по регби в 1971–1978 годах, а ныне крупному застройщику и мультимиллионеру.

— Причем не важно, когда вы окончили колледж — пять лет назад или пятьдесят пять. Вы всегда будете членом этой семьи. А в современном мире это редкость, она дорогого стоит.

— А отец Ферлонг будет сегодня? — спрашивает Харт.

— Хотелось бы, Фрэнк, очень бы хотелось. Потому что этот вечер устроен и в честь него, это дань благодарности ему и его предшественникам за великий дар образования, которое они давали стольким поколениям ирландских мальчишек! К сожалению, он еще недостаточно окреп, чтобы покинуть больницу, и нам остается только сокрушаться об этом.

— Ну, зато для вас — полная свобода действий, — острит Харт.

Грег деланно смеется.

— Нелегкая это задача — влезть в такую шкуру! — замечает он.

Разумеется, Фрэнк Харт абсолютно прав: этот концерт по случаю 140-летия школы знаменует смену караула. Наверняка теперь даже сами монахи ордена Святого Духа должны понимать, что их время прошло. В наши дни уже не спрячешься за распятием: всякому, кто решился бы влезть в тесную, несколько изнеженную шкуру Десмонда Ферлонга, пришлось бы неизбежно считаться с реалиями двадцать первого века. Разве самому Десмонду Ферлонгу пришло бы в голову устроить трансляцию концерта в честь 140-летия в прямом эфире на всю страну? Или тем более подавить в зародыше потенциальный скандал, который мог бы погубить всю школу? Грег нутром чует, что на этот раз мало просто сидеть на традиционном африканском стуле и наблюдать за тем, как в аквариуме снуют рыбки. И сами святые отцы прекрасно это понимают.

Так что в каком-то смысле это грустное событие — продолжает он развивать эту мысль в воображаемой речи, которую он произносил бы в зале примерно такой же величины, подобным же образом наполненном видными представителями общества, — ведь это событие знаменует окончание целой эпохи. Но в других отношениях это событие радостное: ведь оно доказывает, что хоть святые отцы и уходят и в прямом, и в фигуральном смысле, их ценности продолжают жить. И пускай люди, поддерживающие эти ценности, носят костюм с галстуком вместо пасторского воротничка и ноутбук вместо Библии, и пускай тот мост, который они будут строить для сплочения разных групп людей, будет называться не «Богом», а «объединяющей моделью бизнеса». Но пусть эти внешние атрибуты изменятся — сами ценности останутся прежними: это такие сибрукские ценности, как верность, порядочность, и разные другие.

Да, в самом деле, оглядывая сцену — возвышающуюся аудиосистему, звукоинженера за рабочим столом, первого (из двух) операторов, обводящего камерой публику, транспаранты и знамена (заказанные в последний момент на стороне, вне школы, потому что работы художественной мастерской оказались выполнены на редкость халтурно: потрепанные края, неровные буквы, вопиющая опечатка — «Хритос» вместо «Христос», и т. д.), публику, с интересом рассматривающую бело-синие, отороченные золотой каймой конверты, заранее положенные на сиденья и скрывающие волнующую новость о скором выпуске аффилированной с Сибруком кредитной карточки, — Грег думает о том, что сегодняшний вечер не пойдет ему во вред, нет, не пойдет. Нужно только смотреть в оба и следить за тем, чтобы ничего вдруг…

— Ага, вон кого нелегкая принесла! — Грег мгновенно проскользнул через толпу, чтобы подскочить к человеку в мятой одежде, затеявшему спор с билетером у двери. — Говард, просто невероятно: вы — здесь! Чем могу помочь?

Говард, раскрыв рот, смотрит на него и удивленно моргает:

— Я… э… Ну да, я хотел бы пойти и посмотреть представление.

— У него нет билета, — упрямо говорит мальчишка-билетер.

— Ах, черт возьми, какая жалость… Боже мой, Говард, что это у вас с рукой?

На руку бывшего учителя истории намотано чуть ли не четверть мили не слишком чистого бинта. Он, глядя Грегу куда-то в диафрагму, начинает бормотать что-то о несчастном случае, который произошел, когда он готовил жаркое по-китайски.

— Вы не обращались к врачу? — прерывает его и.о. директора.

— Нет, пока нет, — отвечает Говард, по-прежнему избегая глядеть своему собеседнику в глаза.

Он что-то замышляет, соображает Грег. Когда проводишь целый день среди подростков, очень быстро приучаешься распознавать малейшие признаки интриги.

— Похоже, здесь требуется вмешательство медицины. На вашем месте я бы обратился к врачу, причем немедленно.

— Да, но… — бормочет Говард, — мне не хотелось бы пропустить представление.

Грег в знак досады ударяет кулаком о ладонь.

— Черт возьми, Говард, мне очень жаль, но у нас уже аншлаг.

Говард беспомощно таращится на него. От него исходят волны алкогольных паров.

— Но вы же не можете… Как же так…

Грег не подпустил бы Говарда и близко к этому концерту даже в том случае, если бы он не выглядел так, словно три дня провалялся в канаве вдрызг пьяным.

— Я бы с большим удовольствием, Говард… — Грег приобнимает Говарда за плечи и отводит в сторону, давая дорогу приглашенной публике, которая уже начала перешептываться и показывать на них пальцами. — Честное слово, но у нас нет ни одного свободного местечка, не вам первому приходится отказывать.

— Но ведь… — Грег почти слышит, с каким шумом работает мотор в засоренном мозгу Говарда. — Ведь я столько работал над программой, я же… Я чувствую своего рода личную причастность… личное желание…

— Я все это прекрасно понимаю, Говард. Я все это отлично понимаю. — Возле Грега уже появился брат Джонас, Грег многозначительно кивает ему. — А знаете, почему бы нам не выйти на свежий воздух, поговорим лучше об этом там?

— Хорошо, — зловещим тоном отвечает Говард, но затем поправляется: — Ну тогда, может быть, я могу быстро переговорить с Томом?

— С Томом? — Грег заботливо улыбается. — А что бы вы хотели сказать Тому?

— Хотел бы просто пожелать ему удачи. В будущем.

— Очень мило с вашей стороны, Говард, я буду рад передать ваши пожелания Тому. Но концерт уже вот-вот начнется, так что, полагаю, будет лучше, если…

— Хорошо, но может… Буквально пару слов…

— Нет, мне кажется, сейчас не время…

— Да вот же он, я вижу его — Том! А-а-а!

— Говард! С вами все в порядке, Говард?

— Я… а… уф…

— Погодите, погодите, отдышитесь хорошенько… Ну вот, на свежем-то воздухе получше…

— Что-то не в порядке, Грег? — окликает его Оливер Тэггарт, выпускник 82-го года, с лестницы спортзала.

— A-а, Олли, это ты, старина! Да нет, так, пустяки, небольшое волнение перед выходом на сцену, вот и все…

С помощью брата Джонаса Грег подталкивает Говарда немножко дальше, в кустистую тень школьного двора.

— Извините, дружище, наверно, я неловко до вас дотронулся, задел вашу несчастную руку…

Говард тяжело дышит и еле слышно что-то мямлит себе под нос. У этого малого явно какой-то крупный нервный срыв. Может, он махнет на все это рукой, бросит преподавать и избавит Грега от дальнейшей головной боли. Чертовски трудно увольнять людей в наши дни!

— Ну как, лучше себя чувствуете? Знаете что, Говард? Мне очень жаль, что вы не увидите представление живьем, но, помня о вашем участии, я пришлю вам в подарок диск с записью концерта. Что скажете?

Говард издает какое-то огорченное бульканье.

— Ну вот и молодчина. Ступайте домой и хорошенько отдохните. Брат Джонас проводит вас до ворот. Приятного отпуска.

Что бы Говард ни замышлял, теперь он признает свое поражение и, спотыкаясь, уходит в темноту, а монах следует за ним чуть поодаль. Грег продолжает улыбаться и махать рукой, пока Говард не скрывается из виду. Затем он велит Гари Тулану, стоящему у двери, тут же оповестить его, если вдруг Говард появится снова. Вот псих на его голову! Черт побери, если бы в мире существовала справедливость, то это Говарда, а вовсе не Тома Роша, следовало сослать куда-нибудь в Тимбукту!

В результате он пропускает почти всю увертюру Тирнана Марша, застает лишь самый конец. Но она удалась на славу. Выходит церемониймейстер вечера Титч Фицпатрик, мальчик с очень правильным подходом ко всему и бездной обаяния, и объявляет следующий номер: группа «Шэдоуфэкс» исполнит песню «Пинк Флойд» «Еще один кирпич в стене». Отдавшись этим распирающим, отрывистым ритмам, Грег вскоре забывает о неприятном инциденте с Говардом. Не нужны нам обученье и… Наверное, ученики удивились бы, если бы узнали, что Грег и сам когда-то был участником подобной музыкальной группы. Группа называлась «Мерзкие слухи» и исполняла как раз эту самую песню. Эй, учитель! Оставь детей в покое! И вот теперь он — исполняющий обязанности директора школы. Забавные штуки выкидывает порой жизнь.

Сверившись с программой (где фигурирует и небольшой доклад, «Хороший отскок мяча: 140 лет жизни в Сибруке», докладчик — Грегори Л. Костиган), он видит, что следующим выступит квартет со своей рекламой «ситроэна». Он ищет взглядом Конни Лафтона и видит, как тот выжидательно стоит у края сцены, зажав под мышкой дирижерскую палочку. Хорошо, что Ван Дорен снова стал управляем — это во благо и Конни, и всем остальным. Публика на ура встретит этот номер, вот увидите. Это в самом деле лучший номер своего класса. Пожалуй, нужно было еще по пятерке накинуть на каждый DVD.

Титч Фицпатрик уходит со сцены, и Грег выжидательно улыбается. Но как только появляется квартет, его улыбка моментально исчезает, он хмурится. Что, черт возьми, стряслось с валторной Ван Дорена? И почему это они, все четверо, обмотаны фольгой?

Мать моет пол на кухне. Она уже несколько часов этим занимается — стоя на коленях, в домашнем халате. Ведро с этой хренью пахнет так, что, кажется, от него можно поймать кайф.

Я ухожу, говорит Карл. Мать его не слышит.

«У Эда» его ждет Барри — он ходит взад-вперед, будто цепная собака. А уже через секунду подъезжает машина, и перед ними распахивается дверь.

У всех, кто сидит внутри, глаза красные: они накурились травы. Все они смеются и подкалывают друг друга, как обычно, но улавливается и какое-то другое, подводное течение, где, как акулы, плавают совсем другие чувства. Карл садится в багажник, потому что других свободных мест нет. Он смотрит на вечерние субботние улицы за окном, рекламные щиты, светофоры, которые как будто медленно закрывает гигантская рука.

У Дино на коленях лежит спортивная сумка, которая обычно валяется у него под кроватью.

У него в голове черное поле, руки, торчащие из травы.

Куда мы едем? — спрашивает Барри.

Это недалеко, говорит Марк.

Все жуют что-то пустыми ртами. Чтобы развлечь их, Дино спрашивает: если бы они могли выбрать себе телку, то кто был бы у них на первом месте? Я сам сначала отвечу. Анджелина Джоли, вот так, блин! Марк называет Скарлетт. Ноксер говорит — Бетани. Э, да она хоть совершеннолетняя? — спрашивает Дино. Ну, раз у нее месячные есть, отвечает Ноксер. Барри говорит — Бейонсе. Да она же черная! — говорит Сти, и все смеются.

Ну а ты что скажешь, парень? — говорит Дино.

Карлу хочется назвать Лори — просто чтобы произнести ее имя. Но ему не хочется произносить его в этой машине. Теперь она словно песок, волшебный песок, у него осталось совсем немножко, и если он зачерпнет еще, то остатки унесет ветром.

Ну?

ЛОРИЛОРИЛОРИ, звучит у него в мозгу. Ему хочется плакать. Тоже Бейонсе, говорит он вслух.

Ноксер фыркает — твою мать!

Стивен? — обращается Дино к Сти. Сти долго молчит. А потом говорит: Елена Троянская.

Что? Кто?

Кто, хрен подери, эта Елена Троянская?

Она была гречанка, говорит Сти. Из-за нее воевали. Во Вьетнаме? — спрашивает Карл. Нет, придурок, отвечает Сти. Это было тыщу лет назад, в Греции.

Чушь, говорит Дино.

Почему это чушь?

Да потому, что ты даже не знаешь, как она выглядела.

Блин, да из-за нее же войну затеяли! Ясно же, что она была суперсекси, а?

Да, но надо выбирать кого-то живого, возражает Дино.

Почему это? — спрашивает Сти.

Ну как ты с ней будешь трахаться, если она давным-давно умерла, мать твою?

Ну даешь, блин! Сти начинает злиться. Это же игра, тупица! Какая разница, кого мы выберем? Думаешь, Анжелина, блин, Джоли станет трахаться с тобой только потому, что ты ее выбрал? Да если бы Анжелина Джоли оказалась в этой самой гребаной машине, то, могу с тобой поспорить на миллион фунтов, она бы скорее переспала с мультяшными кретинами из «Луни-тьюнс», чем с тобой!

Дино плотно сжимает губы и смотрит в окно.

Я просто говорю, продолжает Сти, вы там выбираете разных смазливых телок, типа всех этих Бейонсе, Анжелин и так далее, а какая-нибудь старушонка, которая плетется играть в бинго, — вот она, может, лет пятьдесят назад была гораздо смазливее их всех! Может, она была самой сексапильной красоткой на свете! А кроме нее, вдобавок, еще было множество красоток, которые давно умерли. Ну, за всю-то историю было, наверное, несколько миллионов потрясных девиц! А мы уже никогда не узнаем, как они выглядели.

