Семён Данилюк

Следопыт Бероев

Студёные воды Арктики

Памяти кинооператора и путешественника А.П. Галаджева

В конце июня 1966 года кинооператор Олег Бероев вернулся в Москву из очередной командировки.

Незаметно подкатило двадцать семь лет. Друзья, с которыми в шестидесятом вместе поступал на операторский факультет ВГИКа, давно получили дипломы. А Олег, или – для друзей – Алик Бероев, всё переносил и переносил последние экзамены. Всё откладывал и откладывал получение диплома.

Давным-давно перевёлся он на заочное отделение, и вот уж пять лет работает оператором на «Центрнаучфильме».

В последние годы Бероеву и вовсе несказанно повезло. Жизнь свела с легендой – Владимиром Адольфовичем Шнейдеровым – ведущим телевизионного «Клуба кинопутешествий». Вот уж кто ценил Бероева. Ценил за ту же страсть, которой был одержим сам, – к путешествиям.

Страсть эта, вспыхнувшая в Альке в мальчишеском возрасте, казалась неугасимой.

Природу он обожал всякую. Алтайские горы, Селигерские озёра, Камчатские сопки, сплав по Енисею. За тягу к хребтам Тянь-Шаня даже получил шутливое прозвище – Бероев-Тянь-Шанский. Всё наполняло восторгом. Он бросался с места на место. Так гурман при виде обильного стола хватает одно блюдо за другим, боясь не напробоваться.

Олегу объясняли, что рано или поздно страсть к путешествиям, как и всякая страсть, должна иссякнуть. Ведь всё когда-то остывает. Даже солнце – источник всего живого – понемногу охлаждается. Таков закон природы. Такова же закономерность любой человеческой жизни.

Но вот уж десять лет кочует он по союзным долам и весям. И всё не может надышаться впечатлениями.

И по-прежнему, едва вернувшись из очередной поездки, он втыкает новую булавку в карту Советского Союза. Истыканную, будто вены наркомана.

Бероев жил взахлёб. Всё, чем увлекался, захватывало всерьёз и надолго. И в каждом новом деле стремился к совершенству. В стрельбе, боксе – выполнил мастерские нормативы; в верховой езде – запросто мог подменить на съемках каскадёра. Наверняка добился бы высоких результатов в спорте, если б над всем этим не довлела великая тяга к бродяжничеству.

Он легко находил новых друзей. Чаще всего приумножал их число в экстремальных экспедициях – там, где человек проявляется в полной мере.

Именно друзья закрепили за Бероевым репутацию вечного неуёмного бродяги.

Его любили женщины – за лёгкий нрав, азарт, весёлость. С этим парнем всегда было нескучно.

Олег, женолюб по натуре, отвечал взаимностью. Но к двадцати семи всё ещё оставался холост. Всякая жена жаждет стать главным в твоей жизни. А главным оставалась охота к перемене мест. И не было ещё случая, чтоб ради увлечения он отказался от нового путешествия. Потому место жены оставалось вакантным.

Вот и в июне 1966 года, по возвращении из Углича, он заметался по спёкшейся от зноя Москве. ВГИК опустел, и свалить что-то из залежалых экзаменов до осени было нереально. Разбежались друзья: кто на отдых, кто – с киногруппами.

К тому же зашли в тупик очередные отношения. Разорвать их напрочь, рывком, у деликатного Алика не получалось. Каждый день приходилось выслушивать новый ворох претензий, в которых, как в старых обрывках газет, давно не было свежей информации, зато с избытком – невыгоревших страстей.

Бероев пребывал в редком для себя пасмурном настроении. Рвался из опустевшей Москвы. Понимал, что документальные экспедиции давно разъехались по стране и неоткуда посреди лета взяться новому, чудесному предложению. И всё-таки гипнотизировал телефон.

И – загипнотизировал-таки.

В конце июня позвонил географ Игорь Тимашев, с которым сдружился после совместного путешествия в пятьдесят девятом году по Кодару.

– Алька, ты? Смотри-ка, в Москве! А я больше на всякий случай позвонил, – протянул хитрющий Игорь. – Дай, думаю, наберу от балды. Вдруг родной голос услышу.

– Не тяни! – поторопил Бероев. Игорь хмыкнул.

– Ну, если уж вовсе делать нечего! Вообще-то тебя Шнейдеров разыскивал. Пытался дозвониться. Но не застал дома. Вот мне перепоручил.

У Олега перехватило в горле. Он что-то поторапливающе рыкнул.

– Ладно уж, – смилостивился Игорь. – Только с тебя пузырь.

Как думаешь, существует слово на букву «Ы»?

– Ыстаннах-Хочо. Посёлок в Арктике!

– Скажи пожалуйста! – Игорь поразился. – А я б, хоть убей, не сообразил. Тогда Адольфыч прав, и – тебе карты в руки.

И уже другим, бодрым голосом предложил примкнуть к гидрогеологической экспедиции, направляющейся из порта Тикси в дельту Лены. Задача – через Оленёкский залив моря Лаптевых добраться до Ыстаннах-Хочо (Игорь намеренно с усилием выговорил диковинное название), где состоится закладка самой северной школы в Советском Союзе, и снять материал для «Клуба кинопутешествий».

– В каком ракурсе необходимо подать, тебя, само собой, учить не надо, – бросил Игорь. И всё-таки принялся инструктировать: – Образование проникло в самые недосягаемые уголки необъятной Родины. Якутята в нетерпении рвутся за парту.

– Это эвенкский посёлок.

– Значит, эвенкята рвутся, – не смутился Тимашев. – Выпускники всех педвузов страны дерутся за право распределиться в Якутию – дабы лично понести в массы… – Игорь сбился. – Так что – руки в ноги. Из Москвы вылетаешь до Хатанги. Оттуда – на Тикси… Да, – припомнил Игорь, – летите вместе с геологом.

– Кто такой?

– Откуда я знаю? Адольфыч диктовал что-то, да я по телефону не расслышал. А переспрашивать постеснялся. Геолог и есть геолог. Найдешь в аэропорту по рюкзаку и – что у них ещё? – борода да кайло? Ему на зимовье в дельту Лены. В Тикси вам обеспечат вертолёт. Адольфыч обо всём договорился. Сначала забросите геолога – до Зимовья, после тебя – до посёлка. Ну и – как обычно, по возвращении – все пляшут и поют. Шнейдеров писает кипятком от восхищения. Телезрители с открытым ртом прилипают к экрану. Очередной триумф кинооператора Бероева! Пам-пам-параба!..

– Будет резвиться! – оборвал песнь победы Бероев. – Руководитель экспедиции в курсе моего задания?

– Руководитель! – Тимашев поскучнел. – Вообще-то руководителем экспедиции – Потвин!

Выждал. Убедился, что фамилия эта Бероеву ничего не говорит.

– С говнецом мужичок, – неохотно признал Игорь. – Но выбирать не приходилось. Единственная экспедиция в те края. Тебя в неё геодезистом оформили. Ещё Шпаро, правда, пока в Тикси. Но тот со своими на мыс Челюскин летит. В общем, на месте разберёшься. Если Потвин заблажит что-нибудь, именем Шнейдерова козырнёшь, и – любой на изготовку! Проблем не будет!

У Бероева шевельнулся червячок. Уж больно благостен сделался вдруг Игорь.

– Так что, берёшься? А то мне ещё Адольфычу рапортовать.

Берется ли? Олег предвкушающе прикрыл глаза – судьба предвосхитила его желания. До Арктики он ещё не добирался. Бероев постоял у карты, с садистским наслаждением огладил пальцем точку под будущую булавку и бросился собирать вещи. Те, что совсем недавно разобрал.

Когда вечером позвонила подруга с предложением встретиться и наладить, наконец, непростые отношения, Бероев печально сообщил: увы! Вылетает на Север с внезапным редакционным заданием от «Клуба кинопутешествий». И рад бы, как говорится, увильнуть, но сам Владимир Адольфович Шнейдеров! А легенде отказать ну никак! В общем, сплошное «увы».

Должно быть, сквозь показную грусть проглянуло такое нетерпение, что на другом конце тихо выругались. Короткие гудки возвестили об окончании ещё одного несбывшегося романчика. Что ж! Тоже удача!

Сгоняв на студию за кинокамерой, штативом, аккумулятором и цветной плёнкой, упаковав всё это вместе с карабином, вечный бродяга Олег Бероев 10 июля зарегистрировался на рейс до Хатанги.

Зал ожидания на Хатангу оказался полупустым. Среди ожидающих посадки всё больше семейные пары, возвращающиеся на Север из отпусков, да несколько командированных – судя по чемоданчикам-маломеркам. А вот никаких геологов Олег не обнаружил. Зато перед посадкой нежданно для себя повздорил со статной холёной девицей, укутанной по носик в импортный пуховик. Она стояла в очереди в буфет как раз впереди Олега, под обстрелом мужских глаз. Тех самых, семейных. Укрываясь от спутниц, мужья исподтишка бросали на попутчицу робкие взоры. До ответных взглядов надменная красавица не снисходила, но по вздёрнутой головке было очевидно, что флюиды по адресу доходят и она привычно и охотно купается в мужском восхищении.

Бероев услышал позвякивание о кафель, посмотрел под ноги. Из-под утеплённых, облегающих брюк выглядывали легкомысленные туфельки на «гвоздиках».

Бероев невольно прицокнул.

Брюнетка чутко скосилась. Раскосые карие глазищи, к тому же увеличенные макияжем, скользнули по Бероеву с холодным недоумением.

– Каблучки, должно быть, затачивали, чтоб на льдинах не скользить, – не удержался весельчак Алька.

Брюнетка вновь глянула, сверху вниз. Она была, пожалуй, с Олегом одного роста. Но каблучок приподнимал модницу над землёй на пяток лишних сантиметров, как шпиль зрительно приподнимает над прочими зданиями собор.

– Что? У вас, в горах, женщины каблуки не носят? – сыронизировала она.

Олег удивился. Барышня явно приняла его за кавказца. В Алькиных чертах – широкий овал, крупный, как говорят – «корабельный», нос, усики над губой – если и угадывался кавказец, то скорее потомок старинного армянского рода Тер-Таманянцев. Но угадывался очень отдалённо и больше намёком. За горца его ещё никто не принимал.

– В горах наверняка не носят, – подтвердил Бероев. – Если только на Ленинских горах. Но и там, по-моему, на каблучках по сугробам не рассекают.

– Скажи пожалуйста, какие мы места знаем! – Девица прыснула.

Бероев утёрся.

– Слюна, надеюсь, не ядовитая? – Он принялся злиться. – Вообще-то прикрываться надо бы.

– Может, и паранджу прикажешь надеть?! Дай вам, абрекам, волю!..

– Достаточно всунуть кляп. – Запас добросердечия в Бероеве иссяк. Избегая склоки, он поспешил выйти из очереди.

Вслед донеслось победное хмыканье.

Определённо ей нравилось безнаказанно подтрунивать над мужчинами.

Веселье продолжилось в салоне. Когда Олег, с упакованной аппаратурой и карабином в чехле, подошёл к своему месту, в кресле у иллюминатора сидела кареглазка. С увесистым рюкзаком в ногах.

При виде соседа по буфетной очереди лицо её исказилось от возмущения. Она вскочила.

– Слышала, что кавказцы слов не понимают. Но нельзя ж быть настолько назойливым! – процедила она. – Кадриться он затеял!.. А ну выпустите! И впредь попрошу забыть…

Оглашенная девица оттолкнула Олега. Перебралась на свободное кресло через пару рядов.

Уложив оборудование, Бероев прикорнул с намерением поспать. Из опыта знал, что в экспедиции сон про запас лишним не бывает.

Через час полёта объявили, что Ил-18 к месту назначения не прилетит. В Хатанге ремонтируется посадочная полоса.

Кругом зашумели.

Олег придержал за руку стюардессу.

– Девушка! А что, к ремонту приступили сразу после нашего взлёта?

Смешливая девчушка хихикнула.

– Да нет, по метеоусловиям закрыли. В ясную-то погоду на короткую полосу садимся.

Олег подманил её поближе.

– Просительная просьба. Как только узнаете, куда посадят, тут же конфиденциально… Как путешественник путешественнику…

– Как раз сейчас согласовывают. Скорее всего, в Амдерме сядем, – доверительно шепнула стюардесса и отправилась дальше по рядам.

– Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону, – промурлыкал Олег – в полной растерянности. В самом деле, угодить вместо Тикси на море Лаптевых на побережье Карского моря совсем не то же самое, что вместо Москвы приземлиться в Ленинграде.

Бероев пригорюнился.

Похоже, срывается задание. Формально его вины нет. Но кто говорит о вине, когда получено задание. Оно либо выполнено, либо нет. Невозможность выполнить – всего лишь смягчающее обстоятельство, относящее тебя в ранг неудачников и недотёп.

Кто-то опустился на соседнее кресло. Олег скосился. С удивлением обнаружил, что вернулась бешеная кареглазка. Опасливо отодвинулся.

– Только сейчас дошло – вы же кинооператор! – поделилась она откровением.

Ткнула пальцем на упакованную аппаратуру.

– Тот самый, конечно! Мне говорили, что лечу с каким-то киношником. Крутила, крутила башкой…

Олег промолчал, выжидая. Он, в свою очередь, сообразил, что перед ним геолог.

– А я-то с какого-то перепугу решила – нацмен! – Она заискивающе хихикнула. – Такие приставучие! Вообще без комплексов. Дети гор!

– Бероевы мы! – гортанно представился Олег. Девушка, поняв, что опять брякнула невпопад, осеклась.

– Чёрт! Что за день – всё лажаюсь и лажаюсь, – пожаловалась она. – Меня Виталина зовут. Виталина Ташевич. Родители мальчишку хотели. Даже имя приготовили. На меня и налепили. Вообще-то геолог я ещё тот. Только что «Губку» закончила. Лечу к мужу в экспедицию… – Теперь, стараясь загладить буфетное хамство, она затараторила без умолку: – Он доцент, у меня курсовую вёл. И тут мульку бросили, что в дельте Лены вроде нефть может быть. А он один из первых предсказал. Ещё за пять лет. В лекциях даже нам про это читал. Первым и сорвался. Теперь меня следом вызвал. Представляете, найти нефть в Якутии?! Это ж на всю жизнь – первопроходец! Как орден! – Она требовательно скосилась. Бероев продолжал отмалчиваться.

Тупое равнодушие попутчика наполнило Виталину новым раздражением.

– Да вы напрягитесь! Нефть в Якутии!.. Неужели не доходит? Просто убожество какое-то! – констатировала она, разочарованная. – Как вы вообще с такой узколобостью ВГИК закончили?

– А я и не закончил, – обрадовал её Бероев.

Виталина удовлетворенно фыркнула – дескать, ничего другого не ожидала.

Отругиваться Бероев не стал. И без того увидел, что девчонка смертельно напугана.

– Куда ж нас теперь привезут? – заискивающе спросила она.

– Должно быть, в бухту Диксон. – Удержаться от подкола Олег не смог.

Виталина сглотнула.

– А это далеко?

Олег скрыл усмешку: могучие геологи пошли. Всесторонние. На шпильке.

– В общем, не так чтоб очень. Диксон – Карское море, Тикси – море Лаптевых. Соседи по коммуналке! Если достать упряжку, за месяц-другой, глядишь, доберёмся.

– Хватит ваньку валять, умник! – рассердилась Виталина. – Не знаешь сам, так и катись!

В Амдерме выяснилось, что дальше везти пассажиров никто не собирается. Сгрузили – и с глаз долой, из сердца вон. Но к этому Олег оказался готов. Заветный блокнот с рукописной надписью на обложке – «Блатовод» – уже лежал в запасном кармане.

К 27 годам Бероев был достаточно опытен. И знал, что главная сила любого документалиста не в умении выставить фокус, установить ракурс; не в сноровке, с какой преодолеваешь водные и горные препятствия. А в телефонной книжке, которая распухает по мере приобретения связей.

После приземления Бероев прошёл напрямую к начальнику аэропорта и через него созвонился с руководителем главка в Министерстве гражданской авиации, которому пару лет назад случилось помочь. Объяснив ситуацию, попросил об ответной услуге.

– Хороша услуга, – раздалось на том конце провода.

– Если открытие школы в Арктике не пройдет в эфир, начнутся разборки, – деликатно напомнил Бероев. – Не сам же я себя в Амдерму вместо Хатанги забросил.

– Ладно, не дави. Без тебя мозги пухнут.

Связь прервалась.

– Отказал, конечно, – констатировал начальник аэропорта. – Да и немыслимо – самолёт за здорово живёшь найти. К тому же аэропорт наш по метеоусловиям закрываем. Сам видишь. – Он показал на свинцовое небо за стеклом. – Разместим, конечно, в гостинице, чин по чину. А дня через три-четыре, если повезёт…

– Вот что, – перебил Олег. Вытащил из карандашницы листочек для записей. Набросал пару предложений. Вернул на руководящий стол. – Со мной девушка, геолог. Когда подтвердят насчёт самолёта, пусть нам передадут так, как здесь написано, – по тексту. Сделаешь?

По лицу его скользнул весёлый лучик.

– Блажен, кто верует, – раздалось вслед.

В ожидании ответа из министерства Бероев решил прогуляться к морю. Виталина, боявшаяся оказаться брошенной, вызвалась составить ему компанию.

Прогуливаясь мимо притопленной баржи, они вышли к скалам, о которые где-то внизу, в тумане, билось с рёвом Карское море. Истошно орали невидимые чайки.

– По-моему, нам здорово повезло. Нежданно-негаданно ещё одно море увидели, – порадовался Олег.

– Это называется – повезло? – Виталина шла, вцепившись в спутника. Легкомысленные туфельки она сменила на замшевые сапоги – с каблуком пониже и потолще. Но и он то и дело подворачивался, то попадая меж камней, то застревая во мху.

– Конечно. Садись на скалы да грейся себе на полярном солнышке.

– Солнышко ты где разглядел? – Виталина подрагивала под студёными порывами ветра. В самом деле, они оказались посреди сплошного марева, так что свинцовая кромка меж небом и морем была едва различима. Да и скалы будто парили в промозглом воздухе. – Господи! Как же здесь люди-то живут?

– И здесь живут, и на Тикси живут. А геологи – мало этого – ещё и по тайге шастают.

Девушку перетряхнуло.

– А вот ещё полюбуйся – образчик наскальной надписи. – Бероев подкрутил бинокль, протянул попутчице. – Должно быть, от первобытных предков осталась.

На крутой базальтовой скале вкривь шла выведенная жёлтыми буквищами надпись: «Паскудина ты, Амдерма! Чтоб тебе…» Похабная часть утянулась за поворот скалы.

– Хамьё и быдло! – процедила Виталина. – Скажи ему на скалу просто так залезть – передрейфит. А вот чтоб похабень по себе оставить, чем угодно рискнёт.

Проходивший мимо лесовик-трёхтысячник протяжно прогудел.

– Кому это он? – заинтересовалась Виталина.

– Так отдают гудок по погибшим кораблям.

Виталина поднялась.

– Знобит что-то. Как думаешь, может, хоть в Москву назад отправят… Никак к нам?

В ватнике, наброшенном на китель, к ним спешил взъерошенный начальник аэропорта.

– Кто из вас геолог Ташевич? – вопросил он.

Виталина, переменившись в лице, кивнула.

– Для вас сообщение. Завтра утром прибудет самолёт, чтоб перевести вас на Тикси.

Совершенно ошеломлённая Виталина сглотнула.

– А кто… приказал? – выговорила она.

– Команда из Москвы, – уклонился от ответа начальник аэропорта. Припал к уху Бероева. – А ты силён. Сам замминистра распорядился борт изыскать… Ну, побежал! Попутчиков вам пошукаю.

С озабоченным видом, выдирая микропорки из клейкой грязи, он поспешил вперёд.

Виталина с гордым видом обернулась к Бероеву. Показала язык.

– Надо же, как любит. – Она озадаченно повела головкой.

На другое утро, 18 июля, самолёт Ил-14 стартовал на военный аэродром Тикси.

Едва взлетели, Бероев показал вниз, на скалу, на которой сидели накануне.

Из-под воды торчали проржавелые обломки затонувшего на рифах буксира. Выше, на скале, крупными жёлтыми буквами были выведены фамилии, с одной и той же датой смерти.

– Похоже, надпись оставили те немногие, кто выжил, – догадался Бероев. Виталина зябко поёжилась.

Причудливо арктическое лето. Взлетели из Амдермы в сплошном свинце.

По соседству – в Тикси – приземлились при штилевом море и под палящим солнцем. Даже символ порта – каменный, промёрзший насквозь якорь, казалось, отогревается в тепле. На рейде красовались океанские корабли – ледокол привёл первый караван.

Возле двухэтажного здания гостиницы «Маяк» на вытоптанной площадке рубились через сетку в волейбол. Совсем как в июльской Москве – в кедах, плавках и маечках.

Игроки, бросив игру, сгрудились, разглядывая жидкую цепочку прилетевших. При виде статной, броской Виталины волейболисты оживились, приосанились. Замахали приглашающе. Виталина закивала в ответ.

Усталая, помятая администраторша гостиницы долго водила пальцем по списку подлежащих размещению.

– Нету, – посочувствовала она. – Экспедиция Шпаро есть. Вот – до мыса Челюскин полетят. А остальные… Так, должно быть, вам в общежитие надо! – сообразила она. – Здесь только которые по спискам. А туда всех подешевле селят.

Впрочем, удостоверение кинооператора подействовало безотказно: на Бероева и Виталину выделили по койке в двухместных номерах – мужском и женском.

А когда Олег пустил в ход особый аргумент – буклет с актёрами «Мосфильма», – в загашнике обнаружился одноместный номер. Виталина встревожилась.

– Забирай себе, – не споря, отдал Олег. – Мне всё равно по делам бегать. Придётся пропавшую экспедицию разыскивать.

Обрадованная Виталина подхватила рюкзак:

– А я в волейбол пока поиграю. Старые кости разомну.

Дурёха разудало подмигнула сорокапятилетней администраторше. И та, помрачневшая, отвела глаза, пожалев о напрасно отданном резерве.

Бероев наскоро помылся под прохладным душем, натянул свежую рубашку.

Уложился он в какие-то двадцать минут. Но когда вышел из гостиницы, Виталина уже варилась в волейбольной гуще – в раздельном купальничке она распоряжалась своей мужской командой. Все мячи летели в неё, и она азартно принимала, подпрыгивая. При каждом прыжке полные груди аппетитно колыхались.

На пустовавшей прежде судейской вышке разместился бритоголовый мужчина с раскрасневшимся под полярным солнцем лицом. На вышку он забрался, должно быть, судить. Но, засмотревшись на прыжки Виталины, то и дело забывал объявить счёт.

Посёлок Тикси казался вымершим. Как всякий арктический посёлок, разнообразием архитектуры не баловал.

По центру, как положено, заасфальтированный пятачок с традиционным Лениным перед зданием советско-партийных органов и выцветшим плакатом на фасаде – «Никто не забыт, ничто не забыто. 1941–1945», за ним – Управление флотом Тиксинского морского порта – градообразующее сердце всего посёлка.

Далее Бероев, справляясь у редких прохожих, свернул на улицу Севморпути.

Идти пришлось вдоль двухэтажных домов: ядовито-жёлтых и ярко-синих, – стоящих на подзатопленных сваях. Как успел узнать Олег, в яркие цвета дома красят, чтобы зимой, в пургу, легче было различить собственный дом. А для верности и верёвки меж ними протягивают. Впрочем, красили, похоже, давным-давно, потому что штукатурка слезала по стенам хлопьями, будто старая змеиная кожа. Зато перед домами чья-то истомившаяся по красоте рука посадила низкорослые ивовые кустарнички вперемежку с жёлтым мытником.

А вот за следующим поворотом следов человеческой заботы не оказалось вовсе. У покосившихся заборов были навалены кучи слежалого мусора и грязно-серые ломти льда. Лёд в летней Арктике тает со скоростью три сантиметра в сутки и растаять полностью до новых морозов не успевает.

Исчезла и улица. То есть градостроительные границы её, обозначенные столбами, сохранялись. Но идти приходилось по самой серёдке, балансируя по дорожке из перевёрнутых ящиков, кирпичей и досок. Причудливую конструкцию проложили поверх слякоти, проступившей из вечной мерзлоты.

Бероев уж отчаялся разыскать здание общежития, когда при очередном повороте упёрся в дощатый барак, правая, покосившаяся сторона которого зияла гнилыми, без стёкол рамами. Зато над уцелевшей частью красовалась крупная, под стеклом табличка – «Общежитие Управления флотом ТМП». Внутри тёмного коридора потянуло запахом плесени и сыростью.

Коридор пустовал. Но в ближайшей от входа большой, на десяток панцирных коек, комнате сбились люди в свитерах и штормовках.

На скрип двери обернулись.

– Здравствуй, пропавшая экспедиция. Пол-Арктики облетел, тебя разыскивая, – с порога пошутил Олег. Хотя вид сваленного в беспорядке оборудования и скаток повода для веселья не прибавлял.

– Ещё денёк-другой – и впрямь пропадём. – Худощавый бородач подбросил в чадящую печь поленце.

Олег – общительный, улыбчивый – быстро перезнакомился со всеми. А вот начальника экспедиции товарища Потвина увидеть не довелось. Ему с усмешкой разъяснили, что Потвин, затолкав экспедицию в барак, сам поселился в гостинице. Поближе к начальству, чтобы «держать руку на пульсе».

– Как раз неделю и держит, – уточнил бородач. – Ещё две-три таких же недели с рукой на пульсе, и можно прямо из барака назад в Москву. Сезон вот-вот потеряем. В общем, в переводе с матерного, организация на грани провала.

В гостиницу Олег вернулся ближе к вечеру. Правда, с добычей. Как члену экспедиции ему выделили новенький комплект армейского оборудования.

Смеркалось. Волейбольный пятачок опустел. Зато в фойе гостиницы и в буфете стало многолюдно.

От администраторши Бероев узнал, что Иван Павлович Потвин размещен в полулюксе на втором этаже. На стук в дверь выглянул тот самый бритоголовый с судейской вышки. В белой, с несвежим воротничком рубахе, из-под расстёгнутых верхних пуговиц интенсивно пёрла густая растительность.

Одутловатое красное лицо будто распарилось. Потянуло коньячным запашком.

– Что угодно? – недружелюбно спросил он, загораживая собой вход.

– Мне угодно видеть начальника экспедиции Потвина, – в тон ему отреагировал Олег.

Мужчина демонстративно поморщился, скользнул, будто ненароком, по часам «“Сейко” рублей за двести», – подметил Бероев. – У вас что-то срочное? А то я занят – к завтрашнему заседанию в пароходстве готовлюсь.

– Впустите, впустите, Иван Палыч! – послышалось изнутри. – Это же как раз Бероев. Я вам рассказывала. Заходите, Олег Павлович!

Потвин неохотно посторонился. За уставленным вином и закусками столом на кровати сидела Виталина – в блузочке, подпорченной винным пятном. Вплотную к кровати был подставлен стул.

– Держите руку на пульсе? – усмехнулся Бероев.

Потвин нахмурился с начальственным недоумением.

– Я нахожусь там, где считаю нужным для дела, – отчеканил он. – А вот ты как геодезист должен перебраться в общежитие к остальным членам экспедиции. И желательно прямо сейчас.

– Для кого желательно? – недобро уточнил Бероев. Руководитель экспедиции ему не понравился. К тому же он оказался из ненавистной Олегу породы хамоватых тыкальщиков. Сухо и коротко он напомнил, с каким заданием и кем прислан. И что именно в свете этого задания должен обеспечить товарищ Потвин. Потвин побагровел.

– Узнаю вгиковское хамство. Через неделю прилетит экспедиционный Ли-2, забросим и вас.

– Это как? Там есть посадочная площадка?

– Значит, договоримся с вертолётчиками. В общем, целая экспедиция ждёт. И вы подождёте.

– У меня нет времени терять время, – заупрямился Бероев. Он уже увидел, что Потвин о нём и его задании попросту забыл. – Через неделю я должен быть в посёлке, на открытии. Если не организуете вы, решу сам.

– Это как же? Если каждый геодезист начнёт бегать по советско-партийным органам…

– Я не стану бегать. Просто решу, – обрубил Бероев.

Потвин спохватился. В самом деле, от выскочки-киношника запросто можно схлопотать неприятности.

– Ладно, – процедил он. – Завтра прозондирую. Может, дня через два-три удастся что-нибудь для вас найти.

– Честь имею. – Олег кивнул.

– Пожалуй, и мне пора. – Виталина, к огорчению хозяина, поднялась. – Тяжёлый перелёт, знаете. Ноги не держат. Да и у вас с утра новые хлопоты. Так что спасибо за угощение… Олег Павлович, я ведь до зимовья с вами еду?

– Даже не думайте! – Потвин возмутился. – На каком-нибудь дырявом катерке да по студёным «Лаптям»… Брр! Да и волейболисты мне не простят, если капитана команды отпущу. Через неделю раздобуду вертолёт. Доставим вас на зимовку – в лучшем виде. По времени так на так выйдет. Зато без проблем. Договорились?

– Это как уговаривать будете. – Виталина ухватила Бероева под локоток. Дружески помахала пальчиками хозяину.

Потвин раздосадованно развел руки. Но удерживать соблазнительную гостью при постороннем не решился.

По сумеречному коридору, мимо сломанного титана, они дошли до номера Виталины. От мокрых полов тянуло тяжёлым запахом влажной уборки.

– Спасибо, избавитель, – лукаво шепнула Виталина, прощаясь. – Уж и не знала, как ускользнуть.

– Обращайтесь, – кивнул галантный Олег. Хмыкнул. – Но только если и впредь собираешься фланировать перед мужиками в бюстгальтере на китовом усе, от поклонников придётся отстреливаться. Или уж сразу сдаваться.

– Хамло! – отреагировала довольная Виталина.

Когда-то Бероев застудил ноги, провалившись под лёд на Байкале. С тех пор время от времени досаждала боль в коленях. Помянув недобрым словом сырость общежития, Олег извлёк из походной аптечки мазь со змеиным ядом. Раскрыл. Закатал адидасовские брюки.

В дверь коротко стукнули. Бероев не успел спустить штанины, как в комнату ворвалась Виталина. Втянула носом воздух. Разглядела изображение змеи на этикетке.

– Тебе что, внутри яда не хватает? – не преминула съязвить она. – Я чего подумала? Пойдем погуляем. Когда ещё в вечернем Тикси окажешься. А так будет чем похвастать. Вчера – Амдерма, сегодня – Тикси. Девчонки в общаге от одних названий обзавидуются.

– Может, дашь сначала портки поправить? – огрызнулся Бероев. – Бесцеремонная ты всё-таки девка.

– Жду в фойе. – Виталина со смехом захлопнула дверь.

Солнце висело на ночном небе, освещая всё вокруг. Как и в Амдерме, над морем стоял надрывный чаячий клёкот.

Олег с Виталиной прогуливались по центру Тикси, избегая грязных заулков. Но даже в центре чавкала и прилипала к обуви слякоть и грязь.

– Что поделать – распутица, – глубокомысленно изрекла Виталина. И невольно зацепила то, что не первый год свербило Бероева.

– Распутица! – повторил он едко. – Я пол-России объехал. Леса, горы, тайга, реки-моря-озёра, теперь тундра. Снегов, ливней, штормов с лихвой хватил. А вот распутицу видел только в человеческих жилищах! Где человек, там и слякоть. Выходит, в нас она. Объявили себя царями природы, да и гадим вокруг! А если природа такого царька однажды коленом под зад – о том и мысли нет.

Он смутился – опять занесло.

– Чудной ты, Олежка! – протянула озадаченная спутница. – Пожалуй, я в самом деле до зимовья вместе с тобой поеду. Всё лучше, чем неделю в этом сраче высиживать.

– Вот это образцово-показательная жена! – громко восхитился Бероев. – По волне и стуже – к дорогому мужу! Что там декабристки!

– Какая ещё декабристка? Всё равно когда-то да придётся, – невесело отшутилась Виталина.

Когда вернулись на площадь перед гостиницей, Бероев заметил Потвина. Лёжа животом на подоконнике своего номера, он вглядывался вниз.

Бероев с силой притянул к себе девушку. Склонился, будто в поцелуе. Виталина дёрнулась возмущённо.

– Цсс! – предупредил Олег. Глазами показал на окно. Засмеялся. – Удачненько срослось. Теперь он всё сделает, чтоб меня поскорее сплавить. Только имей в виду: если и впрямь хочешь со мной уехать, не сболтни об этом Потвину. Иначе оба в Тикси застрянем. Поняла?

– А то! Чукча не дурак. Чукча – геолог. – Виталина подмигнула.

Вышло даже быстрее, чем надеялся Бероев. Потвин заявился на другой день до обеда. В костюме. Деловитый. Разящий одеколоном «Шипр».

– Я уже прокачал ситуацию в пароходстве. И попал в цвет, – с важностью сообщил он. – Вечером отходит катер, как раз до твоего посёлка. Отбуксируют туда баржу с годовым запасом продуктов для смешанного магазина и стройматериалами для той самой школы. Удалось договориться насчёт тебя, хоть и пришлось попотеть. Катер «Ястребок» райпотребсоюза. Живо собирайся. И имей в виду: я своё сделал. Опоздаешь – с тебя и спрос.