Ты вообще что такое несешь-то, а, чудило?

Да сам не знаю, говорит Сти. Просто как-то нечестно получается.

Может, кто-нибудь когда-нибудь придумает машину времени, и ты отправишься в прошлое, и сможешь там переспать со всеми мертвыми телками, говорит Дино.

Ну, парни, вы все такие странные, ворчит Ноксер. Потом машина останавливается, и все умолкают.

При-е-ха-ли, сообщает Марк протяжным потусторонним голосом.

Они остановились на обыкновенной дороге, застроенной обыкновенными домами. Однако прямо напротив машины, прямо между обычных домов торчат эти ворота. Они напоминают Карлу ворота перед домом Лори, только это не Фоксрок, непонятно, что за место. Стена — слишком высокая, чтобы через нее перелезть, — тянется от ворот.

Минуту они сидят в машине, как будто чего-то ждут, но Карл не знает, чего все ждут. Я не умею это делать без шума, говорит Марк и лезет через ногу Сти в бардачок. Внутри какой-то сверток в коричневой бумаге и футлярчик для фотопленки, набитый кокаином. Марк берет большую щепоть, потом передает Сти, затем Дино и Ноксер тоже нюхают. Но Ноксер передает щепоть обратно Сти, не предложив понюхать Карлу и Барри. Он даже не смотрит на них, он как будто вообще забыл об их присутствии. Ладно, говорит Марк. Он выходит из машины и направляется к переговорному устройству. Карлу не слышно, о чем он говорит. Потом он возвращается в машину. Никто больше не разговаривает, кокаин искрится в воздухе как электричество. Ворота открываются. Марк заезжает внутрь. Ворота закрываются. Он останавливает машину возле небольшого дома, который кажется пустым. Остальные выходят, кто-то отпирает багажник. Свет нигде не горит, уже давно стемнело, и видны только тени вместо людей. Ну и ну, как странно! Еще секунду назад, по ту сторону стены, казалось, что они в городе. А теперь — будто в деревне. Идем, говорит Марк, у которого в руке тот сверток, и мгновенно исчезает в темноте, как будто в дыру провалился.

Почва уходит из-под ног Карла — словно он идет по болоту. Ему приходится поторопиться, чтобы не отстать от остальных, он даже собственную руку в темноте не видит, а там что-то есть, что-то движется, топочет навстречу им, Дино лезет в свою спортивную сумку…

Лошади. Они подбегают довольно близко — Карл видит очертания их ушей. Потом они останавливаются и ждут, выпуская пар из ноздрей. Лошади наблюдают, как гости проходят, как будто что-то знают. Они знают, кто там ждет Карла.

Внезапно делается страшно холодно. Остальные стоят под деревьями, слышно, как журчит вода. Карл подходит ближе и видит их лица — они похожи на привидений с кладбища. Неужели они тоже знают? Через ручей переброшено скользкое бревно. Дино усмехается. Дамы, пожалуйста, проходите первыми, говорит он. Карл на четвереньках переходит по бревну на другой берег.

Где этот придурок? — слышит он голос Ноксера.

Он обещал зажечь для нас свет, говорит Марк.

Они говорят о Друиде, Карл! Они ничего не знают про Мертвого Мальчика, они не собираются вести тебя к нему!

Теперь они оказываются в лесу, Карла хлещут по лицу ветки деревьев.

А что, если Мертвый Мальчик сидит и у них в головах — и своими прозрачными руками направляет их мысли? А что, если все это ему просто мерещится? Может, Карлу снится кошмар, может, он накурился травы и уснул? Проснись, Карл! Проснись, пробудись!

Но потом, будто это вспышка зажигалки, он видит крошечный оранжевый огонь где-то в темноте. Глядите! — кричит он. Не дожидаясь остальных, он, спотыкаясь, идет туда, не обращая внимания на ветки, хлещущие его по лицу, и на колючки, цепляющиеся за его лодыжки, пока наконец лес не расступается, переходя в поляну, а далекая искорка не превращается в костер.

У костра стоят двое. У одного длинные волосы и борода по грудь. На нем плащ с узором из солнц и лун, он опирается на рукоятку огромного меча. Второй — косоглазый коротышка, с виду слегка чокнутый, одна рука у него засунута под кожаную куртку.

Огнем пылала голова, говорит высокий бородач, когда в орешник я вступил…[38]

Все в порядке? — Марк и остальные добираются до костра.

Как нельзя лучше, говорит бородач. Я вижу, вы привели с собой друзей? Он кивает на Карла и Барри.

Это просто два паренька, которые помогают нам, говорит Марк. Они сами захотели прийти.

Ну что ж, ну что ж, продолжает кивать Друид. Чем больше народу, тем веселей. Подходите греться. Он машет, и все приближаются к костру. А потом происходит какая-то вспышка — невидимая вспышка в воздухе. Внезапно меч Друида оказывается приставленным самым концом к горлу Дино.

Мгновение никто не шевелится, как будто весь мир застыл намертво на этом кончике меча. А потом косоглазый коротышка нагибается и выбивает из руки Дино спортивную сумку.

Позаботимся об этом прямо сейчас, говорит Друид. Косоглазый вытаскивает из сумки обрез, раскрывает его ударом о колено и с треском высыпает патроны. Друид опускает меч. Дино оседает на землю, будто сдувшийся шарик. Ну, вот теперь дружба, говорит Друид. Сперва дело, потом развлечения. Проследуем ко мне в кабинет.

Он поворачивается и идет вверх по склону холма. Остальные идут за ним, замыкает шествие косоглазый. С той секунды, когда Друид обнажил меч, никто так и не проронил ни слова. Страх потрескивает в облаках, в высокой траве, огни города вдруг поднимаются вокруг них, словно собрались посмотреть на какое-то зрелище. И вот на вершине холма прорисовываются очертания черной скалы, похожей на череп.

Ну что, ученые, кто из вас скажет мне, что это такое? — весело спрашивает Друид.

Никто ничего не отвечает, и тогда Барри каким-то загипнотизированным голосом говорит: это дольмен.

Очень хорошо. Друид доволен. Это один из древнейших видов погребальных камер. Их также называют Гробницами-Вратами, потому что они служат дверями в землю мертвых. Отметьте отчетливо трехчастное строение этого сооружения: оно символизирует три атрибута Богини. Он переводит взгляд с одного лица на другое. В древности здесь оставляли приношения для невидимых существ, говорит он.

Вначале ничего не происходит. А затем Марк оживляется. Он вытаскивает из-за пояса сверток и протягивает его Друиду. Но сверток хватает косоглазый. Он вскрывает оберточную бумагу и, что-то бормоча, пересчитывает деньги. Друид опирается на свой меч и с усмешкой наблюдает за ними, как наблюдают за детьми, занятыми игрой. Все пересчитав, косоглазый поднимает голову и кивает Друиду. Друид подходит к дольмену и протягивает руку в темноту между камнями, стоящими на земле, и поперечной плитой, лежащей поверх них. Рука его возвращается с мешочком. Друид бросает его Марку. Марк ловит мешочек. Внутри него — мешочки поменьше: в одних — белый порошок, в других — таблетки, кирпич прессованной травы в липкой пленке — все, как показывают по телеку! Все как нужно? — спрашивает Друид.

Да, отлично, говорит Марк. Спасибо вам большое. Он глядит на Ноксера, потом на Сти. Сти мотает головой в ту сторону, где они оставили машину. Ладно, говорит Марк.

Друид стоит, запрокинув голову назад, глядя на небо. Но вы же еще не уходите? — спрашивает он.

Уйдем уйдем уйдем, думает Карл, все так думают, и Марк тоже, но он не знает, как быть.

Идите сюда, говорит Друид. Мы так редко видимся с друзьями. Давайте посидим у костра.

Костер у подножия холма уже почти догорел. Косоглазый коротышка берет канистру и выплескивает в него немного бензина. Моментально вспыхивают высокие языки пламени, и Друид смеется. Садитесь, садитесь, говорит он, смеясь. Все рассаживаются вокруг костра, как дети. Сти пытается поймать взгляд Марка, но тот не смотрит на него. Друид вынимает из-под плаща трубку, раскуривает ее и передает по кругу. В свете костра можно разглядеть, что он не такой уж старый — он даже моложе, чем отец Карла.

Когда-то вся эта земля была оплотом Богини, говорит Друид. Здесь повсюду ее святилища, магические места. Конечно, современные шакалы ничего этого не видят — они бы в два счета забетонировали этот самый холм, дай им только волю. Но для имеющего уши… Он втягивает плечи. Рядом с ним на земле лежит меч, указывая кончиком на костер, будто золотой язык, лижущий пламя. Их можно слышать, шипящим шепотом говорит Друид. Мертвецов.

Карл берет трубку. У дыма какой-то странный привкус, наверно, это оттого, что они тут среди полей и деревьев. Он старается не слышать мертвецов, он старается не думать о черном провале между камнями дольмена, куда Друид просовывал руку.

Отсюда и мое маленькое предприятие, поясняет Друид. Богиня избрала меня, чтобы я защищал этот холм от осквернителей.

Так сколько ему лет, вообще? — спрашивает Марк, потому что Друид не сводит с него глаз. Ну, этому дольмену?

Друид задумчиво молчит, как будто силится припомнить, когда же именно он его построил. Пожалуй… три тысячи лет…

Дино, сидящий рядом с Карлом, принимается хихикать. Он пытается замолчать, но ничего не выходит — он хихикает только сильнее. Он смеется и смеется, заливается визгливым клекотом, а потом валится на бок. Потом он с трудом выговаривает: извините… я просто вспомнил про этого болвана… который размечтался — потрахаться с чертовым скелетом… Тут на него опять нападает приступ хохота.

Друид без улыбки смотрит на Дино. Да это просто игра, в которую мы играли, пока сюда ехали, объясняет Марк. Ну, кто бы какую женщину себе выбрал, если бы все можно было. И Сти выбрал Елену Троянскую.

Елена, блин, Троянская… — задыхаясь, выговаривает Дино. Кретин долбанутый!

У Сти вид еще более злобный, он как будто силой удерживается от того, чтобы что-то сказать.

Друид смотрит на них с прежним выражением. Елена Троянская, повторяет он.

Барри снова передает Карлу трубку. Его глаза — как черные небеса в каком-то неведомом месте. Но над его головой — звезды, будто миллионы глаз. Карл притворяется, будто не чувствует, как они наблюдают за ним, вместо этого он смотрит на огонь. Вопрос. Но в огне есть руки, они пытаются сюда дотянуться!!!! Ответ. Тогда в огонь тоже не смотри!!!! Он затягивается, пытаясь построить стену из тумана, которая спрячет его от мертвецов! Но на этот раз дым, вместо того чтобы спрятать его, только глубже затягивает его туда!

Елена, она же Гелла, говорит Друид, была не кто иная, как Персефона, Богиня смерти и воскрешения. Это ей принадлежала вся эта земля, это ее Врата находятся на вершине этого холма.

Сти вздыхает и смотрит на часы.

В Эрин, древней Ирландии, она была Бригит — возвышенной, огненной стрелой. В Уэльсе она была Девятикратной Музой, Керидвен. Она же — Аштарот, Астарта, Венера, Геката, у нее еще тысяча имен и обличий. Она — Богиня, чья сущность пронизывает все на свете, высший предмет вожделения, противиться которому не может ни один мужчина, и ни один не может обладать ею и не погибнуть. Она владычествовала над всеми нами, пока у нее не похитили трон.

Тут до Карла внезапно доходит, зачем Мертвый Мальчик привел его сюда. Он собирается увести его к себе — через эту Дверь! Ему хочется вскрикнуть, вскочить и убежать. Но он как будто заколдован, на него как будто давит тяжесть весом миллион тонн. Это холм — он уже утягивает его внутрь, это руки, которые тянутся к нему из костра и тянут вниз. Скоро он услышит, как раскроется Дверь, и тогда оттуда выйдут тени!

Его похитила церковь, продолжает Друид, все эти жалкие священники и монахи, которые засели в кельях, чтобы переписывать Библию, а сами любили только золото и власть! Воры и педофилы, которые начали вершить извращения! Но она еще отомстит за себя! Она спалит их всех своим священным огнем!

Сти вскакивает. Я тут жопу уже отморозил, слушая всю эту чушь! — кричит он. Увидимся в машине! Он уже поворачивается, чтобы идти вниз по склону холма, — но тут поднимается и коротышка, он запускает руку под куртку…

А потом Барри сползает на землю ничком. Вскоре — тихонько, но быстро — кончики его волос загораются от костра, и на них вспыхивают язычки пламени, как на свечках на праздничном торте. Он громко храпит. Все заливаются смехом, даже Сти, даже косоглазый коротышка.

— Кажется, кто-то накушался, — говорит Друид.

— Да уж! Но я бы не стал его винить, — говорит Дино. — Эта трава просто убойная, блин!

— А это не трава, дружок. — Тут Друид издает громкий грудной смех. — Это героин.

Он снова смеется, и все остальные тоже, они смеются и смеются — все смеются!

Только Карлу грустно — очень грустно.

А потом начинается крик.

— Мне просто интересно, все ли будет в порядке… — говорит Джикерс за кулисами.

— Не думаю, что кто-то пострадает, — отвечает Рупрехт. — Хотя, конечно, некоторые структурные повреждения не исключены.

— О боже, — тихонько хнычет Джикерс.

Но слишком поздно: Титч уже объявляет их номер, и вот они все выходят на сцену. Лампы горят так ярко — и так жарко! Но даже сквозь этот теплый свет он как будто чувствует ледяной взгляд родителей, жадный блеск в их глазах — они ведь ждут, что он отлично проявит себя на новом поприще, и хотя он не видит их и невзирая на то, что ему сейчас предстоит делать, он изображает на лице жидковатую улыбку и адресует ее огромной безликой темноте зала.

Два дня назад, когда Джикерс в одиночестве поедал свой ланч в школьном дворе, как он делает ежедневно, к нему подсел Рупрехт и сообщил, что собирается снова собрать квартет. Джикерса удивила эта новость — после всего, что недавно произошло. Но потом Рупрехт объяснил ему почему. С помощью квартета он хотел передать сообщение для Скиппи. Я понимаю, это звучит странно, сказал он, но дело в том, что за этим стоит некий звуковой научный принцип… И тут он стал сыпать разными именами ученых, живших в девятнадцатом веке, которые, кажется, пытались заниматься чем-то подобным. Но вот в чем они ошибались, продолжал Рупрехт, они представляли себе, что мы, наш четырехмерный мир с пространством и временем находится здесь, а другие измерения — где-то там, а это означало, что им требовалась какая-то магическая субстанция, чтобы как-то навести мосты над пропастью между этими двумя мирами. Но на самом деле никакой такой субстанции и не нужно — или, вернее сказать, согласно М-теории, самая обыкновенная материя одновременно и является этой магической субстанцией! Тут он умолк, сверля Джикерса глазами, сверкавшими, будто фейерверк «огненные колеса».

Струны, сказал он. Если они волнообразно движутся в одну сторону, то создают материю, а если в другую — то создают свет, или атомную энергию, или силу тяготения. Но в любом случае эти волнообразные движения происходят в одиннадцати измерениях. Каждая струна — это как бы кордебалет, разделенный пополам сценическим занавесом, так что одна часть находится в нашем мире, а другая прячется в высших измерениях. Та же самая струна, из которой получается один кварк одного атома, например рукоятки твоей теннисной ракетки, в то же самое время вращается где-то в совершенно иной Вселенной. Ну а раз каждая струна наполовину находится по ту сторону завесы, то неужели невозможно каким-то образом переслать сообщение по этой струне — с нашей стороны на ту, которая прячется с другой стороны?

Ну как будто две жестяные банки, которые связали вместе? — спросил Джикерс.

Именно! — ответил Рупрехт. Вот видишь, тут нет ничего особенно сложного. Встает лишь вопрос: как этого добиться. Но вот тут-то выходит на сцену наш квартет.

В книге Лоджа, объяснил он, солдаты из Страны лета (так они сами называли тот свет) сообщали, что могут слышать некоторые музыкальные номера, исполнявшиеся в Альберт-холле. То, что они слышали, — это была музыка, которую передавали по радио. Очевидно, некое сочетание акустических и архитектурных особенностей и радиочастот обладает «амфибионтными» свойствами, позволяющими им достигать других измерений. Насколько я понимаю, тут должен быть задействован какой-то симпатический резонанс. Значит, самое сложное здесь — найти эти самые амфибионтные частоты. Когда-то прибегали к помощи медиумов — таких людей, которые находили их чутьем, интуитивно. Ну а мы можем обойтись без посредничества таких медиумов, просто немного перенастроив Волновой Осциллятор Ван Дорена, и передадим наше звуковое послание на все возможные частоты — одна из которых, без всякого сомнения, должна быть слышна и умершим…

Слушая, как он излагает свой план, Джикерс понял, что Рупрехт окончательно сбился с пути. Его эксперименты всегда казались Джикерсу довольно нелепыми; но все же раньше он и сам порой вынужден был признать, что они не лишены каких-то будоражащих, хоть и мимолетных точек соприкосновения с действительностью. Но вот это — это чистое наваждение, и ничего больше.

Так зачем же — зачем, зачем, зачем! — он согласился? Нет, нельзя сказать, что ему не жалко было Рупрехта в течение последних нескольких недель, и, разумеется, он тоже тяжело переживал то, что случилось со Скиппи. Но он невольно думает о том, какими огромными неприятностями все это обернется, да еще прямо на глазах у родителей! Деннису и Джефу хорошо — им не надо бояться за свою академическую успеваемость. Но сам Джикерс — он ведь ставит под угрозу собственное будущее! Зачем? Почему?

Но, задавая себе этот вопрос, он и сам знает ответ. Он поступает так именно потому, что это бессмысленно, глупо и совсем ему не подобает. Он поступает так потому, что как раз так он никогда ни за что бы не поступил, потому что вести себя так, как он вел себя всегда — следовать правилам, проявлять усердие, быть хорошим, будто мальчик, заказанный по каталогу, — все это в последнее время стало зиять пустотой. Возможно, это как-то связано с тем, что отец уволил мистера Фаллона, хотя Джикерс упрашивал его не делать этого; а может быть, его стали преследовать леденящие подозрения, что отец любит вовсе не его, Джикерса, а просто Лучшего Ученика, и что если бы его самого вдруг похитили и подменили Лучшим Учеником, то отец вовсе бы о нем не грустил.

Так или иначе, он стоит здесь. Он обводит взглядом сцену: остальные три участника квартета приводят в готовность свои инструменты, треугольник Джефа слегка колышемся из стороны в сторону, будто лист, ожидающий порыва ветра; над мундштуком фагота чуть видна усмешка Денниса; Рупрехт очень медленно дышит, глядя куда-то в конец зала, а на коленях у него лежит изувеченная валторна, на которую Джикерс до сих пор не может глядеть без содрогания; вот наконец и отец Лафтон, бедный, ничего не подозревающий отец Лафтон, вот он поднимает дирижерскую палочку… И странное дело — хотя Джикерс прекрасно знает, что Рупрехт заблуждается, что эта затея непременно провалится, тем не менее в это самое мгновение — при ярком свете ламп, в нервозной обстановке, в окружении толпы родителей и священников, собравшихся в субботний вечер в спортзале, — действительность вдруг представляется совершенно ненастоящей, а то, что, напротив, совсем недавно казалось ненастоящим, внезапно как будто становится гораздо ближе…

А музыка, начав литься, звучит просто изумительно. Знакомая мелодия Пахельбеля, затертая до дыр от использования в бесчисленных роликах, рекламирующих по телевизору машины, страхование жизни, дорогое мыло, исполняемая уличными музыкантами в черных галстуках, подстерегающих туристов в разгар лета, чтобы в тысячный раз изобразить для них «очарование Старого Света» — вкупе с надменными официантами, несущими на подносах крошечные кубики сыра, — сегодня эта мелодия вдруг слышится публике совершенно по-новому, даже обретает какую-то почти болезненную хрупкость. Отчего в ней слышится такая мольба, такая сладость, такая неожиданно обезоруживающая (для публики постарше — той, что пришла сюда, ожидая провести время, приятно скучая, и вдруг обнаруживает у себя комок в горле) личная причастность? Это как-то связано с трубой, на которой играет тот толстый мальчик в серебристом костюме, наверное, какой-то новомодный инструмент, вид у него такой, будто по нему грузовик проехал, зато звуки издает просто неслыханные — хрипловатые, тоскливые, от которых сразу хочется…

А потом начинает звучать голос, и буквально видно, как по разряженной толпе пробегает дрожь. Поскольку на сцене нет певицы, а в Каноне Пахельбеля нет партии вокала, слушателей можно простить, если они принимают это за голос призрака — некоего духа, обитающего здесь, в зале, которого пробудила к жизни красота этой музыки и который, не в силах сопротивляться ей, решил присоединиться к концерту, тем более что этот голос — голос девушки — обладает странной потусторонней притягательностью, какой-то жутковатой гулкой призрачностью, оголенностью до самых костей… Но потом зрители, один за другим, замечают под стойкой микрофона, там, справа… ах, вот оно что — обыкновенный мобильный телефон. Но кто же она? И что она такое поет?

Пенится кровь от тебя как пепси

И я вся трясусь как в эпилепсии

Ты все лето мою руку не отпускал

Но лето прошло ты куда-то пропал

Ну и ну — это же Бетани! Пробегает новая волна возбуждения — это более юные зрители тянут шеи, чтобы нашептать на ухо своим родителям, тетушкам, дядюшкам, что это «Три желания», песня, которую она написала вскоре после того, как рассталась с Ником из «Четырех четвертей», когда еще появлялись эти фотографии, где она у своей матери дома, в неряшливой одежде, и смотрелась настоящей толстухой: кое-кто поговаривал, что все эти сплетни просто часть очередной рекламной шумихи, — но разве в это можно поверить, если прислушаться к словам?

Автобус ушел я плетусь пешком

Уроки не сделаны и стричься влом

В кроссовке дыра и на стуле пятно

И земля не вертится и на душе темно

Эти слова поющая девушка наполняет такой тоской, таким одиночеством, которое потрескивание телефона лишь усиливает, что даже те родители, которые относятся к Бетани с подозрением или неодобрением (зачастую, в случае некоторых папаш, с элементами постыдного влечения), захвачены этими чувствами — чувствами, которые, оторвавшись от своей аранжировки в стиле ритм-энд-блюз и наложившись на эту меланхолическую, идущую по спирали музыку трехсотлетней давности, оказываются почему-то одновременно душераздирающими и странным образом утешительными, потому что такая печаль — это печаль, понятная всем, печаль, которая связывает всех и поэтому кажется родной.

И солнце не светит и дождь не идет

И собаки не лают и светофор застыл

И ночь не приходит и сова не кричит

Твоя дверь заперта и мой телефон молчит

Поэтому, когда снова наступает очередь хора, из темноты доносятся молодые голоса, которые подпевают:

Если б ты сейчас со мной был, я ласкала бы тебя,

Если б ты сейчас со мной был, не отпускала бы, любя,

Если б были «три желания» и сбывались бы мечты,

Два из них я отдала бы — ведь мне нужен только ты.

— и на эти несколько мгновений действительно кажется, что Рупрехт прав, что все — или по крайней мере небольшая часть того «всего», что собралось в спортзале Сибрукского колледжа, — резонирует на одной частоте, на одном чувстве — том самом, которое в течение жизни привыкаешь заглушать и прятать миллионами разных способов, но которое так и не удается совсем отогнать: это чувство, что ты живешь в разобщенном мире, в мире непреодолимых расстояний; возникает такое ощущение, как будто этот странный, ниоткуда исходящий голос — это и есть сама Вселенная, какая-то ее скрытая сторона, на миг поднявшаяся над временем и пространством, чтобы утешить тебя, чтобы напомнить тебе, что, хоть ты и бессилен преодолеть эти расстояния, ты все равно можешь петь эту песню — а она летит во тьму, поверх разделяющих нас всех зияющих пропастей, навстречу мимолетной гармонии…

А потом — пока мужественные руки в разных концах зала украдкой тянутся смахнуть невзначай набежавшую слезу — что-то происходит. Поначалу трудно уловить, что именно, ясно только, что что-то неладно, очень неладно. Головы невольно дергаются назад; по щеке отца Лафтона пробегает страдальческая судорога, словно от некоей трансцендентальной зубной боли.

Это песня — она, похоже, как-то раздвоилась; точнее сказать, она продолжает звучать, как и раньше, но только теперь одновременно звучит в другой тональности. Эффект получается чудовищный, словно гвоздем царапают по стеклу, однако музыканты как будто ничего не заметили — и по-прежнему ничего не замечают, когда песня расщепляется заново, так что теперь звучат одновременно уже три ее версии, все в разных тональностях, — а затем еще одна, и еще, словно в одном помещении каким-то образом собрались разные каноны, из различных параллельных вселенных, и с каждой секундой делаются все громче и громче. Слушатель с диким видом озирается по сторонам, думая, уж не спятил ли он, потому что эти звуки — уже чистое безумие. И видит, что все остальные зажимают уши и морщатся, будто улитки, которые спешат забиться под раковину. И вот когда эти разные слои уже громоздятся один на другой, поверх них начинает звучать какая-то новая сверхпесня, песня, сотканная из всех возможных песен, нечто такое, что не столько слышишь, сколько ощущаешь, будто чудовищное давление атмосферного столба, какое бывает перед грозой или какой-то другой надвигающейся природной катастрофой. Громкость продолжает нарастать, но Рупрехт и компания с невозмутимым видом продолжают играть как прежде. Звукоинженер за пультом в ужасе смотрит на уровень децибелов; и вот уже из-за кулис, пошатываясь, выходит Автоматор — он движется навстречу волнам необоримого шума, который уже достиг состояния немыслимого, невозможного, теперь даже отдаленно не напоминающего песню; он нависает над сценой, как человек, захваченный вихрем урагана, но как раз когда он приближается к Рупрехту, его сшибает с ног взрыв звуковой энергии, равного которому еще не было на Земле…

Говард на полной скорости катил к Сибруку (рука, неуклюже обвязанная льняным бинтом наподобие гигантской пухлой варежки, кричала криком каждый раз, когда ему нужно было переключить передачу или затормозить, и сам он вскрикивал вместе с нею), сам толком не понимая, что он намерен делать, когда окажется там. В туманном плане, изначально засевшем у него в голове, — разоблачить тренера перед потрясенной публикой, вслед за чем должна последовать драка в стиле Голливуда между Говардом и Томом, mano a mano[39], — имелись, как он сам понимал, серьезные проколы (как он будет драться со своей изувеченной рукой? Как вообще можно драться с инвалидом?), и все же он пока предпочитал не думать о них, вместо этого устремляясь мыслями к желанному финалу, когда он появится у двери Хэлли, весь в синяках и крови после схватки, зато — как она сразу же поймет — внутренне преображенный. Он будет что-то взволнованно бормотать, а она тихонько приложит палец к его губам; она улыбнется той улыбкой, по которой он так соскучился, такой яркой и сильной, как будто эта улыбка сродни самому свету, только еще добрее, а затем возьмет его за здоровую руку и поведет к своей постели.