К вечеру погода вновь переменилась. От летнего разморёна не осталось и следа – как не было. Небо – накануне насыщенное ослепительной голубизной – помутнело. Портовые здания подтаяли в тумане. С моря потянуло порывистым, обжигающим ветром. Неснятую волейбольную сетку рвало и мотало. Мокрый песок взлетал, будто мошкара, и хлестал по глазам.

Нужное судно Бероев нашёл не сразу. Жизнь на портовых причалах кипела. Под погрузку-разгрузку встали прибывшие с караваном лесовозы. Выгружалось оборудование и вездеходы, грузились в трюмы связки брёвен. Визг лебёдок, гвалт, матюги грузчиков.

Лишь у дальнего причала отыскался «Ястребок» – спичечный коробок на фоне океанских судов. Пришвартованный катер, на корме которого громоздились четыре огромные 400-литровые бочки, мотало на стылых волнах. Кранцы из автопокрышек постукивали о мокрые доски причала. На берегу была свалена куча из метиза. Ветер бился в неё, норовя разрушить, отчего шум моря смешивался с металлическим грохотом. По сходням сновали несколько якутов, перетаскивавших метиз в трюм. Они подбегали к куче, хватали в охапку кастрюли, тазы, бельевые баки и, придерживая подбородком, возвращались на борт.

На причале Бероев разглядел две нахохлившиеся фигуры. Кутался в брезентовый плащ Потвин. Подле него, на уголке потёртого фибрового чемодана, сидела сгорбившаяся баба в демисезонном пальтишке и слежалом пуховом платке, краем которого она закрывала лицо от пронизывающего ветра. Сам Олег принарядился в новенькое армейское обмундирование. Ловко на нём сидевшее, а главное – удобное, не стесняющее движений.

При звуках шагов Потвин обернулся, с деланым радушием протянул руку Бероеву.

– Проводить пришёл. Лично, так сказать, убедиться, что всё в порядке.

Олег спрятал усмешку. Ещё бы не в порядке. Потвин явился убедиться, что катер отчалит без Виталины.

Из рулевой рубки на седловатую палубу то ли вышел, то ли выпал костистый человек в бушлате и морской фуражке. Он ухватился за мачту, покачался, налаживая равновесие.

Не выпуская мачты, пнул сапогом подвернувшегося якута.

– Чурки хреновы! Только под ногами путаются, – разнесло ветром – вперемежку с отборным матом.

Покачиваясь, он добрался до борта. Вгляделся в людей на причале. Прокашлялся.

– Я – капитан катера Моревой. Сказали, будто посудомойку пришлют, – в никуда сообщил он.

Женщина поднялась. Коренастая, крепкая. На отёкшем лице обнаружились нелепые солнечные очки.

– Вершинина я! – угрюмо представилась она. – Надеждой Фёдоровной кличут. Можно просто – Фёдоровна. От морпорта на сезон прислали. Стажа для пенсии добрать. Могу и по чистоте помогать.

Моревой, не ответив, всмотрелся в мужчин.

Потвин выступил вперёд.

– Это кинооператор Бероев, – представил он Олега. – Попутчик ваш до посёлка.

Моревой напряжённо соображал.

– Вас должны были предупредить в порту, – напомнил Потвин.

– Предупреждали – не предупреждали. Может, и предупреждали… Да и хрен бы с ним… Гена! – представился он свойски.

– Олег! – ответил Бероев.

– Виталина! – послышалось сзади. Виталина в штормовке и полусапожках, тяжко отдуваясь, опустила на землю объёмистый рюкзак.

– Бежала. Боялась опоздать! – сообщила она.

Потвин посерел:

– Витали!.. Да что вы надумали? Обо всём же договорились! Вы на море гляньте. Хорошая волна перевернёт – и с концами.

– Это да. Это как не хрен делать, – согласился Гена. Море и впрямь свирепело. Катер постукивало кранцами всё энергичней.

– Говнюк не появлялся? – поинтересовался вдруг Моревой. Пассажиры на причале озадаченно переглянулись.

– Да не о вас я, – успокоил их капитан. – Механик мой запропал. Такой уркаган! Тюрьма по этой падле плачет.

– Замучаешься сажать! – ответили ему. Стоящих у трапа окатило густым сивушным духом. Подле них покачивался выступивший из темноты очень крупный мужик в бушлате, в болотных сапогах. Маленькие глазки на бурой, распаренной физиономии затянуло пьяной поволокой.

– Толян Вишняк, механик и штурман этой галоши, – представился он. Сжал волосатый кулачище. Икнул. К сивушному перегару добавился сильный чесночный дух. – Насчёт волны – не боись, сухопутные салаги! Мореманы в болотах не тонут! «Лапти» ваши мне как два пальца!..

По трапу сбежали два якута – за остатками посуды.

Толян насупился.

– Копаетесь, звери?! – Подобно капитану на палубе, он попытался долбануть сапогом по пробегавшему мимо якуту. Поскользнулся. Пьян он был просто изумительно.

– Ничего! Их же двое. Капитан как будто потрезвее, – неуверенно успокоила то ли других, то ли себя Виталина.

– Отчаливаем спехом! Вот-вот Боден заявится! – выкрикнул Моревой.

И будто накликал: из свинца, накрывшего Тиксинскую бухту, вынырнул портовый катерок.

На палубе, ухватившись за мачту и широко расставив ноги, стоял приземистый, с окладистой рыжей бородой крепыш.

Поравнявшись с «Ястребком», приложил к губам рупор.

– Внимание всем! Говорит капитан порта! В связи с ухудшением погоды порт закрывается. Выход в море всем типам судов запрещаю. Приближается шторм. Повторяю! Выход в море по погодным условиям запрещаю! Все разрешения на выход в море отменяются до завтра! – Катерок продолжал идти вдоль побережья, растворяясь в тумане. Бас бородача глох вдали. – Внимание! Выход в море запрещаю!.. – донеслось совсем слабо.

– А во… тебе! – Толян, нещадно матерясь, полез на борт.

– Отчаливаем! – Подбежавший капитан потянулся к трапу. Увидел сбившуюся группку. Вспомнил. – Живо на борт!

Четверо остолбенели, увидев то, что не так заметно было со стороны. Похоже, капитан был не трезвее своего механика.

– Ну что? Плывёте или – пошли вы?..

Он взялся за трап. Вершинина подхватила чемоданчик и грузным шагом взошла на борт. Бероев колебался. Такого не ожидал. Экипаж из двух пьянющих мужиков на катерке в штормовом арктическом море – явный перебор. Но и сорвать задание было нельзя. Положившись на доброго своего ангела-хранителя, Олег подхватил перевязанную аппаратуру.

– Не поминайте лихом! – крикнул он разудало. Помахал остающимся.

– А рюкзак девушке поднести, кавалер? – пискнула Виталина.

– Думать забудь, дурёха! – рявкнул Бероев. – Это ж пекло!

– Пекло, Виталиночка! Ещё бы не пекло! – подхватил Потвин. – Сама погляди! А в гостинице-то уютно! Портвешок на двоих.

Он попытался ухватить Виталину за талию.

Может, она б осталась. Но, услышав про портвешок на двоих, своенравная девчонка решилась и, вырвавшись из рук Потвина, последней взбежала на борт.

Трап подняли. Капитан вошёл в рулевую рубку. Следом ввалился механик. Мотор добавил оборотов. Берег растворился в тумане. Необратимое свершилось.

Трое безнадзорных пассажиров растерянно переглянулись.

– В каюту, что ли? – предложил Олег. Носовая каюта была перегорожена деревянной перегородкой. Дальняя, обжитая часть состояла из двух кроватей, на которых в беспорядке были разбросаны мужские вещи. Передняя с пристёгнутыми нарами пустовала.

Едва покидали багаж, как катер подбросило, будто автомобиль, с разгону угодивший в дорожную яму. В следующую секунду всех троих потащило к правой стенке.

– Накренило, кажись? – опасливо догадалась Вершинина.

– Они что там, штурвал потеряли? – вымученно пошутила Виталина.

Бероеву почудилось, что в завывания ветра и волн вкрапились обрывки надрывных выкриков. Он метнулся наружу. За ним выскочили женщины. Кто-то из них ойкнул.

По пустой палубе среди потоков воды катались капитан и механик – мутузя друг друга. С ощерившимися, искажёнными ненавистью лицами. Капитан Гена, запрыгнув своему механику на спину, изо всех сил сдавливал ему горло.

– Удавлю, паскуда! – хрипел он. – Это тебе не пацанов топить!

Но крупный Толян перевернул Гену и подмял под себя.

– Сам сдохнешь! Выброшу за борт! Одним больше – одним меньше! – пообещал он.

Ухватив капитана за волосы, приподнял голову, чтоб садануть затылком о палубу.

Гена как мог изворачивался, силясь дотянуться зубами до кадыка.

Вишняк, размахнувшись кулачищем, будто молот, опустил его вниз. Капитана спасла новая, обрушившаяся на палубу волна.

Ловко откатившись, он вскочил и припустил в каюту.

Толян, в свою очередь, бросился в камбуз и тотчас, дико вращая глазками, выскочил с тесаком в руках. Из каюты с двустволкой наперевес выбежал Гена.

– Где этот?! – Он передёрнул затвор.

В следующую секунду они увидели друг друга. Ощерились. Сомнений не осталось – шла битва на выживание.

Новая волна ударила сбоку.

Механика отбросило затылком о борт. Дёрнувшись, он затих. Капитан удержался на ногах, ухватившись за мачту.

– Бочки! – ахнула Фёдоровна.

Четыре огромные 400-литровые бочки с машинным маслом медленно сползали к правому борту, увеличивая опасный крен, – их попросту забыли закрепить. Масло подтекало, смазывая и без того скользкую палубу.

Виталина взвизгнула и в панике побежала вниз, в трюм.

Ждать, чем всё закончится, не приходилось. Бероев вырвал у Моревого ружьё, подхватил под мышки самого, затащил в рубку, встряхнул пару раз.

– Вести сможешь?! – крикнул он в ухмыляющуюся рожу. Положил руки капитана на штурвал.

– А то! Мы – мореманы!

Странное дело, ощутив под рукой штурвал, Моревой ловко крутнул его, повернув катер по волне. Приложил к глазам бинокль, ещё подвернул.

– Углядел-таки падлу! – Он хвастливо ткнул в пройденный буй. – А их, таких, знаешь сколько до Быкова мыса буев-разуёв! Не углядишь – на мель днищем и на корм рыбам! Мелкодонье! Тут ас нужен. Не какой-то там говнюк – Вишняк. Только и сноровки, чтоб салаг за борт швырять.

– Кого за борт? – не понял Бероев.

– А кого – никого! Все равно убиюга. И нас, понимаешь, втянул!

Кого и куда втянул, Бероев понять не успел. Крен увеличился.

– Бочки вы не закрепили! – Олег показал на палубу.

– Да и хрен бы с ним! – беззаботно ответил Гена. Глаза его вновь заволокло пьяной поволокой. Накренившийся катерок, впрочем, он вёл как будто уверенно.

Бероев вылетел из рубки.

Бочки меж тем ещё сдвинулись к борту. Одинокая Фёдоровна, подставив спину под крайнюю бочку, упиралась ботами в скользкую палубу, тужась замедлить её сползание. Бочка качалась и грозила, опрокинувшись, переломить хребет упрямице. С неё сбило нелепые очки. Олег увидел левый глаз, затянутый бельмом.

Четыре бочки. Больше полутора тонн дополнительно на правый борт – такого крена катер не выдержит. Попросту перевернётся. Бероев кинулся на подмогу.

– Вдвоём не совладаем! – выдохнула женщина.

«Кто-то же таскал метиз», – припомнил Олег.

Как был с ружьём в руке, побежал в трюм и – оторопел.

Полуобморочная Виталина, вцепившись в поручни, разглядывала трюм. А там, подле сваленного метиза, расположилось человек тридцать якутов – мужчины, женщины. Сидя на корточках, они мерно, будто в молитве, раскачивались. Все сбились на правую сторону, увеличивая крен.

Бероев поспешил назад в рубку. Гена, навалившись на штурвал, что-то подмурлыкивал себе под нос.

– Там бочки сползают! Крен растёт! – крикнул ему в ухо Олег. – И ещё якутов вы в трюм понапихали. Что делать-то?

– А чё теперь сделаешь? Повыкидай их за борт. И всех делов. – Капитан расплылся в безмятежной улыбке.

Олег понял: помощи отсюда ждать не приходится. Хорошо хоть, кое-как штурвалит.

Бегом вернулся в трюм.

– Пересесть на другую сторону! – заорал он. Тридцать округлых голов повернулись в его сторону. Тридцать пар узких равнодушных глаз, смотрящих, но не видящих.

«Да они ж пьяней вина!» – сообразил Бероев.

Церемониться было некогда.

– Живо к левому борту, или я вас сам вдоль него рядком сложу! – Бероев выстрелил поверх голов. В одного из сидящих воткнулась отколовшаяся щепка. Вскрик вывел из прострации остальных. Якуты вскочили. Подгоняемые дулом ружья, перебежали к левому борту.

– Теперь сесть и не елозить, будто гвоздями прибиты! – Он всунул ружьё Виталине: – Дёрнутся, стреляй!

– Как это? По живым? – задохнулась та.

– Выстрелишь – станут мёртвыми.

Он пригляделся. Отобрал четверых мужчин, внешне посильнее и потрезвей прочих. Кого за шкирку, кого пинками заставил подняться и погнал на палубу. Отобранные якуты безропотно принялись карабкаться наверх. Оставшиеся продолжали невозмутимо покачиваться. Никто не останавливал, не протестовал. Бероеву припомнилась охота на котиков, что довелось наблюдать на Камчатке. Несколько безоружных по сути охотников отсекали от огромного стада десяток-другой «холостяков» и неспешно гнали через лежбище на убой – среди абсолютного безразличия остальных.

* * *

На палубе упрямица Фёдоровна приспособила какую-то доску и тщетно пыталась подсунуть под днище крайней, самой опасной бочки.

Навыка двигать по палубе в шторм 400-литровые бочки Бероев не имел. Рассчитывать оставалось на собственную смекалку.

Скользя в масле и рискуя быть смытым за борт, он принялся обвязывать бочки тросами. Обмотался канатом сам. Концы кинул якутам. Те тянули тросы, а вместе с ними бочку на себя. Олег вместе с Фёдоровной помогали с другой стороны. Упирались в бочку лбами, елозили сапогами по скользкой палубе, падали, обдирались. Передвинули-таки.

Лиха беда начало. Принялись за следующие. Минута за минутой, получас за получасом, бочка за бочкой. Вернули на место. Тросами, деревянными брусьями кое-как закрепили.

Ненадёжно, конечно. Не дай бог опять поперечную волну. Но вроде выдохнули. Протрезвевших якутов отпустили к своим, в трюм.

Отпросилась в каюту и обессилевшая Фёдоровна.

– Отлежусь чуток! – просипела она. Провела пальцем по Алькиной одежде. Новенький армейский комплект висел на Бероеве мокрой, промасленной, объелозенной половой тряпкой.

– Попробую, конечно, застирать, – с сомнением пообещала Фёдоровна. Покачиваясь, отправилась в кубрик.

Олег и сам валился с ног. Да и тело, битое-перебитое от падений, в кровавых подтёках от тросов и канатов, требовало расслабления.

Но, прежде чем погрузиться в сон, Бероев заглянул в трюм. В нос шибануло тяжёлым запахом блевоты. Якутов рвало прямо под себя.

Виталина содрогалась – с платочком у рта, привалившись к поручням.

– Наверх! – Бероев, загородив нос рукавом, вытащил её на палубу.

Девушка принялась жадно глотать воздух. Пошатываясь, побрела к рулевой рубке. Проводив её взглядом, Олег отправился глянуть на штурмана.

Заваленный бухтой каната Толян, раскинувшись на спине, будто море широко, мирно храпел. С детским, растроганным выражением сглатывал плещущуюся через борт солёную водичку.

Катер опять болтануло. Новая боковая волна ударила через борт. Обвязанные бочки вновь опасно качнулись.

– Олежка-а! – Истошный вопль Виталины покрыл рёв моря.

Оступаясь, Бероев добрался до рубки.

На полу, посреди штормового моря, спал капитан. Штурвал мотался сам по себе.

Бероев прыгнул, ухватился за рукоятку. Ногой брезгливо сдвинул алкаша в угол.

– Т-ты… умеешь? – пролепетала Виталина.

«Откуда?» Бероеву доводилось водить катера. Но – на реках и на Байкале. Да и то под присмотром капитана. А уж чтоб вести в арктическую бурю морское судно – не хотелось и думать. Думать, впрочем, было поздно! Да и не признаваться же насмерть перепуганной девчонке!

Единственно, он знал: чтобы дойти до конечной цели – Быкова мыса, надо держаться вдоль Быковского полуострова. И маршрут этот, как успел сообщить капитан Гена, проходит по мелководью. Мутный свет прожектора упирался в кромешную мглу. Дворники, хоть и лупцевали наотмашь вправо-влево, с потоками воды не справлялись.

– Страшно-то как! Легче самой утопиться, – призналась Виталина.

– Не ищи лёгких путей, – отрубил Бероев, безуспешно разыскивая лоции. – Мели отмечены буями, – вспомнил он. – По буям и пойдём.

– Как тут разглядишь? – Виталина потёрла локтем мутное стекло.

– Надо разглядеть!

Бероев тихонечко принялся подворачивать штурвал, стараясь вернуть катер по волне. Молясь своему ангелу-хранителю, переключил рычаг на малый ход. Вроде получилось.

Приноравливаясь, пошире расставил ноги. Скосился на трясущуюся девчонку. Протянул ей бинокль.

– Слушай приказ по судну! – объявил он. – До прихода в порт Виталина Ташевич назначается исполняющим обязанности штурмана и отвечает за мелководье. Можешь протереть глаза до дыр. Но – буи чтоб разглядеть! Иначе глаза вовсе не понадобятся.

– Как это?.. Есть разглядеть! – Виталина выглянула через боковую дверцу. Всмотрелась через бинокль, потом – без него.

– Так даже лучше, – сообщила она.

Бероев меж тем судорожно пытался разобраться в приборах.

– Скоро должен быть очередной буй, – прикинул он.

Виталина не ответила. Подавшись вперед, тёрла глаза.

– Есть! Вижу! – истошно закричала она.

Увидел и Олег. Аккуратно подвернул штурвал. Буй оставили слева.

– Одну мель прошли! – объявил он.

– Где одна, там и остальные, – ответила расхрабрившаяся Виталина. – Что нам, мореманам?

Олег поощрительно засмеялся. Нахмурился грозно:

– Штурман! Не расслабляться! Вот-вот будет следующая.

– Есть не расслабляться, капитан! – в тон ему ответила Виталина. Вновь вперилась в туман.

Второй буй приноровившийся Бероев заметил первым. Дал время увидеть штурману. Дождавшись выкрика:

– Вот же! Вот! – прижался правее.

Прошли ещё два буя. Попривыкли. Напряжение начало спадать. Да и волна подутихла. Видимость улучшилась.

– Видал, как я мели прошла? Как орешки отщёлкала, – расхвасталась Виталина. – Учись, студент. Что б ты вообще без меня делал!

– Утонул!

– То-то. А молодцы мы, что не побоялись плыть! – Виталина совсем расхрабрилась. Дистанция меж паникой и самодовольством в ней была, кажется, толщиной с фольгу.

Бероев согласно кивнул.

– Пожалуй, твой муж должен мне проставиться, – прикинул он.

Виталина поскучнела:

– …Вообще-то не муж он мне! Да и я… У меня на самом деле только четвёртый курс. Мне это как практика. На третьем курсе сошлись. Теперь замуж уговаривает.

Бероев озадаченно повёл головой:

– Сама-то готова?

– В Москве готова была. Вроде клёвый мужик. С квартирой. Перспектива. Влюблён по уши. Да и девки подзуживают, – мол, будущее светило. А здесь и не знаю. И чего вообще попёрлась?

Она приуныла.

– Трудная штука жизнь!.. Ой, вот же ещё! – запоздало выбросила она руку.

Впереди проступил Быковский мыс.

– Штурман Ташевич! – Бероев подобрался браво. – Объявляю благодарность по судну. Вахта окончена. Ступайте отдыхать.

– Есть окончена! – Виталина, с которой спало напряжение, зевнула. – А это… парковаться-то умеешь? – забеспокоилась она.

– Знаю способ, – успокоил её Бероев. Оставшись один, с силой приподнял Гену, тряхнул пару раз, так что у того клацнули зубы, а в глазах появилась осмысленность, прислонил, как в прошлый раз, к штурвалу.

Ещё прежде, чем капитан очухался, руки его забегали. Штурвал, рвавшийся из-под чужака, присмирел, будто конь под хозяином, катер издал причальный гудок – и пошёл прижиматься к берегу.

Более беспокоиться было не о чем. Бероев прямо на палубе, на ходу, содрал с себя «убитую» амуницию, добрался до кубрика и рухнул на какой-то тюфяк меж двумя спящими женщинами.

Проснулся Бероев в пустом кубрике, когда солнце было уж высоко в зените. Выглянул.

Катер, свежевыскобленный, стоял у причала Быковского мыса, сцепленный бортами с гружёной баржей.

На барже, в обнимку со старыми ружьями, сидели на мешках два якута-охранника. Две копии: с одинаковыми округлыми лицами, с прямыми, с горбинкой, носами, узенькими глазками. Единственно – один дышал улыбчивой свежестью. На лицо же другого словно накинули сеточку-паутинку из морщинок. Эта копия была лет на двадцать старше.

Фёдоровна, широко расставив крупные ноги в ботах, истово драила тряпкой палубу, швабра валялась рядом. При звуке шагов разогнулась натруженно, потёрла поясницу.

Бероев демонстративно принюхался.

– Чисто, – сообщила она. – Якутов наших только-только спровадила. Прежде заставила весь трюм за собой выскрести. Так что из пассажиров, считай, вас двое осталось.

В сторонке, на махровом полотенчике, загорала Виталина. В распахнутом сатиновом сарафанчике.

Экипаж судна – капитан и механик – покоцанные и оплывшие, бесцельно слонялись по палубе. Меж собой они, похоже, по-прежнему не разговаривали. Но припомнить, каким образом «Ястребок» докатил из Тикси на Быковский мыс, не могли совершенно. Потому подозрительно поглядывали друг на друга.

Интересы у них, кажется, расходились во всём.

Моревой, хоть и трясущийся с похмелья, посматривал исподтишка на соблазнительную, как созревшая черешенка, Виталину.

Толян же крутился возле Вершининой. То и дело обходил её сзади, с аппетитом оглядывал склонённый объёмистый зад.

– Ну что уставился? – не оборачиваясь, буркнула Фёдоровна.

Толян крякнул смачно.

– Уж больно ты, Надька, мастью под меня.

– Отойдь! А то махну тряпкой по роже! – сквозь зубы пригрозила та.

Толян ощерился.

– А ты не махни, а подмахни! – гоготнул он. – Мне ништяк, что ты с бельмом. Бельма, если кормой повернуть, вовсе не видно. Зато очень даже есть где причалиться!

Посмотрел на капитана, приглашая посмеяться над ядрёной остротой. Вспомнил про ссору, насупился. Не удержавшись, огладил посудомойку по заду.

Фёдоровна, не примеряясь, хлестнула тряпкой. Благодушия в Толяне как не бывало.

– Сучка одноглазая! – прошипел он. – Тебя за разнорабочую прислали?

– По кухне зачислили, – уточнила та.

– Один хрен! Считай себя в полном моём подчинении. Будешь послушной – всё отладится. А станешь кочевряжиться, день и ночь корячиться заставлю: что на кухне, что по катеру. Или вовсе на берег спишем!.. Так что ты со мной лучше по-доброму!

Он вновь потянулся ручищей. Фёдоровна отодвинулась, подняла швабру.

– А ты меня не стращай! – огрызнулась она. – Развели тут срач. Сойду если, так вовсе зарастёте!

– Эй, бугай! – вмешалась Виталина. – Ты чего разошёлся? Сначала за ночь заплати!

– Чего за ночь? – Вишняк растерялся.

– Чего? Оператору нашему, – указала она на Бероева, – как рулевому, мне как штурману! Надежда Фёдоровна вообще всю ночь с бочками провоевала. Задаром, что ли, вас, пьянчуг, сюда целыми доставили?

Капитан со штурманом переглянулись.

– Ты-то сама кто? – насупился Толян. – Понтишь чего-то.

– Водку жрать меньше надо, тогда, может, чего бы запомнил! – дерзко отбрила Виталина. – В общем, ещё раз нахамишь, доберёмся до полярки, где мне вылезать, там народ простой. Дам команду – живо тебе всей зимовкой объяснят, ху из ху.

– Чего – ху? Думаешь, одна ты материться умеешь? Выискалась, зараза! – Толян озадаченно поскрёб лысеющее темя. На всякий случай отошёл. Глянул на капитана. Но и тот лишь недоумённо повёл плечом.

Полярная станция «Сокол», в 119 километрах по восточному рукаву Лены, значилась первым пунктом маршрута. Но кто дал команду высадить там бойкую пассажирку и откуда она вообще взялась на судне, ни тот ни другой не помнил.

Бероев, позёвывая, будто только проснулся, протянул руку капитану.

– Чего не трогаемся, Гена? – полюбопытствовал он, как бы продолжая прерванный разговор.

– Да Кучум куда-то запропастился, – ответил озадаченный Гена. Оператор тоже выскочил у него из головы. – Кок наш бывший. Тот ещё хитрован. Под навигацию переметнулся экспедитором в райпо. Товаром командовать. – Он ткнул на баржу. – Фёдоровну эту как раз вместо него в камбуз прислали.

– Ещё б не переметнуться, – встрял Толян. – Оклад не в пример против нынешнего. А главное, слямзить есть откуда. Вовсе дураком надо быть, чтоб от райпо отказаться. А Кучум хоть и сволота последняя, но не дурак.

Гена хмуро кивнул. Впервые мореманы были заодно.

С берега на баржу, а через неё на катер ловко спрыгнул молодец лет под тридцать. Невысокий. Но подвижный и гибкий, будто хлястик. Миндалевидные глаза на красивом, с выдающимися скулами казахском лице быстро, по-рысьи, прошлись по палубе, вспыхнули, остановившись на броской Виталине. При виде понурых мореманов он поморщился:

– О! На пару суток оставить нельзя! Помятые, будто бочковые огурцы из рассола.

– Где пропадал? – процедил Гена.

– Где, где… По делу! – Парень отчего-то подмигнул Бероеву. – О вас же, сволочах, забочусь. Знаю, поди!

Он чуть отвернул бушлат.

Оба моремана оживились.

– Так что ж ты попусту палубу подолом метёшь? – Толян чуть ли не любовно облапил казаха и повлёк в рубку. Следом заспешил Гена.

На ходу ткнул в живот Бероева:

– Вот он и есть, который за баржу отвечает! Рафик Кучумов… А это, стал быть, попутчики наши, – принялся он на ходу объяснять экспедитору. Закончил, видно, в рубке.

Олег, к спиртному равнодушный, присвистнул с досады: «Нет хуже, чем угодить на алкашей. Мало было двоих. Ещё и третий для комплекта!»

Видно, все чувства проступили на его лице. С баржи откликнулся старший якут – охранник.

– Ничего, – произнес он. – Дальше по Лене пойдём. Магазинов нет. Выпить нет. Образуется!

Фёдоровна ткнула пальцем в трюм баржи.

– Да как образуется, если у вас, дьяволов, плавучий магáзин под боком!

Якут насупился.

– Не! – сообщил он. – Кучумов, он только чуть-чуть пьющий. Потом мы – охрана! До посёлка под печать никого не пустим.

Он воинственно похлопал по ружьецу.

– И на том спасибо, – скупо порадовалась Фёдоровна. – Как хоть зовут-то вас, охранителей?

Старший осклабился дружелюбно.

– Я – Микитка, он – Кирилка. Вторую навигацию ходим. Ты на нас надейся.

– Ну разве что. – Фёдоровна с сомнением оглядела сторожевое воинство.

Через полчаса катерная команда выбралась из кубрика. Все трое оживлённые, деятельные.

– Поезд отправляется! Первая остановка – полярная станция «Сокол». Расстояние 110 километров, – объявил Гена, словно заправский диспетчер. Всего полчаса назад едва волочивший ноги, теперь он аж в ладоши в нетерпении пристукивал. Капитанская фуражка на голове оказалась перевёрнута козырьком назад.

Спарка – сцепленные катер с баржей «под бортом» – отвалила от пирса.

Июль – разгар арктической навигации. Отовсюду доносится гул приветственных гудков. Порыкивают мелкие катерки, бегемотами ревут пароходы. На Якутск прошёл рейсовый теплоход «40 лет ВЛКСМ», – из громкоговорителя над рекой загромыхала мелодия: «Две девчонки танцуют, танцуют на палубе». Важно пропыхтел земснаряд «Яна» – снимать с мели очередного бедолагу. Самоходки, буксиры с плотами. Среди прочих судов тужился, загребая против течения, и гружёный «Ястребок».

Начиналось новое путешествие – через дельту могучей Лены в Оленёкский залив моря Лаптевых, где на краю земли вцепился в смёрзшиеся скалы самый северный посёлок Советского Союза – таинственный Ыстаннах-Хочо.

Кучумов меж тем подошёл к Бероеву.

– Рафик! Можно – Кучум, – представился он. Нацеленный взгляд его, куда бы он ни поворачивался, будто стрелка компаса, возвращался к одному и тому же месту на палубе – где загорала Виталина. Под вожделеющим мужским взглядом Виталина чуть изогнулась, приняла томную позу.

– Твоя? – напрямую спросил Кучум.

– К мужу едет, – ответил Олег.

Кучум отчего-то обрадовался.

– Тадысь ладно. Тадысь сладимся. По всему видать – хо-одкая тёлка!

– Ты б остыл! Она на «Соколе» выходит, – напомнил Бероев.

– Так это когда ещё! Да и потом мало ли что…

Пританцовывающей походкой он отправился к Виталине, подсел. Зашептал. До Бероева донеслось женское хмыканье, обрывки слов: «Как попросишь, а то и колбаской по Малой Спасской…» Следом долетел шепоток Кучумова:

– Рафик меня зовут. А по правде – Рифат. Что значит «благодетель». Кто со мной подружится, ни в чём отказу не будет.

– Зато у меня с отказом не заржавеет, – отвечала Виталина.

– Понимаю. Красота особого подхода требует, – согласился Кучум – с намёком.

– Ну-ну. Поглядим на ваши подходы.

Завязался оживлённый, игривый разговор. Для Виталины, как уже знал Бероев, – привычное кокетство. Но для Кучума девичьи слова были полны намёками и сладостными обещаниями.

Слово за слово – Виталина опять вошла в роль обольстительницы и то и дело постреливала глазками в собеседника, а поверх него – в Бероева: слышит ли?

Бероев делал вид, что не слышит, и раздосадованная его равнодушием Виталина мурлыкала что-то, чем дальше, тем завлекательнее, всё более горяча ухажёра.

Меж тем установилось пекло.

Олег разделся до плавок, вынес кинооборудование и карабин на палубу и принялся с ними возиться. Сначала перепроверил аппаратуру. Затем принялся за любимое дело – полная разборка-сборка оружия.

Рафик, припав к девичьему ушку, азартно нашёптывал. Виталина, выставив локоток, удерживала нетерпеливого, норовившего притиснуться поближе казаха.

– Бероев! – окликнула она. – Рафик предлагает ночное купание на пляже. Уверяет, что на всю жизнь память. Как тебе, слабо в студёную воду при свете полярной луны?

– Слабо! – подтвердил Бероев.

– Ну и лопух! – Раздосадованная Виталина поднялась, выдернула полотенчико из-под Кучума. Отмахнулась от горячего шёпота. – Ладно, ладно! Сказала же: к вечеру поглядим на ваше поведение!

Проходя мимо увлечённого работой Олега, фыркнула и скрылась в каюте.

Рафик вернулся к Бероеву.

– Вот ведь коза игривая! Аж зубы сводит. Видно, что вся сочится. А всё-таки для порядка хорохорится.

Бероев нахмурился – пошлости он не терпел.

Меж тем Кучум, решивший, что оператор ему не соперник, принялся не стесняясь делиться планами.

– Только бы к вечеру на бережок затащить. Там уломаю. А после на баржу, в каюту! – Он аж зажмурился в предвкушении.

– А охрана? – Олег показал на якутов.

– Зверьё-то при чём? Ещё не хватало в кубрик их пускать. По тюфяку к борту кину. Там и жить будут.

Прежде чем скрыться, ещё раз скосился на каюту, где мелькнул силуэт Виталины.

Мучился и Толян. Этот на красавицу-девку не замахивался. Даже не поглядывал. Он рубил сук по себе. Измаявшийся без женщин, на свой лад обхаживал посудомойку. Не отбила охоты даже тряпка, которой огрели его поутру.

Фёдоровна, похоже, привычная к подобным незатейливым приставаниям, отшивала ухажёра без нервов. Просто время от времени показывала мокрую тряпку.