И все эти мечты одним разом разрушил Автоматор. После этого Говард сидел в «Пароме», пытаясь унять остатки гнева («Он же ударил меня! Это гад просто ударил меня!»), так чтобы… чтобы что? Отвести тренера за бассейн и там разобраться с ним, как они делали, когда обоим было четырнадцать лет? И тогда все станет классно, в мир вернется порядок и добро? Слишком поздно: реальность уже бесповоротно взяла верх над мечтами. Поэтому Говард отказывается от своих планов и просто пьет. Боль в руке служит отличным извинением. Она мучительна, она разлилась вширь и оккупировала все его тело; все окружающее будто стучит по нему, как стучат неуклюжие пальцы по клавишам пианино, — смех и ворчанье остальных посетителей паба, красота красавицы-официантки, уродливый ковер, зловоние телесных испарений… а вот и знакомый пиджак в мелкую ломаную клетку.

— A-а, Говард! Не ожидал встретить вас здесь… — Джим Слэттери придвигает свой табурет, жестом подзывает официантку. — Вы не против, если я…

Говард неопределенно машет здоровой рукой.

— Не попали на концерт?

— Аншлаг.

— Да, точно, даже те из нас, у кого был билет… Я хочу сказать, там под конец явилась группа людей из КПМГ, и Грег попросил меня… Разумеется, меня не слишком это расстроило — тем более, раз подвернулся случай выпить рюмочку без ее ведома… Ваше здоровье. — Звяканье бокалов заставляет Говарда поморщиться, и лицо его искажается гримасами боли. — Боже мой, что это у вас с рукой?

— Попал в мышеловку, — следует короткий ответ.

— Вот как, — хладнокровно говорит Слэттери… — Я слышал, вам в последнее время пришлось повоевать. Не только с мышами, конечно.

— Да, с грызунами разных мастей, — отвечает Говард, а потом, немного подумав, мрачным тоном добавляет: — Да в общем, я сам на себя все это навлек.

— Ну что ж. Со временем все утрясется, не сомневаюсь.

Говард только фыркает; тогда его старший коллега, прокашлявшись, меняет тему:

— Знаете, я тут на днях набрел кое на что и сразу вспомнил о вас. Одно эссе Роберта Грейвза — «Мамона и Черная богиня».

— А, Грейвз! — Говард, которому кажется, что этот поэт отчасти виновен в том, что произошло с ним самим, саркастически улыбается. — Что еще случилось со стариной Грейвзом?

— Ну, я думаю, вы и сами знаете почти всю эту историю: как он женился после войны, переехал в Уэльс, попытался жить там спокойной семейной жизнью. Но, как и можно догадаться, долго все это не продлилось. Он сошелся с одной поэтессой — американкой по имени Лора Райдинг — и сбежал с ней на Майорку, где они зажили вместе, она — в роли его музы. Разумеется, она была совершенно сумасшедшая, дальше некуда. Потом она сбежала от него с каким-то ирландцем, кажется Фибз его звали.

— Хороша муза, — язвительно замечает Говард.

— На самом деле это прекрасно согласовывалось с представлениями Грейвза о мире. Муза — это, видите ли, воплощение Белой богини. И если она начинает с вами жить под одной крышей, она теряет свои чары. Иными словами, она превращается в обыкновенную женщину. А это значит — поэзии приходит конец, что для Грейвза было равносильно смерти. С другой стороны, если она тебя оставляет, тогда ты ищешь себе новую музу, ну и все цирковое представление начинается заново.

— Хотя если вдуматься, то незачем силы зря тратить, — замечает Говард.

— Мне кажется, здесь был и элемент самоистязания. Грейвз всегда ощущал огромное чувство вины из-за своего участия в войне — из-за того, что он убивал и видел, как убивают другие. Ну а потом он потерял сына — его сын Давид погиб в Бирме во Второй мировой войне. Грейвз сам уговаривал его пойти на фронт, помог ему попасть в Королевский стрелковый полк Уэльса, где раньше он сам служил. И сразу же после смерти сына он начал писать о Белой богине — про страдание, про жертву во имя поэзии и тому подобное. Он пытался как-то осмыслить все это — на свой безумный лад.

Говард молчит — он вспоминает про Киплинга и Рупрехта Ван Дорена.

— Но вот что мне показалось любопытным в этом эссе, — продолжает Слэттери. — Под конец жизни Грейвз познакомился с мистиком-суфием, и тот рассказал ему о другой богине — о Черной богине. Древние греки называли ее Матерью-Ночью. Она олицетворяла мудрость и любовь — но не романтическую, а настоящую любовь, если можно так выразиться, возвратно-поступательную, прочную и стойкую любовь. Из тех, кто посвящал свою жизнь Белой богине и ее бесконечному циклу опустошения и восстановления, лишь очень немногие, если им удавалось уцелеть, приходили в конце концов через нее к Черной богине.

— Вот счастливцы, — заметил Говард. — А как же все остальные? Все те бедолаги, которым не удается перешагнуть эту грань, выйти к новым рубежам?

Слэттери расплывается в улыбке:

— Грейвз говорил, что лучше всего — это развить в себе сильное чувство юмора.

— Чувство юмора? — повторяет Говард.

— Рано или поздно жизнь всех нас выставляет дураками. Но если сохранять чувство юмора, то тогда, по крайней мере, сумеешь с некоторой долей изящества снести унижение. В конце-то концов, что нас больше всего ломает — так это наши собственные ожидания. — Он поднимает стакан так, что кубики льда летят на верхнюю губу, и допивает содержимое. — Ну, мне, пожалуй, пора, а не то моя собственная богиня вот-вот начнет недоумевать, куда это я подевался. До свиданья, Говард. Не пропадайте. Надеюсь, скоро увидимся.

Как только дверь за Слэттери закрывается, свет в пабе выключается, и эта неожиданно наступившая темнота наполняется смутным, но совершенно нездешним гулом — одновременно зловеще-потусторонним и каким-то будто механическим… Но это длится всего несколько секунд, а затем свет вновь загорается, и все возвращается на свои места. Посетители продолжают болтать между собой; Говард, оставшийся без собеседника, просто молча прикладывается к бокалу и наблюдает за официанткой, которая снует по залу с подносом в руке: очередная потенциальная муза, очередная богиня, которая тоже, быть может, все преобразила бы — ее красотой не устаешь любоваться…

Музы, богини — все это звучит как-то нелепо, напыщенно, — но разве и Хэлли когда-то не предстала перед ним именно так? Осколком совершенно иного мира, лучом, который прожег насквозь всю тоскливую рутину его прежней жизни, как пламя прожигает старую картину? Она рассказывала ему о своей родине, и он слышал нечто небывалое, он глядел на нее и видел другой мир — Америку! — волшебную землю, где любые мечты, точно семена, принимались и немедленно пускали корни, — далеко-далеко от этого крошечного острова, где от тебя до конца жизни не отлипает школьное прозвище, где люди, будто скатываясь по скользкой горке, занимают в точности те места, что оставили для них отцы и матери, где наверху, в середине и внизу оказываются все одни и те же люди и где в школьных ежегодниках мелькают одни и те же фамилии.

Наверняка и с ней происходило то же самое. Она смотрела на него и видела Ирландию, или то, что она принимала за Ирландию, — историю, язычество, романтические пейзажи, поэзию, — а вовсе не живого человека, который нуждался в любви и помощи. С самого начала каждый из них был для другого прежде всего живым воплощением какой-то иной жизни, пропуском в свежее, новое будущее; а в том, что происходило потом, не было какой-то особой жестокости: просто сквозь иллюзию постепенно проступил живой человек — никакой не трамплин куда-то в неизвестные края, а обычный человек, такой же, как ты, который буднично проживает свою жизнь день за днем.

Чувство юмора, мысленно повторяет Говард. Чувство юмора. Если бы его раньше кто-нибудь надоумил!

Через два часа после того хаоса, который положил конец концерту в честь 140-летия Сибрукского колледжа, — когда казалось, что тишины больше никогда не будет, — в школе снова покой, хотя все, кто слышал выступление квартета, до сих пор ощущают остаточный звон в ушах да еще несколько дней многие будут говорить об этом происшествии как будто ЗАГЛАВНЫМИ БУКВАМИ. Все остальные ушли спать; Джеф, Деннис и Марио сидят на скамейках в неосвещенной комнате отдыха.

— Что он сказал? — спрашивает Марио. — Вас теперь выгонят?

— Наверно, — отвечает Деннис.

— Мы должны явиться к нему в понедельник утром, — говорит Джеф. — Он сказал, ему нужно время подумать, чтобы назначить нам наказание.

— Да, дело дерьмо, — говорит Марио. — Не слишком ли высокая цена за какой-то дурацкий эксперимент, который вдобавок провалился?

— Оно того стоило, — возражает Деннис. — Это лучшее, что сделал Ван Боров за всю свою никчемную жирдяйскую жизнь.

Впрочем с точки зрения всестороннего разрушения, нанесенного торжественному мероприятию, эксперимент Рупрехта имел небывалый успех. Многочастотный пахельбелевский цикл, невыносимо нараставший и нараставший, был всего лишь шумовой разминкой. Как раз когда на сцену вышел Автоматор, Волновой Осциллятор Ван Дорена затрещал. В ту же секунду спортзал наполнился неописуемой какофонией: что-то вопило, тарахтело, гремело, шипело, чирикало, лопалось, ревело, булькало — это был настоящий бедлам, нагромождение совершенно посторонних звуков такой громкости, что они почти обретали плоть, вырастая в целый зверинец невозможных диких тварей, вознамерившихся растерзать наш мир, изрыгавших бесплотные, роботоподобные голоса, будто наступила какая-то безумная Пятидесятница…

Публика не выдержала — все ринулись к дверям. В суматохе терялись шляпы, хрустели под ногами чьи-то очки, женщин толкали, и они падали. Все бежали до самой стоянки, а там, оказавшись на безопасном расстоянии, обернулись посмотреть на продолжавший содрогаться от грохота спортзал, как будто ожидая, что он взорвется или взлетит в небо. Но этого не произошло, и через пару секунд шум внезапно стих, звукорежиссерский пульт вырубился, а вместе с ним и все электричество в школе; и тогда многочисленное меньшинство публики хлынуло назад, чтобы разыскать Автоматора и учинить ему допрос: в какую такую игру он тут играет?

— Раздери меня дьявол, я не для того плачу вам десять тысяч в год, чтобы вы превращали моего сына в террориста…

— Такого никогда бы не случилось при отце Ферлонге!

В течение почти часа Автоматор умолял, уговаривал и успокаивал разгневанных родителей, а затем вернулся в свой кабинет, куда уже был препровожден квартет. Придя туда, он нисколько не пытался скрывать свою ярость. Он бушевал, он орал, он колотил по столу так, что летели на пол фотографии и пресс-папье. Сегодня в его голосе зазвучала новая нота. Раньше он обращался с ними так же, как со всеми мальчишками, — будто с козявками, мелкими и ничтожными. Сегодня он разговаривал с ними как с врагами.

Больше всех влетело Рупрехту. Рупрехту — психу, который не принес своим родителям ничего, кроме позора, Рупрехту, чьи блестящие познания служат лишь прикрытием для глубокого кретинизма, и сегодняшная жуткая мешанина — лишь последний пример этому. Ты понимаешь, о чем я говорю, Ван Дорен. И.о. директора, сидя по другую сторону стола, сверлит его глазами, будто плотоядный зверь из-за решетки клетки. Теперь мне очень многое стало ясно, сказал он, очень многое.

Все плакали, один Рупрехт просто стоял, опустив голову, а слова сыпались на него, будто топоры вонзались в грудь.

Я буду с вами откровенным, ребята, заявил в заключение Автоматор. В силу различных причин юридического характера исключить вас из школы совсем будет довольно трудно. Вполне возможно, вы отделаетесь всего-навсего длительным отстранением от уроков. В каком-то смысле, я надеюсь на это. Потому что это означает, что в течение следующих четырех с половиной лет я смогу превратить вашу жизнь в ад. Да, я превращу ее в настоящий ад. Ублюдки!

— Мамма миа, — ахает Марио, выслушав их рассказ.

— Да пускай говорит что хочет, — презрительно возражает Деннис. — Теперь мы часть истории Сибрука. Ну, я хочу сказать, что теперь люди еще десятки лет будут говорить об этом. — Из-за туч выглядывает луна, и его постепенно охватывает эйфория. — Ну и лицо было у моей мамаши! Да, Ван Боров, ты все-таки гений! — Тут ему в голову приходит мысль. — Слушайте, если меня правда выгонят, тогда я сяду писать его биографию. А что? «Лодырь на воле: история Рупрехта Ван Дорена».

— А где, кстати, сам Рупрехт? — интересуется Марио. — В комнате его нет.

— Похоже, он сильно расстроился, — осторожно замечает Джеф.

— Ну а чего он ожидал? — говорит Деннис. — Что там появится Скиппи в огромном шаре из света и помашет нам сверху ручкой?

— Я еще не говорил этого Рупрехту, но если у меня райский роман с сексапильным ангелком, то меня ни за что не заманить на какой-то дурацкий школьный концерт, — говорит Марио, а потом, зевнув, поднимается со скамьи. — Ладно, я за сегодняшний вечер чепухи досыта наслушался. Да, кстати, надеюсь, вас все-таки не исключат из школы. Иначе я буду скучать по вам, приятели, — даже не будучи гомиком.

— Спокойной ночи, Марио!

— Ага, пока!

Дверь за ним захлопывается. Оставшиеся двое некоторое время сидят молча, погрузившись каждый в собственные мысли; Джеф поворачивается к окну, будто тусклый серебристый свет, который струит отбросившая покровы луна, способен высветить прямо там, во дворе, нечто отсутствующее… А потом, немного выждав, может быть, чтобы набраться смелости, он как бы невзначай спрашивает Денниса:

— Думаешь, он провалился?

— Ты о чем?

— Ну, опыт Рупрехта? Ты думаешь, он не сработал?

— Конечно не удался.

— Совсем-совсем?

— Да как бы он сработал?

— Не знаю, — говорит Джеф, а потом добавляет: — Но просто, когда поднялся весь этот шум… Мне показалось, я услышал голос, похожий на голос Скиппи.

— Ты про того немца, шофера грузовика, что ли?

— У него голос был очень похож на голос Скиппи, разве нет?

— Ладно, тогда объясни мне, с какой стати Скиппи стал бы говорить о грузовиках, да еще по-немецки?

— Да, ты прав, — признает Джеф.

— Джеф, пора бы уже тебе знать, что все выдумки Рупрехта ни к чему не приводят. А уж эта была совсем ниже плинтуса, даже по его меркам.

— Верно, — соглашается Джеф. Лицо у него вытягивается, а потом снова оживляется — ему приходит в голову новая мысль. — Хотя послушай: раз ты никогда не верил, что это сработает, тогда зачем же ты согласился в этом участвовать, а?

Деннис задумывается, а потом отвечает:

— Наверно, из вредности.

— Из вредности?

— Ну, это Автоматор так сказал. Что, мол, мы сделали это из вредности — просто захотели испортить всем концерт, и все такое.

— Да?

Джеф из вежливости немного молчит, делая вид, будто переваривает услышанное. В лунном свете его охватывает какая-то эйфория — похожая на ту, что раньше испытал Деннис, когда думал о концерте, только эйфория Джефа — из другого источника. Затем, пытаясь подавить восторг, он говорит:

— А я знаю настоящую причину, почему ты это сделал.

— Вот оно как? — ехидно удивляется Деннис. — Ну-ка, и меня просвети на сей счет, сделай одолжение.

— Ты это сделал потому, что тебе хотелось, чтобы мы снова были все вместе. Ты знал, что план не сработает, и знал, что мы все попадем в беду, но ты знал и то, что Скиппи, если бы он был здесь, хотел бы, чтобы мы по-прежнему оставались друзьями! И это был единственный способ добиться этого. И хотя опыт не удался, он все-таки в каком-то смысле удался, потому что когда мы все вместе, то и Скиппи тоже как будто здесь, с нами, потому что у каждого из нас есть свой кусочек Скиппи, каким мы его помним, а когда складываешь все эти кусочки вместе и получается целая картина, тогда он как бы снова оживает.

Деннис некоторое время молчит, а потом долго медленно цокает языком.

— Джеф, ты давно меня знаешь? И ты действительно считаешь, что я мог думать о чем-то таком? Потому что если это так, то знай: я сильно разочарован.

— М-м-м… Да, пожалуй, я догадывался, что ты ответишь что-то в этом роде.

— Я иду спать, — высокомерно заявляет Деннис. — Надоело сидеть тут и слушать, как на меня нагло клевещут.

Он поднимается; потом застывает и принюхивается.

— Ты что — воздух испортил, что ли? — спрашивает он.

— И не думал.

Деннис снова принюхивается:

— Ну ты и свин! Хватит жрать эти вонючие пирожные, Джеф!

С этими словами он уходит, и Джеф остается в комнате отдыха в одиночестве. Но он не чувствует себя одиноко — не настолько одиноко, как здесь бывает иногда, когда вся комната полна народу и кто-то играет в пинг-понг, а кто-то делает уроки или швыряется влажными салфетками; после Рупрехтовой песни все кажется таким необычайно тихим, спокойным, безмятежным, и ты можешь сидеть просто как очередной предмет — пускай не такой яркий, как бильярдный стол, не такой светящийся, как автомат с кока-колой, — и думать о том, что сказал бы Скиппи, будь он здесь, и что бы ты, Джеф, ответил ему на это; но вот наконец ты зеваешь, встаешь и идешь к себе, чтобы почистить зубы и улечься спать, — и внезапно тебя одолевает такая усталость, что ты даже не замечаешь ни какого-то едкого запаха в коридоре, ни первых струек зловещего черного дыма, стелющихся по лестнице.

Крик был такой, какой бывает, когда прижигаешь огнем какое-нибудь животное. А потом вокруг него из травы повсюду полезли черные тела. Они поднимались, они кричали, и один только Карл их слышал.

А потом он оказался на улице, около своего дома. Он сам не понимал, как там очутился. Шум пропал, ОНИ пропали, но ночь становилась все темнее и темнее. Он заморгал, чтобы прогнать темноту, но она опять надвинулась на него. Даже фонари не помогали. Дождевая вода в выбоинах асфальта складывалась в слова, которые он не мог произнести, в слова, состоявшие из тайных букв. Каждое слово было раковиной, в которой пряталась пустая Вселенная.

Ключ оказался в двери. Его штаны были перепачканы грязью. Жизнь Карла превратилась в вереницу разрозненных сцен с участием Карла. Они соединяются на секунду, вроде тех слов, сделанных из дождевой воды в выбоинах асфальта, а потом снова распадаются. Все похоже на ответ, который вертится на кончике языка. Куртки. Мелкие цветочки на обоях.

Он не мог вспомнить, как это все связано между собой! Эти лезущие тела, тени, тысяча, миллион, они говорят: МЫ — МЕРТВЕЦЫ. Это так громко, так жутко прозвучало! Друид уставился на Карла разинув рот. А потом вперед вышел Мертвый Мальчик.

И тогда Карл пустился бежать, он бежал всю дорогу до дома.

В гостиной пахло какими-то химикатами. «Обожаю запах напалма поутру»[40]. И свет хлынул на тебя отовсюду! Засверкали, заблестели и дерево, и стекло, и телевизор, и гребная лодка-тренажер, и бутылка джина. Сквозь темноту. На диване лежала мать. Со стороны двери выглядело все будто сказка, где в заколдованном саду уснула принцесса. Занавеска была незадернута, на голых ногах матери поблескивал свет уличных фонарей. Карл подошел к ней и осторожно, будто срывал цветок, вынул окурок, зажатый у матери в пальцах, отнес его к камину и бросил в очаг.

На кухне он налил воды в стакан. Поднял стакан и заглянул в него. В стакане видна была вся комната: кремовые стены, серый холодильник, кулинарные книжки со знаменитыми поварами с телевидения, красующимися на обложках. Карл выпил воду и почувствовал, как вся эта ледяная комната качается теперь у него в животе. Теперь, если открыть глаза, то на ее месте уже ничего не будет.

Карл!

Он открыл глаза. Он стоял в гостиной. Мать, вся серебристая, поднялась из своего спящего тела и парила над ним. Она смотрела на Карла, но ничего не говорила. Светила полная луна, из нее сделали уличный фонарь. Мать глядела вниз грустно, словно ждала, что случится что-то ужасное. Но это не она звала Карла по имени.

Рядом с Карлом стоял Мертвый Мальчик.

Черт, опять!

Теперь, когда Карл на него смотрел, он больше не исчезал. Именно это и случилось там, на холме, потому-то Карл и кричал. Ты кричал и кричал, УБИРАЙСЯ и ПРОСТИ МЕНЯ, а он только парил, а он только улыбался. И вот он здесь, у Карла дома, и бежать отсюда уже некуда.

Он умер. Я давно хотел поговорить с тобой, сказал он.

Он может говорить?

Сначала тебе нужно покурить мак, тогда я смогу разговаривать с тобой.

???

Маки сделаны из В войну они росли из тел убитых Из СТРАНЫ МЕРТВЫХ Люди плевали на них И они ушли под землю Чтобы у них была АНТЕРОГРАДНАЯ АМНЕЗИЯ Поэтому теперь когда их куришь ты можешь нас видеть

Ты живешь в дольмене? — спросил Карл.

Мертвый Мальчик кивнул. Там очень холодно, сказал он.

Да, именно так ОНИ говорили, теперь он вспомнил Нам холодно Нам грустно

Мне тоже холодно, сказал он.

Я знаю, Карл, ответил Мертвый Мальчик.

И тут он понял: Мертвый Мальчик — его друг! Он хотел помочь ему! Поэтому он и являлся ему!

Глаза у Карла наполнились слезами. Лори не хочет со мной говорить, сказал он Мертвому Мальчику. Поэтому я тоже как мертвец.

Мертвый Мальчик кивнул.

Я люблю ее, сказал Карл. Что мне сделать, чтобы она снова со мной стала разговаривать?

Ты должен показать ей, что мы с тобой теперь друзья.

Но как?

Ты должен помочь мне закончить игру, прошептал Мертвый Мальчик.

Все потемнело, как будто комната наполнилась [черной краской] [миллионами ворон].

Карл испугался. Какую игру?

Ты должен убить последнего Демона. Теперь были видны только два глаза Мертвого Мальчика, будто две огромные луны.

Это священник, Карл. Это педофил. Это он убил меня.

Он? — переспросил Карл.

Мертвый Мальчик медленно кивнул.

Что-то здесь было не так, но Карл отмахнулся от этой мысли.

Все переливалось светом.

Ты должен показать ей.

Священный огонь, сказала мать над диваном. Рука ее была охвачена пламенем.

И Карл понял, что нужно делать.

Отец Грин собирался прийти на концерт — хотя бы просто из ребяческого желания насолить Грегу. Но в последнюю минуту его позвали соборовать одну тяжелобольную женщину на другом конце города. Он ехал туда целый час — и выяснилось, что женщина чудесным образом выздоровела. Отцу Грину ничего другого не оставалось, кроме как уступить сопернику. Отличный ход, сэр! Когда он вернулся, все уже разошлись. Коридоры и вестибюли пусты, и он идет в свой кабинет, вниз, где будет сидеть и созерцать стрелки часов.

Сидеть сложа руки, Джером? Это на тебя не похоже! Значит, все-таки стареешь?

Так стало с тех пор, как мальчик умер. Ему не работается, ему не спится. Да-да, он до сих пор будто видит его здесь, у себя в кабинете: как он старательно укладывает картонные листы в коробки, заклеивает крышки коробок скотчем, даже не подозревая о том, какая молчаливая битва совершается всего в нескольких шагах от него, какие плотские соблазны терзают старика. Вот и сейчас, когда отец Грин подходит к залу Девы Марии, ему мерещатся чьи-то шаги за спиной, и он вздрагивает, с надеждой оборачивается. Но, разумеется, там ни души.

В конце зала он останавливается возле яслей — заселенных пока только наполовину: ни Младенца, ни волхвов, только волы да ослы бдят над Марией и Иосифом, стоящими в коленопреклоненных позах в соломе. Перед яслями — подношения для посылок неимущим. Священник нагибается, чтобы рассмотреть ярлычки. Сыр маскарпоне, вяленые помидоры, плоды личи. Пожертвований в этом году мало. Сама идея отдавать еду — то есть вынимать настоящую еду из собственных закромов и перекладывать в чужие, — должно быть, кажется до оскомины викторианской в наши эфемерные, оцифрованные дни. Нищета чересчур буквальна для этих людей, привыкших к абстрактности.

Причина не в этом, Джером. Причина в тебе.

Да. Отец Грин знает, какие о нем ходят слухи. Он видит надписи на своей двери. Он слышит шепот, ловит на себе презрительные взгляды в коридорах, в учительской, даже в ризнице. В целом он сносит все это на удивление безболезненно: такова награда за многолетнюю необщительность. Если не считать того, что это отобрало у него власть вершить добро. Ибо разве преступник может взывать к чьей-то совести? Кто захочет делиться подаянием с чудовищем? И он сам становится предлогом, чтобы не думать об этих несчастных трущобах, этих изувеченных жизнях. Сколько же в этом иронии! Человек всегда недооценивает способность жизни ослабить его.

Тогда почему же ты остаешься здесь?

Он задает себе этот же вопрос, спускаясь по ступенькам вниз, идя к своему кабинету. Зачем здесь оставаться? Он уже дал Грегу козла отпущения. Скандала удалось избежать, тренер по плаванию может уйти незапятнанным, а школа и дальше будет оставаться сияющим маяком, манящим буржуа. Что им теперь нужно от него — так это чтобы он ушел. Если он уйдет, то они проклянут его имя и забудут о том, что произошло. Да он и сам хочет уйти. Он уже достаточно сделал для Сибрука. Так зачем же оставаться, быть предметом клеветы? Зачем позволять, чтобы на тебя сваливали чужие грехи?

Это же ясно, Джером. Ты желал, чтобы этот грех был твоим. Потому-то ты и не говоришь правду, потому-то ты и не уходишь. Нет, ты должен оставаться здесь и нести наказание. Хотя преступления ты не совершал.