Незаметно подступил удивительной красоты закат. Белое солнце в золотую каёмочку, и без того низкое, потихоньку, будто примеряясь, сползало с небесной голубизны в воду.

Всё вокруг – реку, горы, тундру – залило золотом.

Суровые, нависающие скалы из вечной мерзлоты по правому берегу превратились в причудливые позолоченные дворцы и замки. Будто их из морского песка слепили.

Левый, поросший зеленью берег заиграл изумрудом.

Бероев, ахнув, кинулся снимать.

Катер меж тем понемногу покрывал расстояние до «Сокола».

Планировали добраться к ночи. Оживление Виталины спало.

Она уже не кокетничала с Кучумом. Лишь изредка огрызалась, когда домогательства становились чересчур настырными. Вот уж в ком напору не убывало, так это в Рафике. Он искренне не понимал перемену в настроении лёгкой, казалось, добычи. И по мере приближения к полярной станции в натиске его всё больше проступали нетерпеливые, озлобленные нотки.

– Да ведь договаривались искупаться, – разносился по катеру нетерпеливый шепоток.

– Какое искупаться, когда катер плывёт, – вяло возражала Виталина.

– А если б причалились?!

– Ну, если да кабы!

– Сговорились!

Кучум кинулся в рубку.

Виталина подсела к Бероеву, с усмешечкой возложила ему на плечи руки:

– Не жалко со мной расставаться?

– Жалко – не жалко. – Олег смутился. Беспечная и взбалмошная Виталина ему и впрямь понравилась. Особенно привлекала необычная помесь эдакой неотразимой вамп и капризной, пугливой девчонки. – Пустой это разговор. Вот-вот у мужа будешь.

Виталина пасмурнела.

– Всё вспоминаю, как мы с тобой… штурманили.

– Да! Это было неслабо, – согласился Бероев. – Будет что вспомнить.

Виталина нахмурилась.

– Так и расстанемся? – зло произнесла она.

Катер меж тем резко прижался к берегу. Заглох двигатель. Моревой с Вишняком прошагали в каюту.

– Поспать надо. Притомились, – бросил Гена, прикрывая рукой выпирающий внутренний карман.

Причина сговорчивости экипажа расшифровывалась без труда – Кучум из райповских запасов выделил мореманам на двоих бутылку спирта.

– Похоже, всю ночь простоим… – Виталина отчего-то обрадовалась. – И пекло это уже достало. А может, и впрямь искупаемся?

Она мотнула подбородком на берег, где река делала поворот.

С баржи перебрался Кучум.

– А я жду, жду. Вижу, запропастилась. Думаю, не случилось ли чего?

Он тревожно зыркнул на Бероева.

– Не случилось. С этим мямлей никогда ничего не случится! – успокоила его Виталина. – Ну что время тянешь, Рафик? Купаться так купаться! – задорно выкрикнула она. – Где наша не пропадала! Сколько там температура воды? Лёд хоть не плавает?

У Кучумова аж клокотнуло в горле.

– У меня как раз коньячок припасён, чтоб после купанья не заболеть… Здесь осторожней, досочка гуляет!

Как истинный джентльмен он подал даме руку.

– Не поминай лихом, Бероев! – донеслось с баржи.

Олег нахмурился. Он уж понял, что добром эти игрища не кончатся.

Из носовой каюты меж тем донеслись злые выкрики Гены и Толяна. Похоже, ссора вспыхнула заново. Памятуя о тонких отношениях меж мореманами, Бероев решил лечь на палубе.

Сон не шёл. Сквозь непрочную дремоту Бероеву почудились неясные, хриплые звуки. «Оле!..» – придушенный оборвавшийся вскрик пробудил окончательно.

Палуба катера была тиха и пуста. Но на барже, у распахнутой двери в каюту, шла борьба. При тусклом свете металлического светильника Олег разглядел трепыхающееся женское тело, мужскую ладонь, облапившую рот, и другую – с ножом у горла. Кучум и Виталина. Виталина отбивалась, Кучум, безмолвно сопя, втягивал её в каюту.

Бероев схватил бутылку минералки, что приготовил на ночь, метнул. Лампочка на светильнике разбилась с чпоканьем, рассыпалась вниз осколками. От неожиданности насильник выпустил жертву. Протёр глаза. А когда проморгался, перед ним уже стоял Бероев.

Виталина, в располосованном сарафане, в одних трусиках, укрывая рукой голые груди, спряталась за подоспевшим спасителем.

На крики сбежались остальные. Фёдоровна в наброшенном на ночную рубаху сатиновом платке, мореманы – в трусах.

– Пёрышко брось, – предложил Бероев.

Кучум злым движением отбросил нож.

– Ублюдок! – выругалась Виталина. – Яйца бы тебе отрезать.

– Ты-то заткнись, динамистка грёбаная! – выкрикнул Кучум. – Напросилась по ночи. А как до дела – на попятный. Профура! Хуже любой проститутки.

Он забористо выругался, сцыкнул, ловко угодив в лицо Виталине, и вернулся в каюту.

Фёдоровна, растолкав мореманов, зашла следом. Вышла с бюстгальтером. Кинула Виталине:

– Надень, дурёха! Ты б ещё прямо нагишом к нему ввалилась!

– Да я искупаться согласилась! – выкрикнула Виталина. – Что ж, если искупаться, так уж и ноги раздвинуть?

Мореманы, криво усмехаясь, вернулись на катер. Общественное мнение оказалось на стороне насильника.

– Потому что сами сволочи! – Виталина всхлипнула от обиды. На палубе баржи, на тюках, всего-то в нескольких метрах, безмолвно покачивались оба охранника с ружьями меж колен.

– Вы-то что глядели?! – прикрикнул на них Бероев.

– Груз глядели, – степенно ответил Микитка. – Никто бабу не тащил! Баба сама пришла!

– Уроды косоглазые! – Виталина с сожалением повертела порванный сарафан, дрожащими руками принялась застёгивать бюстгальтер. – Завтра же заявление подам.

– Кому? – Фёдоровна помогла ей застегнуть лифчик. – В лесу прокурор – медведь. Самой соображать надо, прежде чем задом перед мужиком крутить. Мужик всюду падкий. А здесь и вовсе дикий.

Она вынула из сжатой ладони Виталины металлическую цепочку с камушком. Лицо её вспыхнуло. Прикрыв невидящий глаз, оценила камень на свет. – Ишь какой!.. Откуда?

– Да с этого гадёныша сорвала! В морду взад кинуть! – Виталина потянулась, но Фёдоровна быстро спрятала руку за спину.

– Мне отдашь?

– Глаза б не видели! Только – не моя же она! – Виталина удивилась. – И золотишко на цепочке, похоже, дешёвое.

– Кому дешёвое, а кому и сгодится. Я падкая на побрякушки, – призналась Фёдоровна. – Да и до пенсии рядом. Тебя-то мужики всегда обдарят. А мне нужно будет на что-то доживать.

Цепко ухватив добычу, она вернулась на катер.

Следом перебрались и Бероев с Виталиной.

– Ты сам виноват! – бросила в сердцах Виталина. – Согласился бы искупаться по-хорошему, ничего б не случилось.

Ответа не дождалась. Бероев принялся заново укладываться.

– Ладно. Спасибо тебе, конечно, – буркнула она. – Второй раз спасаешь… Ну полно дуться! Сама уж не пойму, куда несёт, зачем.

Потянувшись, она поцеловала Бероева в губы, оставив на них свежий, арбузный аромат. Облизнулась аппетитно и – спустилась в кубрик, где алчная старуха всё не отводила глаз от дешёвенького амулета.

Ночная духота, сродни дневному пеклу, сморила-таки Бероева. Под утро, облившись водой из ведра, притулился к брезентовому рулону и кое-как задремал. Очнулся, заботливо прикрытый порванным сарафаном и с тоненьким носовым платком на лице.

Солнце стояло в зените. Катерок бойко молотил воду.

Из-за брезента доносились голоса. Разговаривали двое.

– Слышь, чего говорю! – услышал Бероев хриплый от нетерпения голос Вишняка. – Пойдём в закуток. Ну чё ломаешься?

Послышались звуки борьбы.

– Отвянь, холера! Нешто опять чем перетянуть? – ругнулась Фёдоровна. Бероев приподнялся было, но вмешаться не успел.

– Да погодь ты, шалава! – горячо зашептал Толян. – Не могу больше! Терпежу нет! Хошь, чтоб лопнул? Какой день колом! Я ж не за так. Я тя отдарю. Цацки-то, подметил, любишь. Наверняка за ними на Север сорвалась. И верно – для чего ещё, как не за деньгой? А тут разом срастётся. У меня на самом деле такое заначено! Любая месяц давать будет – только покажи! – он пригнулся, горячо зашептал в ухо.

– У тебя-то ещё откуда? – усомнилась Фёдоровна. – По виду сам голодранец.

– Так пассажир один отдарил… Только никому чтоб!

– И где он, твой пассажир?

– Смылся! – со злой ухмылкой хохотнул Толян. – Цепка ещё была.

– С кулоном? – живо уточнила Фёдоровна.

– Вроде. Но она так, дешёвка. Кучуму отдал. А вот это… – снова зашептал, глотая от нетерпения звуки. – Больших денег стоит. И никто не знает! Я тебе им отдарюсь. А ты меня, пока едем, обслужишь! Ну как? Сговорились? Только чтоб никому!

– Врёшь ты всё, поди! – бросила пренебрежительно Фёдоровна. Сбавила голос. – Ладно, покажешь. Но учти – понимание имею. Так что не вздумай медяшку какую-нибудь подсовывать. Да отвянь ты пока! И так все видят, как липнешь.

Бероев громко зевнул, делая вид, что только проснулся.

Рядом возникли крупные женские ноги с синюшными жилками на толстых икрах. Старое цветастое платье билось подолом по жёлтым ботикам.

Олег сел на палубе, принялся оглядываться, выискивая Виталину.

– Ссадили твою на зимовье, – сообщила Фёдоровна. – Она тебе и сарафанчик ссудила. Иначе обгорел бы. Ишь, палево какое!..Всё не хотела уходить. Да раз к мужу, что уж теперь? Теперь не вернёшь. Вона и Столб уж прошли!

Позади оставался могучий остров – знаменитый Столб. Огромный, за сто метров высотой, вдвое больше в ширину, – увесистый булыжник посреди реки.

Будто истинный пограничный столб, встал он границей меж самой Леной и её дельтой. Вот только у Столба этого не было низа. Огромная скала парила в воздухе.

Бероев аж головой затряс. Принялся протирать глаза.

– Мираж называется! – произнес рядом голос Кучума. – Воздух – холодный с тёплым – как-то перемешивается. Здесь все пугаются. А бывают и столкновения. Растворится корабль, так что одна труба плывёт.

Кучум – свежий, с голым мускулистым торсом – стоял рядом, неожиданно приветливый. Приподнял порванный сарафан.

– Что? Ни себе, ни людям? – поддел он Бероева. Впрочем, без прежней злобы. То, что деваха не досталась никому, смягчило его досаду.

Скреплённый с баржей катер как раз вышел из единого устья Лены в широченную, на тридцать тысяч квадратных километров, дельту и втягивался в западную протоку. От конечной цели – Оленёкского залива – их отделяло сто пятьдесят километров.

Река впереди покрылась песчаными островками, будто кожа волдырями. За штурвалом стоял Вишняк.

– На мель-то не посадишь?! – крикнул ему Кучум. Подмигнул вышедшему из гальюна Гене. Оба обидно загоготали. Не терпевший насмешки Вишняк пасмурнел.

– Буде глотки драть, – огрызнулся он. – Было-то разок. А Оленёкскую протоку я как облупленную знаю. Так что не боись.

Бероеву тотчас припомнился бравый лоцман из «Волги-Волги», который тоже мог пересчитать все мели. Сажал и пересчитывал. Сделалось страшновато. Тем паче что никаких предупреждающих знаков на воде не было вовсе.

– Боишься, сядем? – спросил Бероев Кучума.

– Не боюсь. Наверняка сядем, – заверил его ехидный казах. Сцыкнул презрительно. – Чтоб этот лох да не посадил?

На первую мель сели уже через полчаса – никто из мореманов не принял во внимание, что осадка гружёной баржи почти на полметра глубже катера. С руганью, матом кое-как снялись. Самоуверенности у Толяна поубавилось. Дальше спарка поползла робким ходом. Когда островков поубавилось, у штурвала Толяна подменил Гена.

Река менялась на глазах. Песчаное побережье преобразилось в высоченные смёрзшиеся напластования. Изменилось и небо. Если накануне облачка плавали барашками в необъятной синеве, то ныне, напротив, облака нависли сплошной ватой, так что редкие просветы меж ними смотрелись голубыми озерцами.

Олег схватил камеру и принялся снимать, любуясь и прикидывая одновременно, какие нарезки получатся самыми выигрышными.

Ни на что другое внимания, казалось, не обращал. Но краем глаза заметил-таки, как, воровато озираясь, пролез в камбуз Вишняк. Через какое-то время нырнул в кубрик. А ещё через пяток минут следом, из камбуза в кубрик, прокралась Фёдоровна.

Бероева будто скребнуло по душе. После шторма, когда они с Вершининой бок о бок бились за спасение судна, он стал воспринимать её как товарища, на которого можно положиться.

Да, была она из приземлённых, придавленных жизнью баб, свыкшихся с беспросветным существованием. Но сохранялись в ней и крепость духа при опасности, и умение постоять за себя. Она напоминала ему женщин, тащивших на себе послевоенную страну. Корыстность, которой в ней не подозревал, готовность из-за добычи торговать собой, это впечатление переворачивали.

Минут через двадцать к Бероеву подсел Кучум. Закурил подле.

– Ловко у тебя выходит, – оценил он операторскую сноровку. – Много где снимал?

– Приходилось, – коротко подтвердил Бероев.

Из кубрика выбрался Толян – потный, грузный, с пузом поверх распущенного ремня. С сытым, подобревшим прищуром глянул на солнце, подтянул пряжку. Закурил беломорину.

Сообразительный Рафик шаркнул глазами по пустой палубе.

– Отутюжил-таки тётку. Вот уж в ком никакого вкуса. На что попало зарится, – брезгливо бросил он.

Толян ухмыльнулся обидно.

– Баба и есть баба. Ты-то, эстетист хренов, и вовсе с Дунькой Кулаковой остался.

Он густо зевнул и вразвалочку отправился к борту – покурить.

Из кубрика выглянула Фёдоровна, зыркнула. Наткнулась на чужие, усмешливые глаза. Поняла, что попалась. Густо покраснела. Склонив голову, прошла в гальюн и принялась остервенело полоскать рот.

– Отсосала, что ли?! – подколол Рафик. Подмигнул Бероеву. – Не задаром хоть?

Фёдоровна вовсе запунцовела. Вскинула озлобленное лицо:

– Как же! Далась бы задаром! Ищите дуру.

– Дура и есть! – Рафик совсем развеселился. – Нашла кому верить. Наверняка стекляшку или медяшку подсунул!

– А это видал?! – Посудомойка выхватила из кармана жакета тряпицу, развернула. На широкой ладони лежал увесистый самородок.

Узкие азиатские глаза казаха расширились едва не вдвое.

– Это что? Этот тебе?! – выдохнул он.

– Нагляделись?! – Фёдоровна быстренько свернула тряпицу и пихнула за лифчик.

Повернувшийся от борта Вишняк, в свою очередь, переменился в лице. Вернулся.

– Говорено ж тебе, дурынде, было: никому!.. – прорычал он. – А ну, гони назад!

– Во тебе! – Вершинина отскочила. Ощерилась. – Только попробуй! Моё теперь. Отработала!

Озираясь на ходу, побежала в кубрик – прятать. Шагнувшего следом Толяна ухватил за рукав Рафик.

– Значит, всё-таки зажухал, жлоб?! – прошипел он. – Нам сказал, будто одни деньги были да цацка дешёвая. А сам эва чего! За это ответить придётся.

– Замучаешься спрашивать! – огрызнулся Толян, отчего-то смущённый. Оттолкнул Кучума. – Видал таких спрашивальщиков. Не вы! Я на себя всё взвалил. Мне и навар главный. А вы своё на халяву получили – и отвали! Выдача закончилась. Сунетесь с Генкой – люлей наваляю. Здоровья на обоих хватит.

– А ну как не хватит? – процедил Кучум. – Думаешь, если бугаина, так можно не по понятиям? Подлянки никому не спущу!

В ответ Толян демонстративно высморкался в палец, показал на густую соплю на палубе. Растёр каблуком.

Кучум метнулся в рубку к капитану Гене. Закричал гортанно. Гена хмуро кивал. Толян, набычась, покачивался в сторонке. Потом сцыкнул и вошёл следом в рубку. Начался общий, с размахиванием руками, крик.

Бероев ещё раньше понял, что меж этими тремя пролегла тайна, сделавшая их врагами. Но такая, какой не поделишься с чужими. И всё больше, кажется, угадывал подоплёку её.

В стороне, на палубе, опершись на привычную швабру, застыла Фёдоровна. С прежней, равнодушной угрюмостью смотрела она за нарождающейся сварой.

В рубке меж тем страсти выплёскивались из берегов. Единственно, что слегка успокаивало, – все трое были трезвы.

Вскоре оказалось, что трезвость не крепость для ненависти. Горячий казах дважды, что-то вдалбливая, дёргал Вишняка за рукав. Дважды Толян рукав вырывал. На третий раз ухватил Кучума за смоляные волосы и с размаха впечатал лицом о приборную доску. Залитый кровью Рафик с густым, будто боевая сирена, воплем прыгнул на механика, вцепился зубами в ухо. От боли Толян неожиданно тонко завизжал. Сзади на него напрыгнул Гена. Хрустнуло боковое стекло. Трое сплелись в клубок. Будто рысь с волком нападали на крупного медведя.

Якуты-охранники как сидели на тюках баржи с ружьями меж колен, так и остались сидеть – с ленивым равнодушием наблюдая за дракой.

Катер повело вправо, прижимая баржу к очередному песчаному островку. Дожидаться, когда сядут на следующую мель, Бероев не стал. С карабином на изготовку подлетел к рубке, выстрелил в воздух.

– Перестреляю! – закричал он с надрывом. Как за несколько дней до того пришлось кричать на пьяных якутов в трюме.

Оказавшийся ближе других Гена, остервенелый, с выпученными глазами, повернулся напасть на нового врага. Но Бероев, не дожидаясь, вжал дуло карабина ему в грудь.

– Ни полшага! – предупредил он. Показал глазами на приближающийся островок.

Опамятовавшийся капитан схватился за штурвал.

Бероев перевёл ствол на Толяна, то ли булькающего, то ли всхлипывающего.

– У, падлы! Обоих сомну, – прорычал Вишняк. Обхватив кровоточащее ухо, выбрался на палубу. По пути в кубрик снёс сапогом ведро уборщицы.

Сбитый на пол Кучум приподнял оборванные провода, спутанные с обломками пластмассы. Показал капитану.

– Ещё и рация, к беней фене!.. Бывают же твари. На зоне за такое опускают! – объяснил он Бероеву. – Сам всех подбил. Всё, мол, поровну поделим. А на деле? Деньги-то поделил. А самый ценняк – оказывается, зажухал! Я сам, может, второй год на калым собираю. Кидала!..

Он ощупал нос, глянул на себя в осколок зеркала. Глаза полыхнули яростью.

– Не спущу!

Выхватил у зазевавшегося Бероева карабин, выбежал на палубу. Вишняк встревоженно обернулся.

– Сдохни, паскуда! – выкрикнул Рафик. Раздался выстрел. Звенькнул колокол – пуля прошла у посеревшего Вишняка как раз над окровавленным ухом и угодила в корабельную рынду.

Кучум, разом успокоившийся, без сопротивления вернул оружие Бероеву. Показал Вишняку средний палец.

– Ты пачку поскорей докури, Толян, чтоб деньги не пропали! А то не успеешь! Жить тебе осталось с гулькину гульку!

Он расхохотался злодейски.

Гена как ухватился за штурвал, так и стоял недвижно, будто происшедшее его больше не касалось. Лишь по щеке пробегала нервная судорога.

Бероев отнёс карабин в каюту. Когда вернулся, палуба катера опустела. На барже, откинувшись на тюке, сидел Кучум. Фёдоровна, склонившись над ним, протирала одеколоном кровавые потёки. Тонкое, красивое лицо – предмет гордости – распухло. Кучум то и дело ощупывал нос, проверяя, цел ли.

– Сиди уж! – прикрикнула Фёдоровна. – Скажи спасибо, что промазал.

– Ещё чего – с трёх метров промазать! Захотел бы – положил! – процедил Кучум. Заново взъярился. – И положу! Накрою гада, чтоб без свидетелей! Да и закачу в лобешник!

Он в сердцах ухватил Вершинину за локоть.

– Слушай, тётка! Думаешь, мне меньше кого другого деньги нужны? Я сам на калым собираю. Невеста у меня в Алма-Ате, дочь секретаря райкома.

Подманил поближе Бероева.

– Представляешь – зятем секретаря? А жуз какой, знаешь? Это ж во! – Он раздвинул руки. – Но не отдаёт без большого калыма. А я уж с ней по-всякому сговорился. – Он изобразил похабный жест. – Если б забеременела, отдал бы от позора. Так нет же, не залетает! Другая – только дунь. А тут как нарочно! И что, мне деньги меньше егонного нужны? А он, вместо чтоб продать и разделить, вишь как – заныкал! И главное – когда успел? Я ж каюту, как только он пацана блевать повел, обыскал. Не было самородков! Деньги да цацка. Всё! Выходит, уж у борта карманы обшарил!

– Но если у борта, может, он сам пассажира вашего и спихнул? – осторожно подсказал Бероев.

– Конечно, спихнул! – равнодушно согласился Кучум. – Обшарил да выкинул за борт. Иначе к чему обшаривать? Да это мне как раз по фигу! Он замочил, с него и спрос! А вот делить надо по-честному! Не спущу!

Потихоньку страсти улеглись. Солнце, всё так же нещадно палящее, добрало-таки своё. После сварганенного Фёдоровной перекуса из консервов всех вновь сморило. Закрылся в своей каюте озлобленный Кучум, ушла спать повариха, затихли под бортом баржи охранники, да и Бероев, вдоволь наснимавшийся на солнцепёке, прилёг и незаметно задремал.

Почувствовал мягкий толчок – спарка причалила к берегу. В каюту зашёл капитан. Принялся раздеваться.

– Что-то случилось? – спросил Олег.

– Чай-Тумыс! – ответил тот. – Вишняка ссадили. У него здесь неподалёку семья живет. С год не виделся.

– Целый год? – Бероев поразился.

– Может, и больше. Якутку малолетнюю обрюхатил. Скандал вышел. Пришлось жениться. Нарожала ему. Дом – грязь, вонь. Вот и старается пореже бывать. Да и сейчас, думаю, попёрся рыжьё перепрятать. Похоже, не один самородок там был. Передрейфил Кучума. И правильно сдрейфил – тот за своё любого порвёт. Ничё! Часа через три вернётся – и дальше тронемся. А пока сами покемарим. Такое палево!

Гена душисто зевнул и захрапел.

Бероев, не терпящий чужого храпа, перебрался на корму. Спарка погрузилась в сон.

Через три часа Вишняк всё ещё не вернулся. Не вернулся и через четыре.

Время подпирало. Гена – единственный знавший, где его искать, решил идти навстречу. С собой для надёжности пригласил Бероева.

– Я тебя почему позвал! – объяснился он уже на берегу. – Боюсь, не загулял бы, паскуда! А одному такую оглоблю не приволочь. Тем более три километра в один конец!

Они вошли в тундру. Моревой что-то говорил. Но Бероев будто оглох. Даже принялся охлопывать себя в поисках кинокамеры, которую не прихватил.

Тундра расцвела. Буйно, яростно. Торопясь покрасоваться после многомесячной арктической зимы, угрюмой и беспощадной.

Они шли по густому мху и лишайнику, с удовольствием подпружинивая; раздвигали ярко-зелёные ветки кустарников и карликовых берёз. Берёзы, в обычное время сырые и колючие, раскокетничались – принарядились в серебристые серёжки. По бёдрам, требуя внимания, мягко постукивали низенькие мохнатые ивы. У этих серёжки ярко-жёлтые. Олег жадно вдыхал тёплый, вязкий воздух и то смотрел во все глаза, то, напротив, зажмуривался, стараясь в птичьем щебете, гоготе, криках разобрать знакомые голоса.

Где-то через полкилометра берёзы раздвинулись – и перед глазами полыхнул широченный, на богатой зелёной основе цветочный ковёр. Будто, не жалея, разбрызгали в беспорядке красок. Колыхались лазоревые колокольчики синюхи, выглядывал из травы мохнатый, шерстяной астрагал, завитушками висел копеечник, или красный корень, по соседству с голубеющими незабудками. Белые и жёлтые ромашки перемешались с синими колокольчиками. И над всем этим гуд шмелей. Так что казалось, гудит, ликуя, сама оттаявшая почва.

Но самое яркое пятно, при виде которого Бероев задохнулся, бросилось в глаза на дальнем конце поляны. Там у кустарничков клинолистной ивы на спине, разбросав руки и ноги, лежал Вишняк. И на месте широкого его лица пунцовела запёкшаяся кровавая шапка.

– Достал-таки, гадёныш, – только и вымолвил Моревой. Он тяжко опустился на траву. Достал подрагивающими руками «Приму», закурил.

Убили Вишняка где-то два часа назад, из засады. Похоже, подстерегли по возвращении. Ружейная пуля, пущенная, судя по найденному пыжу, с пятидесяти метров, угодила точнёхонько в лоб. Ценностей при нём не оказалось.

– Или успел заныкать, или, стал быть, обыскали, – предположил Моревой. Но Бероев скептически помотал головой – человеческих следов возле трупа не было.

Убийца, видно, не сомневался, что ценности уже перепрятаны. Больше того, совершенно в себе уверенный, он даже не подошёл убедиться, что сразил наповал.

– Ну, Кучум! Ну, ловкач! Не зря хлестался, будто род его чуть ли не от Чингисхана, – удручённо констатировал Гена. – Оно и видно. Это какой же злобой надо изойти, чтоб пальнуть, словно по кабану, и – даже не обыскать!

Моревой хлопнул себя по коленям. Поднялся.

– Говорил им – закольцуется. Похоже, началось, – непонятно изрёк он.

* * *

После известия о гибели Вишняка на спарке все всполошились.

Хотя пуля осталась в голове убитого, оружие, из которого его застрелили, Бероев обнаружил сразу. Единственное – со свежими следами выстрела.

Это оказалась одностволка Микитки.

Моревой, на которого как на капитана ложились обязанности дознавателя, сурово оглядел охранников.

– Ну, который из вас застрелил? – рявкнул он. Перетрусившие Микитка и Кирилка принялись переглядываться, показывать глазами на каюту экспедитора. Но не произносили ни слова. За короткое время Кучум так застращал своих подчинённых, что боялись они его, кажется, больше тюрьмы.

Тогда Моревой допросил каждого из эвенков поодиночке.

Оказалось, что после ссоры с Вишняком Кучумов отобрал у охранников одно ружьё и унёс в каюту. Да и сам Кучум не стал отпираться.

– Унёс! – Он сцыкнул. – Ещё б не унести, если не знаешь, чего от этого амбала ждать?

– Ты убил? – напрямую спросил Моревой.

– Может, и я, – насмешливо ответил Кучум. Спохватился. – А может, и не я. Ружьё у двери поставил. Прихватить, пока спал, любой мог. Мало ли у кого на этого гада душа горела! Да хотя б у тебя! Ты-то ему вовсе в очко в пух проигрался – самая стать рассчитаться. Больше моего грозил! Скажешь, нет?

Гена смутился. Кучум с откровенной ухмылкой оскалился.

Моревой безрезультатно облазил спарку, перерыл личные вещи, расспросил каждого, кто и где находился последние часы. А где могли находиться? Все, получается, спали – сморённые солнцем. Никто друг за другом не следил. Да и сам капитан-дознаватель оставался без надзора в кубрике.

– Делать-то чего станем? – обратился Моревой к своему помощнику по дознанию – Бероеву. – Милицию надо б – так связь разбита. Грузить на борт – завоняет. Ждать у моря погоды – в Оленёкский залив не попадём.

В конце концов порешили орудие убийства опечатать в каюте капитана, труп зарыть на песчаном берегу. А о ЧП заявить, когда появится связь.

– Надо будет – отроют. Тогда в морге и проявится, кто, что, почем, – рассудил Моревой.

– Может, жене сообщить? – напомнил Бероев.

– Милиция и сообщит. Не хватало к каждой чучмечке бегать. – Гена безразлично отмахнулся.

Приспособили фанерную табличку, надписали химическим карандашом, воткнули в бугор на побережье и простились гудком. И как не было злого, неопрятного здоровяка.

Со смертью Вишняка на катере и барже установилась гнетущая атмосфера. Никто напрямую не произносил слово «убийца», но тень смерти повисла над спаркой, наполняя её страхом. На Кучумова косились опасливо. Сам он то ходил гоголем, то, наткнувшись на чей-то взгляд исподтишка, презрительно показывал средний палец. То сникал и, задумчивый, расхаживал по барже.

Изредка он подменял за штурвалом Моревого. Помаленьку начали подпускать и Бероева, который, страдая от безделья, охотно принялся учиться основам кораблевождения.

Бероев как раз вёл катер, когда с баржи раздалась беспорядочная стрельба. Все повыскакивали на палубу. Кирилка, стоя на носу баржи, торопливо стрелял, оставшийся без ружья Микитка возбуждённо тыкал пальцем. Реку со стороны материка переплывал молодой северный олень. Заметили его поздно, когда бычок уже подплывал к берегу дельты.

И всё-таки расстояние было убойным. Но попасть в цель у Кирилки никак не получалось, то ли от возбуждения, то ли из-за некачественной одностволки.

Бероев, передав штурвал Моревому, кинулся в кубрик за карабином.

– Швартуйся! Скраду бычка! – закричал он Гене. Впрочем, спарка и без того принялась прижиматься к берегу. Капитан, как и все, соскучился по свежему мясу. Хороша была Вершинина – уборщица, – катер у неё заблестел. А вот как повариха разнообразием меню не баловала. Изо дня в день выставляла на стол макароны с консервами. Разве только якуты выручали. Ловили с баржи сетями рыбу: тайменя, омуля, муксуна. Если везло с уловом, сами же готовили.

В несколько прыжков Бероев оказался на носу баржи. Увы, поздно!

Вылези олень метрах в тридцати подальше, подстрелить его было бы легко. Там над стремниной навис высокий лобастый утёс. Но он выбрался на узкий песчаник, позади которого темнела тундра. Отряхиваясь, углубился в кустарники.

Всё-таки упустить добычу было жалко. В азарте Олег спрыгнул в воду. Следом, отобрав ружьё у незадачливого стрелка, спрыгнул Кучум. Оба, один за другим, скрылись в тундре.

В этом месте было, по счастью, мелколесье. Так что силуэт оленя то и дело мелькал впереди. Но ветки хлестали преследователя. Приходилось левой рукой защищать глаза, одновременно пытаясь не выпустить бычка из виду. Олень, услышав погоню, прибавил ходу. Ломая мелкий сушняк, принялся подниматься наверх, как раз в сторону обрыва.

Стало ясно, что на обрыве он уйдёт в тундру прежде, чем вскарабкается следом стрелок. Бероев остановился, разочарованный. Раздался выстрел. Олень, подпрыгнув, перевернулся и рухнул.

Бероев оглянулся. Кучум только-только нагонял. Ремень ружья бесполезно мотался в его руке.

Оба оторопело переглянулись. Прибавили шагу. Сквозь заросли берёзок проломились на широкое травяное плато, с одной стороны обрывающееся в Лену, другим краем упёршееся в стену тундры.

На поляне располагалось стойбище. Меж двух чумов стояли нарты, возле которых крутились ездовые собаки. Стойбище демонтировалось. Один из чумов был уже наполовину разобран.

Олень как раз свалился у чума. Над тушей стоял низкорослый широколицый якут в лёгкой парке с пришитыми рукавицами. Возле унт застыла крупная лайка.

Якут скосился на треск сучьев. Бероев не поверил глазам. Перед ним был прославленный на всю Восточную Сибирь охотник на пушного зверя Валера Гоголев, с которым десяток лет назад бродяжья судьба свела его на Байкале. Знаменитый промысловик давал юному Олегу первые охотничьи уроки.

– Валера?! – Всё еще не до конца веря, Бероев распахнул объятия. Валера широко заулыбался. Они, несколько лет не видевшиеся, принялись тискать друг друга.

Олег неохотно представил охотнику своего попутчика.

– Но откуда вдруг в дельте, за три тысячи километров от дома?! – никак не мог взять в толк Бероев.

Оказалось, в недрах Иркутского и Якутского обкомов родился почин, о котором отрапортовали в Москву, – обменяться на время лучшими промысловиками. Уезжать от родных мест Валере не хотелось. Но сельсовет пообещал через два года построить для разросшегося гоголевского семейства новый, деревянный дом – с паровым отоплением.

На север Гоголев отправился один, без семьи. Зиму провёл в зимовье, единственно – в обществе ездовых собак. И верного Пирата, вожака. И хоть пушной мир тундры по сравнению с тайгой не в пример беднее, в первый же год настрелял густо – два плана.

Осталось доставить и сдать добычу. Радостный, в предвкушении возвращения на родину, дожидался он вертолётчиков, дабы переправить пушнину в Тикси.

Увы! Валера, как истинный представитель народностей Севера, страдал алкоголизмом. То есть без алкоголя обходился легко. До тех пор, пока не увидит его перед собой. Ушлые вертолётчики прихватили ящик спирта – отметить окончание сезона. Очнувшись наутро, Валера не нашёл ни новых друзей, ни добытой за зиму пушнины.

– Ныне много больше набил! А то б не больше. Места-то узнал, повадки приглядел. Глянь сам. – Радушный Валера отвернул вход в чум. На полу из оленьей шкуры лежали рассортированные шкурки песца, соболя, белки, куницы, горностая. Над ухом Бероева засопел Кучум. Сузившиеся зрачки его жадно полыхали.

– Отметить бы встречу надо! – предложил он хозяину сдавленным голосом. – Не по-русски не отметить! Это ж кому сказать – за столько тысяч километров, среди тундры, друга встретить!.. А я б за-ради раздобыл чего-ничего!

Он с чувством щёлкнул себя по горлу.

Валера заёрзал.

– Однако, зарок дал. – Он беспомощно глянул на Бероева.

– Да чего, убудет тебя с бутылька?! Такого-то здоровяка, – напёр Кучум.

– Жене клялся, детям клялся, – начал отступать Валера.

– Чего жене? Где она, жена? А друг – вот он. Знаешь поговорку: «Не обидь друга отказом»! – продолжал жать Кучум.

Круглое лицо Гоголева свело в беспомощную гримасу. Олег оттеснил недоброго искусителя плечом.

– Правильный зарок ты дал, – одобрил он охотника. – Пока не сдашь пушнину, ни грамма!.. А вот другое скажи: бычком не поделишься? У нас целый катер народу. Вроде кругом зверьё. А сами неделю живого мяса не видели.

Обрадованный Гоголев широким жестом вручил добычу Бероеву.

– Забирай всё. Все равно в Чай-Тумус снимаюсь, – объявил он. – Там главная база. Туда и вертолётчики прилетят.

Кучумов с сомнением оглядел нарты. Гоголев засмеялся – мелким, рассыпчатым смехом.

– Сало! – объяснил он. – Салом полозья мажу. По мху очень идёт!

Пока Бероев разделывал тушу, Гоголев водил нового знакомого по нехитрому своему хозяйству.

Кучум проявлял нешуточный интерес ко всем мелочам, бесконечно задавал уточняющие вопросы, всё больше о сдаточной цене пушнины, всплёскивал руками. Польщённый вниманием хозяин рассказывал обстоятельно, с простодушием соскучившегося без людей человека.

Интерес этот в лукавом казахе, далёком от охотничьих проблем, Бероеву всё больше не нравился. Он воткнул нож в освежёванного бычка, подозвал Кучума.

– Я своё сделал. Теперь неси на катер. А я догоню!

Кучум, хоть и недовольный, взвалил бычка на плечи.

Бероев заботливо отвёл хозяина в сторону.

– Валера! А если и впрямь опять со спиртом прилетят? – мягко, стараясь не обидеть, поинтересовался он.

– Не дамся! – Гоголев тряхнул обритой головой. – А если что…

Он завёл Бероева в чум. С примастыренной деревянной полки, дотянувшись, достал клеёнчатую ученическую тетрадь с привязанным карандашиком, полистал, показывая, что тетрадь на две трети исписана.

– Больше не дурак! – сообщил он с гордостью. – Дневник завёл. Всё пишу, что было, когда. Зверя скрал – записал. Зверя пересчитал – записал. Прилетят – первым делом запишу, кто, на чём. После, если что…

– Хотя бы так! – похвалил, хоть и с нелёгким сердцем, Бероев. Некрепкий духом якут мастерил себе дополнительные, непрочные подпорки.

Польщённый Валера расцвёл в щербатой улыбке.

На прощание обнялись – до встречи на Байкале.

Кучум с бычком на плечах поджидал Бероева в кустарнике возле берега.

– Целое состояние! – произнёс он – будто в никуда.

– Не твоё состояние! – напомнил Бероев.

Но сбить погрузившегося в мечтания корыстолюбца оказалось непросто.

– Твоё – не твоё! – не отступился он. – Пол песцами усеян. А тюк в углу заприметил? Я ковырнул – горностай! Сам же говорит – больше двух планов. Поделить если. Один ему – на дом. Другой нам с тобой. Мне на калым, да и тебе во!.. Завтра же сорвались – и с концами!

– Отдохни от этой мысли! – грубо оборвал Олег. Вышел на песок.

– Опять дурак попался! – прошипели ему в спину.

На спарке добычливых охотников встретили радостными взмахами. Даже угрюмая вечно Фёдоровна отбивала марш кастрюльными крышками. Не видно было лишь капитана.

– А вот я вам за это суп букулёр приготовлю, пальчики оближете, – пообещала Надежда. – Подождать разве придётся.

Услышав про любимое блюдо сибирских охотников, Микитка с Кирилкой сглотнули слюну.

– Готовь сколько угодно! Времени достанет. – Из машинного отделения выбрался капитан Гена – чумазый и мрачный. Обтёр ветошью промасленные пальцы. – Похоже, паскуда эта вовсе за движком не глядел. Патрубок прогорел.

Гена цветасто, от души полоснул в адрес покойника матом.

– Слышь, Кучум! – обратился он к казаху. – Километров пять как Тит-Ары прошли. Там где-то в заводи рыбзавод. Один-два катера обязательно торчат. Сгоняй на «Казанке» – выклянчи патрубок. А то не дойдём.

– Да чем я выклянчу? – отругнулся казах. Мысли его были заняты другим. – Этого-то нет!

Он без затей хлопнул уборщицу по промежности. Фёдоровна, вспыхнув, потянулась за шваброй.

– Ладно, не закипай, – пренебрежительно отмахнулся Кучум. – На тебя-то кто польстится? Один только и нашёлся чахнутый!

И тут что-то в голове у него срослось. Он разом взбодрился. Взгляд сделался нацеленным.

– Если разве спиртяги предложить? И оленьей печёнки для аргумента, – прикинул он. – Так опечатано.

– Делов-то! Распечатай! – обрадовался Гена. – А после акт на бой посуды подпишем или – ещё лучше – поссовету проставишься лишней бутылкой, любую сдачу-приёмку подмахнут. Не убудет с них! Так что, спускаю моторку?

Кучум вернулся затемно, когда все, объевшиеся, уж спали. С патрубком хоть и не новым, но хотя бы целым.

Вскоре спарка пустилась в дальнейший путь.

Наутро сильным толчком Бероева сбросило с койки. Баржа вновь сидела на мели. Как ни плох был лоцман Толян, Гена оказался штурманягой ещё того хлеще. В месте очередного раздвоения протоки выбрал единственную неходовую, левую – Апгардам-Уэсе, забитую песчаными косами, едва проглядывавшими из воды. На одном из островков, не пройдя и пары километров, застряли. Застряли крепко. Повозиться пришлось всем. Подмывали баржу струёй из-под винта катера, брали на буксир, раскачивали рывками. Заново подмывали. Вновь раскачивали. Когда наконец снялись с мели, стало ясно, что пробиться меж островков в Оленёкский залив совершенно невозможно.

Пришлось, спарковавшись заново с баржей, возвращаться туда, откуда отъехали затемно, – к месту раздвоения проток.

Лишь Кучум, не желая смириться с очередной потерей времени, бесновался, требуя двигаться дальше. Не стесняясь, крыл незадачливого лоцмана расписным узором из русского мата с казахскими вкраплениями.

Гена, сцепив зубы, отмалчивался.

На месте раздвоения проток Бероев, позаимствовав у капитана бинокль, принялся вглядываться в верхушку утёса, где накануне оставил Гоголева. Но снизу, с реки, ничего разглядеть не получалось.

– В Чай-Тумус давно ушёл! – беззаботно предположил Кучум. Беззаботность эта Олега нехорошо кольнула.

– Причаливай! – потребовал он у капитана. – Надо досъёмку провести.

Краем глаза подметил, как посерел Кучум.

– Хватит время терять! – взвился тот. – В Ыстаннах-Хочо, должно, все глаза проглядели, нас дожидаючи. А мы тут прихоти всяких московских операторов исполнять станем.

– На мелях больше потеряли! – отрубил Бероев. Положил руку на штурвал.

Капитан, скосившись, начал прижиматься.

На берег Олег соскочил, едва причалили. Не в силах обуздать волнение, побежал.

Поляна выглядела почти так же, как накануне. Единственное, второй чум, разобранный, лежал возле нарт. А вот первый оставался целёхоньким. Бегали непривязанные ездовые лайки. Даже охотничий карабин ждал, приготовленный. А вот самого охотника нигде не было.

Предчувствуя беду, Бероев подошёл к чуму.

– Валера! – для очистки совести позвал он. Распахнул. Чум был пуст. Не было хозяина. Не было пушнины.

Бероев шагнул к полке, что показал вчера Гоголев, выудил общую тетрадь, поспешно открыл. Разобрал последнюю накорябанную наспех запись: «Скрал бычка. Встретил Алика-кинооператора с другом Рафиком. Отдал ему бычка. Пришёл Рафик с печёнкой и спиртом».

Картина в голове Бероева выстроилась. Кучум доскочил на моторке за патрубком. А после, укрыв лодку так, чтоб была не видна со спарки, пришел со спиртом к Гоголеву. Уговорить якута выпить труда не составило. Напоил и убил, а шкурки припрятал на барже, скорей всего, среди опечатанного товара. Он же не рассчитывал, что катер придётся разворачивать назад, к месту убийства.

Надо было начинать поиск. На поляне послышались шаги. Бероев выбежал, обнадёженный. Увы! Это не был Гоголев. На утёс вскарабкался Кучум.

– И чего стряслось? Где наш друг? – поинтересовался он.

Вальяжно поинтересовался, с оттенком лёгкой обеспокоенности. Но лицо непроизвольно подрагивало.

Бероев шагнул навстречу убийце.

– Чего с тобой? Или пропал куда?! Да ты на меня, что ль, косишь? – выкрикнул Кучум.

Не замахиваясь, Олег ударил. Кучум упал. Но тут же ловко вскочил, ощерился, пугая.

– Ты на кого тупаешь?! – заорал он приблатнённо. – Да я таких по двое!..

Драться он, похоже, умел. Но в этот раз Кучуму не повезло. Попал на профессионального боксёра. И боксёра бьющего. То есть с тяжёлым ударом.

После следующего попадания Кучум отлетел к нартам. Поднимаясь, потянулся к сапогу, вытащил нож.

Демонстрировать навыки рукопашного боя Бероев не стал. Схватил с нарт обух и принялся хлестать, не давая подступиться: по рукам, плечам. Когда нож выпал из перебитой руки, отбросил обух и продолжил избиение.

Таким остервеневшим Олег себя не помнил. Бил, подымал за шиворот, вновь бил. Не объясняясь, не спрашивая. Вскоре Кучум превратился в окровавленную куклу – такую же безвольно-тряпочную. На ногах он уже не держался. Как только Бероев отпускал, валился наземь.

Пелена схлынула. Бероев подхватил отброшенный обух.

– Где?!

Кучум слизнул с разбитых губ кровавую пену, выплюнул выбитый зуб.

– На барже заныкал, – прохрипел он. – Да, думал зажухать! Так я ж предлагал тебе на пару. Сам отказался.

Он уселся, постучал себя по ушам.

– Теперь разделим, конечно, – уверил он.

– Где?! – громовым голосом повторил Олег.

Кучум встрепенулся. Этого вопроса он боялся куда больше.

– Не знаю! И знать не хочу! Наверняка напился да и загремел с обрыва!

Он скосился на гуляющий в чужих руках обух. Повторил упрямо:

– Не видел. Говорю же, напился он. Бегал туда-сюда. Хихикал. Падал. После оглянулся, а его нет. Получается, с обрыва навернулся. Утонул, конечно. Стремнина-то какая. А шкурки забрал, чтоб после сдать за него государству. А то мало ли лихих людей.

Он скривился дерзко:

– На том стоять буду. Хоть забей! Хоть следствие открывай. Забьёшь, кстати, – самого посадят.

Он повёл глазами на реку. Там, под обрывом, покачивалась на якоре спарка. Вся команда сбилась на борту баржи, глазея на избиение.

До Бероева дошла наконец природа Кучумовой самоуверенности. В самом деле, зачем ему было убивать ножом? Достаточно столкнуть упившегося якута с обрыва в студёную стремнину. И – концы в воду.

Олег невольно скривился – уж больно фразеологизм пришёлся к месту.

Усмешка эта обнадёжила Кучума.

– Ты послушай, послушай! – горячо заговорил он. – Что нам зверь этот? Кому он нужен? Утоп и утоп! Их таких, таёжных, вона сколько на Лене! Два года в тундре просидел. Может, и ещё пять никто не схватится. Всё равно уж не переменишь. Да и случись спрос – не с тебя же. Ты-то чистяком! Зато шкурки наши! Прикинь, один соболь во что потянет. А горностай! А тут их – несчитано.

Удар ногой заново опрокинул убийцу на спину.

– Не переменишь, говоришь? – не поверил Бероев. Отрезал с нарт кусок каната. Подёргал, проверяя на прочность. – Считай, что уже в тюрьме сидишь. Отбывать срок начнёшь в трюме. А там… Докажут – не докажут убийство, а десятку за кражу в особо крупных размерах точно схлопочешь. Калым из тюрьмы будешь выплачивать. То-то будущий тестюха – секретарь райкома – обрадуется! Да и за Вишняка ещё попробуй отмойся. Во вкус вошёл – убийствами богатеть!

Стянул локти. Приготовился вязать.

– Да ты! Безмозглый! – Кучум затрепыхался беспомощно. От унижения и безысходности то ли зарыдал, то ли завыл.

Дружно залились лаем собаки. Захрустел мох. Из тундры на поляну вышел леший. Обсыпанный жухлыми листьями. Насквозь промокший, взопревший. Трясущийся в ознобе. Щербатый, покоцанный. Луноликий Валера Гоголев. С Пиратом возле босой ноги.

Бероев и Кучум как были только что не в обнимку, так и застыли, остолбенелые.

– Вот ведь как, однако. Выпил всё-таки. Не удержался, – виновато признался Гоголев Олегу. – И, должно, как-то в реку оступился. – Теперь он принялся оправдываться перед Кучумом. – Не помню совсем. Далёко, однако, нас отнесло.

Он огладил лайку, которой, похоже, обязан был жизнью.

Заглянул в чум. Вышел обескураженный.

– Вот ведь как! Два года, однако! Ой, дура, дура!

Обхватил бритую голову руками.

– Шкурки целы! – выкрикнул Кучум. – Целы! – сбивчиво, косясь на Бероева, затараторил он. – Я к ночи вернулся. Тебя нет. Вот и припрятал. Чтоб не украл кто! Мало ли, думаю! Припрячу-ка пока в надёжном месте. В минуту принесу!

Он просительно глянул на Бероева.

– Принесу ведь?!

Олег незаметно освободил его локти от пут.

Часа с полтора после этого Бероев под камеру брал интервью у знаменитого охотника, фотографировал добытые шкурки. Под конец вместе с Кучумом и капитаном Геной опечатали пушнину. Приклеили бирки с указанием количества шкурок и пометкой: опечатано комиссией в составе…

– Вертолётчиков, как прилетят, первым делом носом в бирки ткнёшь, – наставлял Бероев охотника. Тот понуро кивал.

День незаметно иссяк. Настала пора расставаться. Особенно тепло простодушный якут прощался с Кучумовым.

– На Байкал приезжай. Лучшего зверя добуду, – настаивал он. – Адрес запиши.

– Не нужен ему адрес. Со мной, если что, приедет. – Бероев свернул трогательное прощание.

Когда спарка снялась с якоря, Валера Гоголев махал им с обрыва. Возле ног крутился верный Пират.

Капитан Гена дал прощальный гудок и прибавил ходу. Надо было нагонять отставание – баржу и впрямь заждались в поселке.

Кучум больше не угрожал, не позыркивал гневно. Даже на катер почти не заглядывал. Или массировал в каюте превратившееся в месиво лицо, или прохаживался по барже, гоняя, как кегли, обоих охранников. Но именно по тому, как отводил Кучум при встрече глаза, Бероев понял, что нажил смертельного врага.

Фёдоровна, шаркавшая шваброй по палубе, подсела поближе.

– Не знаю, за что ты его там, на берегу, отмудохал. Только поостерегись. Кажись, дикарёк наш не в шутку на новый заход пошёл. Жжёт тебе спину глазюками. Вот уж кто самый зверюга из зверюг.

Ближе к заливу по берегам потянулись прибрежные пески. По фарватеру опять проступили песчаные островки. Капитан Гена, боясь вновь угодить на мель, не шёл – крался по расставленным заблаговременно вешкам. Взмокший от напряжения, он почти не выбирался из рулевой рубки, лишь изредка, на самой безобидной глади, передоверяя штурвал другим.

Еду Фёдоровна таскала ему прямо в рубку.

В какой-то момент по катеру покатились колокольные удары.

Капитан Гена, к общему изумлению, отплясывал на палубе.

– Я это сделал! – в восторге, вздымая руки, грохотал он.

Спарка, обогнув последний из островов дельты – остров Петрушки, – втягивалась в долгожданный Оленёкский залив моря Лаптевых.

– Я прошёл дельту! Сам, без урода! – вопил Гена. Оказывается, он всё ещё мерился мастерством с покойным штурманом.

Ближе к вечеру показался поселковый берег, заваленный намытыми рекой ветками и обломками древесных стволов. Среди них громоздились старые бочки. Ещё через полкилометра показались крыши дощатых бараков и верхушки нескольких чумов. Зазвенел призывно корабельный колокол.

Кучум собрал своё невеликое воинство на инструктаж.

– Первым делом сгружаем метиз, далее – кирпич и прочую строительную лабуду для школы. Но сгружаем и передаём на берег сами. Зверьё на борт не пускать! Поняли?

К удивлению Бероева, оба якута – такое же, в понимании Кучума, зверьё – готовно закивали.

– Далее! Продукты и особливо!.. – Кучум потряс изящным пальцем. – Спирт! Это в самом конце, когда скажу! Только когда прикажу!

Спарка уже швартовалась к пирсу самого северного в Якутии посёлка Ыстаннах-Хочо. Бероев принялся приспосабливать треногу кинокамеры.

На берегу, у пирса, на вытоптанной площадке, царило радостное оживление. Кажется, всё население посёлка сбежалось встречать долгожданную баржу. Олег с восторгом снимал открывшееся пёстрое зрелище. Мужчины в не сходящихся на груди замшевых кафтанах и нагрудниках, женщины с вплетёнными лентами или в капорах с лисьими шкурками, с отороченными мехом подолами. На девушках – головные повязки на волосах, дети с бисером и бляшками на кафтанчиках, с полосками кожи на рукавах, – в отделках жёлтого, красного, синего, белого цветов. Кто в парках, кто в мукумэ. Все круглолицые, скуластые, толстогубые, курносые.

По берегу разлилось разноцветное праздничное пятно.

На пригорке на жердях воткнули в землю выцветшее полотнище: «Заложим школу! Наши дети будут жить при коммунизме!»

Встречали прибывших с национальным оркестром. Собственно, инструментов было всего два: эвенкийский варган из дерева и музыкальный лук. Музыкант просто щипал тугую тетиву.

По мнению Бероева, звуки извлекались нестройные и не слишком музыкальные. Но сами эвенки ими упивались. Под выкрики «Хадэ», «Хэда» несколько женщин в ноговицах и унтах принялись пританцовывать. Им вторили дети.

На баржу, лучась приветливостью, поднялся председатель поссовета – худощавый эвенк, единственный в пиджаке и стираной рубахе, поверх которой развевался широченный, аляповатый галстук.

Поднял руку. Национальный оркестр смолк. А из-за спин зазвучала мелодия – «Страна моя, Москва моя, ты самая любимая». Играл баян, которому вторила труба. Вторила неловко, хрипя и обрываясь, но старательно.

По знаку председателя люди расступились, и Бероеву стали видны одноногий баянист, посаженный на стул, а подле мальчишка-трубач в развевающемся застиранном пионерском галстуке.

Олег, умилённый, представлял фурор, что произведёт отснятый материал в Москве.

– Это для тебя звери? – упрекнула Кучума Фёдоровна. – На себя б поглядел.

Кучум лишь ухмыльнулся. Спорить с посудомойкой было ниже его достоинства.

Бероев, хоть и был на стороне Вершининой, в перепалку не вступал. Для него началась съёмочная страда: сегодня встреча баржи со стройматериалом, завтра – торжественная закладка школы. Самой северной школы Советского Союза!

Встреча выдалась замечательная. Для жителей посёлка, год ждавших баржу, прибытие её было сродни первомайской демонстрации.

Едва спарка зачалилась, эвенки без подсказок и понуканий выстроились в живую очередь. Председатель поссовета вместе с экспедитором Кучумовым спустились в трюм. Минут через пятнадцать председатель выбрался наружу, гружённый тяжелым рюкзаком. Следом вышел Кучум.

– Приступили к разгрузке! – объявил он во всеуслышание.

Прибывшие промтовары, стройматериалы сплошной рекой потекли из трюмов на берег, где и раскладывались согласно предназначению.

– Ловко работают, – не отрываясь от камеры, оценил Олег.

– Умиляешься? – Кучум гоготнул. – А вот теперь снимай по-правдашнему!.. Давай! – крикнул он охранникам.

Из трюма полезли наружу коробки с продуктами и, наконец, – ящики со спиртом.

В ту же минуту цепь распалась. Люди, за секунду до того приветливые и улыбчивые, ринулись к трапу, сбивая и отталкивая друг друга.

Те, что поудачливей, хватали в охапку ящики со спиртом и волокли по домам. Неудачники старались отобрать. Пихания и выкрики перешли в ссоры и драки. Юный трубач ловко прихватил ящик и, спрыгнув прямо в воду, незамеченный, потащил его мимо беснующейся толпы. Но тут его подстерёг баянист-инвалид. Сбил с ног костылём, потянул добычу к себе. Отважный пионер прыгнул ему на спину. Началась схватка опыта и молодости.

– Вот тебе и страна моя любимая! – не удержался от злорадства Кучум. – Как это? Цивилизация приходит в тундру? Чего ж бросил снимать, опер? Иль правда жизни тебе не годится?

Посеревший Бероев и впрямь прервал съёмку. Кучум потряс накладными, привлекая внимание капитана.

– Я своё закончил! – закричал он. – Поссовет позвонит рыбакам. Они баржу отгонят. Можно отцепляться.

Капитан Гена согласно кивнул. Расцепившись с баржой, на которой остались Микитка и Кирилка, катер отошёл в глубину залива. Проститься с охранниками ни капитану, ни Кучуму даже в голову не пришло. Только Фёдоровна да Бероев махали рукой от борта.

– По мне, так прямо сейчас отчалить – и назад на Тикси. – Капитан озабоченно разглядывал берег в бинокль. Скосился вопросительно на Бероева.

– А завтрашняя закладка школы? На кой я сюда через пол-Союза добирался? – отказался Олег. – Да и сегодня ещё надо бы с поселковым руководством пообщаться. Согласовать программу, наметить ракурсы.

Кучум загоготал.

– Будет тебе, опер, закладка. И ракурсы будут. Такие, что мало не покажется.

Он веселился от души. Как будто, издеваясь над Бероевым, отыгрывался за давешнее избиение.

После ужина, в ранних сумерках, Бероев настоял, чтобы ему предоставили «Казанку» вернуться к пристани. Следовало в самом деле пройтись по посёлку, приглядеться, выбрать сильные точки для завтрашней съемки, чтоб не заваливался горизонт.

А потом он причалил «Казанку», ступил на землю, и «горизонт завалился» – обрушился и раскололся. То, что увидел Бероев, потрясло его на всю оставшуюся жизнь. От берега до бараков прямо на земле, в лужах, среди веток, деревьев, ржавых бочек вповалку валялось упившееся население посёлка Ыстаннах-Хочо. Мужчины, женщины, подростки. Даже малыши трех-четырёх лет. Молодая мать лежала ничком в луже. Положив голову на обломок дерева, она нежно прижимала к себе пакет с новорожденным. Бероев отобрал пакет, перевернул. Увидел мёртвое личико захлебнувшегося младенца. Кругом стояли храп и чавканье. Можно было идти прямо по телам, и никто б не проснулся.

За какие-то пару часов посёлок упился вусмерть.

Бероев, обходя тела, добрался до поссовета. Заглянул. Председатель лежал грудью на столе, покрытом красным кумачом.

Дверь стукнула. Вошел высокий русоволосый мужчина в очках, в резиновом плаще и сапогах выше колен, лет на десять старше Бероева. Приподнял голову председателя. Заглянул в глаза. Отпустил. Голова с лёгким стуком вернулась на место.

– Опять, стал быть, надул! – процедил он. Протянул руку Бероеву.

– Серёга! Директор рыбсовхоза.

– Бероев. Кинооператор, – представился Олег.

Услышав, для чего он приехал, Серёга скривился.

Они вышли на улицу. Бероев отвёл глаза от людских штабелей.

– В первый раз такое видишь? – догадался Серёга.

– Будто чума прошла.

– Чума и есть. Мы с тобой для них чума. Любой белый для них чума. А мы, русские, – самая страшная. Потому что чванливы не в меру и всё за всех знаем. Свою жизнь устроить не умеем. Зато за других всё наперёд. Только дай – тут же кому хошь всеобщее счастье организуем. Но те, другие, хоть цену нам знают, стараются не подпускать. А эти – дети! Что молодые, что старые. Тыщу лет без нас жили, и ещё столько бы прожили. И тут здрасьте, припёрлись. Мы вам свой, новый мир построим! Построили! И называется мир этот – нищета.

Бероев с беспокойством разглядывал человека, изрекающего крамолу перед чужаком. Серёга заметил.

– А чего мне? Крайней Крайнего Севера края не сыщешь!..

Горько усмехнулся собственному каламбуру.

– Надо же, додумались, – школа! – хмыкнул он.

– Против школы-то ты что имеешь? – буркнул раздражённо Бероев.

– Да то, что рапортовальщиков вокруг развелось! Аж из Москвы понагнали. Удивительно, что до университета не додумались. Считай, весь посёлок у меня в рыболовстве. И все как один в долгах. Жратву под расписки выдаём, чтоб с голоду не перемёрли. И живут одной мечтой несбыточной – разом богатый улов снять и из долгов выбраться. Да, ещё мечту имеют! – припомнил он с недобрым смешком. – Водяру ждут не дождутся, что для них хуже яда. Знаешь, её здесь сколько? По два литра спирта на душу населения, считая детскую. Да вся годовая норма тут! – недобро пошутил он.

Они пошли назад к причалу, где болтался на волнах совхозный катерок, подцепивший на буксир покинутую баржу. Серёга широким журавлиным шагом переступал через тела, Бероев держался стороной, перепрыгивая по стволам деревьев.

У причала Серёга достал из кармана плаща початую бутылку водки, вопросительно встряхнул.

– В прошлом году перехватил баржу, – сообщил он. – С дракой, но отобрал водку на склады. Выдавал штучно, под праздники. Веришь, долги уменьшаться начали! Звоню в район, настаиваю: уберите водку или уж чтоб под мой контроль! Какое там? Твоё дело, отвечают, план по рыбе. А за магазинный план другие ответят. Видал, даже с днем прибытия специально обманули. Боялись, что опять отберу.

Он разболтал, отпил прямо из горлышка.

– А школа! Вон весь посёлок перед тобой. Посчитай по детским головам. Думаешь, в кабинетах считать не умеют? Не хуже нашего. Зато почин!

Протянул Бероеву. И трезвенник Олег в несколько глотков допил остальное.

– Налюбовался? – Серёга отобрал бутылку. Запустил в борт баржи. – Считай, салют в вашу честь. Вашу мать!

Они скупо распрощались.

На борту «Ястребка» Бероева встречали.

Принявший конец Гена глянул на оглушённого оператора, понимающе смолчал. Зато не смолчал Кучум.

– Опять упились, конечно!

Олег тяжко кивнул.

– Значит, к ночи полезут.

– Кто? – не поняла Фёдоровна. Она крутилась тут же.

– Говорю ж вам, дуракам, – зверьё полезет! – Кучум рассердился. – По ночи проснутся и полезут. Они же думают, что у нас спирт остался. За ним и придут. Хорошо, если без ружей. Отбиваться придётся!

– Надо бы уходить! – согласился Гена. – Да и какой завтра праздник – с повальной похмелюги!

Оба выжидающе глянули на Бероева. По молчанию Вершининой было видно, что и она приняла их сторону.

Олегу и самому хотелось поскорей сняться с якоря и забыть о пережитом. Но как станешь объясняться в Москве?

– Всё-таки попробую, – выдохнул он.

– Так на себя и пеняйте, гуманисты-романисты! – Кучум вытащил с пожарного щита багор, примерил по руке. – Жалко, что убивать это зверьё нельзя. Браконьерство, вишь ли, припишут! – Он хохотнул зло.

– Весёленькая предстоит ночка. – Гена снял топорик, подбросил, будто томагавк. Поколебавшись, заменил на ломик. – Что скажешь, Фёдоровна?

– Что будет, то будет. – Вершинина потянула весло из «Казанки».

Бероев двинулся в кубрик.

– Утром, с ранья разбудите, – попросил он.

– Не веришь?

Олег только поморщился. Ни в какое нашествие он не поверил. Кому там приходить? Он вспомнил лежащие вповалку тела, головку захлебнувшегося в луже младенца и, схватив подушку, нахлобучил сверху на голову. На его долю ужастиков хватило на берегу!

«Абордаж» начался затемно. До рассвета. Вражья стая подкралась бесшумно, на вёсельных лодках. И – сразу с нескольких сторон полезла на борт.

Первым опасность заметил Кучум.

– Полундра! К бою! – отчаянно завопил он.

Капитан, дремавший в рулевой рубке, врубил прожектор, полоснул светом по палубе.

Фигурки, что лезли на борт, заметались, будто бабочки при вспыхнувшей лампочке. Началась битва. Капитан Гена защищал рулевую рубку. На борту расположилась Фёдоровна. Сосредоточенно и равномерно она отпихивала абордажников веслом, будто суп поварёшкой помешивала.

Особо горячо было у кормы. Кучум колошматил багром направо-налево, дико и страшно крича. Бил не жалеючи, наотмашь.

Бероев с карабином защищал корабельное сердце – машинный отсек.

Камнем разнесли прожектор.

На палубе стало темно и страшно. Замелькали тени.

– Генка! Заводи движок! Топи их, гадов! – истошно, голосом, полным восторга, закричал Кучум. Крик оборвался.

Двигатель заработал, заревел угрожающе, катер подался вперёд. Внизу послышался хруст, – раздавило одну из лодок.

Дело принимало нешуточный оборот. Бероеву даже пришлось, отбиваясь, дважды выстрелить поверх голов.

Выстрелы ли испугали или раздавленная лодка, но нападавшие отступили. Из воды стали слышны выкрики, скрип уключин, удаляющийся плеск вёсел – пираты северных широт убирались восвояси.

Правда, реальной угрозы Бероев не ощутил. Происходившее напоминало ему съёмку рапидом.

Грабители действовали безмолвно и замедленно. То ли всё ещё сполупьяну, то ли и мысли не имели причинить вред людям. А лишь упрямо и тупо пробивались к спиртному.

Бероев, отирая пот, подошёл к капитану. Гена с фонарём в руке вглядывался в воду.

– Никого не утопил? – спросил Олег.

– Вроде нет. – Гена разогнулся. – Вот тебе и поснимал праздничек, – нашел он силы съязвить.

Подошла Фёдоровна – с измочаленным веслом. Вопреки обычной угрюмости, единственный целый глаз её блестел азартом.

– Отбились вроде! – похвалил Гена экипаж. Заозирался. – А где наш Чингисхан?

Он провел фонарём по палубе. Тело Рафика Кучумова лежало навзничь у кормы, на бухте каната. С размозжённым затылком. Рядом валялся окровавленный багор.

Наутро из поссовета дозвонились до милиции.

На вертолёте прилетел милицейский наряд. Двое суток велось следствие. Допрашивали, вымеряли. Снимали отпечатки пальцев. Проводили очные ставки. Всё честь по чести. Виновных, конечно, не установили. Да и как установишь, когда нападавших было с полтора десятка. И ни один толком не помнил, где именно находился и что делал. Да что там – что делал? Не все вообще помнили, что штурмовали катер.

Отдельно сняли показания об обстоятельствах гибели Вишняка. Прихватив Микитку и Кирилку, слетали на место захоронения, откопали тело, назначили экспертизы.

Всё сходилось на том, что Вишняка застрелил Кучумов. А значит, со смертью самого Кучумова закрывалось и убийство Вишняка.

О торжественной закладке школы разговора уже не было. Бероев на берег больше не сходил. Отсиживался в кубрике. Опустошённый, уничтоженный. То, что начиналось как умилительная мелодрама, продолжилось блокбастером, переросшим в детектив, а закончилось ужастиком, которых студент ВГИКа Бероев терпеть не мог.