Только потому, что я испугался.

Ах, Джером. Хватит, все уже в прошлом. Мальчик лежит в могиле, и ничто не коснулось его губ, кроме червей. Ты не причинил ему зла. За что же казнить себя?

За что?

За Африку? За то, что было сорок лет назад? Да кто об этом помнит, Джером? Те маленькие мальчики? Большинство из них тоже уже умерли. Тогда кто же? Бог? Но в какого Бога ты еще веришь?

Священник садится за свой стол, проглядывает невидящими глазами бумаги.

Ты скорее будешь мучить себя, чем примешь другое решение, — разве не так, Джером?

Опять какой-то шум снаружи. Шаги?

Все это не имеет никакого значения. Вот с чем ты не смиришься. И ничто не имело никакого значения — что бы ты ни делал, добро ли, зло ли. И сейчас все это не имеет значения.

Там точно что-то происходит. И доносится какой-то едкий запах. Священник встает, идет к двери.

Но ты, ты скорее сгоришь заживо, чем помыслишь об этом. Ты скорее угодишь в адское пламя, чем посмотришь на мир и увидишь правду. Увидишь пустоту.

Слезы, или боль слез, которые никак не польются. Он открывает дверь. На него набрасывается красное пламя, и он отшатывается. Вначале — потрясение, а затем — проблеск радости.

Адское пламя!

Говард вываливается из паба на декабрьскую улицу. Вечер, просунув свои пальцы сквозь защитный слой алкоголя, оказывается на удивление холодным, в воздухе ощущается какой-то кисловатый химический запах. Он идет обратно, в сторону школьной парковки, до последнего оттягивая мысль о том, что он слишком много выпил, чтобы садиться за руль, а денег на такси у него не хватит. Совесть осаждает его воспоминаниями о тех нередких случаях, когда Хэлли выручала его в подобных ситуациях, для чего ей порой приходилось ехать через весь город, чтобы забрать его, — и он печально возвращается к прежним фантазиям: как он является к ее порогу, трогательно перепачканный кровью после свежей стычки с Томом Рошем, и падает в ее объятья. Почему-то ему совсем не кажется, что если он явится к ней без синяков, уволенный с работы и пьяный, то это произведет тот же самый эффект.

Луна сегодня полная и такая яркая, что Говард замечает ее исчезновение сразу же, как только входит в ворота. Он поднимает голову и видит огромное черное облако, заслонившее здание школы. Оно такое плотное и низкое, что частично скрывает Башню. А в следующую секунду на верхних этажах зажигается свет во всех окнах; и вот уже — Говард успел к этому подготовиться — спящий школьный двор оглашает бешеное дребезжание пожарной сирены. Перейдя на бег, Говард спешит дальше, пересекает парковку, а над головой его продолжает расти густое черное облако. Миновав спортзал, он прибегает во двор.

Вечно запертые двери в зал Девы Марии распахнуты настежь, и оттуда выбегают мальчики в пижамах, будто муравьи из растревоженного муравейника, а кольца черного дыма змеятся позади них и выскальзывают навстречу ночи. Жар уже ощутим — Говард чувствует щекой тропическое тепло. Яркие бесформенные руки колотят в свинцовое стекло окон, а изнутри доносится ликующий гул разрушения, мешающийся с грохотом и стуком. Говард замечает у дверей Брайана Томмза, который кричит выходящим ребятам, чтобы они выстраивались в том порядке, в каком идут номера их комнат.

— Что происходит? — кричит ему Говард, пытаясь перекричать сирену.

— Пожар. — Томмз, похоже, нисколько не удивлен появлением Говарда. — Загорелось, похоже, в цокольном этаже. Мы вызвали пожарную бригаду, но пока они доедут, от Башни уже ничего не останется. — Он говорит спокойно и отрывисто, совсем как генерал, наблюдающий за полем боя. — По-моему, это намеренный поджог.

— Я могу чем-то помочь?

— Большинство ребят мы уже вывели. Осталось всего несколько.

Пока они говорят, крокодилий хвост из выстроившихся мальчишек перестает расти, и Томмз спускается по ступенькам, чтобы видеть, как старосты подсчитывают общее количество собравшихся. Ребята — с сонными глазами, всклокоченные — стоят, выстроившись в шеренгу по двое. Некоторые снимают происходящее на телефоны — белые силуэты за стеклом мечутся, будто бешеные танцующие призраки, — но большинство смотрят на все равнодушно, как будто их вызвали на особое ночное собрание, что придает всей этой сцене какое-то жутковатое спокойствие.

Его нарушает какая-то суматоха у дверей. Двое пятиклассников пытаются удержать нескольких ребят помладше, которые явно собрались ринуться обратно в горящую школу. Томмз бежит на подмогу старостам, и когда мальчишек заталкивают обратно, то Говард узнает в беглецах своих учеников из второго класса — Джефа Спроука, Денниса Хоуи и Марио Бьянки. На щеках у них слезы, и в этом нездешнем освещении кажется, будто лица у них из тающего воска.

— Он еще там! — выпаливает Джеф Спроук из-за цепи чужих рук.

— Нет! — кричит ему в ответ Томмз. — Нет его там, мы уже проверили!

В этот самый миг над крышей взлетает высокое пламя, омывая зрителей жутковатым оранжевым светом.

— Рупрехт! Рупрехт! — кричат друзья мальчика и снова кидаются на тех, кто держит их и не пускает.

Этот крик на фоне огня звучит жалобно и тонко, будто котята зовут на помощь маму-кошку. У Говарда сжимается сердце, он мечется и идет к дверям. В лицо ему пышет жар, рука, обмотанная бинтом, восторженно поет, словно узнавая родную стихию.

Загоревшись, зал Девы Марии как будто ожил, стал чем-то новым и ужасным. Пламя лижет стены, пожирает их, и скучная школьная матрица под ними — деревянные доски, обшарпанная штукатурка, дверные рамы, письменные столы, статуя Девы Марии, кажется, уже удалились от этого мира, наполовину обратились в тени. Не отрывая взгляда от этого зрелища, Говард чувствует себя динозавром, наблюдающим за падением первых метеоритов; он будто стал очевидцем эволюционного скачка, физического наступления неодолимого будущего. Он представляет себе, как варятся в своем аквариуме выписанные Грегом рыбы.

Рядом с ним на пороге возникает Томмз. Говард ошеломленно смотрит на него.

— Надо что-то сделать, — говорит он.

— Там никого больше не осталось, — отвечает Томмз. — Мы проверили все спальни.

— Тогда где же Ван Дорен?

Томмз не отвечает.

— Может, он на цокольном этаже? — вслух думает Говард.

— Если он на цокольном этаже, уже поздно. Но с какой стати ему там быть?

Конечно, ни с какой; и все-таки, глядя на фантасмагорическое бушующее пламя, Говард испытывает чувство ужаса оттого, что не все сделано. А потом он спрашивает:

— Что это такое?

— Что?

— Вы не слышали? Мне показалось… какая-то музыка.

— Я ничего не слышал, — отвечает Томмз. Ноздри его раздуваются — он уловил запах алкоголя, исходящий от учителя истории. — Пойдемте, Говард, нам нужно всех уводить отсюда.

— Я точно слышал звуки музыки, — рассеянно повторяет Говард.

— Да откуда там быть музыке? — спрашивает Томмз. — Пойдемте, нам здесь больше нечего делать.

Пускай он не знаток истории, как Фаллон, пускай он не ведет в учительской умных разговоров с Джимом Слэттери о Первой мировой войне, зато прекрасно разбирается в пожарах — знает, как они происходят, какой силы достигает пламя, когда можно проявлять героизм, а когда — нет.

— Абсолютно нечего, — убежденно повторяет он.

Но Говард уже исчезает в горящей школе, и Томмз не успевает его удержать.

Горят столы. Горят стулья. Горят классные доски. Горят кресты. Карты мира, плотничьи угольники, фотографии с регбистами. Горит все, что ты ненавидишь. Так почему же ты плачешь?

Когда-то Карл подошел к окну подсобного помещения. Он пришел туда, чтобы убить Демона. В школе было темно, но через несколько минут по коридору прошел священник. Карл проследовал за ним до его кабинета. Когда священник зашел внутрь и закрыл за собой дверь, Карл облил бензином дверь, а потом и весь коридор. А потом поджег его.

Он ждал среди огня, просто чтобы убедиться. Священник открыл дверь и стал вглядываться в огонь. Потом он увидел Карла — и кивнул, словно сам ждал его. Он вышел из своего кабинета, и Карл попятился, но священник пошел в другую сторону, прошел несколько шагов и разбил стекло пожарной тревоги. Потом вернулся к себе и снова сел на стул. Затрезвонила сигнализация, отовсюду побежали мальчишки, учителя, старосты. Карл спрятался.

Все это было сто лет назад, они уже все разошлись. С тех пор Карл так и блуждает в дыму. Дым разъедает глаза, он черен, как ночь, и с каждым шагом только глубже затягивает его в себя. Карл думал, что, когда он убьет Демона, что-то случится! Появится Лори — Мертвый Мальчик приведет его к ней! Но ничего нет — только дым. Он куда-то бредет, и огонь напоминает ему о том вечере, когда он впервые увидел ее: он был тогда драконом, изрыгавшим пламя изо рта, он поджигал маленькие девчачьи ступни Моргана Беллами…

Карл останавливается.

Потому что до него вдруг кое-что доходит.

Пламя изо рта.

Это он меня убил.

Демон не священник.

Демон — он сам.

Он смотрит на свои руки. Он видит огромные чешуйчатые когти. Он дотрагивается до своего лица — оно твердое, как камень.

Он — Демон. Он — тот, кто должен умереть, чтобы игра закончилась.

Теперь он понимает, почему плачет.

Повсюду черный дым, он как будто вымарывает мир. Отсюда нет выхода. Он здесь один, в этом черном огне. Ему так грустно! Но дым такой мягкий, он окутывает Карла, как одеяло. И он ложится на пол.

Где-то далеко — в его руке — звонит телефон. Это Мир хочет сообщить ему, что пришло время умереть. Ну и хорошо, он вспоминает и другое. Он вспоминает тот первый вечер, когда к нему подошла Лори и увлекла его за собой, как блестящая белая волна. Даже после всего, что было, у него все равно есть тот вечер, и пусть дым громоздится над ним, превращаясь в медленно раскрывающуюся Дверь, — он все равно крепко зажимает его в своей демонской руке.

И когда ему слышится песня — такая далекая, где-то у него между пальцами! — он представляет себе, что даже после всего, что было, это ее голос, что эта песня зовет его, зовет и зовет его туда, где она ждет его, зовет его в сон.

Но никто не отвечает. Она жмет на «отбой», подходит к окну.

У неба какой-то странный красноватый отсвет, и за домами и деревьями носятся сирены — хотя Лори не видит, где именно они и откуда несутся. На комоде выложены таблетки; она садится на подоконник и ждет.

Час назад к ней заходил Рупрехт. Он приходил уже два вечера подряд — будь это кто-то другой, а не Рупрехт, она бы решила, что он увлекся ею. У него есть ключ, который подходит ко всем замкам, им он отпирает калитку в заднем дворике с садом, появляется под ее окном и бросает камешки в стекло, совсем как в «Ромео+Джульетта» (только с Джаббой-Хаттом[41] в роли Ромео и Скелетором[42] в роли Джульетты). В оба вечера дежурила сестра Дингл, так что Лори могла выйти на улицу.

— Я выйду подышать свежим воздухом?

— Хорошо, милая, только смотри не простудись!

— Не простужусь! — Улыбочки, и Лори медленным шагом шла к беседке, где он ее поджидал.

Вчера вечером, когда она выглянула в окно и увидела, что он стоит внизу и смотрит на нее, ей вдруг показалось, что сердце у нее в груди превратилось в кусок льда. Она даже не представляла, что ему может быть нужно от нее — разве что он решил снова на нее наорать — поэтому она и сама не понимала, зачем согласилась выйти. Спускаясь по лестнице, она чувствовала себя как во сне — в таком сне, где тебя под конец приговаривают к гильотине; она шла, дрожа всем телом. Он ждал ее среди декабрьских роз. Она думала, что он ударит ее, но он просто стоял и смотрел. Он еще растолстел с тех пор, как они виделись у нее в комнате, — заметно растолстел, ее это поразило. Он тоже был поражен ее видом — хотя и старался не показывать этого.

Вначале оба молчали. Она наблюдала, как на его лице борются разные чувства, как он силится подавить свою ненависть или хотя бы скрыть ее. Когда он наконец заговорил, его голос звучал холодно и бесстрастно. Он сообщил, что хотел попросить ее спеть для его квартета, который будет выступать на рождественском концерте Сибрука.

Этого она не ожидала. Она не знала, что и думать. Первое, что пришло ей в голову, — что, наверное, это просто ловушка, он хочет ей отомстить, как в том фильме, где девушку обливают кровью.

Нам нужна певица, сказал он, Скиппи говорил мне, что ты умеешь петь. Это правда?

Она ничего не ответила.

Мы пытаемся передать ему сообщение, продолжал он. Мы хотим послать Скиппи сообщение.

Скиппи умер, ответила она машинально — и в то же мгновение ей представилась ужасная картина, как она целует его у себя в комнате, только его кожа сделалась зеленой, а рот забит глиной.

Знаю, ответил он, но мы все равно хотим попробовать.

Она не поняла, о чем он, — с помощью доски для спиритических сеансов, что ли? Что за дикая мысль! Да и выглядел Рупрехт как-то неважно, как будто у него жар.