Причём, в отличие от милиции, для него ужастик начался не в момент убийства Кучумова. А раньше, когда бродил среди лежащих вповалку тел.

После отлёта милицейской группы двинулся в обратный путь и «Ястребок» – через дельту Лены к Быковскому мысу. С налаженной связью – в рыбсовхозе выклянчили радио.

Бероев в последний раз осмотрел берег. По посёлку тенями бродили вялые фигуры. Нагибались, падали, поднимались. Шли дальше, возвращались. За чем нагибались? Что искали?

Рядом напряжённо вглядывалась в удаляющийся берег Вершинина.

– Похоже, на открытие школы я уж не прилечу, – через силу пошутил Бероев.

– Не будет никакой школы, – рубанула Фёдоровна. – Иль сам не видишь? Повымирают прежде.

Олег собрался заспорить. Приложил к глазам бинокль.

– Пожалуй, – тяжко согласился он.

Катерок, избавившийся от гружёной баржи, назад шёл ходко. К тому же возвращались по изученному фарватеру.

Так что Гена обходил возможные мели даже с некоторой лихостью.

На самом катерке стало тоскливо. Трое оставшихся существовали каждый сам по себе, общаясь друг с другом лишь в силу необходимости.

Бероев большей частью был занят работой над отснятым материалом и торопился добавить новые съёмки. Да изредка в безопасных местах подменял Моревого на руле. Любознательный Олег рад был бы всерьёз продолжить обучение, но капитан Гена отвечал на вопросы неохотно – рублеными фразами. Прежде шумливый, взвинченный, он сделался подавлен и нелюдим. Даже в те редкие часы, когда передавал штурвал или вставал на якорь, чтоб поспать, вскоре выходил на палубу, наваливался на борт и долго, неотрывно глядел на воду.

– Говорят, плохая примета – часами на воду глядеть. К покойнику! – незамысловато пошутил как-то Бероев.

И сам вздрогнул от дрожи, что передёрнула Моревого.

Перед Гусиной протокой вновь увидели оленя, переплывавшего с материка в дельту. Предвкушение свежего мяса наполнило рты слюнями. Только вот маневрировать на катере, рискуя опять сесть на мель, было рискованно.

Бероеву, страстному охотнику, хотелось подстрелить бычка. Но он как раз разложился на палубе с киноаппаратурой. Надо было почистить камеру, объективы.

Побросать всё это или наскоро сложить в кучу, без риска нарушить тонкие настройки, а то и занести какую-нибудь соринку, было невозможно. Олег огорчённо развёл руки.

– Тогда я сам его скраду! – Моревой, истомившийся без дела, метнулся в кубрик, выскочил с карабином и бросился спускать «Казанку». В азарте не подумал, что в одиночку бычка можно убить, но «подвести» тушу к катеру без помощника крайне трудно.

Фёдоровна оказалась посметливей. Схватила багор с пожарного щита и прыгнула следом в лодку. Мотор взревел. «Казанка» полетела наперерез зверю. Но вместо того чтоб потихоньку снижать скорость, Гена, то ли в чрезмерном азарте, то ли по неумению, продолжал давить на газ, будто задался целью не застрелить оленя, а переехать.

Бероев, почуяв недоброе, прилип к биноклю.

Лодка и впрямь на полном ходу подлетела к быку и заложила вираж. Настолько крутой, что ручка газа выскочила из руки Моревого. От рывка оба добытчика попадали на дно, карабин отлетел в сторону. Лодку закрутило, развернув боком к подплывающему быку. Ошалевший от грома и копоти олень не шарахнулся в сторону. Наоборот, надбавил ходу и «пошёл на таран». Ещё десяток метров – он врежется в борт и распорет тонкий корпус «Казанки», словно консервную банку. Оба добытчика окажутся в стылой воде посреди широченной протоки. Шансов добраться до лодки прежде, чем она пойдёт ко дну, у Бероева не было никаких. Жить или не жить, решали секунды. И секунд этих у пассажиров «Казанки», кажется, не было.

– Глуши-и! – разнёсся по водной глади голос Вершининой. Громкий и неожиданно зычный.

Командный окрик смирной посудомойки вывел Моревого из ступора. Двигатель заглох. В следующее мгновение Вершинина, рискуя свалиться за борт, вскочила с карабином в руке. Передёрнула затвор и тут же выстрелила. Олень задёргался и затих. Следующая пуля попала уже в недвижное тело. До столкновения оставалось каких-то два-три метра. Бероев, сам отличный стрелок, озадаченно отёр пот – в экстремальной ситуации, на волосок от гибели, посудомойка положила зверя с первого же выстрела.

Когда поднимали бычка на катер, Фёдоровна перехватила изумлённый взгляд Бероева.

– Случайно вышло, – обронила она с неловкой улыбкой. – Мужик у меня был охотник. Изредка брал с собой. Показал как-то, куда жать.

Больше разговора об этом не было. Но при осмотре туши Олег обнаружил, что смертельная пуля угодила точнёхонько в мозговую область. Вторая, контрольная, вошла едва ли не след в след.

На подходе к посёлку Быковскому Бероев зашёл в рубку подменить на короткое время капитана.

Моревой, глубоко задумавшись, лежал на штурвале.

– Свободны, капитан. Рулевой Бероев вахту принял! – шутливо отрапортовал Олег. Осторожно потрепал за рукав.

– Самородок этот – малого одного, – глухо произнёс вдруг Моревой. Бероев, не раз пытавшийся вызвать Гену на откровенность, обмер, боясь, как бы желание выговориться не исчезло, как и прежде.

– С прииска возвращался. – Моревой закурил. – На Быковом мысу упросил, чтоб до Тикси добросить. Выпили, конечно!

– Как обычно, – подсказал Бероев.

Гена перебросил папиросину в угол рта.

– Не! Это я с тех пор загудел. А тогда так – вира помалу. Да ещё штормяга приличный накрыл. Следить приходилось за курсом. А парнишка – да! Ужрался. Деньгами по кубрику сорить принялся. После и вовсе укачало. Чего с него взять? Пацанёнок совсем. Ну, у Кучума с говнюком, понятно, глаза, что половники. До денег оба жадны.

– А сам?

– Выходит, и я, – согласился Гена. – Блевать его Вишняк повёл.

– Ну и?.. – поторопил Бероев.

Гена натужно, со свистом выпустил воздух, будто из продырявленных мехов.

– Смыло его, – коротко закончил он. – С концами, конечно. Штормяга в тот день на все «Лапти» разгулялся!

– Чего ж не сообщили?

– Затихарили. Прикинули: найти – не найдут. В Арктике мертвецы не всплывают. А вони бы пошло… И как я во всё это дался!

Моревой только что не простонал.

К пристани на Быковском мысу зачалились под вечер. Утром предстоял последний перегон – до Тикси.

Через десяток минут Гена вышел из капитанского кубрика – в кителе, в иссиня-чёрных, полощущихся по палубе клешах, фуражке, лихо заломленной козырьком назад. Чересчур лихо.

– Пошёл в посёлок. Пришвартуюсь к кому-никому, – объявил он.

Бероев и Вершинина, помнившие, как начиналось путешествие, беспокойно переглянулись.

– Во сколько с утра отчаливаем? – тонко подступился Олег.

– А вам, сволочам, не всё одно, когда тонуть? – Гена хохотнул. – Ништяк! Корешей грешных помяну. Сам гульну напоследок!

Он лихо скатился по трапу.

Догадливая Фёдоровна шмыгнула в кубрик. Вышла с пустой чекушкой:

– Заначил всё-таки. Теперь нажрётся!

– Нехитрое пророчество, – уныло согласился Бероев.

– Эва! Глянь-ка! – Фёдоровна подтолкнула Олега пухлым локтем.

По пристани приплясывающей лёгкой походкой, с рюкзаком, оттягивающим плечо, шла статная девушка – в оранжевой курточке на синтепоне.

– Ребята! Я снова с вами! – счастливо закричала Виталина. Взбежала по трапу, чмокнула с разгону Вершинину, втиснула рюкзак Бероеву. – Держи! Отвык, хамло, за дамкой ухаживать?!

Она скинула куртку, оставшись в тонком, обтягивающем джемперке, расшитом оленями. Олени мчались через полные груди вниз, к голому пупку. – А я, понимаете, сбежала! – сообщила Виталина. – Ждала-ждала своего горе-мужа. Аж спарилась в зимовье. А потом и вовсе радиограмма, что опять задерживаются. И тут как раз пароход до Быкова мыса подвернулся. А про вас из рыбсовхоза сообщили, что назад пошли. Ну я и!.. Ноги мои, ноги.

Вид у неё был совершенно безмятежный. Будто у школьницы, плохо выучившей урок, со страхом ждавшей строгого учителя. А он вдруг – бац! – и не явился.

– В общем, есть повод!

Она выудила из рюкзака бутылку портвейна «Три семёрки».

– Зимовщики на дорожку поднесли, – сообщила она.

– Не обматерили, что сбежала? – засомневался Бероев.

– Не-к-ка! Наоборот! Чего ты, говорят, вообще сюда припёрлась? Катись. Только коллектив разлагаешь!.. А то не разложила! Им метеозамеры всякие проводить, а они за мной ухлёстывают. Чуть не все мне в любви пообъяснялись! Главное, знают, что муж вот-вот… А всё равно чёрта лысого!

Она заново покатилась со смеха.

На лице Вершининой изобразилось что-то похожее на улыбку.

– Предупреждала я тебя, Олег! От судьбы не уйдешь.

– Как это? О чём? – Виталина зарделась.

Фёдоровна натужно распрямилась. Потёрла поясницу.

– А так что пошла я! Тоже своих делов на мысу вдосталь скопилось. Адресочек дали – кое-что уточнить. На берегу, должно, и заночую, – сообщила она. – Всё одно раньше восьми не стартуем. Так что – катер на вас!

– А как же?.. – Голос Виталины сделался придушенным.

– За хозяйку остаёшься. Где что взять – поди, помнишь.

Фёдоровна, уходя, ткнула рукой в сторону камбуза.

Бойкая Виталина притихла. Потерянно глянула на Бероева.

– Всё думала-думала. Аж все мозги издумала, – сообщила она. – Ну какая из меня геологиня! Может, на филфак ещё не поздно! Ведь даже названия если сравнить. Здесь – Чай-Тумыс, Сис-Кумах, Ыстыннах-Хочо тот же. Язык сломаешь. А там – Кузнецкий Мост, Полянка, Волхонка. В Третьяковке лет пять не была. Первым делом побегу. А после в «Прагу». Не в ресторан, а кафе внизу, с Арбата. Знаешь?

Олег кивнул.

– Солянка вкуснейшая. Вся Москва ломится. Правда, очередь на час-полтора. Ну и пусть себе!.. Даже если под дождём!

Она мечтательно прищурилась.

– Да и замуж! Думала, вот оно, выпало! А вот нет его, и оказалось – слава богу!.. Тебя всё вспоминала, – без перехода сообщила Виталина. Хихикнула. – Главное, было б чего вспоминать! А вот ведь кружится, кружится… Может, наколдовал кто.

Она через силу подняла глаза.

– Опять думаешь, что стерва?

Думать Олег уже не мог. Нетерпеливыми руками смял её лицо и потянул к себе пухлые, задрожавшие губы.

Фёдоровна вернулась на катер к семи. К девяти утра Бероев всерьёз забеспокоился. Самолёт на Москву ждали назавтра к вечеру, и до отлёта предстояло успеть многое.

Гена объявился ближе к десяти, без плаща и фуражки. По пристани шёл «противолодочным зигзагом», путаясь в заляпанных грязью клёшах. Дойдя до трапа, покачался, прицеливаясь.

Бероев бросился навстречу, но не успел – пришлось вытаскивать моремана из воды.

На себе взволок на судно, прислонил к борту.

– О! И шалава опять здесь! – лучезарно ощерился Гена. – Полный состав суда. Тут тебе и приговор, и палач. Как, ребята, если покаюсь? – Он вдруг опустился на колени.

Виталина, вскрикнув, отскочила, Вершинина, будто не слыша, стояла неподвижно, с бесстрастным лицом глядела куда-то поверх Моревого.

– Ишь какие сивиллы! – тяжко хмыкнул Гена. – Что ж, рубите без суда!

Он попробовал ударить себя ребром ладони по шее. Но едва отпустил поручень, рухнул на палубу. Разнеслись рулады – капитан Гена глубоко заснул.

– Господи! Всё по кругу! – вскрикнула Виталина. Беспомощно оглядела остальных. – Чего ж делать-то?

Фёдоровна требовательно оглядела Бероева:

– Сумеешь, что ль?

Этот вопрос Олег задал сам себе прямо с утра, когда капитан Гена исчез с локатора. И вроде получалось, что сумеет. Навык вождения кой-какой приобрёл.

Прогноз до вечера благоприятный. Небо ясное, так что красные буи видны издалека. Осклизкие льдины плавали в стылой спокойной воде, будто клёцки в холодном бульоне.

Связываться с капитаном порта, просить помощи – всё это могло затянуться на сутки. А значит, и мимо самолета можно пролететь. Да и подставлять Гену, хоть и полный охламон, не хотелось. Ясно же, что после такого ЧП с капитанства его спишут.

– Что, штурман? Господи, благослови? – решился Бероев. – Тогда даю команду по судну: всем стоять по местам!

– Есть, капитан! – Счастливая Виталина приложила руку к растрёпанным волосам, незаметно помассировала тени под глазами. Дала прощальный гудок.

Итак, экипаж расставлен по местам. Кинооператор – у штурвала, геолог за штурмана – в рубке, пьяный в стельку капитан – на корме. Лишь посудомойка расположилась в точном соответствии со штатным расписанием – при камбузе.

Шли споро – от одного буя судового хода к следующему, будто от светофора к светофору. Беспечная Виталина резвилась, задиралась. Даже принялась склонять капитана к арктическому соитию. И склонила б, если б не Фёдоровна, сновавшая с кофе и бутербродами.

Но спустя пару часов погода начала меняться. Бульон, поначалу прозрачный, закипел. Облака помутнели, расплылись, затянули небо грязным наваром. В спину подул пронизывающий западный ветер, раскачавший морскую волну, так что катер уже не бежал с прежней бойкостью, а то и дело проваливался, будто спотыкался. Виталина, только что весёлая и беззаботная, сбледнела с лица. Да и Бероев ощутил тошнотные позывы и тревожно поглядывал вокруг.

Впрочем, шторма как будто бояться не приходилось.

Беда подкралась с другой стороны. Где-то за час до Тикси начал подавать сигналы тревоги тахометр. Принялась стремительно падать температура двигателя. Когда стрелка сползла с восьмидесяти до сорока градусов, в рубку заглянула Фёдоровна.

– Что?! – нервно спросил Бероев.

– Так движок навроде как чихает, – поделилась она тревогой.

Катер и впрямь ощутимо замедлял ход. Стало понятно, что двигатель тянет из последних сил и вот-вот заглохнет. Но почему это происходит, Бероев понять был не в состоянии. Он заметался.

– Надежда Фёдоровна, – окликнул он Вершинину. – Хватайте ведро. Как угодно, хоть тряпкой, хоть шваброй, протрезвляйте нашего моремана, пока ко дну не пошли. Ну?

– Так некого протрезвлять, – отозвалась та.

– Как это?! – не сговариваясь, вскрикнули Олег и Вита-лина.

– Да так, что нет его на судне! – Фёдоровна отчего-то рассердилась.

– Но куда же?… – Голос Бероева сделался придушенным. – Он же у борта дрых. Вы ж там взад-вперёд сновали!

– Был и нету! – ожесточённо рубанула Вершинина. – Должно, блевать потянуло с перепою – и вертанулся за борт. Я ему нянькой не приставлена.

– Моряк – блевать? Что ты нам пургу гонишь?! – выкрикнул Олег в истерике. – Виталина, к штурвалу!

– Так я ж никогда прежде!.. – Виталина перетрусила.

– Вцепись в палку, как ночью хватала! – Грубо оттолкнув безучастную Вершинину, Бероев выскочил на палубу.

Умом он уже понял, что несчастного Моревого на судне нет. Тем не менее бросился к корме, где оставили спящего Гену. Тщательно, с фонариком, осмотрел борта и палубу. После, для очистки совести, перерыл все судовые помещения. Последним заглянул в машинное отделение. С нехорошим чувством услышал бульканье. Посветил. Горло перехватило от страха: в машинном отсеке стояла вода.

В рубку Олег вернулся с перекошенным лицом. Метнулся к радио.

– Чёрт! Позывного не знаю, – пробормотал он. – Внимание порту Тикси! Внимание! Вас вызывает катер «Ястребок» райпотребсоюза! – как заклинание, повторял он, боясь, что ему не ответят. Обе женщины с каменными лицами смотрели на своего капитана.

– Порт Тикси слушает! – раздалось наконец в ответ. Узнав бас капитана порта бородача Боденко, Олег чуть не заплакал от радости.

– У нас ЧП! – закричал он. – Капитан судна утонул!

– Чего-о?! – ответил ошеломлённый Боденко. – Доложите чётко! И – кто это говорит?

– Это Бероев, кинооператор! – Олег, торопясь, сглатывал звуки. – Моревой выпал за борт. Когда – не знаю. Я вёл корабль.

– То есть как это вёл?.. Этот… Пьяный, что ли?

– Да, был, – признался Олег.

– Дела! – Боденко выдохнул. – Довести хоть сможешь?

– Да смог бы. Но тут… В общем, ход упал, на тахометре давление 40. И ещё, – Олег скосился на женщин, – в машинном отсеке вода!

Виталина ойкнула.

Радио замолкло.

– Алло! – Бероев испугался, что связь пропала.

– Значит, так, кинокапитан, – ответили ему. – Тяни на самом малом по буям. Чтоб только носом к волне. И не ссы в компот. Уже выходим к тебе навстречу.

Боденко разъединился.

– И что за пруха! – хихикнула Виталина. – Вправду девчонки на курсе говорят: умею вляпаться.

Через час портовый катер взял злополучный «Ветерок» на буксир. Женщин – после короткого разговора с капитаном порта – перевели на спасательное судно.

На «Ветерке» остались Бероев и Боденко.

Боденко на правах органа дознания осмотрел катер, перетряхнул вещи пассажиров и пропавшего Моревого. Лишь после этого перебрался в рулевую рубку, отобрал штурвал. Неспешно принялся раскуривать трубку. Кончик короткой трубки едва выглядывал из-под густой бороды. Вблизи плечистый Боденко из-за коротких ног оказался неожиданно низкоросл и оттого сильно смахивал на сказочного Черномора.

– Ну и?.. – не утерпел Олег.

– Забортный патрубок у вас прогорел. Ещё немного – и на дно. Так что, считай, в рубашке родились.

Бероев вспомнил бэушный патрубок, что подсунули на рыбзаводе Кучуму. Чертыхнулся.

– А насчёт?.. – Он мотнул шеей в сторону борта.

Боденко задумчиво огладил бороду.

– Диковинная история. Чтоб морской капитан, пусть хоть какой пьяный, на малой волне – и за борт выпал? На тебя б подумал, – чистосердечно признался он. – Да ты – обе свидетельницы подтверждают – весь рейс из рубки не выходил. Может, и впрямь жить Генке в муку стало.

Он попыхтел трубкой. Поколебался.

– Э! Один чёрт вас уж потрошили после смерти Кучума. Да и по возвращении к прокурору потянут… Мутная история. Эта троица сами, считай, её и сотворила. С год назад началось. Будто на Быковом мысу пассажира до Тикси взяли. А в Тикси не довезли. Огласка произошла после драки меж Моревым и Вишняком в тиксинском ресторане. Их трое в кабаке было – всей командой гуляли. Моревой первым на Вишняка наскочил. А тот в пьяном запале орал: «Одного за борт, мол, выкинул. И тебя, если что, следом». Кучум, тот похитрей, замял драку. Но слушок с тех пор пополз. До Москвы почему-то дошло. Из «Главсевморпути» поступила команда разобраться – что за левый пассажир.

Хейдер, управляющий флотом, перепоручил мне.

Для начала на Быковом мысу порасспрошал. И впрямь видели как раз накануне пацана-кудряша. Хлестался, что с прииска. Пьяный, развесёлый. В кабаке всё музычку заказывал, пачкой, дурачок, тряс. На другой день до Тикси собирался, а оттуда – самолётом в Москву.

А вот экипаж, когда к ним подступился, все трое в отказ. Никого-де не везли. Это при всех вариантах понятно. Левый пассажир, да ещё не довезли. Куда ни кинь, все трое под увольнение. И доказательств, чтоб поприжать их, не было.

Могли, в самом деле, и на мысу за такие деньги завалить. Народ-то кругом бедовый. Судимый на судимом. Чужой человек – кто отследит? Был – и нет. Тем более ни фамилии, ни адреса, ни с какого прииска – нет следов. Так в «Севморпуть» и отписал.

– Мне Моревой сам признался, что пассажир, выпавший в море, действительно был, – сказал Бероев. – Да и другие – намёками, правда.

Боденко согласно кивнул.

– Тоже всё больше думаю, что их рук дело. Эти двое – стрёмные – что Вишняк, что Кучум. До денег злые. Очень могли убить. А Генка, получается, смолчал! Капитан-то он крепкий, а вот духовитостью слаб. И этого сам себе не простил. Понимаешь, есть люди, кому тайную вину тащить тяжелее кандалов. Тогда сходится, что замочил Генка этих нетопырей, одного за другим. А после и себя приговорил. Попробуй спроси теперь. С Арктики, как с Дона, выдачи нет. Нынче все трое Богу рапорт отдают.

Боденко выдохнул очередной клуб дыма.

– Ну вот и прибыли!

Из темноты проступили огни порта Тикси.

Прямо с катера всех троих вместе с Боденко отвезли в прокуратуру. Допрашивали тщательно. Экипаж, за неделю погибший один за другим, – это серьёзное ЧП. Сопоставляли с материалами дела по гибели Вишняка и Кучумова. В конце концов остановились на прежней версии. Кучумов застрелил Вишняка на почве личной неприязни, после чего сам был убит неустановленным лицом эвенкийской национальности – при массовом нападении на судно. Что касается капитана Моревого, то собранными материалами подтвердились факты регулярного пьянства, под влиянием которого Моревой впадал в депрессивное состояние. Оставалось согласиться, что, будучи сильно пьян, он или случайно выпал за борт, или покончил с собой, бросившись в море. И в том и в другом случае речь идёт о ненасильственной смерти и, следовательно, дело подлежит прекращению. Что же касается версии о таинственном пассажире катера, якобы выпавшем ранее в шторм за борт, что проверял за год до того капитан порта Боденко, её сочли неподтверждённой. Тем более что делали запросы, но никаких сведений о неизвестном получить не удалось.

Допросы затянулись надолго. Лишь к вечеру закончили и на милицейском уазике всех троих подвезли до гостиницы.

Гостиница опустела. Экспедиции разъехались, самолётов на аэродроме не было. Так что женщинам без споров предоставили двухместный номер, а московскому киношнику щедро выделили полулюкс. Виталина, впрочем, прямо у стойки всучила свой рюкзак Бероеву, оставив Вершинину в одиночестве.

Ближе к ночи Бероев и Виталина уселись перед сном сгонять «гусарик» – преферанс на двоих. Виталина лихачила. Взяла очередной стрёмный мизер и – надо же – прикупила единственно спасительные карты. Везло ей неимоверно.

– Ещё и в любви везёт! – Она расхохоталась.

В дверь постучали. Вошла Фёдоровна. С цепочкой, сорванной с Кучума, на шее.

– Думаю, погляжу, куда пропали совсем! – произнесла она в протяжной своей манере. Глянула вскользь на разложенные карты.

– Так присоединяйтесь к нам, Надежда Фёдоровна! – радушно предложила Виталина. Кивнула на портвейн и яблоки. – Отметим, что живые остались!

Вершинина выжидательно посмотрела на Бероева. Но тот отвёл смурной взгляд.

– Да нет уж, пойду к себе, отосплюсь, – отказалась гостья. – Молитву сотворю. Душа требует…

Приволакивая ногу, шагнула к двери.

– Знать, накопилось грехов, – не удержался Бероев.

Вершинина резко обернулась. Единственный глаз вдруг озорно блеснул.

– Третья дама ловится, – бросила она, уже из коридора. Оставив ошеломлённых преферансистов с открытыми ртами.

Рано утром в дверь постучали. Испуганная Виталина натянула одеяло.

Бероев, накинув халат, выглянул. Возле номера стояла дежурная по этажу. С непривычной приветливостью на заспанном лице.

– Только что позвонили из Управления флотом морпорта, – сообщила она. Сглотнула от волнения. – Передали: товарищ Хейдер очень просил вас зайти к нему до отлёта. Сказали, как только найдёте время.

И хоть поручение было выполнено, она застыла в ожидании. Человек, которого сам всесильный начальник градообразующего тиксинского предприятия просит зайти, когда найдётся время, в глазах её поднялся недосягаемо.

По дороге в морской порт Бероев проходил мимо крохотной деревянной церковки – построенной и содержащейся на деньги прихожан. Возле входа мелькнула знакомая фигура.

Олег зашёл следом. В скупо освещённом помещении ставила свечи единственная прихожанка.

– За упокой? – насмешливо произнёс Бероев.

Женщина резко обернулась. Бероев опешил.

Это в самом деле была Вершинина. Но никакая не Фёдоровна. То есть одежда была почти та же – смены, похоже, не привезла. Разве что старящий скатанный пуховик исчез. На промытые, собранные в аккуратный пучок волосы был накинут лёгкий шарфик. Но на месте малограмотной прибитой посудомойки стояла совсем другая женщина с узенькими тонированными очочками, прикрывающими бельмо, пахнущая дорогими духами. С лёгким макияжем. Огрубевшие от черновой работы руки намазаны кремом. Придавленные привычно плечи развернулись, добавив ей роста. Единственный глаз из-под затемнённого стекла смотрел с дерзким вызовом.

Олег сглотнул слюну.

– Свечки, говорю, за упокой погибших мореманов?

– Ещё чего? Пусть черти на сковородке шкварки из них выпаривают, – отозвалась она. Не прежним, распевным, а совсем другим, жёстким, насмешливым голосом. – По сыночку моему невинно убиенному ставлю. Теперь ему на небесах полегче будет. Бог покарал убийц.

– Сам покарал или Богу помогли?

– А Бог всегда людскими руками карает!

Разговор сделался громок. Тихонькая продавщица церковной атрибутики осуждающе подняла голову.

Они вышли из церкви.

– Вашими руками? – рубанул Олег.

– Но-но-но. Только давайте без фантазий, – предложила Вершинина. – Прокуратура все дела закрыла. Убийцы перебили друг друга. Говорю ж – Бог покарал.

Бероев видел, что над ним откровенно насмешничают.

– Положим, убийц Бог покарал, – согласился он. – А с Моревым как же?

– А что с Моревым? Совесть замучила. Вот и покончил с собой.

– Так-таки взял и покончил?

Вершинина тревожно зыркнула.

– Конечно. При нас вчера и печати поставили. Да и катер перед тем Боденко обыскал. Если б что заподозрил, разве бы дело прекратили? Или я что-то путаю?

– Обыскал, – подтвердил Бероев. И хоть рядом никого не было, подманил Вершинину поближе. – Только до него катер обыскал я.

Вершинина отодвинулась.

– И – что? – поторопила она.

Олег сел на скамеечку у церковной двери. Пригласил сесть подле Вершинину. Вытащил из запасного кармана штормовки свёрнутый газетный лист, положил меж ними, садистски медленно принялся разворачивать. Вершинина не отводила заворожённого взгляда. При очередном развороте газета сделалась розоватой, при следующем покраснела. Наконец Бероев развернул её полностью. Внутри лежал спёкшийся от крови обрывок тельняшки.

– Нашёл снаружи борта, – объяснился Олег. – Похоже, зацепился, когда тело сталкивали в воду.

Вершинина сглотнула.

– Что ж с того? Падал и зацепился до крови. Бывает же.

– Всё бывает. И на «е» бывает, и на «ё» бывает, – с усмешечкой согласился Олег. – Только когда мы отплывали с Быкова мыса, в камбузе, как и всегда, были три ножа. После гибели Моревого их осталось два.

С той же неспешностью он принялся заново заворачивать газету.

– Так зачем всё-таки было убивать Моревого? Ведь знали, что он-то непричастен.

– Как то есть непричастен? – Лицо Вершининой сделалось неприязненным, тонкие подкрашенные губы сложились в злую кровавую полоску. – Если б не смалодушничал, эти нетопыри не посмели бы. А он не просто смолчал, а корыстно. Долю-то свою после взял. А вам известно, что в Дантовом «Аду» насильники кипят в раскалённой крови в седьмом круге, а предатели в самом страшном – девятом?! В лёд их по шею вмораживают, чтоб мучились вечным холодом. Вот я его в девятый и отправила…

Она выдохнула с каким-то облегчением – отпираться дальше необходимости не было. Кивнула на свёрток.

– Что ж сразу в прокуратуре не отдали?

– Вам не прокурор, вам Бог судья. – Бероев придвинул ей свёрток. – Положите дома рядом с иконкой – для памяти. Моревой своё отмучился, теперь ваш черёд.

Олег ждал, что Вершинина тут же цепко ухватит улику. Но та глядела куда-то в сторону.

– Вот что, юноша! Чтоб вы не заблуждались, – холодно произнесла она. – Никаких раскаяний над кровавой тряпицей не будет. Я лишь уравняла счёт добру и злу. В Арктике трупы не всплывают. А значит, никакая прокуратура ничего бы не доказала. И если б не я, злодейство осталось бы безнаказанным. Они мою жизнь порушили. Я – их. Баш на баш!

Из церковки выскочила продавщица атрибутики. Закрутила головой. С обрадованным лицом припустила к скамейке.

– Там это… Батюшка перед иконой обнаружил! – невнятно забормотала она. – Вот! Кроме вас, некому.

Дрожащей рукой достала из кармана самородок.

– Велел догнать. Дороговущая всё-таки.

Вершинина отодвинула руку.

– Скажите батюшке, – на нужды храма.

– За кого ж Богу молитву возносить?

– За Андрюшу Вершинина, двадцати лет. За упокой.

Женщина, кланяясь, принялась отступать.

Вершинина тяжко склонила голову.

– Наверняка спёр, стервец, – перед матерью похвастать. – По лицу её скользнуло подобие улыбки. – Всё пыжился нам с отцом доказать, что сам с усам.

На морщинистой шее колыхнулся кулончик.

– Сына вещь? – догадался Олег.

– Оберег. – Вершинина кивнула. – Повесила на шею перед отъездом, когда уж совсем не смогла удержать… Только вот не уберёг.

Она показала на кровавый свёрток.

– В общем, пока не поздно, тащите…

Бероев поднялся. Коротко кивнул.

– Ну, как угодно. – Вершинина подняла свёрток, скатала и на глазах Бероева, метров с трёх, точнёхонько запустила в проржавелую урну.

В Управлении флота Тиксинского порта Бероева ждали. Сразу провели в кабинет руководителя.

Как Олег и предполагал, никаких срочных дел у Михаила Дмитриевича Хейдера к нему не было. Захотелось познакомиться да посудачить насчёт общих московских знакомых.

Уже прощаясь, Бероев по наитию поинтересовался, приходилось ли Хейдеру в «Севморпути» встречать такую Вершинину, должно быть, буфетчицу.

Хейдер огорчённо развел руки. С буфетчицами в командировках не общался.

– У неё ещё один глаз с бельмом! – припомнил Бероев.

– Может, Надежда Фёдоровна?!

Бероев кивнул, озадаченный.

– Ну ты сказанул – буфетчица! – Хейдер поразился. – Вершинина – начальник планового управления! Вот уж кто моей кровушки вволю попил. Жёсткая, что сказать. Про таких говорят – бой-баба. Все флоты в страхе держала. Хотя надо признать, ума палата! Многие направления на себе тянула. Её на замначальника «Севморпути» даже выдвинули. Но с полгода как уволилась. Какая-то драма семейная случилась. Сын где-то в наших краях без вести пропал, мужа после этого инсульт разбил. Да и сама, говорят, подвинулась. Несчастная судьба! А ведь какой кремень. Вся в орденах. Войну, между прочим, снайпером прошла.

Когда Бероев возвращался в гостиницу, на аэродроме стоял одинокий вертолёт Ми-2. Что-то в Олеге ёкнуло.

Оказалось, небеспричинно.

В фойе этажа в глубокое кресло забилась Виталина. Перед ней, прижавшись к девичьим ногам, на коленях стоял плечистый залысый мужчина лет сорока. Сжав её ладошки, он страстно и настойчиво в чём-то убеждал её.

При виде Бероева Виталина побледнела, освободилась нервно и побежала следом.

– Это мой муж… Ну, то есть… – сообщила она с порога. Потерянная. – Знаешь, он специально прилетел. Он почему вовремя не приехал? Они, оказывается, и впрямь месторождение открыли. Хочет меня в заявку включить. Представляешь, что это?.. Да всё! Диплом без проблем, распределение куда захочешь. Чего отмалчиваешься? Олежка, он плачет. Сильный мужик, один по тайге ходит. И – плачет. Говорит, что не сможет без меня. Я ему про нас с тобой честно рассказала. И всё равно руки целует. Наверное, и впрямь любит. Вертолёт специально ждёт! Вот скажи, тебя самого если на моё место?! Ты не отмалчивайся, скажи. Вот как скажешь, так и сделаю!

В полупустом самолёте место Бероева оказалось недалеко от Вершининой. Она поглядывала выжидательно. Но ни один из них к другому так и не подошёл.

Бероев сдал привезённый материал.

– Задание не выполнил, – коротко прокомментировал он.

Такое у него случилось впервые.

Москва по-прежнему оставалась полупустой. Зато Бероеву посчастливилось перехватить во ВГИКе профессора, которому задолжал несданный экзамен.

– Ладно уж. Через неделю приезжайте. Приму, – смилостивился тот.

Олег засел за подготовку.

А через три дня перезвонил Шнейдеров.

– Просмотрел, – коротко сообщил он. Бероев с тяжёлым сердцем ждал.

– Насчёт школы – профанация? – догадался мэтр.

– Ещё какая!

– Так и полагал. Ничего, Олег. Всё равно отличный материал получился. И даже лучше, что без вранья. Просто смонтируем иначе. Без вранья всегда лучше.

Владимир Адольфович смущённо прервался.

– Тут такое дело, Олег. Понимаю – только прилетел. Свои дела. Но – Игорь Тимашев из экспедиции позвонил. Готовят материал по ореховым лесам. И – нарвались на браконьеров. Массовая вырубка – под прикрытием властей. Напрямую не жалуется. Но, похоже, непросто там. Спрашивал, не вернулся ли ты в Москву.

На следующий день «вечный бродяга» Олег Бероев вылетел в Южную Киргизию.

* * *

Вершинина оказалась провидицей. В 70-х годах самый северный промысловый посёлок Ыстаннах-Хочо был признан нерентабельным и из реестра исключён. Куда переселили оставшихся жителей, Бероев так и не узнал.

24.05.2020

Инкогнито из МВД

Все фамилии и почти все названия населённых пунктов вымышлены.

– Просьба пассажирам пристегнуть ремни. Самолёт рейсом Москва – Иркутск готовится к взлёту.

1988 год. Начало очередной, десятидневной командировки.

Я – ведущий научный сотрудник ВНИИ МВД СССР. ВНС.

ВНИИ МВД – отраслевой институт, обеспечивающий научную проработку проблем законности в деятельности Министерства внутренних дел. Это если пафосно. По существу же главное предназначение института – наукообразно подтверждать и обосновывать линию, проводимую министерством.

Министерство внутренних дел разбито на управления. Институт – соответственно – разделён на лаборатории, каждая из которых обеспечивает нужды соответствующего главка. Моя лаборатория – проблем предварительного расследования. Как легко понять из названия, основной наш заказчик – Главное следственное управление. От него мы получаем задания и поручения, которые ложатся в основу годовых планов. Если без лукавства, лаборатория для главка лишняя обуза. Нагрузка, от которой нельзя отказаться; чемодан без ручки. Они бы отказались, они бы бросили этот чемодан без сожаления. Но для МВД, со времён Щёлокова, правовая наука – что-то вроде войскового знамени. Стяг, что должен реять круче и выше, чем у соседей. Быть не хуже Минюста. И категорически не уступать КГБ и прокуратуре.

Что же касается собственно научных изысканий, формирование заданий для министерских подразделений – головная боль, которую они с удовольствием готовы переложить на чужие плечи. Нередко сами научные сотрудники проталкивают в главках интересующие темы. И главки обычно без препирательств оформляют их в виде заданий и поручений.

В середине восьмидесятых, к примеру, как раз зарождалось кооперативное движение. И я загорелся докторской диссертацией об уголовно-правовой охране предпринимательства в СССР. Даже заручился согласием ГСУ о включении в план соответствующего пособия и уже начал набрасывать тезисы. Но – наука предполагает, а погоны обязывают.

Время от времени задания спускаются в институт извне. Происходит это чаще всего неожиданно и обязательно срочно.

Так случилось и в 1987 году, когда Главохота и Рыбнадзор обратились в МВД с просьбой подготовить разъяснения для следователей по их тематике.

Начальник лаборатории пригласил к себе двух ВНС: меня и приятеля – Сашку Плешко, бросил перед нами министерское предписание: о включении в годовой план двух пособий – о расследовании водных и лесных браконьерств.

– Делите!

Ушлый Сашка – любитель балычка и осетринки – тотчас ухватил «рыболовство». Мне досталась охота. Я, впрочем, не возражал.

И та и другая тема для меня были одинаково далеки и безразличны.

Ни рыбалкой, ни охотой прежде не интересовался. Поручить мне готовить рекомендации по борьбе с браконьерством – всё равно что не умеющего держаться на воде назначить инструктором по плаванию.

Впрочем, в МВД такими пустяками никто не заморачивается. Неумение плавать – не оправдание. Никто и не заставляет плыть самому. Учи других. Задание получено – изволь выполнить.

Выполню, конечно. Тем более какие распрекрасные рекомендации ни распиши, следователи, захлёбывающиеся в потоке краж, насилий, дорожных происшествий, на браконьерства по мановению ока не переключатся. Не в том беда, что следователи не умеют расследовать «браконьерские» дела. Потому и не умеют, что ни у них, ни у надзирающих прокуроров руки до «третьеразрядных норм» не доходят. С повседневным валом бы разобраться.

А следовательно, как говаривал прожжённый циник Сашка Плешко, что ни выдай, всё схавают. Или – чуть более изысканно – каков спрос, таково и предложение.

Что происходит после включения темы в план? Определяется авторский коллектив. Готовится методический материал: анкеты, интервью, опросные листы, схема изучения уголовных дел, отказных и административных материалов. И наконец, утверждается план командировок. Это самое вкусное. Поскольку тематические научные командировки обычно превращаются в развлекательные турпоездки, где гостеприимные хозяева ублажают московского гостя. Я, например, просто раскладывал карту СССР и выбирал города и веси, в которых не бывал прежде. Казахстан, Узбекистан, Дальний Восток – всё виделось заманчивым и привлекательным. Единственный регион, на котором настоял заказчик, – Иркутск. Как отрекомендовали в Главохоте, самый браконьерский край в стране.

Туда-то в январе 1988 года и лечу.

– Внимание! Наш самолёт совершил посадку в аэропорту города Иркутска. Просим пассажиров оставаться на своих местах. Температура воздуха за бортом – минус тридцать четыре градуса…

Трескучий мороз, впрочем, угадывается и без оповещения.

Неоновые буквы на здании аэропорта, крыши маневровых автобусов, усы и брови водителя, подающего трап, – всё затушёвано инеем. У трапа вижу парящую чёрную «Волгу», возле которой, кутаясь в каракулевый воротник шинели, притопывает приземистый полковник милиции. Моложавый – где-то моего возраста – за тридцать пять. Ему заметно холодно. Кожаной перчаткой ожесточённо трёт то побелевшие мочки ушей, то подмороженные щёки. Но в машину не садится. Вглядывается в иллюминаторы.

Пассажиры – и я со всеми – потянулись к выходу. Когда я шагнул на трап, наши взгляды пересеклись. Вид у меня самый что ни на есть штатский. Меховая кепка, дублёнка, очочки. Но полковник безошибочно подтянулся, передёрнул плечами, отгоняя холод, шагнул навстречу, вскинул перчатку к каракулевой шапке.

– Полковник Шебардин! Первый заместитель начальника УВД! – глухим на морозе голосом представился он.

Я удивился. В областных и республиканских подразделениях МВД давно установился ритуал обеспечения командированных из союзного министерства. Для всякого командированного предусмотрен свой уровень приёма. Как правило, ответственный за приём – это руководитель профильного отдела, на звание выше прибывшего. В нашем случае – прилетевшему научному сотруднику, то есть мне, положена помощь методистов следственного отдела. Они отвечают за размещение, сопровождение, предоставление запрошенных материалов. Они же представляют командированного своему, следственному начальству. Те, в свою очередь, докладывают руководству УВД, что в облуправлении работает представитель Москвы. А могут и не доложить – невелико событие. Никакая обязательная встреча по приезде, естественно, не предусмотрена. Тем более у трапа – вторым по рангу лицом в иркутской милиции.

– Ну, дорогой гость, с прибытием. – Взгляд Шебардина был приятствен и благодушен. – Заждался!

В это как раз легко верилось – пока перчатка отвлеклась на приветствие, кончик носа заметно побелел.

– Для начала заедем, разместим вас в гостинице. – Шебардин распахнул передо мной заднюю дверцу. Сам поспешил запрыгнуть следом. Облегчённо выдохнул.

– Морозит у нас, видите ли, – сообщил он. Снисходительно ошупал мою лёгонькую дублёнку. – Ничего. Соберётесь в тайгу, что-нибудь подыщем. На сегодня и так сгодится – в кабинете начальника УВД тепло.

– Начальника УВД?!

– Если не слишком утомились с дороги. Буквально на часик. Можно, конечно, перенести встречу на завтра. Но тогда наполучаю по шапке. Генерал Кузьмак просил обязательно доставить. Хочет лично познакомиться и обеспечить, чтоб ваша командировка прошла без сучка и задоринки.

– Да я даже без костюма, – неловко попытался увильнуть я.

– А также без фрака и бабочки! – подхватил Шебардин. – Сие есть несущественно. Для нас, людей дела, главное не форма, а содержание! То есть само дело.

Он хохотнул свойски.

– Кстати, для удобства общения предлагаю по имени-отчеству. Зовут меня Пал Евгеньич!

Я, со своей стороны, представился.

Ещё больше удивился я в гостинице «Ангара». По статусу мне должны были предоставить отдельный номер, а то и койку в двухместном. Меня же разместили в люксе. Да ещё с мини-баром – редчайшим по тем временам изыском.

– Пользуйтесь смело. Всё в цене, – успокоил Шебардин.

– Стало быть, главное – содержание? – уточнил я, озадаченный.

– А как же! На каждую форму своё персональное содержание, – отшутился Пал Евгеньич.

В УВД меня и впрямь ожидали. Пятидесятилетний генерал-майор, прервав совещание, поднялся навстречу. Крупный, чрезмерно краснолицый, с гранёной челюстью. Жёсткие складки на лице с усилием растянулись в приветливую улыбку.

– Ну-с! С чем прибыли? – прогрохотал он. Подсел к журнальному столику, указал на кресло подле. Оставив зама стоять.

Я коротко доложил о цели командировки и планах работы.

– Обычная командировочная рутина, – закруглил я доклад. – Постараюсь ваших сотрудников без нужды не отвлекать.

Генерал недоумённо глянул на своего заместителя.

– Что значит не отвлекать? – поспешил возмутиться Пал Евгеньич. – Наоборот, всех нагружайте по полной. Задача важнейшая. А уж для нашей области, что и говорить, – больная. Совсем извели браконьеры-флибустьеры. Стреляют, колют, рубят. Особенно беда с национальными меньшинствами. Эти столетиями привыкли с охоты жить. Дай разгуляться – не то что животных, пеньков не останется. И искоренить не получается. Боремся, конечно.

До меня не сразу дошло, с кем здесь борются и кого планируют искоренить.

– Приходится учитывать политическую составляющую, – поддержал своего зама генерал. – Чуть надавишь – тут же райкомы, исполкомы грудью на защиту. Руки прочь от северных народов!

– А сами руководители районов? Не браконьерят? – уточнил я. – Меня, в частности, интересуют браконьерства с использованием должностного положения.

Генерал повёл шеей.

– А смысл? – включился чуткий Пал Евгеньевич. – Конечно, среди руководителей охотников у нас не счесть. Особенно в глубинке. Много ли там развлечений? Но им-то для чего браконьерить? Чтоб в собственном районе не получить лицензию!..

– В тайгу выезжать, конечно, планируете? – уточнил генерал.

Признаться, даже в голове не держал. Разве что на выходные – на Байкал.

Хотя вообще-то Иркутск – моя третья по счёту плановая командировка. Уже слетал в Хабаровск, в Казахстан. Но на природе побывал всего один раз – в Джезказгане. Хозяева, как водится, предложили на воскресенье увеселительную программу.

– На сайгаков поохотимся?

– Вы что, с ума посходили? Кому предлагаете?! Я браконьерство приехал искоренять!

– Извини, дорогой. Плохо подумали! А на рыбалку тебе можно?

– На рыбалку можно.

Подъезжаем к озеру Балхаш. Загружаемся в катер, отплываем подальше от берега. В кубрике накрыт стол. Начинаются тосты за дорогого гостя, за братство народов. Вдруг взрыв, катер подбросило, накренило. Вскакиваю, взъерошенный:

– Это, по-вашему, рыбалка?!

Хозяева всполошились:

– Рыбалка-рыбалка! Как раз уху для тебя ловят. С тротилом, извини, немножко не рассчитали!

К тому же после предыдущих командировок пособие в моей голове вчерне сложилось. Оставались дополнительные примеры, которые рассчитывал добрать в архивах УВД и судов. Но вопрос поставлен утвердительно, и я подтверждающе закивал.

– А как же без этого! Непременно самому, в глубинку, с егерями. Плечом к плечу. (Бла-бла-бла!)

– Всё покажут, – заверил генерал. – Что хотят и что не хотят. У нас от Москвы тайн нет.

Он поднялся.

– Значит, так. Курирует вашу работу непосредственно… – Он ткнул пальцем в зама. – Со всеми вопросами к нему… Если что из ряда вон – напрямую ко мне… Рабочее место?

– В следственном отделе уже освободили кабинет. Методисты в помощь выделены, – доложил Пал Евгеньевич. – Прямо сейчас представлю.

– Транспорт?

– Вашу «Волгу» передаём в полное, как вы приказали, распоряжение.

– От трапа, стало быть, до трапа, – добро пошутил генерал. Шебардин улыбчиво закивал. Я ощутил, как и мои лицевые мышцы сами собой сошлись в улыбочку. Не потому, что остроумно. А потому что – генерал. Не мой генерал. И не больно от него завишу. А вот ведь – бац! Подобострастная улыбочка, будто ниоткуда. Может, из комсомольской юности?

Генерал поднялся, подняв тем и нас.

– К работе, конечно, приступите завтра. А вечерком… Как на войне говорили? За содружество родов войск?.. Пал Евгеньич? Только подберите ресторан, чтоб без посторонних.

Генерал, готовый потратить вечер на посиделки с научным сотрудником, – это уж точно из ряда вон. Меня несколько завьюжило.

Вообще-то от подобных предложений вежливые гости не отказываются. Я всё-таки рискнул.

– Товарищ генерал, да вы гляньте на меня, – взмолился я. – С дороги, после перелёта. Опять же пять часовых поясов. Каждый как лишний стакан водки. Сомлею прямо над закуской. Посрамлю честь мундира. С вашего разрешения чуток отосплюсь перед напряжённой работой… А вот ближе к концу командировки, когда появится повод. И если не пропадёт желание!..

От простой этой фразы – «если не пропадёт желание» – щека генерала дёрнулась, будто от бестактного намёка.

– Что ж, после так после! – Генерал отчего-то мазнул недовольным взглядом по заму.

На пороге кабинета, прощаясь, он протянул мне благожелательную руку, ненароком выдавив в приёмную. И следующим движением придержал зама.

В опустевшей приёмной сноровисто колотила по клавишам ундервуда секретарша – стареющая блондинка с посеребрёнными, под седину волосами. Не переставая печатать, она окатила меня чарующей улыбкой.

Регулировать голос генерал, похоже, не привык. Потому через щёлку двери по приёмной покатился хмурый его рокот.

– Востёр орёл, как погляжу. Как бы не похлеще Сванадзе оказался. Да! Пришла, похоже, беда. Стало быть, Павел, все дела, все материалы, что запросит, прежде чем передать, сперва сам носом прокрыжишь, что там за подоплёка. Смотри, если хоть что проглядишь!..

Я, даже не видя, ощутил волосатый генеральский кулак перед носом молодого зама.

Всполошившаяся секретарша подскочила, резко придавила дверь. Всё это она ухитрилась проделать с той же улыбкой. Будто тело двигалось само по себе, а лицо всё никак не могло нарадоваться дорогому гостю.

Вышел Шебардин – с тенью на лбу. Мне показалось, что тень эта – протест против генеральской беспардонности. Чувство собственного достоинства на таком уровне – вещь редкая.

– Все генералы одинаковые, – посочувствовал я. Шебардин смолчал. Но и не возразил.

После представления в следственном отделе Шебардин лично сопроводил меня до гостиницы.

– «Волгу» подадут к девяти, – уточнил он.

В фойе мы расстались, приятственно улыбаясь друг другу. Я – стараясь не выказать изумления, он – пряча нарастающую настороженность.

В полупустом гостиничном буфете за мой столик подсела молодая, лет двадцати трёх, командированная из Братска. В белом, в катышках, свитере и драненьких, по моде, джинсах. Румяная, ладная, крепенькая. С толстенной смоляной косой. Эдакая таёжная Бирюсинка.

– Свободно? – для проформы поинтересовалась она, уверенная, что для неё всё всегда свободно. Кивнула на моё блюдо, на котором застыл кусок голландского сыра – пронзительно-жёлтый, выгнутый и весь в испарине, будто парус в бурю. – Спорим, мой бутерброд старше!

Она водрузила на стол тарелочку с докторской колбасой – зелёной, ссохшейся по краям, – и стакан красного.

Я придвинул вплотную сыр:

– Ровесники!

Бойкая девчонка расхохоталась.

– Согласна. Одно другого стоит, – согласилась она. – Тоже мне – столица края. На что у нас в Братске столовки захудалые. Но всё ж посвежее будут. Хорошо хоть вино в буфете правильное. Редкий сорт!

Она отхлебнула.

Сорт был самый ходовой по России – портвейн «Три семёрки».

Кажется, это был не первый её стакан. Через пару минут, не задав ни единого вопроса, я уже знал, что сама Бирюсинка – студентка-заочница охотоведческого факультета Иркутского сельхозинститута. Зовут Оксана. Можно – Ксанка. Приехала на сессию. Намеренно на день раньше. Завтра в облисполкоме начинается межведомственное совещание, побывать на котором ей совершенно необходимо.

– Что за совещание? – поинтересовался я – из вежливости, а скорее, из желания продлить волнующее общение.

– Так говорю ж – межведомственное совещание по экологии. Рассчитано аж на неделю. Каждый день – своё направление. Но начинается – как раз завтра – с браконьерств.

– Да вы что?! – Я едва не подпрыгнул.

Только тогда Ксанке пришло в голову поинтересоваться, с какой луны я свалился, что не слышал о таком важном для всей области событии.

Услышав, что из Москвы и что приехал как раз по поводу браконьерств, она догадалась, что я из Главохоты. И не дав возразить, энергично принялась уговаривать побывать на совещании.

– Вам непременно надо поприсутствовать. Непременно! У нас все ребята с охотоведческого пораньше из своих районов поднялись. Да здесь полгостиницы, считай, на межведомственное съехались. Завтра будем Качуг и Усть-Орду гнобить.

– Это как? – заинтересовался я.

– Так самые ж браконьерские места! Всю дичь перебили. Слышь, что говорю? Не-пре-мен-но!

Собственно, я и сам загорелся: приехать наугад в короткую командировку и попасть на подобное совещание – это как в десятку от бедра угодить. И упустить такой невиданный шанс было бы полным идиотизмом. Но всё-таки сделал вид, что колеблюсь. Давая возможность себя поуговаривать. Уж больно раскраснелась очаровательная Бирюсинка. Полнокровная и полная жизни. С косинкой в больших, широко поставленных глазах. Косинка эта добавляла ей озорного лукавства, что так сладко манит мужчин.

Рабочий день мой на сегодня иссяк. И я охотно принял предложение составить компанию – под портвешок. Вскоре разговор сделался не столь связным, зато – бойким.

– Тебе обязательно надо побывать. – Моя собутыльница без затей перешла на «ты». – Сам Следопыт выступать будет. Он это совещание и замутил. Добился, чтоб начальство со всех районов созвали. Не Вележной, который по должности обязан. Тот, засранец, наоборот, чуть шепоток сверху, и – за кустик. Дай волю, так бы до пенсии и отдрожался. Но с таким замом, как Следопыт, не забалуешь. Тот и сам прёт, ни на кого не оглядываясь. Да ещё и шефа своего за шкирку тащит! Представляешь, сколько напора потребовалось, чтоб всю эту кодлу в одно место согнать. Там им завтра всем сразу в лоб и врежет!

– А кто у нас Следопыт? – Я вошел в роль эдакого снисходительного московского насмешника.

И нарвался.

– Да ты что? – Бирюсинка оторопела. – В самом деле не слышал? Или ваньку валяешь?

– Извиняйте, конечно. Но только сегодня прилетел.

– При чем тут – вчера-сегодня! Да Следопыта вся Главохота знает… Начальник опергруппы охотуправления. Да по всему Союзу!

Она вплотную приблизилась ко мне, так что округлые девичьи колени волнующе упёрлись в мои.

– Работать в Главохоте и не слышать о Бероеве? Тогда ты и сам никто. Так, поперёк себя насморк. Да браконьеры по всему краю по ночам молятся, чтоб на Следопыта не нарваться! Его почему Следопытом прозвали? След берёт, Шерлок Холмс отдыхает! Если б ещё ментовка ему руки не вязала, давно б всех браконьеров по области пересажали. А у них на всё одно – или нет людей расследовать, или нет этого…

– Состава преступления, – подсказал я.

– Да если б только вязали? На него самого в кабинетах по папочкам шу-шу-шу собирают. Ищут, на чём прищемить. Понятно за что – большому начальству поперёк глотки стал.

– Неужто среди большого начальства водятся браконьеры?

Я попытался сострить. Но шутка упала в пустоту.

– А где ты там других видел? Власти-то у властей вагон. А Палыч, вместо чтоб сторожиться, не гнётся. Предупреждай – не предупреждай. Прёт как на буфет. А, на него глядючи, и в районах наши им спуску не дают. Ты сам-то по какому направлению?

– По надзору, – увильнул я от ответа.

– Как раз в масть! Тебя где разместили?

Услышав про люкс, уважительно призадумалась.

– Выходит, тоже из начальства. Слушай! – обрадовалась она. – За Следопыта надо вступиться. Сам-то он с норовом – за себя не попросит. Мы с институтскими пацанами заявление в Москву, в Генеральную прокуратуру и в Минприроды, думаем написать. И ты для нас важен. Голос из Москвы – всегда громче.

– Может, вам в местную милицию обратиться?

– Ну ты и валенок, – рубанула Ксанка. – А кто, как думаешь, дело шьёт, если не милиция? Давай я тебя сориентирую перед совещанием, кто у нас ху из ху. Но только с условием, чтоб помог. Лады? Вот скажи прямо, с ментами, если что, схлестнуться не сдрейфишь?

Разгорячённый двумя стаканами, я заверил, что не сдрейфлю. За правду встану, аки Пересвет на Куликовом поле. И даже грозной милиции не убоюсь.

В общем, мы сговорились, что я прихвачу из буфета ещё бутылку портвейна и через часик у себя в номере получу полный расклад и инструктаж.

– Жди! Ты от меня такое узнаешь! – пообещала она – о Следопыте. А моему разгорячённому уху слышался второй план: та-ко-е!

Загоревшийся, я поспешил к себе – прибраться, побриться. Браконьеры и их гроза Следопыт в этот момент меня мало занимали. А вот огневая девчонка была чудо как привлекательна.

Впрочем, по пути в номер прежние сомнения овладели мною. Встреча в аэропорту, чёрная «Волга» в распоряжение, люкс, предложение отужинать с генералом. А теперь ещё – братская Бирюсинка. Из ниоткуда. И как раз в тему. За всем этим скрывалось что-то непонятное и, возможно, грозящее опасностью. Меня всё-таки хватило на то, чтоб дозвониться по межгороду в Главное следственное управление начальнику методического отдела Игорю Тельнову, по должности обеспечивавшему и сопровождавшему мои командировки. С Игорем мы параллельно учились в адъюнктуре, одновременно защитились и хоть не близко, но приятельствовали.

День в Москве ещё не докатился до полудня. И Тельнов оказался на месте.

– Ты ещё не успел во что-нибудь вляпаться? – огорошил он, едва я начал повествовать о невиданном уровне приёма.

Я опешил.

– С какого перепуга?

– Тогда всё тип-топ, – отчего-то обрадовался мой куратор. – Я тебе обещал, что с тебя в Иркутске пылинки сдувать будут? Так вот, телеграфным текстом…

Оказывается, за год до моего приезда в Иркутской области работала группа проверяющих из инспекции по личному составу МВД во главе с неким полковником Сванадзе. Проверяли заявления об участии руководства местной милиции в масштабных незаконных операциях с лесом. Работали напористо. Сванадзе, человек, похоже, организованный, взялся за дело рьяно и, главное, системно. В помощь основной бригаде сколотил группы из местных оперов. Добился подключения прокуратуры. Масштаб поиска быстро расширился. От леспромхозов к незаконной торговле омулем, отсюда – вышли на золотые прииски Бодайбо. Локальная проверка переросла в Большое дело. Пошли аресты. Арестованные, как водится, начали давать показания. И – будто пожар по тайге полыхнул. Стали вырисовываться схемы хищения леса, омуля, наконец, приискового золота. Концы потянулись в обком партии. К огромному огорчению Сванадзе. Опытный аппаратчик знал: привлекать к уголовной ответственности областную номенклатуру без санкции высших парторганов нельзя категорически. Материалы пришлось представить в ЦК. Там дело и «посекли». На конечном этапе, когда уж были готовы ордера на новые аресты, группу внезапно отозвали в Москву, руководителей обкомовского и облисполкомовского уровня из-под удара вывели. Впрочем, всех остальных, успевших засветиться, не пожалели. Из прежнего руководства УВД троих всё-таки посадили. Многих поувольняли с волчьими билетами. Для иркутской милиции этот визит был как нашествие Батыя для Древней Руси.

В общем, память о полковнике Сванадзе и о Большом деле в Иркутске была свежа. И ознобна.

– Мне-то что с того? – перебил я, начиная догадываться.

Догадка моя подтвердилась. Хохмач Тельнов «запустил пулю», что в Иркутск под видом научного сотрудника направлен ревизор – пройтись по следам Сванадзе и «провести зачистку»: довести до конца то, что не успела предыдущая группа.

– Дурак ты, боцман, и шутки твои дурацкие! – ругнулся я.

– Зато всё, что потребуешь, выдадут без звука, – как мог оправдался Игорёк. – Только и сам посторожись. Могут наружку пустить, а то и провокацию какую. Баб, к примеру, – сиротскую кроватку согреть. Сам знаешь!

«А то не знаю». – Я повесил трубку. Уныло глянул на себя в зеркало. Беззаботная поездка превращалась в экстрим-испытание.

В течение вечера в номер дважды стучали – сначала тихонько, потом требовательно. Но дверь я, хоть и с сожалением, не открыл.

Утром в фойе меня поджидал румяный с мороза Пал Евгеньич.

– Машина подана, – провозгласил он.

– Вижу, у руководства УВД много свободного времени, – не удержался я от сарказма. Теперь, когда узнал подоплёку, назойливое внимание хозяев начало раздражать. – Но сегодня напрасно побеспокоились. Оказывается, в облисполкоме проходит межведомственное совещание по браконьерству. Хочу обязательно побывать. Ваш водитель меня довезёт?

– Нас довезёт, – уточнил Пал Евгеньич. Несмотря на мои возражения, он настоял, что на совещание доставит меня лично.

– По долгу и зову, так сказать. Оставлять гостя без охраны – такого за нами не водится.

Кажется, под охраной полковник Шебардин понимал «конвой».

В облисполком мы приехали в начале одиннадцатого. Совещание как раз началось.

Переполненный актовый зал гудел – в ожидании драчки.

Редко бывает, чтоб противников настолько легко можно было различить, словно солдат враждующих армий.

В основном набилась разношёрстная публика, с багровым отливом на усатых и бородатых лицах, – егери, охотоведы, охотинспектора. В мешковатых костюмах, вероятно, извлечённых из дальних углов платяного шкафа, или в пиджаках, натянутых поверх джемперов. Многие просто – в свитерах, унтах. Те, кому не хватило мест, теснились вдоль стен.

Возле подоконников собралась молодёжь – должно быть, студенты и преподаватели сельхозинститута. Среди них я обнаружил и вчерашнюю Бирюсинку. Она что-то втолковывала сгрудившимся вкруг неё парням. Глазастая девчонка, в свою очередь, заметила меня и, к моему смущению, шутливо погрозила пальчиком.

Приглашённый совпартактив занял передние ряды. Подстриженные, гладко побритые, в костюмах с ромбами, орденами и планками, руководители районов и предприятий всем снисходительным, усмешливым видом показывали, что съехались, подчиняясь начальственному указанию. Но затеянное мероприятие полагают пустой тратой времени.

Будто дамбой отделили они ревущий поток от президиума.

В президиуме, за столом красного сукна, сидели несколько человек. В центре, с микрофоном под рукой, навис светло-русый, с проседью, одутловатый пятидесятилетний мужчина, с раздражением косившийся на трибуну. Над трибуной возвышался молодой долговязый очкарик с вздыбившимся воротничком накрахмаленной рубашки. Он что-то говорил. Но за общим гулом слабый его, пришепётывающий голос совершенно терялся. Пунцовый докладчик от этого сердился и бессмысленно щёлкал по барахлящему микрофону.

Когда мы вошли в зал, аудитория при виде полковника милиции выжидающе притихла.

Председатель собрания тоже увидел Шебардина, с удивлённым видом кивнул.

– Первый зампред облисполкома Портнягин. Курирует экологию, – шепнул мне Шебардин. – Слева от него – начальник управления охотничье-промыслового хозяйства области Вележной. Как раз тот, кто вам нужен. Сегодня он главный организатор.

Он помахал рукой. Узкоплечий человек с вытянутым вялым лицом кивнул в ответ.

– Можем пройти в президиум, – предложил Пал Евгеньич. Ответить я не успел, – получил тычок под бок. К нам пробралась Бирюсинка.

– Так ты, выходит, мент! – Она повела глазами на полковника милиции.

– Выходит, – признал я. Поспешил сменить тему. – Покажи своего Следопыта.

– Да вот нету, – уныло ответила Ксанка. – Ломаем-ломаем бошки. А без него как бы не замылили тему. Вот побожусь – замылят!

Гул меж тем вновь усилился. Портнягин пригасил его постукиваниями карандашика. Раздражённо обратился к докладчику:

– Ну, наука! Говорите, наконец!

– Так мы не молчим, только нас не слышат, – осторожно огрызнулся тот.

– И не услышат, если будешь шепелявить! – Портнягин заглянул в протокол. – Аспирант Каисин! Не соизволили хотя бы доцента прислать?

– Так это моя тема! – пискнул Каисин.

– Тема! У нас годовое совещание! Со всей области людей от дел оторвали. И – для чего, спрашивается? Можно было бы, казалось, подготовиться.

– Так вот у меня… – Каисин продемонстрировал сколотые листы. – Просто шумят все! И этот ещё! – Он в сердцах пристукнул микрофон.

Портнягин скосился на Вележного.

– Почему не явился директор ВНИИ?!

– Выехал с группой под Ангару. ЦБК опять сточные воды в Байкал спустил.

– Знаю. После обеда сам туда лечу. – Портнягин поморщился. – А почему не вижу ректора сельхоза?

– Сердечный приступ.

– Мы все здесь скоро с сердцем от таких невдалых докладов сляжем! – Портнягин не отказал себе в удовольствии уесть потерянного докладчика – под смешки в зале. – И где, наконец, главный докладчик – ваш хвалёный Бероев? Затеял кутерьму – срочно закрывай охоту чуть ли не во всем Забайкалье! Весь график наперекосяк. А сам не соизволил явиться! Как облисполком должен это понимать?!

Зал моментально притих. Кажется, вопрос висел в воздухе.

– Сам в недоумении! – Вележной обескураженно пожал плечом. Узкое плечо задралось, будто угол вешалки. – Три дня назад в тайгу ушёл. Под Листвянку. Свежая информация по воздушному браконьерству появилась. Хотели прямо к совещанию.

– Новое блюдо к столу, – неулыбчиво пошутил Портнягин. – И где оно? Нету. А значит, получается разгильдяйство.

– Бероев – он ответственный, – хоть и с опаской, но вступился Вележной. – Раз до сих пор не доехал, стало быть, что-то чрезвычайное. Рано ли поздно обязательно добудет материал.

– Дорого яичко к Христову дню. – Портнягин провёл пальцем по списку записавшихся. – А вот вижу, в качестве содокладчика помечен охотинспектор из Качугского района Ми-кушев. Пусть хоть этот пока заменит… Микушев, вы готовы выступить?!

Он обвёл взглядом зал.

– Тоже не явился. Как раз разбираемся, – выдавил из себя Вележной. – Вроде как, извиняюсь, накладка.

Портнягин демонстративно присвистнул.

– Это не накладка. Это безалаберность, – процедил он. Гневно откинул список. Повёл рукой вдоль рядов. – Гляньте, сколько народу съехалось. И что с этим прикажете делать?

– Продолжать! – выдавил запунцовевший Вележной. Отступать ему было некуда. Не срывать же вовсе совещание. – Статистика для обсуждения у нас собрана!.. Продолжайте же! – раздражённо поторопил он докладчика. – Только можно без каши во рту?!