Как это? — спросила она.

Он начал рассказывать ей о струнах. Очевидно, что все в мире состоит из этих очень маленьких струн. Когда-то эти струны были частью намного большей Вселенной, когда все еще оставалось единым. Но потом она раскололась надвое. Из одной половины получилась наша Вселенная, которая стала расти и расти, расширяться все быстрее и быстрее, появились солнца и планеты, среди которых и планета Земля. А со второй Вселенной все произошло ровно наоборот: она сжималась и сжималась, пока не стала совсем крошечной, такой крошечной, что и представить трудно. И вот теперь эта миниатюрная Вселенная спрятана внутри нашей, только она слишком маленькая, ее нельзя ни увидеть, ни пощупать. Но струны по-прежнему связаны между собой, и Рупрехт считал, что их можно использовать, чтобы передать эту песню Скиппи.

Так ты думаешь, он в этой миниатюрной Вселенной?

В пользу этого говорит ряд научных свидетельств, ответил он.

Из школьных предметов естественные науки нравились Лори меньше всего, и вот теперь она не совсем понимала, о чем говорит Рупрехт. Похоже, он говорил о рае, и у нее в памяти всплыла картинка с маминого CD по истории искусства, где все глядят на небо, а оно как будто оторвано, и из отверстия льется свет, а там стоят ангелы с Иисусом, который держит флаг. Она никогда не думала о том, что Дэниел где-то на небесах, она вообще никогда не думала, что он теперь где-то, потому что, стоило ей только подумать о нем, как горло у нее сжималось и ей мерещился его мертвый рот, забитый глиной.

От тебя не требуется ничего понимать, сказал Рупрехт. От тебя требуется только спеть.

Его глаза моргали и с мольбой смотрели на нее из-за толстых стекол очков. Лори подумала — до какого же отчаяния нужно дойти, чтобы вот так явиться к человеку, которого ненавидишь, да еще с такой странной просьбой.

Но как я буду петь? — спросила она. Меня же не выпускают отсюда.

Мы все продумали. Так ты согласна?

Не знаю, ответила она, не знаю. Когда-то ей хотелось стать певицей, но сейчас уже слишком поздно, она так устала, ее тело болит, будто груда старых костей, это как пирамаида «Дженга», которую строили-строили — и она только теперь решила рухнуть. Тогда она спросила Рупрехта, а что за песню он хотел услышать.

Бетани, ответил Рупрехт. «Три желания».

И Лори на долю секунды показалось, что все в саду вдруг вспыхнуло, ФУМ! — как будто где-то среди туч неприметно висела лампа в тысячу ватт и кто-то вдруг включил ее. Потому что «Три желания» — это песня, которую она пела в тот вечер Дэниелу, когда они возвращались домой с дискотеки, — и сколько раз с тех пор ей снился тот вечер и то, как она снова поет ее для него?

И вот на следующее утро — это было сегодня утром, хотя теперь кажется, что так давно! — она приняла о-очень долгий душ, поиграла гаммы, и выполнила несколько упражнений, найденных в интернете, и прослушала «Три желания» еще миллион раз, хотя она давно уже знала наизусть слова. А потом, после «ужина» с Группой, она поднялась к себе и заперла дверь, и хотя не собиралась покидать свою комнату, накрасилась, сделала прическу и надела платье, которое мама купила ей для интервью.

А потом она вынула таблетки из живота Лалы и положила их на комод, рядом с теми таблетками, которые дала ей медсестра, потому что, как только Рупрехт рассказал ей все до конца, она поняла, что песня — это знак, знак, что План готов, что сегодня ночью за ней явятся сирены.

Странно, но мысль о том, что ей предстоит петь перед людьми, пускай даже по телефону, пугала ее гораздо больше, чем мысль о смерти. Восемь часов — это время, казалось, наваливается на нее с неба, оно делалось все больше и больше, пока не заслонило собой все остальное. Ее тошнило, но из пустого желудка ничего не извергалось. Кусая ногти, она слушала в телефоне жестяное потрескивание аплодисментов, потом Титч Фицпатрик представлял других участников концерта. И вот наконец голос Рупрехта сказал ей в ухо: сейчас наш выход.

Ей почти не слышна была музыка, но она пела, стараясь изо всех сил, не теряя надежды. Она пела, расхаживая босиком по ковру, а потом встала у окна и пела, глядя на деревья, на звезды и дома. В углу комнаты тикал метроном — его установил вчера Рупрехт, — а она, закрыв глаза, представляла, что она Бетани; а потом она представляла, что она — это она сама, что она возвращается с дискотеки, волосы у нее в каплях дождя, а рядом идет Дэниел. Она представляла, как эта песня заново оживляет тот вечер, и если она споет все правильно, то, может быть, эта парочка так и войдет оттуда прямо сюда, в сегодняшний день… А потом раздался страшный треск, линия заглохла, и она оказалась в своей комнате, одна, в полной тишине.

Она ждала, что Рупрехт перезвонит, но он не перезвонил. Впрочем, она подумала, что теперь это уже не важно. У нее было странное ощущение, будто она плавает в воздухе — но не так, как бывает, когда долго не ешь и вот-вот упадешь в обморок, скорее так бывало, когда она была еще маленькой и гуляла по саду, держа на вытянутой руке зеркало и воображая, что она летит туда, вверх, к вершинам деревьев и к небу. Она остановила метроном и присела на кровать, ни о чем не думая. Потом встала и подошла к комоду, где лежали таблетки. Она раздумывала, как ей быть, как вдруг о стекло окна ударился камешек. Рупрехт! Она бросилась к двери и поспешила вниз по лестнице — Не простудись, Лори! Не простужусь! — и выбежала в сад.

Но, когда она зашла за беседку и увидела выражение лица Рупрехта, ее ждал сюрприз. Глаза у него были какие-то опустошенные, он почему-то казался еще толще. Они словно поменялись с ним местами: теперь она ощущала легкость, зато он глубоко погрузился в себя. Тихим невыразительным голосом он сообщил ей: ничего не сработало.

Что не сработало?

Эксперимент. Песня.

О, сказала она, хотя она не вполне поняла: как это песня может «не сработать»?

Волновой Осциллятор лопнул. Обратная связь взорвала динамики и замкнула звукорежиссерский пульт. Мы успели проделать только тридцать процентов цикла. Сообщение не прошло.

О, повторила Лори. А потом сказала: мне очень жаль.

Ты тут ни при чем, сказал он. Но я просто подумал, что надо тебе об этом сказать.

Спасибо, ответила она. И заметила, что у него на спине рюкзак. Ты куда-то собрался? — спросила она.

Я уезжаю, ответил он.

Уезжаешь? В руке у него была коробка с пончиками. Куда же ты поедешь?

Сам не знаю, сказал он. Может быть, в Стэнфорд, там всерьез занимаются струнами, это интересно. Он сообщил ей об этом тем же тяжелым невыразительным голосом, как будто ему совершенно безразлично, что они там делают: штампуют печати или пекут шоколадное печенье.

Ты решил уехать потому, что эксперимент провалился?

Он пожал плечами. Да просто я не вижу особого смысла тут оставаться.

А как же твои друзья?

Он снова пожал плечами, улыбнулся — холодной, как ядреная зима, улыбкой; и Лори, содрогнувшись, поняла, что перед ней человек, стоящий на пороге чего-то ужасного, — и, сколько бы он ни говорил о Стэнфорде или каких-то других местах, в голове у него план, какой возникает у людей, которые начисто лишились надежды, которые видят вместо будущего просто табличку ВЫХОД, ведущую к черной пустоте. Она поняла это потому, что сама видела эту табличку, и понимала, что это из-за Дэниела, из-за этой огромной дыры, которую он оставил в мире Рупрехта. Но что Рупрехт делает здесь? Чего он ждет от нее? Стоя сгорбившись здесь, в холодной темноте, рядом с его распухшим телом, она вдруг ощутила страшную усталость, как будто его вес тянул и ее куда-то вниз; ей ударил в нос тошнотворный луковый запах пота, исходивший от него, и она ощутила ярость, которая удивила ее саму: ей захотелось, чтобы он немедленно убрался отсюда! Пускай надоедает кому-нибудь другому, не ей! Оставит ее наедине с ее планом, с ее таблетками, которые выложены на ночном столике так, что образуют буквы и складываются в слово ЛОРЕЛЕЯ, которые унесут ее прочь, прочь, прочь от этого мира и его нескончаемых проблем.

Рупрехту, наверное, передались ее мысли, потому что он поднялся и сказал: пожалуй, я пойду.

Ладно, сказала она.

Но он не ушел. Он продолжал стоять на месте, а вокруг них, вокруг его пахнущей ворванью туши и ее тощего скелетика, метался ветер, пустой ветер; это напомнило ей его слова о двух вселенных — одна из них вечно и неостановимо расширяется, а вторая, наоборот, сжимается и сжимается. Так они оба убегают от какого-то ужасного воспоминания, две половинки чего-то целого, а теперь они убегают, не думая, не видя, прочь друг от друга, навстречу смерти. И тут она поняла, что «кого-то другого» у него просто нет. Почему-то, по какой-то неизвестной ей причине, Рупрехт сейчас пришел к ней, а ведь она последний человек, к которому он захотел бы прийти. Выходит, сейчас только она и привязывает его к Земле. Если она его отпустит, если она сама шагнет за дверь, уже открывшуюся перед ней, то и он навсегда исчезнет из этого мира.

А сверху, из ее комнаты, ее звали таблетки!

А в отдалении — сирены, поющие девушки, кричали: Лори, Лори!

Но она стиснула зубы, распрямила костлявые плечи, и когда он шагнул к черной калитке, она резко окликнула его: Рупрехт!

С порога ее позвал музыкальный голосок сестры Дингл: Лори!

Сейчас, минутку, прокричала она в ответ.

А потом — Рупрехту: думаю, тебе сейчас не надо ехать в Стэнфорд. Не сейчас.

Моргнув, он посмотрел на нее без всякого выражения. Но что она может сказать ему? Какие доводы против она может привести? Если вдуматься — кто она такая, что может кому-то советовать что-то?

Я понимаю, тебе кажется, что здесь больше ничего для тебя не осталось, медленно проговорила она. Но, может быть, все-таки что-то есть, просто ты этого не видишь?

Рупрехт просто стоял и хлопал глазами. Господи, как же трудно! Когда она была красавицей, все было намного проще: стоило ей только посмотреть на парня, и он готов был колесом на руках ходить ради нее! Но все это теперь в прошлом, и она вдруг поняла, что понятия не имеет, как можно пробиться в эту крепость — сознание другого человека.

Ну, понимаешь… A-а, ну давай же, Лори, понукала она саму себя, роясь в памяти и пытаясь подобрать хоть что-то осмысленное среди бесполезного мрака, но ей вспомнился только один текст, который они разбирали на уроке французского, про того поэта, хотя она не понимала, как это связано с тем, о чем они сейчас говорят. Но так как она больше ничего не могла придумать, она заговорила. Его звали Поль Элюар, и он однажды сказал: «Другой мир существует, но он находится внутри нашего мира».

Рупрехт был озадачен.

Ну, это… понимаешь… Она чувствует, что краснеет, и, плотно зажмурив глаза, пытается припомнить, что же тогда говорил им мистер Скотт, — ну, понимаешь, люди ведь всегда стремятся куда-то еще. Ну, как бы все пытаются попасть куда-то в другое место, где их нет. Вот одни хотят оказаться в Стэнфорде, или в Тоскане, или в раю, или просто в доме побольше, на улице поприличнее. Или им хочется стать другими, например стройнее, или красивее, или богаче, или иметь более крутых друзей (или умереть — но этого она не произносит вслух). Они так сильно стремятся куда-то еще, к чему-то другому, что перестают замечать тот мир, в котором находятся на самом деле. Так вот, этот человек говорит, что, вместо того чтобы искать выхода из нашей собственной жизни, нам следует искать вход в нее. Потому что если действительно присмотришься к миру, то тогда… тогда…

Что за хрень она несет, наверное, он думает, что она совсем спятила.

Ну понимаешь, можно представить себе, что внутри каждой печи есть огонь. Точно так же в каждой травинке есть травинка, самая суть которой в том, что она — травинка. А внутри каждого дерева есть дерево, и внутри каждого человека — человек, а внутри этого мира — хотя он иногда кажется таким скучным, таким обыкновенным — если как следует присмотреться, то увидишь там совершенно потрясающий, волшебный и прекрасный мир. И все, что ты хочешь узнать, или все, о чем ты мечтаешь, все ответы на твои вопросы — они здесь, прямо перед тобой. В твоей жизни. Тут она раскрыла глаза. Ты понимаешь, о чем я?

Это как со струнами? — спросил он.

Ну не совсем, проговорила она неуверенно, но потом, помолчав, сказала: да нет, знаешь, это и правда в точности как со струнами. Ты ведь рассказывал мне, что они повсюду, правильно я помню? Они повсюду вокруг нас — они же не только там, в Стэнфорде.

Рупрехт медленно кивнул.

Значит, ты и здесь можешь их изучать, правда?

Он начал было что-то говорить о тамошних лабораториях, об оснащении, но она перебила его, потому что ей в голову вдруг пришла одна мысль. Ну может, тебе просто нужно, чтобы кто-то помогал, сказала она. Ну, как помогал Дэниел?

Он ничего на это не ответил, только посмотрел на нее из глубины своих хомячьих щек.