– Можно! – Обиженный Каисин прокашлялся. Набрал воздуху.

– Косуля в опасности! – выкрикнул он, дав петуха, под общий хохот. И удивительно – хохот этот его раскрепостил. – Смешно вам? А вот и не смешно! Я уже приводил цифры нашего ВНИИОЗ[1]. Если бы не галдели, услышали б. Но и без цифр скажу. Положение с популяцией косули, да и изюбра, в Слюдянском, Усть-Удинском, Усть-Ордынском районах, Бурятском округе чрезвычайно тревожное… И уж совсем скверно обстоят дела в Качугском районе.

– Опять наш район не угодил! – перебил с места колоритный усач с бритой шишковатой головой, со звёздочкой Героя Социалистического Труда.

– Прохор Матвеевич! – Портнягин постукал карандашиком. – Желаете выступить, запишитесь.

– Я уж с места. В порядке, так сказать, реплики. – Усач грузно поднялся. – Сколько можно воздух сотрясать! Чуть что – Качугский район. Выбрали себе козлов отпущения, и ну трындеть по трибунам. Или наши охотники лицензии не получают? Взносы не платят? А я полагаю, если без вранья: труженик имеет право охотиться. Что у лесорубов, что у сплавщиков много ли развлечений? Закроете у нас охоту, а нашу косулю будут отстреливать в других районах. Тогда уж вовсе закрывайте – повсюду. И чем, собственно, провинились? Что дичи без счёту?

Он уселся.

– Как раз посчитали! – задиристо возразил докладчик. – Резко сократились заготовки, что пушных, что копытных. Ещё три года назад отряд «Службы учёта» из Москвы рекомендовал срочно закрыть охоту в Качугском районе. К нам тогда исполком не прислушался. И что? Прошло три года, и всё так же бьют дичь!

– Раз бьют, значит, есть что бить, – осклабился бритоголовый – под одобрительные смешки соседей. – Стало быть, и панику зря поднимали.

– Товарищ Большунов! – Портнягин вновь постучал карандашиком. Но на лице его промелькнуло снисходительное выражение.

– Так, Сергей Герасимович! Тут же слепому видно. – Большунов подпустил ироничную слёзку. – Им по должности положено паниковать! Вот и гонят волну. Дай волю, на тайгу замок бы амбарный повесили!

Зал негодующе зашумел.

– Это что ж за перевёртка такая? Мы ещё и виноваты, – растерялся Вележной. – С больной головы, получается, – на здоровую.

– Вякнуть что угодно можно. И тут же наперегонки обобщать, – добавил напору Большунов. – Один-два бурята косулю хлопнут, чтоб мясца на зиму запасти. Так уж весь район норовите замазать. Да нацменьшинства испокон веков охотились. Что ж их теперь за это – по тюрьмам да по каторгам?

– Вы, Прохор Матвеевич, на нацменьшинства всё подряд не валите! – разволновался Вележной. – По подсчётам Бероева, именно среди ваших, леспромхозовских, больше всего случаев.

Большунов громогласно расхохотался:

– Вот уж известный сказитель! Только где сам-то? Застыдился, должно, в глаза. Мы в этой тайге испокон живём. И нужды её не хуже вашего знаем.

– Так вошь тоже на теле живёт! – раздался голос из президиума. Принадлежал он невысокому рябенькому мужчине лет под шестьдесят – слева от Вележного. Дотоле он, казалось, подрёмывал, равнодушный к происходящему.

Зал зашумел, захлопал.

– Репнин! Правая рука Бероева.

– Ловко ты, Большунов, приспособился. – Репнин подрагивающей рукой огладил редеющие волосы.

– В рамках, Георгий Вадимович, в рамках! – почуял недоброе Вележной.

– Так я и так в рамках! – Репнин выровнял дыхание. – Ловко, говорю, он пристроился. Чуть что – прыг – и за нацменьшинства. Ты лучше объясни людям, почему едва не каждый леспромхозовский вездеход оборудован запрещённой фарой! Опять нацменьшинства виноваты?! А с воздуха зверя бить начали! Тоже нацменьшинства в складчину на вертолёты скинулись?! Лицензиями он здесь липовыми машет. Кому очки втираешь?! Да на каждое выданное разрешение добывается по десятку копытных. Ширма для браконьерства они! Или директор крупнейшего в области леспромхоза об этом не слыхивал?

* * *

Подзабытый на трибуне докладчик воодушевился.

– Кстати, наземные учёты и аэровизуальные оценки численности косули на зимовках!.. – Он принялся суетливо перебирать листы с текстом.

– Отдохни, Славка! – осадил его Репнин, не давая себя сбить. – Недавно побывал в Магданском заказнике. В заказнике! Зверь при звуке мотора срывается с места. Боится. В прошлом на закрайках полей даже днём встречал косачей, куропаток, коз. Гуляли себе! А ныне оголодавшие браконьеры палят по ночам – слепят фарами с тракторов. И бьют! Без счёта и продыху! А охота – это спорт! Значит, должна, как в спорте, вестись по правилам. Чтоб у дикого зверя тоже шанс был. Потому что цена – его жизнь!

– Может, нам с лосем дуэльный кодекс подписать?! – хмыкнул – при общем оживлении соседей – Большунов. В своём кругу он слыл за острослова.

– А он уже существует! – прозвенело у меня над ухом. – Называется «Правила охоты». Заглядывали когда-нибудь в такую книжку?

Оказавшись в перекрестье взглядов, Ксана смутилась.

– А чего он тут дуракует? Решили, раз Бероева нет, так и врать можно без меры? – буркнула она.

Большунов поморщился, будто муху сдунул. Заметивший это Репнин, и без того едва себя сдерживавший, внезапно взъярился. Левая щека сама собой задёргалась.

Шебардин припал к моему уху:

– Контуженный он! Ну, будет дело под Полтавой!

– Чего кривишься, Проша?! – надрывно выкрикнул Репнин. – Я тебя ещё с пацанов помню. Всегда пронырой был. Думаешь, если Гертруду[2] нацепили, так и Бога за бороду схватил? Ан спросится! И с остальных – не думайте! – Он погрозил узловатым пальцем первым рядам. – Спроси себя каждый: что ты для популяции зверя сделал? Всё-таки не в свой подпол мышей ловить, а в госугодья лезешь. Э, что с вами?..

Он закашлялся. Поднялся и, не спрашивая разрешения, ушёл за кулисы.

На сей раз одобрительные смешки в зале смешались с недовольным ропотом в первых рядах. Со своего места с оскорблённым видом поднялся сидевший неподалёку от Большунова худощавый залысый мужчина.

– Сергей Герасимович! – перекрикивая гул, обратился он к Портнягину. – Вы нас сюда для чего собрали? Совещаться или оскорбления выслушивать?

– Говорила же – замылят без Следопыта! – горячо шепнула мне Ксана. – Вот пожалуйста! Тут как тут. Это Головко, директор госконюшни из Усть-Орды! Он да Большунов – главные рассадники!

Вележной меж тем припал к уху сумрачного Портнягина.

– Контузия после ранения!.. Так-то всегда выдержанный… Разберёмся… На вид… – понеслось по залу.

Портнягин отмахнулся. Этим же движением заставил притихнуть зал.

– При чем тут контузия? – Он поднялся. Подтянул микрофон.

– В самом деле, товарищи! Уважаемых руководителей, к которым сами же за помощью бегаете, пригласили, чтоб согласовать линию. Наметить пути. И вдруг с цепи сорвались – будто и впрямь браконьеров увидели! Да ещё в недопустимом тоне! Вы знаете, что сегодня стартовала и будет проходить всю неделю природоохранная конференция. По результатам конференции состоится заседание облисполкома. Несмотря на возражения районного руководства, планировалось среди прочих вынести вопрос о закрытии охоты в Качугском и Усть-Ордынском районах. Но теперь вижу, что вопрос совершенно не проработан. Без цифр, без аналитики. Всё на эмоциях!

– Сергей Герасимович! – взмолился Вележной. – У Бероева столько фактов… – Нетерпеливым движением Портнягин оборвал возражение.

– Сами виноваты! Вместо делового обсуждения склоку развели, – бросил он раздосадованно.

По залу прокатился гул разочарования, Портнягина смутивший.

– Ладно, давайте так! Если за оставшиеся дни в Качуге или в Усть-Орде будут выявлены новые случаи злостного браконьерства, я заново включу ваш вопрос в повестку дня. А пока – приглашённых руководителей районов и хозяйств жду в моём кабинете. Остальным после перерыва – работать согласно повестке дня.

Через несколько минут Шебардин познакомил меня с Вележным и уехал. А спустя некоторое время и сам Вележной, донельзя огорчённый, оставил совещание на Репнина и, прихватив меня, отбыл в Управление охотничье-промыслового хозяйства.

В длинном, как пенал, служебном кабинете Вележной оживился. Сноровисто просмотрел мой социологический материал. Сделал несколько толковых замечаний. Пригласил сотрудников, из тех, что не были задействованы на совещании. Провёл рабочее обсуждение. Поставил задачи: когда, через кого, какие материалы и в каком количестве будут переданы в районы с тем, чтобы не позже чем за сутки до моего отъезда они, оформленные, вернулись в охотуправление.

Одновременно, не прерывая совещание, Вележной разбирался с текущими проблемами: подписывал платёжные документы, принимал хозяйственные решения. Всё это делалось с некоторым даже щегольством. Виден был дельный управленец. Единственное, на что с возрастающим беспокойством отвлекался начальник управления, – на один и тот же вопрос секретарше: не появились ли вести от Бероева?

– Вот куда делся? – Вележной кивком отпустил сотрудников. – Нет, прав Портнягин. Не станет ответственный руководитель накануне важнейшего события срываться в тайгу, хотя б за чем. Вот чего, скажи на милость, опять, дурка, замутил?

– Что? Больно беспокойный? – Я, вспомнив слова Бирюсинки, подпустил тонкую улыбочку.

Реакцию мою Вележной заметил и подоплёку разгадал без труда.

– Трепят почем зря! Вот и вам уж наболтали. Да нормально мы с Палычем меж собой уживаемся!.. Житья только от него нет, – присовокупил он с неожиданной афористичностью. – И хорошо, что нет, – тут же развернул он разговор. Я всмотрелся, удивленный: в вяловатом, без эмоций лице проблеснула лёгкая усмешливость. – Да, да! Друг друга уравновешиваем. Я-то аппаратчик. А Палыч иной – живым делом живёт. Ведь, если чисто наше направление взять, – всё Прибайкалье вокруг себя сбил. Всех охотинспекторов, егерей в обойму встроил. Негодящих погнал. Чуть где что – отовсюду сигналы, будто паутина прозванивает. Сам сутками из тайги не вылезает. Многое на нём держится… А уж по части, чтоб браконьера вычислить, нет в Союзе такого второго спеца. Ответственно говорю. Я вот вас ему передам – сами убедитесь. Только успевай впитывать. Покуда самого, дурку, не посадили.

– А могут? – Мне вспомнились опасения Бирюсинки.

– Тут вопрос в мере. Мера, она результат и определяет. Надо же уметь государственный масштаб в голове держать. Я прежде много чего возглавлял. По разным направлениям. И – когда нынче на охоту направили, могу вроде как окинуть палитру и оценить, какая мера для государственной пользы должна составиться.

Я не понял. В дремучей и одновременно утончённой речи Вележного приходилось пробираться, будто сквозь таёжные дебри.

– Ну, разные ведомства, разные интересы, – как мог объяснил Вележной. Он в очередной раз зыркнул на часы, вытащил из портсигара беломорину, со вкусом закурил. Постучал себя по груди. – Считаная. Пять штук в день позволяю… Возьми хоть смежников. Есть экологи, есть Рыбнадзор, есть охрана леса. Да мало ли? Согласовываем, кто о чём поднимет, а кто где поддержит. Инструкций много. А люди всюду люди. Где-то да не соблюдут. И надо уметь подвинуться. Здесь мы учтём, здесь они. Чтоб чужую линию не переступать. Я, скажем для примера, многие смежные хитрушки знаю. Но если стану по каждому пунктику обострять – дело будет? Война будет. А так… Они тоже знают, что я знаю. И когда мне позарез надо, всегда навстречу пойдут. Если в тесноте, локти вместе подожмём и утеснимся.

– А Бероев не сдвигает, значит, локти? – догадался я наконец.

Вележной кивнул, довольный, что кое-как достучался до непонятливого собеседника.

– Палыч – глобалист. Безразмерный. За всё сразу радеет. И за охоту, и за омуля с нерпой, и за сбросы вод! И за картографию даже! Но опять как? Ну, казалось бы, – увидел в лесу незаконные леспромхозовские порубки. Сообщи смежникам. И им приятно, и нам плюсик. А дальше их епархия. На крайний случай, если невтерпёж самому до точки довести, упомяни в докладной, что вроде одной командой выявили. Да вот хоть омуль, которого чудом спасли. Кто на самом деле отбил? Все, кому надо, знают, что Бероев. В союзный набат ударил. Прессу центральную подключил. Большое дело? А то! Но не наш профиль. Рыбнадзор в обиде. Конечно, они тогда спасовали. Задний ход дали. Но уж когда на перелом пошло, впиши ты их в отчёт, пусть для галочки, и – другой оборот. Чуть деликатности, и не врага нажил, а опору обрёл. Ну и как после этого в добрососедстве жить?

Вележной не на шутку разволновался.

– Да хоть которое дело, с чем вы приехали! Нужное оно для нас. Очень важно, если милицию приструните чуток, пошевелите. Пособие это ваше или прямое указание. Нам это в подспорье. Но если по большому счёту? Хотелось бы, конечно, чтоб в каждом факте рядом с нашим сотрудником бок о бок следователь или дознаватель вставал. Но и учитывать милицейские резоны мы должны?

– Какие именно? – Я снова запутался.

– Так с вас-то, милиции, больше за другое спрашивают. И если где человека убьют, а в другом – лося завалят, куда следователь помчит?

Я усмехнулся.

– Но нам под милицией жить! Так не педалируй. Перетерпи! Найди консенсус.

– Сдвинь локти! – подсказал я.

Вележной нахмурился.

– А хотя бы! Иначе что получишь? Плети с обухом не воевать. А Палыч сразу кочетом летит! Чапай и есть!.. Или посадят, а то пристрелят за непонюх. Тогда спохватится!

– А я слышал – выдержанный.

– Да он в разговоре выдержанный. А в поступках – ходкий! Вот где, спрашивается?!

Он опять потянулся к кнопке. И тут раздался телефонный звонок. Вележной схватил трубку, с изменившимся лицом выслушал. Что-то буркнул. Отсоединился.

– С Бероевым что? – предположил я.

– А?.. Пока нет. Микушев. Охотинспектор из Качуга, что тоже сегодня не явился. Оказывается, уголовное дело открыли. Грабёж какой-то. – Он недоумённо ткнул в телефон. – Вроде дельным казался. Анкета надёжная. Да и по работе рьяный… И на тебе! С другой стороны, это ж органы! Ну вот вы из центра – центрее некуда. Могут у нас органы ошибаться?

– Конечно.

– Да? – Вележной осёкся. – Но так, чтоб посадить без вины?

– Бывает.

– Вот и я иногда сомневаюсь. – Осторожный Вележной пошёл на попятный. – А у Бероева… Тот без сомнений. Всегда у него свои правы. Вечно волну гонит. А я из-за этой волны неделями по начальству не вылазию. Выгоняй, требуют, смутьяна!

– И?..

– Ну да, выгони! А кто волну гнать будет?

На простецком лице его вновь проступила хитринка.

Я расхохотался.

Рабочий день неспешно клонился к закату. В коридоре стоял шумок перекуров, тянуло табачным дымом. Беспрестанно поскрипывали рассохшиеся половицы.

И вдруг – громыхнула входная дверь. Шум, гомон.

На тихое учреждение валом обрушилось многоголосье.

– Обнаружился-таки, – с облегчением произнёс Вележной.

– Кто?

– Палыч, конечно. Где он, там и шум.

Я вслушался, пытаясь разобрать самый громкий голос.

– Его самого не услышишь, – заметил Вележной. – Шум вокруг стоит.

Сквозняк просвистал по коридорам охотуправления и затерялся в глубине.

– Студентов-внештатников в «Конференцию» потащил, – определил Вележной. – Сейчас появится…

Он отчего-то принялся суетливо передвигать бумаги на столе. Я и сам ощутил волнение. Хотелось увидеть человека, вокруг которого столько ажиотажа.

Дверь раскрылась, и в кабинет лёгкой, пружинистой походкой вошёл плотный, среднего роста мужчина с крупным, как говорят, корабельным носом на широком смуглом лице. Шкиперская бородка вдоль скул и подбородка, нетронутая несколько дней, проросла небритостью. Жёсткие волосы, густые брови – без признаков седины. Был он в тугом, плотной вязки свитере, в унтах. И на свитере, и на брюках, и особенно на унтах заметны были подсохшие следы глины и грязи.

В несколько шагов Бероев пересёк кабинет. Вблизи оказался он куда старше, чем показалось от двери. Что-то под пятьдесят. Но маленькие острые глаза смотрели живо и напористо. Ноги при ходьбе пружинили. Кажется, тренированное тело ещё не осознавало своего возраста.

– Подполковник Данилюк из московского ВНИИ МВД. Будет готовить пособие для следователей по браконьерству, – представил меня Вележной.

Бероев с любопытством глянул. Коротко кивнул.

Впрочем, ни руководителю охотуправления, ни его заму в этот момент было не до пришлого визитёра.

– И как это, по-твоему? Сорвать годовое совещание, на которое такой резон был, – с места в карьер напустился Вележной. – Год готовились!.. Как думаешь, что мне товарищ Портнягин высказал? А он-то как раз нашу линию держит. Вот скажи, на кой накануне совещания потянуло тебя в тайгу?! Это ж вовсе мозог надо не иметь! От кого бы ждать, но от тебя! Вот как ухитрился опоздать?

– Гати наводил, – со злой усмешкой объяснился Бероев. Развернув стул, уселся верхом.

– К-какие ещё гати?

– Чтоб на дорогу выбраться. Экскаваторы за Тропарёво зимник перекопали.

– За Тропарёво? – недоверчиво уточнил Вележной. – Там же, если вглубь, глухой угол. Деревенек и то нет. Какие там могут быть экскаваторы?

– Шагающие. Деревень нет. Зато заимка есть. Мне в ней встречу назначили… У нас тут авиабраконьерства невиданные завелись, – обратился он ко мне. – Бьют копытных с вертолёта. А откуда летают, никак не вычислим. А кстати, – по лицу его промелькнула лукавая тень, – может, посодействуете, чтоб на меня как на начальника опергруппы зарегистрировали «Стингер»! Для борьбы с воздушными браконьерами. Иначе против вертолёта не выстоишь.

– А баллистические ракеты вам не понадобятся? – отшутился я.

– Главное, казалось, ниточка потянулась. Думал, перед совещанием, в жилу…

– Ложка к обеду, – повторил Вележной слова Портнягина.

Бероев кивнул:

– Проехал пять километров – ров. Кое-как развернулся назад – и в трёх километрах свежий ров. В щипцы взяли. Чуть не сутки откапывался.

– Выходит, самого ловца в ловушку захомутали. – Вележной хмыкнул.

– Переиграли, – с досадой подтвердил Бероев. – Зато следок потянулся. Головко на совещании был, конечно? Не обмолвился хоть полусловом, что я к нему ехал?.. Вот и зарубка: к чему директору госконюшни, орденоносцу, устраивать засаду на охотинспектора как раз перед областным совещанием? Чего опасался?

– Чего опасался, ты после разберёшь, – ответил недовольный Вележной. – Только чего хотел, того добился. Предложение наше насчёт запрета охоты в Качуге и Усть-Орде снова отклонено. Разве что за неделю к заседанию исполкома чего новенького добудешь.

Разговор то и дело прерывали. Кабинет, дотоле пустовавший, с появлением Бероева стал местом паломничества. В него непрестанно заглядывали, мотали намекающе головами, постукивали по часам.

– Да закройте вы дверь, наконец! – прикрикнул Вележной. – Кого надо, сам вызову!.. Нет района, с которым бы ты не заклацался, – продолжил он в сердцах. – Докладные наверх ворохом шлют. Да и на верхах обиженных полно! Только и ждут случая, чтоб ущучить. А ты будто специально на рожон лезешь! Сколько говорено – твоя субстанция горная. Орлом сверху взираешь. И судишь! А вместо этого сам на рожон. Запамятовал – как по Большому делу под тебя подозрение подводили? Скажи спасибо Портнягину. Не говорю – отступись. Но есть же на местах инспектора, егеря. А хотя бы и лесничие, Рыбнадзор, случись, помогут. Вот через них аккуратненько…

– Опять чужими руками?! – Бероев насупился. Видно было, что разговор этот не первый. – Им-то в районах куда тяжелей нас приходится. Там Портнягина нет защитить. Их-то как раз, если слабину дадим, проглотят и не заметят. Знаешь хоть, что в Качуге под Егора Микушева уголовное дело подводят?

– Уже открыли.

Бероев сбился.

– Как это?

– Сам только узнал. Вот при товарище позвонили. И желваками не играй. Микушева никто бросать не собирается. Но и горячку пороть не станем. Дело, как мне доложили, только открыли. Допросят да отпустят. А мы тем временем узнаем подоплёку, чего он наворотил. Поглядим, куда повернётся. А там уж и навалимся! Напишем письмо, чтоб взяли на контроль.

Бероев рыкнул. «Уж ты, пожалуй, навалишься», – было написано на его лице. Он поднялся, опершись костяшками на стол.

– Я свободен? А то у меня люди.

– Товарища прихвати. Как раз по твоей линии помощь…

Вележной протянул мне руку.

– Вот так и сосуществуем, – пожаловался он на прощание.

Я шёл по управленческому коридору следом за Бероевым и – поражался. Мы ступали по одним и тем же половицам. Но из-под меня, как ни старался, разносился отчаянный скрип. Шагов Бероева я не слышал вовсе.

Бероев распахнул передо мной створки большого, приспособленного под заседания помещения («Конференции», как определил его Вележной) – с кубками и грамотами на стеллажах, с длинным, покрытым траченым кумачом столом. Вдоль стола сгрудилось коленями на стульях и задом к двери десяток брюк. И одна кожаная юбка с пущенной по спине смоляной косой. Не узнать Бирюсинку даже со спины было невозможно. В центре стола лежала развёрнутая карта Иркутской области, испещрённая стрелками и кружками.

Бероев представил меня.

– Знакомы, – выпалила бесцеремонная Бирюсинка. Ткнула пальчиком в карту. – Всё сходится на Зиме! Даже если проследить по декабрьским датам. Сперва над Зулмайским заказником летал. После два дня подряд в долине Зиминской Тагны, дальше – в районе Щельбейки. Каждый раз Ми-2, зелёного цвета, и – стрельба из скорострельного нарезного оружия. Прилетают со стороны Зимы, туда же улетают. Значит, там и гнездо.

– Приходилось с воздушными браконьерствами встречаться? – обратился ко мне Бероев.

– Да, – к общему удивлению, подтвердил я. – В Джезказгане. Бьют с вертолётов сайгаков. И не столько бьют, сколько калечат. Гонят стадо по степи, загоняют к траншее. Туда и валятся десятками.

Кто-то озадаченно присвистнул:

– Бывает, выходит, похлеще нашего!

– Степей у нас нет. – Бероев подсел к карте. – Здесь другая схема: выгоняют на вертолёте лося из чащи на поляну и – расстреливают сверху. А вот кто нам эту напасть завёз и откуда она взлетает, и предстоит разобраться… Выкладывай соображения, Слава!

Аспирант Каисин отёр пот, скосился на Бирюсинку, тонкими длинными пальцами взял отточенный карандаш.

– Анализ показывает, что взлетают с вертолётной площадки АО «Химпром».

В кабинет вошел Репнин. Со сколотой пачкой документов.

– Репнин Георгий Вадимович. Мой зам. Легенда! – представил Бероев.

– Будет тебе. – Репнин для виду нахмурился.

– Легенда, легенда! – закричала Бирюсинка. Долго молчать она, похоже, не могла. – Знаете, сколько он браконьеров повязал? Ранения есть. Орден! Как же не легенда! Вы покажите, дядя Жора! Там же до сих пор рубец.

Под общий хохот она бесцеремонно задрала на нём свитер и принялась приспускать брюки. Смущённый Репнин едва отбился:

– Ну, будет! Устроили тут… Подумаешь, невидаль, – орден. Храбрым против ружья – много храбрости не надо. Он с ружьём, ты с ружьём. Работа – и работа. А вам только повод дай погалдеть.

Насупился, пытаясь скрыть удовольствие. Положил листы перед Бероевым.

– Подпиши рейды, Палыч! Хорошо, что при ребятах разговор. Я их по группам разбил. К каждому охотинспектору по егерю и по паре внештатников. Сам в Магданский заказник хочу пойти. Давно там не были. До следующей недели время есть. Вдруг да кого из качугских отловим? С собой Славу Каисина возьму и Ксанку. Им на той неделе будем удостоверения внештатных охотинспекторов вручать. Вот пусть лишний раз оправдают.

– Не, я с Олегом Павловичем пойду! – заупрямилась Бирюсинка. – Как, Олег Павлович, возьмёте?!

Бероев нахмурился.

– Палыч у нас всегда в одиночку работает! – выручил его Репнин. – Выскакивает из засады, где враг не ждёт. И – бьёт соколом!

– А вот почему вы всегда один? – Бирюсинка не отступилась. – В тайге один, по жизни – один. Подругу жизни завести не надумали?

Её подтолкнули локтем.

– Мало ли чего я надумаю? У жизни свои расклады. – Бероев усмехнулся. – Ксана, ты ж сама женщина! Посуди, какая нормальная супруга будет терпеть мужа, что по девять месяцев в году в тайге пропадает? У меня водители и те не держатся. На той неделе очередной заявление подал. А вы хотите, чтоб жена!.. Нет, ребятки, посмотрите на меня и сто раз заново взвесьте, нужна ли вам такая доля.

– А я б за вас пошла! – бухнула Бирюсинка. – И в тайгу бы ездила. Я и кашеварить умею. А то за водителя! Сами ж говорите, шофёр уволился. А у меня права! Не всё ж самому за баранкой. Можно даже без росписи!

Парни, привычные к подколам бойкой однокурсницы, загоготали. Принялись подталкивать локтями пунцового Каисина. Похоже, интерес аспиранта к привлекательной Бирюсинке здесь ни для кого не был секретом.

Но мне показалось, что сказано было хоть и под личиной ёрничества, но всерьёз.

Кажется, почувствовал это и Бероев.

– Спасибо, конечно, за сострадание, Оксана. – Он изобразил глубокий, с руки поклон. – Но вокруг тебя хлопцы на подбор. Только выбирай. Вон хоть Славка! Будущая звезда экологии. Упустишь такого – тут же подберут. А ты локти после кусать будешь.

– Мои локти, мне и кусать, – огрызнулась Оксана.

Совещание возобновилось.

Входили сотрудники. Что-то приносили на подпись. Прислушивались. Задерживались. И, глядишь, уже сами включались в обсуждение. Каждому хотелось высказаться, внести что-то своё, даже если своего не было. Так что вскоре в комнате стоял гвалт.

Самым незаметным человеком в этой кутерьме был как раз Бероев. К моему удивлению, он извлёк из ящика стола кинокамеру, по виду профессиональную, и принялся сноровисто, ловкими движениями разбирать. Казалось, он вовсе не обращает внимания на происходящее вокруг. Но по редким репликам стало понятно, что не только обращает, но и точными замечаниями задаёт обсуждению новое, неожиданное направление.

Я сидел рядом, слушал, смотрел и всё больше убеждался, что негромкий Бероев был сердцем шумной этой братии. Ровно тикающим, а потому неслышным.

В какой-то момент, когда гвалт зашкалил, а лица затушевались в клубах табачного дыма, я незамеченным вышел в туалет. Затем выглянул на запорошенное крыльцо – дыхнуть свежего воздуха. На противоположной стороне площади, на фасаде кинотеатра повторного фильма, на афише, окаймлённый лампочками, красовался лучший из Остапов Бендеров – Сергей Юрский в «Золотом телёнке».

Управление, за исключением «Конференции», опустело. В полной тишине возвращался я назад, пытаясь, подобно Бероеву, ступать неслышно, когда из-за одной из дверей донеслись звуки взвинченного женского голоса.

– Чего ты добиваешься? Чтоб я тебя и впрямь бросила? – расслышал я. – Ну добьёшься в конце концов. Саму достало за мужиком бегать. Да ещё прятаться ото всех. Навязываюсь, как путана какая! Брошу, к чёртовой матери. Только ты-то где вторую такую дуру найдёшь? И не тебе решать, старый ты для меня или нет. Кто ты вообще такой, чтоб про мои локти умничать? Брошу, так сам свои до конца дней грызть будешь!

Боясь оказаться застигнутым за подслушиванием, я поспешил вернуться в зал заседаний. Ни Оксаны, ни Бероева там не застал.

На часах было восемь вечера, когда наконец разошлись. Последними ушли Каисин и – неохотно – Ксана Бирюсинка. В «Конференции» остались мы с Бероевым. Вбежал запыхавшийся Репнин.

– Палыч! Тут насчёт Егорши Микушина… – Он вопросительно скосился на меня. Бероев разрешающе кивнул.

– Жена сейчас позвонила.

– Знаю.

– Знаешь?! – поразился Репнин. – Что посадили, знаешь?

– Как то есть? – Бероев сбился. – Когда ж успели? Дело ведь только возбудили. Должны были допросить да отпустить.

– А к вечеру и задержали.

– Что за проблема? – вмешался я.

– Да в Качуге вечная засада! – Репнин опять глянул на Бероева, испрашивая разрешения. Но тот, погружённый в себя, задумчиво теребил нос.

– Охотинспектор у нас там ершистый. Микушев, тёзка мой, – объяснил Репнин, уже не оглядываясь на начальника. – Очень задорный хлопец! Прихватил самого директора леспромхоза… Большунов! Да вы его сегодня видели на совещании!

– А! Крутоголовый усач, – припомнил я.

– Он самый! Первый хозяйственник по области. Герой Соцтруда! Депутат! Во всех президиумах! Хозяин Качуга! В районе без его слова ни одно кадровое назначение не проходит. До Егорши других-то охотинспекторов, егерей быстро прикармливали. Одним-другим! Тому снегоход, тому квартиру. Мало ли чего? Глядишь, скурвился. Да хоть предыдущий взять – Валька Лапин! Всю охоту в районе данью обложил. Даром, что ли, как мы его сняли, Большунов тут же его к себе в хозяйство пригрел. Теперь при Большунове из самых заядлых загонщиков. А Микушев на него, на генерала, считай! Которого Палыч Трекуровым обзывает!

– Троекуров? – аккуратно подправил я.

– И вот на этого-то супер-люпер Трекурова Егорша акт впиндюрил! Инспекторишка, из-под земли не видно. И – акт! Ретивое и взыграло. Завертелось. Теперь вот сживают со свету.

Репнин непрестанно озирался на отмалчивающегося Бероева. Наконец рассердился – опять задёргалась щека:

– Что, в самом деле, ждём? Сегодня задержали. Завтра официально арестуют. Поди тогда из-за решётки вытащи! Что скажете, милиция?

– Освободить из-под ареста – дело хлопотное, – подтвердил я. – За незаконный арест и прокурору, давшему санкцию, не поздоровится. Так что проще не доводить…

– Ну?! Слышал? Это учёный человек оттуда говорит. Что ещё тебе надо?! – вскрикнул импульсивный Репнин. – Будем ждать, пока сгнобят мужика?!

Бероев кашлянул, будто выходя из забытья. Отпустил покрасневший кончик носа.

– Вот что, Жора! Поменяй-ка график! Спатрулируй вместо Магданского заказника в Марусинский заповедник.

– Надумал чего?! – обрадовался Репнин.

– Но так, чтоб до выезда ни один человек о подмене не знал. Сели – поехали. А вот здесь встретимся. – Бероев пригнулся к карте, ткнул карандашом. – Но гляди – никому раньше времени, даже пацанам!

– Так… – Репнин опасливо повёл глазами в мою сторону.

– Это не мои игры, – заверил я.

Я заметил, что Репнин за моей спиной принялся намекающе показывать Бероеву на меня глазами. Наконец тот сообразил. Глянул озадаченно на часы.

– В самом деле засиделись! Похоже, в гостиничный буфет не успеваете. Есть у нас что-нибудь, Жора?

– Для гостя-то! – воодушевившийся Репнин выскочил в коридор. Вернулся, придерживая подбородком груду нарезок и баночек с домашними соленьями из холодильника. Вторым рейсом притащил тарелку с отварной картошкой, блюдо с порезанной селёдкой под зелёным лучком.

Подсохшую селёдку обнюхал с наслаждением.

– Под это бы хорошо… – Он предвкушающе потёр руки. – Всё-таки не поди знай откуда – из Москвы гость!

– Это тебе всегда хорошо, – поддел Бероев. Пошарил за стендом. Вытащил бутылку «Московской». Удивился. – Я ж сюда «Арарат» ставил!