А может, я могу тебе помочь? — сказала она, вернее, сказала за нее ее мысль, хотя внутри нее какой-то голос завопил: что ты такое говоришь? Я, конечно, совершенно не разбираюсь в науке, сказала она, не обращая внимания на этот внутренний голос. Ни в струнах, ни в других измерениях. Но я могла бы приносить тебе всякую всячину из магазинов, а? Или я могу попросить своего папу, чтобы он возил тебя куда-нибудь на машине. Ну или, если ты будешь занят своими экспериментами, я могла бы приносить тебе обед. Я же не вечно будут здесь торчать, в этом заведении.

Ты что, хочешь опять попасть туда? — вскричал голос. Ко всему этому? Но она снова проигнорировала его, она смотрела в глаза Рупрехта, смотревшие на нее. Почему бы тебе не остаться здесь, Рупрехт, проговорила она. Ну хотя бы еще ненадолго.

Он плотнее сжал губы; а потом склонил голову, как будто наконец прибыл куда-то после очень долгого пути.

Ветер всколыхнул листья, всколыхнул весь сад.

Выпустив его через заднюю калитку, она еще немного постояла под разросшимся плющом. Она вспоминала тот урок французского. С тех пор прошло уже несколько месяцев, но теперь, когда она возвратилась туда мыслями, оказалось, что она помнит все в мельчайших подробностях: и кремовый свитер, в котором был тогда мистер Скотт, и его волосы, которые уже не мешало бы подстричь, и вкус жвачки во рту, и кучерявые облака за деревьями в окне, и волоски на шее сидящей впереди Доры Лафферти, и царивший в классе запах губной помады и разношенных кроссовок. Она вспомнила, что сказала тогда себе, что нужно запомнить слова Поля Элюара, потому что это показалось ей важным. Но такие вещи, как мир-внутри-нашего-мира, чересчур велики, чтобы удержаться в голове просто так. Нужно, чтобы кто-нибудь другой напомнил тебе об этом или, наоборот, чтобы тебе понадобилось рассказать об этом кому-нибудь, и тогда вы будете говорить об этом друг другу снова и снова, в течение всей жизни. И если говорить об этом, то эти вещи постепенно свяжут вас в одно целое, как крошечные невидимые струны, или как фрисби, который бросаешь взад-вперед, или как слова, написанные сиропом на полу. СКАЖИ ЛОРИ. СКАЖИ РУПРЕХТУ.

А может, все состоит не из струн, а из разных историй, из бесчисленного множества крошечных ярких историй; когда-то давно все они являлись частью одной большой, гигантской суперистории, а потом она раскололась на миллиарды кусочков, поэтому ни одна история в отдельности уже не имеет смысла, так что в жизни нам приходится изо всех сил стараться и снова сплести эту историю, сначала мою историю нужно вплести в твою историю, наши истории — в истории тех людей, которых мы знаем, и так далее, пока наконец не получится нечто такое, что покажется Богу, или кому-нибудь еще, кто на это посмотрит, буквой или даже целым словом…

Потом она пошла обратно к дому. Вдруг оказалось, что всюду лежит туман — серебристый туман, будто это Земля задышала волшебным паром. Она шла очень медленно, закрыв глаза, как сомнамбула, и представляла себе, как ее волосков на руке касаются невидимые покровы, как они проносятся мимо ее лица и рук, хрупкие, как само дыхание, или даже еще более хрупкие; она шла и воображала, будто проходит сквозь все эти покровы и проникает все глубже и глубже… куда? В ночь? Или туда, где она и так находится?

Рупрехт забыл свои пончики. Теперь коробка лежит у нее в комнате, на подоконнике. Она сгребает с ночного столика таблетки и снова заталкивает в живот Лалы. Где-то за окном сирены летят куда-то прочь, оставляя над домами только небо, одинокую прекрасную Вселенную, грустную песенку, исполненную на сломанном инструменте. Интересно, Скиппи все-таки слышал их сегодня вечером? Рупрехт говорил ей, что, хотя струны невозможно увидеть, ученые верят в эту гипотезу, потому что она дает самое красивое объяснение. Значит, Скиппи слышал их песню — это ведь было бы самое красивое объяснение, разве не так? Для сегодняшнего вечера?

Она берет телефон и снова пытается позвонить Карлу. Она не знает, что скажет ему, когда он ответит на звонок. Может быть, просто: привет, что делаешь? Или: погляди, какой туман на улице, я так люблю туман! Она слушает сигналы тонального вызова и представляет себе, как звонит телефон где-то там, в его жизни, как звучит в воздухе музыка, как касается его ушей. Раскрыв коробку, она вынимает пончик. Похоже, он шоколадный. Она откусывает кусочек.

IV

После всего

A chairde![43]

Я пишу вам свое первое рождественское послание, испытывая одновременно два чувства — огромной гордости и глубокой печали. Гордости — оттого что я облачаюсь в мантию директора, которую носили до меня столь многие выдающиеся люди, последним в ряду которых был отец Десмонд Ферлонг, печали — при мысли о трагедиях, которые обрушились на Сибрукский колледж за последние два месяца.

Приближаясь к концу года, мы можем поддаться соблазну глядеть только вперед, в будущее, набросив покров на события, которые уже причинили нам столько горя. Однако это никогда не было в правилах Сибрукского колледжа — пасовать перед трудностями или шарахаться от прошлого, и хотя этот 140-й год Сибрука оказался для него очень нелегким, я считаю, что мы — как школа и как сплоченное сообщество — можем черпать мужество в том духе Сибрука, который всегда помогал нам преодолевать любые сложности.

И дух этот как никогда ярко проявился в ходе недавних событий 8 декабря. Из книг по истории, а также благодаря нашему мемориальному кабинету, все мы знаем, что Сибрук давно уже стал колыбелью героев, и тем, что та страшная ночь не стала еще страшнее, мы обязаны мужеству троих новых героев. Вы, наверное, уже много раз слышали об этом, но, думаю, вы простите меня, если от лица школы и от лица вас, родителей, я снова напомню вам об отваге Брайана Томмза, учителя столярного дела и декана пансиона, при эвакуации Башни и о том, как Говард Фаллон, учитель истории, спас из горящего здания оказавшегося в ловушке мальчика. Рад вам сообщить, что врач Говарда в Сибрукской больнице (Мильтон Рулман, выпускник 78-го года) доволен тем, как он идет на поправку, и обещает скорое полное выздоровление. Надеюсь, уже вскоре Говард снова будет блистать в классе. Мальчик, которого он спас, тоже понемногу поправляется.

Мужество Джерома Грина было известно всем, кто его знал. Он посвятил всю свою жизнь служению слабейшим членам общества, как в Африке, так и на родине. Его отличали безграничная энергия, непоколебимая нравственность и отказ мириться с компромиссами, что делало его, пожалуй, чересчур добродетельным человеком для нашего времени. Очень символичен его последний поступок в жизни — он поднял тревогу, и в эти мрачные часы всем нам должна служить утешением мысль, что, возможно, именно так он и желал уйти — оставаясь на службе у своего любимого Сибрука, как и подобает доброму пастырю, пекущемуся о своем стаде. Ní bheidh a leitheidse arís[44].

Полиция все еще занята расследованием причин пожара, но сложилось мнение, что он начался из-за короткого замыкания, похожего на то, которое прервало рождественский концерт. Родители выказали вполне объяснимую обеспокоенность той быстротой, с которой распространялось пламя в зоне общежития для учеников. Разумеется, эту озабоченность выказывало и руководство школы. Лично мне кажется, что сейчас не время искать виновных. Вместо этого нам следует подумать о будущем. С некоторых пор мы вынашивали планы заменить здание 1865 года постройки новым, современным флигелем, и теперь стало ясно, что медлить с этим больше нельзя. А до завершения строительных работ уроки для второго и третьего классов будут проводиться в готовом сборном доме, который любезно предоставили нам друзья школы; пансион для учеников, как вас уже уведомили, будет закрыт.

Наверное, вы уже видели репортажи в средствах массовой информации о том, что орден Святого Духа в ближайшем будущем передаст бразды повседневного правления школой в руки частной управляющей компании. Но, вопреки тому, что говорилось в этих репортажах, эта перемена подготавливалась в течение длительного времени, она никак не связана с недавними событиями. Дальнейшие подробности станут известны общественности в ближайшие месяцы. Сейчас же достаточно сказать, что эту управляющую компанию возглавлю я сам, а также совет директоров из числа бывших выпускников Сибрука, куда войдут и родители учеников, и преподаватели колледжа. Компания будет заниматься мирскими делами и вопросами финансов, а за святыми отцами, разумеется, сохранится их уникальная роль наставников, за ними останется решающее слово в определении ее духовных ориентиров.

Прежде чем попрощаться с вами — поскольку мне не хотелось бы злоупотреблять вашим вниманием в этот первый раз! — я хотел бы воспользоваться случаем и поздравить Тома Роша, еще одного давнишнего сибрукского героя, с назначением на должность начальника спортивного отдела школы Непорочного зачатия Девы Марии на Маврикии. Нам всем будет жаль лишиться нашего тренера, но мы знаем, что и он не забудет о своей альма-матер, о своих многочисленных друзьях, остающихся здесь, и мы с гордостью думаем о том, что на 140-м году своего существования Сибрукский колледж, как о том и мечтали его отцы-основатели, по-прежнему продолжает делиться своими ценностями с далекими странами и со все новыми поколениями ребят.

Желаю всем вам счастливого Рождества,

Грегори Л. Костиган,

Директор

Примечания

1

Имеются в виду четвероклассники средней школы (secondary school), то есть подростки 16–17 лет. Второклассникам, соответственно, 14–15 лет, и так далее.

2

Роберт Грейвз, автобиография «Простимся со всем этим» (1929). (Здесь и далее примечания переводчика.)

3

Джон А. Маккрей (1872–1918) — канадский поэт и врач, участвовавший в Первой мировой войне в качестве полевого хирурга в канадских артиллерийских войсках. Прославился стихотворением «В полях Фландрии», которое написал в мае 1915 года, в день, когда был убит в бою его друг.

4

В оригинале — Howard the Coward.

5

СДВГ — синдром дефицита внимания с гиперактивностью.

6

Гибрид английских слов kid («ребенок») + adult («взрослый»).

7

Бриджет Луиза Райли (р. 1931) — английская художница, представительница оп-арта.

8

Садитесь (фр.).

9

Father Green = Pére Vert («Отец Зеленый»), по-английски pervert — «извращенец».

10

Куджо — кличка сенбернара, собаки-убийцы из одноименного американского триллера по роману Стивена Кинга.

11

«Ад в поднебесье» — американский фильм-катастрофа 1974 г. о пожаре в 135-этажном небоскребе в Сан-Франциско.

12

По воле Божьей (лат.).

13

Топоним Batman совпадает по написанию с именем Бэтмена, героя популярных американских комиксов и фильмов.

14

Мрачной, зловещей (нем.).

15

Горячие сардельки (нем.).

16

Цитата из комедии Уильяма Конгрива (1670–1729) «Невеста в трауре» (1697).

17

«Другая дорога» — сборник стихов американского поэта Роберта Фроста (1874–1963).

18

Так называют смесь сидра с лагером (светлым пивом).

19

Халк — супергерой, персонаж комиксов и множества телефильмов.

20

Фонз (Фонзи) — персонаж американского комедийного сериала 1970-х гг. «Счастливые дни».

21

Тупак Амару, Шакур (1971–1996) — американский рэпер и киноактер.

22

Один из псевдонимов американского рэпера Кристофера Уоллеса (1972–1997).

23

Слова cowherd (тот, кто пасет коров) и coward (трус) звучат почти одинаково.

24

Элиот Несс (1903–1957) — американский спецагент, знаменитый своей работой в Чикаго во времена «сухого закона».

25

Прошу вас (фр.).

26

Уилфред Оуэн (1893–1918) — английский поэт, погибший в Первую мировую войну. Названием стихотворения «Dulce et decorum est [pro patria mori]» (лат. «Сладко и приятно [умереть за родину]») послужила цитата из Горация (Оды, III.2.13), ставшая крылатой фразой.

27

Из стихотворения «Ирландские гвардейцы».

28

Один из самых широко цитируемых американских фильмов. Снят в 1942 году.

29

Американский телесериал 1990-х годов.

30

Фильм Квентина Тарантино 1992 г.

31

RTE (Radio Telefis Eireann) — Ирландское радио и телевидение (ирл.).

32

Ужасный год (лат.).

33

Австралийский и Новозеландский армейский экспедиционный корпус.

34

Руперт Брук (1887–1915) — английский поэт, участвовавший и погибший в Первой мировой войне.

35

Из стихотворения «Покой».

36

Фильм Питера Уира 1989 г.; Робин Уильямс — актер, игравший роль учителя английского языка.

37

«Встала она на веках моих, / Косы с моими смешав волосами…» (пер. М. Ваксмахера) — первые строки стихотворения Поля Элюара «Возлюбленная» из цикла «Умирать оттого, что не умираешь».

38

Строки из стихотворения У. Б. Йейтса «Песнь скитальца Энгуса» (пер. Г. Кружкова).

39

Один на один (исп.).

40

Фраза из фильма Ф. Ф. Копполы «Апокалипсис сегодня».

41

Уродливый персонаж «Звездных войн».

42

Персонаж фильма «Владыка Вселенной».

43

Друзья (ирл.)

44

Подобного ему мы не увидим больше (ирл.).

Content

Пол Мюррей
Скиппи умирает

I Страна надежд

II Самое сердце

III Страна призраков

IV После всего

Примечания