Он пристально глянул на Репнина.

– Может, и ставил. Чего пристал? – увильнул тот от ответа.

Подышал на липкие стопочки, вскрыл «бескозырку», разлил на три порции. – Ну! Дабы в горле не пересохло!

Выпив, поспешил долить.

Вскоре завязался оживлённый разговор. Как водится под водку, перешли на «ты». Правда, с Бероевым это «ты» выглядело несколько своеобразно. Я – «ты, Семён», он – «ты, Олег Павлович».

В отличие от нас с Репниным, Бероев обходился одной стопкой. Подносил ко рту. То ли пригубливал, то ли касался губами и ставил на место.

Это не мешало ему быть словоохотливым собеседником.

Впрочем, занимательными рассказчиками оказались оба. Правда, разного замеса. У балагура Репнина таёжные прибауточки: об охоте, о стычках с браконьерами – сыпались одна за другой, будто драже из кулька. Бероев же, напротив, старался разговорить собеседника.

И разговорил-таки. В какой-то момент захотелось и самому похвастаться редкими сюжетами, что набрал в командировках. Слушали меня с интересом.

– …А вот ещё одно любопытное уголовное дело разыскал в архивах, – сообщил я.

И тут Репнин перебил:

– Что ж у тебя всё архивы да архивы! Живого-то браконьера ловил?

Пришлось признаться, что нет.

– Кабинетный, выходит, подполковник! – припечатал Репнин – горячий и переменчивый.

Я смешался. Возразить было нечего. В самом деле, нашёл, трепло, перед кем хлестаться.

– Для пособия этого хватит, – буркнул я, смущённый.

Вскоре Репнину позвонили из дома – приболел внучок. И он убежал.

Мы же с Бероевым засиделись. Пить бросили, но с «ты» уже не слезали.

Разговор перескакивал с темы на тему. С удивлением узнал, что по профессии он кинооператор и до того, как осесть в Иркутске, облазил едва не весь Союз.

– Уел меня твой Репнин, – признал я. – И ведь что обидно – прав.

– То, что ты напишешь, – нам в любом случае на пользу. Положим, все и так знают, что можно, что нельзя. Но такая брошюрка в егерской сумке – великое дело. Чуть что, тому же следователю в нос – вот, ваше же начальство прописало! Понимаешь? Хотя, конечно, если б своё добавить, руками пощупанное, самому браконьера повязать – другая достоверность. Тут Жорка прав. Хочешь, пошли со мной в тайгу. Покажу всё наглядно, – предложил он вскользь.

Я заколебался. Понимал, что не научного сотрудника дело – погони за браконьерами. И случись конфликт, – с меня же за него спросят: на каком основании позволил себя втянуть? «Твоё поле боя – архивы», – скажут мне. Правильно скажут.

Но то ли водка воспламенила, то ли насмешливая искорка в глазах Бероева, только я приосанился и, подражая интонации таможенника Верещагина, выпалил:

– А пошли!..

План выезда наметил Бероев.

– Со мной тебя никогда не выпустят, – начал он.

Я усмехнулся.

– Не выпустят, поверь. Машина ли в последнюю минуту сломается, ещё что приключится. А без меня тебя довезут до Баяндая, дадут пощупать бурята, покатают меж ёлочек, лизнёшь солончака, глянешь на Байкал и – с песнями на базу!

– Почему именно Баяндай?

– Образцово-показательная выставочная площадка.

Сердцевиной плана стало скрытное выдвижение в тайгу самого Бероева.

Выезд наметили на послезавтра.

Время за душевным разговором течёт незаметно. Спохватились за полночь.

Бероев вышел на улицу первым. Я подзадержался. Когда приоткрыл входную дверь, услышал музыку. Из окна жилого дома разносилась мелодия «В парке Чаир». Похоже, там тоже засиделись.

Прикрывшись от ветра воротом дублёнки, я принялся озираться в поисках нового моего товарища. И обнаружил – на пустой площади, возле афиши с Остапом Бендером. Под фонарём.

Пятидесятилетний мужик в одиночестве кружился на заметённом асфальте. С зажмуренными от удовольствия глазами и лёгкой улыбкой – обращённой куда-то в себя.

– Командор танцует танго? – не удержался я. Начиная понимать влюблённую Бирюсинку.

– Так скоро в тайгу, – застенчиво оправдался он.

Наутро я попросил Шебардина организовать мне выезд по трассе в пределах ста километров от Иркутска – для встречи с егерями и охотниками из нацменьшинств.

Снайпер – снайпер во всём. С прогнозом Бероев попал снайперски точно: предложили именно бурятский посёлок Баяндай.

Начальник ХОЗО, тучный майор, лично спустился со мной на склад, придирчиво отобрал кальсоны с начёсом, помог подогнать по ноге «подбитые» валеночки и наконец извлёк из складских глубин пышную пожелтевшую доху. Огладил.

– Сам Сванадзе носил, – сообщил он растроганно. Будто орден повесил.

Весь вторник я безвылазно просидел в архиве, копаясь в уголовных делах.

В среду, затемно, ГАЗ-66 Бероева выехал из города в северном направлении и углубился в тайгу. Скрывшись от глаз, машина принялась круто забирать на юго-запад.

К девяти утра к гостинице «Ангара» подъехала «Волга» с дохой на заднем сиденье. К моему удивлению, из машины вышел Шебардин. Подхватив меня под локоток, завёл в гостиничную аркаду.

– Пришёл проводить. Знаю, что вы с Бероевым сдружились. Жаль, что он всю неделю на конференции занят. С ним-то в тайге побыть для вас очень бы познавательно. Интереснейший человек!.. А я ведь знал, что вы на него выйдете, – добавил он.

– Вот как?

Он остро глянул.

– А как же! Он ведь с группой Сванадзе по своей линии сотрудничал. Многих из местных привлекли тогда по Большому делу в помощь. Сванадзе, как знаете, искал связь между хищениями золота в Бодайбо и поставками леса в Финляндию. И ведь сильно продвинулся. Оставалось выяснить, с какого именно прииска оплата идёт. Дай образец самородного золота, которым рассчитывались, – и вся цепочка замыкалась. Там же по составу песка многое легко определить. Даже «купца» тогда нашли. Только уже убитым. И без золота. Кинулись искать. И тут дело посекли. И враз всё перевернулось.

Я вскользь глянул на часы.

Пал Евгеньевич заторопился. С его слов, после отъезда Сванадзе многих из местных милиционеров, кого тот привлёк к работе в опергруппах, поувольняли. В том числе двух оперуполномоченных с Ангары – Фоминых и Ватуту. А потом пошёл шепоток, что один из этих двоих это самое самородное золото, что все искали, нашёл и перепрятал.

– В общем, – Павел Евгеньевич понизил голос, – на днях был арестован Фоминых. Сегодня с утра арестовали и Ватуту.

– За что?

– Ну, Семён Александрович, найдите мне опера, которого не за что было бы посадить. А по существу: самородное золото, если и впрямь обнаружить, вывело бы на истинных организаторов… Те, что в прошлый раз «отскочили», этого боятся. Дела-то многомиллионные. Теперь Ватуту, понятно, прессуют.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Просто чем быстрей, тем лучше. Особенно для того, кто там. Сами знаете, как у нас в СИЗО колют.

Я поразился. Высвободил руку.

– Слушайте, Пал Евгеньевич! Странный разговор. Если человек и впрямь незаконно арестован, тем более если его прессуют в следственном изоляторе, кому и пресечь беззаконие, как не вам? Вы ж второй человек в иркутской милиции!

– Но не первый, – со значением ответил Шебардин.

Он отодвинулся, протянул с обычной благожелательностью руку:

– Короче. Если в тайге случайно наткнётесь на Бероева – мало ли что, – не сочтите за труд – поделитесь новостью. Она ему лишней не покажется. И с любым вопросом напрямую ко мне! Я предупрежу секретарей.

– Да с чем звонить? Всех дел – туда-обратно по трассе!

– Просто имейте в виду: счёт – куда качнётся – на часы пошёл! – коротко попрощался Пал Евгеньевич. Похоже, мне он не верил ни на йоту.

В 11 утра в 130 км от Иркутска «Волга» свернула с трассы и подрулила к зданию райотдела милиции сельского поселения Баяндай. Возле крыльца топталось с десяток бурятов с ружьями в чехлах, – собранные на встречу с московским представителем. Едва машина остановилась, на крыльцо выбежал ладный старший лейтенант милиции. Несмотря на мороз – налегке: в ловком на нём кителе, в чистеньких форменных ботинках. Вскинул руку к шапке, браво прищёлкнул каблуками:

– Товарищ!..

Бессмысленно поискал погоны на дублёнке.

– Подполковник, – подсказал я.

– Товарищ подполковник! Докладывает заместитель начальника райотдела по политико-воспитательной работе старший лейтенант Владыкин.

Прервав доклад, я постучал по кузову «Волги». Водитель неохотно выглянул. Прищурился на солнце, на которое набегали редкие кучевые облачка.

– Возвращайтесь в город, – приказал я.

Водитель так удивился, что выбрался наружу, на мороз.

– Но мне приказано быть в вашем распоряжении.

– Вот по моему распоряжению и возвращайтесь! – Я извлёк из машины доху. – У вас что, в управлении транспорт девать некуда, чтоб «Волга» без пользы простаивала целый день? Когда закончу, назад меня местные товарищи добросят… Добросите? – уточнил я у замполита.

Тот, явно проинструктированный, растерялся.

– Или самому попутку искать?

Выхода у старлея не было.

– Что вы? Как можно? Довезём, конечно, – заверил он. – Лично обеспечу.

«Волга» отъехала. Вместе с приглашёнными меня провели в Ленинскую комнату, обязательную для любого райотдела.

Я устроился со своими анкетками и опросными листами возле окна, из которого меж редкими соснами хорошо просматривалось шоссе на Иркутск.

Раздеться в отдельном кабинете отказался. Доху скинул на соседний стул.

Замполит устроился поблизости. Он вроде погрузился в свои дела. Но по рысьим, исподтишка взглядам я видел, что дело у него сегодня одно – предугадывать желания московского визитёра, а заодно приглядывать, чем именно он занят.

Потекла приевшаяся рутина. Опросы, заполнение анкет, свободное собеседование. Прошёл час-другой. Начиная с двенадцати я то и дело поглядывал на трассу. Из окна видел, что освободившиеся охотники не расходятся – толпятся у крыльца. Владыкин подошёл с предложением пообедать – в столовой неподалёку приготовлен отдельный зальчик. Я отмахнулся:

– О чем вы, старлей? Работа не закончена. Песню знаете – «Раньше думай о Родине, а потом о себе»?

Пристыженный замполит ретировался.

И тут с трассы свернул ГАЗ-66, тупорылый и лупоглазый: шесть фар над кабиной и одна, мощная, – боковая. Бликующие на солнце фары будто подмигивали, поторапливая.

Я с видимой неспешностью собрал материалы, пихнул в папку. Поднялся, потягиваясь, накинул доху.

– Что ж, спасибо за помощь! – Я пожал руку ошарашенному замполиту и вышел.

Быстрым деловым шагом спустился по лестнице, махнул повскакавшим милиционерам в дежурной части.

ГАЗ-66 парил у крыльца, правая боковая дверца была предусмотрительно распахнута.

Прямо с крыльца я запрыгнул в кабину. Но отъехать не успел. Следом выскочил опамятовавшийся замполит. С выпученными глазами бросился к машине.

– Товарищ подполковник! Куда это вы? – закричал он.

– В тайгу, как и планировал. Оглядеть охотничьи места, – объяснился я с важностью.

– Так вот же! – Он повёл рукой на сгрудившихся охотников. – Как раз собрали, чтоб вас сопровождать.

И тут узнал в водителе Бероева. Надо отдать должное замполиту – соображал он быстро. И понял главное: вверенный его опеке московский ревизор вот-вот ускользнёт. Реакция тоже оказалась хорошей: прежде чем я успел захлопнуть дверцу, замполит обеими руками обхватил мой валенок. Припал щекой.

– Не пущу! – прохрипел он. – Как хошь, не пущу!

Буряты-охотники, приоткрыв рты, наблюдали за диковинным зрелищем. Из окна дежурной части стали выглядывать милиционеры.

Положение становилось неловким.

– Отставить, старший лейтенант! Вы что себе позволяете? – гаркнул я тем начальственным тоном, какому он привык повиноваться. Хватка его ослабла. Кое-как я высвободил ногу.

– Долóжите в УВД, что я вместе с начальником опергруппы охотуправления отбыл в тайгу. Товарищ Бероев выделен в моё распоряжение. Он же и доставит меня в Иркутск. Приказ ясен?! Всё! Благодарю за организацию работы.

Я захлопнул, наконец, дверцу.

Машина тронулась.

– Уволят же! К беней фене уволят, – безысходно донеслось сзади. Когда я глянул в боковое зеркало, оплошавший замполит припустил в райотдел – информировать область.

Я представил физиономию Пал Евгеньича, которому сейчас доложат, что стрёмный «ревизор» вместе с «подозреваемым» Бероевым улизнул в тайгу.

Машина перевалила через шоссе, нырнула в сторону на первой же развилке, и через несколько минут посёлок Баяндай исчез из виду. Да и звуки трассы пропали. Мы ехали зимними дорогами, углубляясь в глухую пушистую тайгу.

За спиной водителя я заметил подвешенную кинокамеру в футляре.

– По привычке захватил, – объяснился Бероев. – Обычно документирую. В этот раз не успел зарядить плёнку. Пустышка.

Спустя время мы остановились перекусить. Вышли. Бероев распахнул дверцу кунга. Я про себя ахнул. Передо мной была обитая пенопластом опрятная жилая комната. С иллюминаторами по бокам и прорезанным окном в задней дверце. С тумбочками, с нижними сиденьями и подвесными полками над ними. Со стороны кабины – раздвижной столик с радиолой. Справа у двери – кухонный модуль, включая раковину и холодильник. Слева – чугунный бочонок с конфоркой и патрубком для дымохода – знаменитая печка-буржуйка. Пристёгнутая лесенка.

– Передвижной дом! – восхитился я. – В нём и заночуем?

– Только если не успеем добраться до зимовья.

– Зимовье?! – На меня будто пахнуло духом первопроходцев, осваивающих сибирские земли.

– Всё своими глазами увидишь! – Бероев запрыгнул в кузов, принялся шуровать у печки.

Я же отошёл. Отчего-то стало неловко справлять нужду на ослепительном снегу возле колеса. Да и размять ноги захотелось. Насвистывая, прогулялся по хрумкому снежку до поворота, свернул на боковую дорожку. Насвистывал, впрочем, недолго. Жгучий мороз живо слепил губы. Ещё поворот – чуть в сторону, по снежному насту, меж деревьев. Зажмурился, чтоб ничто не мешало слушать звуки тайги. Звуков не было. Только поскрипывание собственных валенок. Я замер. Скрип прекратился. Размежил глаза. Вокруг сгрудились стройные, мачтовые сосны со смоляными потёками на растрескавшейся коре и ветвями, набрякшими под гнётом толстенных снежных пластов, увесистых, как строительные плиты. И – полная, абсолютная тишина.

Я задрал голову.

Где-то в далёкой верхотуре терялись в безоблачной голубизне горящие на солнце макушки. Золотое сияние небес, и стылая мгла внизу. Ни шевеления веток, ни птичьего клекота, ни дуновения ветерка. Зимняя тайга спала.

И я – на голубеющем снегу, невесть как занесённый в дремучий край. Крохотная фитюлька, затесавшаяся меж недвижными гигантами.

* * *

Все знают, что опасно смотреть с обрыва вниз. Оказывается, задирать голову куда страшней.

Я ощутил вдруг, как в меня вползает ужас. Давящий, парализующий. Леденящий. Этому не было объяснения. Никто не угрожал, не нападал. Наоборот, я сам жаждал услышать хоть какие-то звуки. Кажется, появись в эту секунду стая волков, я бы обрадовался. Испугался бы, конечно, но и обрадовался. Это всё-таки имело бы физическое объяснение.

Я попытался взять себя в руки. С чего, собственно, паника? Я не один. В каких-то пяти-шести десятках метров за поворотом парит ГАЗ-66, а в нём мой товарищ, опытный таёжник. А что, если нет? Если выскочу за поворот, а там пусто? Мало ли? Уехал срочно. А может, и вовсе не было? И в какую сторону тогда жильё?

Я шагнул к повороту.

«Прекратить истерику! Взять себя в руки! – заклинал я себя. – Всё в порядке, все на месте. Не спеша. Левой-правой. Снова левой…»

Но ужас захлестнул с головой. И, уже, кажется, ничего не соображая, я помчал к повороту.

– Господи, помоги! – бессмысленно взмолился я на бегу. Запутался в полах тяжёлой дохи, с размаху упал и в поворот въехал на пузе.

Конечно, ГАЗон стоял на прежнем месте. Из кузова доносились звуки радиолы. Я пролетел мимо кабины, ухватился за дверцу кунга.

Бероев, шуровавший у буржуйки, обернулся.

– Руку, дурень! Прилипнет! – закричал он. Подскочил, с силой дёрнул меня за побелевшее запястье. Кусок кожи остался на металле. Оказывается, я не надел рукавицы.

Должно быть, выпученные мои зрачки под очками сделались шире стёкол. Бероев понимающе смягчился.

– Белое безмолвие. На многих с непривычки действует, – посочувствовал он. Открыл нижнее сиденье. Меж запасного карабина, патронов, утвари выудил аптечку. Смазал покалеченную ладонь жиром. – Пуганулся?

Я пристыженно кивнул. В одном, правда, не признался. В том, что позорно подпустил струйку. Как раз в ненадёванные кальсоны с начёсом.

Салон быстро нагревался. От конфорки ароматно пахло пригорелым мясом. Оголодавшие, мы впились зубами в куски кабарги. Слегка утолив голод, Бероев поделился планами на нашу таёжную поездку.

– Жаль, конечно, что не попал на сегодняшнее межведомственное совещание, – посетовал он. – Важно было выступить по байкальской нерпе. Омуля едва отбили. Так новая напасть. В таких масштабах стали промышлять нерпу, что она, бедолага, от человека аж на Ушканьих островах спряталась. А природнадзор бамбук в сторонке курит. Очень, очень бы встряхнуть! Но – есть цена любому вопросу.

– И цена вопроса – покатать меня по браконьерским угодьям?

– Тут на самом деле две цены. – Мою иронию Бероев проигнорировал. – Первая цена вопроса – Егор Микушев.

– Это задержанный егерь из Качуга?

Бероев потеребил нос. Будто руль подправил.

– Вот что, Семён, ты мне нужен, – без затей сообщил он. – Ты ведь можешь уголовные дела затребовать?

– Затем и приехал.

– И отменять, если что не по правде? Егоршу-то явно по подлогу сажают!

– А вот тут у тебя промашка. Я не прокурор. И даже не местный чин. А всего-навсего научный сотрудник. Правом давать обязательные для исполнения указания не наделён. Так что, ребята, пулемёта я вам не дам.

– Но для них-то ты начальник из МВД, – не отступился Галаджев. – Откуда они разбираются, чего ты можешь, чего нет. Приказал – вытянутся! Вон ведь – руководство УВД тебе «Волгу» к гостинице подаёт.

Я усмехнулся про себя: «Знал бы ты, почему подаёт».

– Может, и так. Только если после поступит жалоба…

– Что тогда?

– Тогда варианты. Самый гуманный – выговор за превышение полномочий.

– Эк как у вас всё с подстраховочкой! – Бероев зримо огорчился. – Ну и выговор! Эка страсть! Да ты взвесь! Выговор и – судьба человеческая. Как это, если на одни весы?

Я уныло смолчал.

– А ведь я рассчитывал на тебя, Саид, – буркнул в тон мне Бероев.

Выглядел он непривычно подавленным. С моим отказом планы, что вынашивал на спасение егеря, рушились.

Я поправился:

– Не куксись. Дело мы, безусловно, посмотрим. А там по обстоятельствам. Лады? Выкладывай, какая у нас вторая сторона вопроса!

Увидел, что Бероев после моего отказа заколебался.

– Не темни. Всё равно мы с тобой от всего мира отрезаны. Даже захотел бы тебя выдать – не смогу.

– В самом деле, чего уж теперь? – Бероев выдернул из нагрудного кармашка карту, разложил.

В тот вечер, когда мы обмывали знакомство в охотуправлении, начальнику опергруппы Бероеву по телефону сообщили, что в Забайкальский леспромхоз, что под Качугом, прибывает замминистра из Минлеспрома. И директор Большунов срочно возвращается из Иркутска к себе. Тот самый Большунов, по настоянию которого сажают егеря Микушева. Тот самый, что, подобно помещику Троекурову, превратил целый район в браконьерскую вотчину.

– Но почему ты-то всполошился? – удивился я. – Что может быть логичней? В леспромхоз прибывает высокое московское руководство, и директор торопится встретить.

– А зачем приехали? С какого, спрашивается, бодуна? Среди зимы, когда все планы утверждены, поставки согласованы? – Бероев, привлекая моё внимание, поднял палец.

– Облавную охоту затевает? – щегольнул я вкусным словцом.

– Загонную! – деликатно подправил мой спутник. – Ему, Троекурову, московским гостям надо пыль в глаза пустить. Масштаб проявить. Чтоб барями себя ощутили. Так что всю челядь соберёт. На лошадях, с санями!

– Но кто сказал, что не по лицензии? – усомнился я.

– Положим, лицензии на год вперёд выбрали. Но не это главное. Не на простую охоту нацелился помещик Троекуров. Да и замминистра из-за обычной охоты через пол-Союза не полетит. Так вот, и они прилетели, и он возвращается именно потому, что знают: всё руководство Марусинского заповедника до выходных безвылазно в Иркутске. Если только туротдел да бухгалтерия остались. Этим не до патрулирования. И Большунов это учитывает. Заповедник! Именно! – Бероев торжествующе припечатал столешницу, будто гвоздь вколотил. – Это ж другой статус! Это куда уж круче! Очень москвичи заповедную охоту уважают. Чтоб там, где простому люду запрещено. Чтоб сверхчеловеком себя ощутить! Тварь я дрожащая или право имею?! И если я самого Большунова на заповедном браконьерстве прихвачу, то и закрытия охоты в районе добьюсь. И вся их затея против Микушева под слом пойдет. Я этого Троекурова не первый год выслеживаю. И он это знает. Только взять не получается. Как раз потому, что весь район под себя подмял. Всех круговой порукой повязал. Видишь, Егорша Микушев поперёк пошёл – теперь, считай, в тюрьме. Но уж в этот-то раз сшибёмся! – Он предвкушающе огладил карабин. – Вот увидишь, Сёма, сшибёмся! Пойдут они в заповедник в пятницу, пока народ после совещания по местам не разъехался!

– А почему не завтра, в четверг?

Бероев потеребил нос, будто сверяя курс.

– Всё-таки маловероятно.

Он изложил свои резоны. То ли мне, то ли вслух перепроверял себя. Сегодня среда. Приезд московского гостя. Большунов только-только успел вернуться из Иркутска. Как раз сейчас у них встречи, лобызания, размещение в спецгостинице. Поляну, в смысле стол, как водится, накроют. Четверг – планёрка, толковище, подписание документов. Не из-за одной же охоты замминистра летит! А после охоты, с похмелья, уж не до дел будет. Значит, суббота – отмокание в бане с девицами. Воскресенье – выезд к самолёту. Чтоб к понедельнику визитёру на работу вернуться – как ни в чём не бывало. Московский стандарт! Стало быть, для охоты остаётся как раз пятница.

– Именно пятница! – убеждённо повторил Бероев. Поддёрнул себя за нос, будто восклицательный знак поставил. – Завтра мы с тобой насчёт Микушева в Качуг подскочим. В пятницу спозаранку с Репниным соединимся. Большуновские по распутку пойдут. Там и накроем. Вот тогда и наглядишься на наши сибирские разборки! Да не боись, Сёма! Поставим тебя куда-нибудь в сторонке за сопку, чтоб, не дай бог, не зашибли!

Он споро убрался в салоне. Протянул мне широкие кожаные рукавицы с отделённым указательным пальцем.

– Держи! От холода и сырости защищают.

Вскоре мы вновь ехали по тайге. Человек я сугубо городской, с флорой и фауной знакомый до позорного мало. Больше по школьным учебникам да телепередачам. Потому бесконечно крутил головой и изводил своего спутника беспрестанными вопросами. Для таёжника – идиотскими. Как если бы профессионального футболиста принялись расспрашивать, для чего на поле ворота.

Тем не менее Бероев подробно отвечал, объяснял, вникал в детали, будто знакомил гостя с собственным жилищем. Так разговаривают с ребёнком, непонятливость которого вызывает не раздражение, а умиление. Вообще я заметил, что, оказавшись на природе, Бероев, в городе сдержанный и взвешенный, пребывал в неизменно приподнятом настроении. Кажется, не будь меня рядом, он бы запел. Должно быть, так и делал.

Несколько раз мы останавливались, выбирались из машины. Доставали снегоступы. Шли в чащу, где Бероев показывал браконьерские скрадки, засидки, лабазы.

Вскоре я догадался, что попутчик мой совершает плановый обход по браконьерским местам. Присматривается, прикидывает, вычисляет.

Возле одной из скрадок из снега торчал кусок троса. Рядом – размокший спичечный коробок. Вдвоём вытащили трос.

– Что можешь сказать? – Бероев протянул улики мне.

– Негусто, – принялся я размышлять. – Трос – капкан на пушного зверя. Мне такие браконьерские петли показывали. Судя по уровню сугроба и коробку, поставили где-то недели с две. Навскидку как будто всё.

– Вот в том и беда, что у вас, у милиции, всё навскидку!

– Попробуй сам! – огрызнулся я. – Тут снега намело – экскаватором не раскопаешь!

– И пробовать нечего. Мурамцовские опять за своё взялись! Самый браконьерский угол. – Бероев, к моему непониманию, разглядывал коробок.

Я засмеялся.

– Легко фантазировать, когда проверить нельзя.

– Да нет, в самом деле. У нас у каждого сельпо свои поставщики. Ассортимент сельских магазинов скуден. Спички, соль раскупаются с запасом. Поэтому по этикетке район навскидку просчитывается. Ну а более детально – по тросу.

– Может, и фамилию вычислишь?

– Пожалуй. – Бероев присмотрелся повнимательней. – Иван Лахотько. Его петля.

– А почему не Дерсу Узала? Взялся разыгрывать, так уж не останавливайся. – Я чувствовал себя Ватсоном, которого дурачит Шерлок Холмс.

– Ты не злись. Крепление тросика с вертлюком у каждого на свой манер. У Лахотько как раз с загибом.

– Допустим, – неохотно поверил я. – Допустим также, что по металлу можно установить идентичность. Но для этого сначала надо найти образец, изъять, потом провести экспертизу…

– Не надо. – Бероев успокоительно приобнял меня за плечо. – Во-первых, у нас нет и не будет уголовного дела, а значит, и образцы изъять никто не позволит. По свежим-то следам вашего брата, мента, не уговоришь дело возбудить. А чтоб двухнедельной давности поднять! И мечтать нечего. Просто возьму на заметку. Другим передам. Не один же я на тайгу. Чего сам не соображу, егеря на местах подскажут. Они-то всех кандидатов наперечёт знают.

– А вот ещё ребус, тут рядышком! – спохватился он.

«Рядышком» оказалось с километр по насту.

Мы вышли из-за валежника на открытую поляну. В ту же секунду в глаза мне полыхнуло ярким светом. Я машинально прикрылся рукавицей от солнца и тогда разглядел, что удивительное, самоцветное сияние исходит от кособокой, полузасохшей лиственницы. А уж вблизи прояснилась и причина бликов: в развилке старого ствола намертво застрял крупный, отполированный временем продолговатый череп.

– Сохатый! – подсказал Бероев. – Он здесь с осени. А теперь вопрос на засыпку: как мог он сюда попасть?

Я беспомощно повёл плечом.

– Вот и мы впустую гадали да рядили. А прочитал старый удмурт. По осени два самца дрались за самку. Один пошёл на таран, промахнулся и угодил головой в развилку. Угодил и застрял. Прежде чем выбрался, соперник его, беспомощного, добил. А дальше – росомахи, колонки, горностаи растащили всё, что жуётся. Как у людей. Это мне урок был. Не гордись! На всякого белого следопыта свой удмурт или эвенк сыщется. Каким бы классным пловцом ты себя ни мнил, но он-то земноводное.

Мы вернулись в ГАЗик.

Ближе к вечеру Бероев оставался свеж. А вот я вымотался. Уже не выскакивал нетерпеливо из машины. Не разглядывал с прежним тщанием охотничьи скрадки, не слюнявил пальцем солончаки. Непривычный к хождению по глубокому снегу организм требовал отдыха.

Меж тем таёжный день потихоньку клонился к закату. Изменилась погода. Подул ветер, замело, завьюжило.

Метрах в двухстах от нас, на фоне заходящего солнца, среди деревьев, преспокойно, будто модель на подиуме, красовался олень.

– Олень – дураковат, – любуясь красавцем, изрёк Бероев. – Доверчив не в меру. Больно близко к себе подпускает. Потому и популяция тает. Косуля – та куда осторожней. Зато и выживет. Но – хорош!

Я вгляделся в изящный профиль, изобразил восхищение и – тут же против воли широко зевнул.

Потянулись горные хребты. На одном из дорожных изгибов Бероев снизил скорость. Машина, побуксовав, перебралась через заледенелый сугроб и, опасно накренившись, съехала на целину. Я был уверен, что мы сейчас нырнём кабиной в снег, где и застрянем.

Как намётанный глаз следопыта разглядел в пургу среди однообразного снежного покрова накатанную тропу, так и не смог понять. Вешек не было точно.

Вскоре включили фары. В их свете замелькали силуэты встревоженных птиц.

По невидимой дороге меж присыпанных снегом болот углубились в чащу. Попетляв с десяток минут, остановились.

– Здесь и затаборимся на ночь. – Бероев заглушил двигатель. Включил дальний свет.

Перед нами на склоне, среди мохнатых кедровых лап, стояла куцая бревенчатая избушка с перекошенной дверью, придавленной снаружи ухватом. Из заснеженной крыши наискось торчала нелепая печная труба. Без дыма.

От вида промёрзшего, облепленного сугробами домишки сделалось зябко.

– Ледяная избушка?

– А мы её за полчасика лубяной сделаем, – бодро утешил Бероев. – Только сначала выясним, когда хозяин вернётся.

– Здесь есть хозяин? – засомневался я.

– И – знаменитейший. Лёша Пёрышкин. Наверняка письмо оставил.

Бероев обошёл полянку. Вернулся.

– Не повезло нам. Сообщает, что ушёл двое суток назад. Вернётся через пару дней. Правда, дров наготовил.

Я изумлённо покрутил головой: всё это время Бероев оставался на моих глазах, в дом не входил и никакой записки нигде не находил.

– Опять прикол?

Бероев скупо хмыкнул. Ему явно нравилось меня мистифицировать. Подвёл к перекрученной чахлой берёзе у порога, ткнул пальцем в ствол. Из ножевых лунок на высоте человеческого роста торчало несколько палочек.

Я вгляделся. Недоумённо повел плечами. Каждая палочка имела зарубки и разную скрутку. Но что из этого следовало?

– Вот ветка – повёрнута в сторону, куда ушёл хозяин, – принялся объяснять Бероев. – Это направление к посёлку Ахоно. Там Лёшино жильё. Стало быть, пошёл к жене замиряться… Они как кошка с собакой! Он её тёткой зовёт, она его – квашнёй! – Бероев снисходительно хохотнул. – Пару дней поживут и – разругаются вдрызг. Удирает назад в зимовье. Но и порознь не могут. Через неделю-другую опять мирятся. Высокие отношения… Видишь, на ветке кольцо – значит, ушёл с возвратом. Кольцо приспущено вниз – стало быть, ушёл ненадолго – как раз, сам посчитай витки, – на 3 дня.

Я недоумённо покрутил палочки.

– Ну, допустим, – сообщает, что через три дня вернётся. Но от какого дня отсчёт вести?

Бероев показал на вырез.

– Острый – значит, ушёл в солнечную погоду, тупой – в ненастье. А солнечный день у нас как раз когда был?.. То-то! …Эвенкийская письменность, – растолковал он. – Ещё когда никакой другой не знали, эта уже была. Тоже, знаешь, книга природы. Для посвящённых. Свой узнает, чужой не поймёт… Да, жаль, что не застали! Очень хотел тебя познакомить – первый живолов по Восточной Сибири!

– Что такое живолов? – заинтересовался я.

– Это когда живьём ловят. Сколотил бригаду из эвенков и… Рысь, росомаха, иногда – медведь. Много плановых отловов. Больной, покалеченный зверь погибнет. А Лёха со своими спасает. Плюс заказы от цирков, зоопарков по всему Союзу. Платили б нормально, давно бы разбогател… Хотя нет, – перебил сам себя Бероев. – У них – что у него, что у жены – деньги сквозь пальцы… Весь посёлок перед ними в долгах. А своё пацаньё вечно оборванное. Безалаберные люди!

В лице его проступила нежность.

Мы вошли в дом. Я поморщился. Даже мороз не смог выстудить гнилостный запах. Прямо напротив входа стояли грубо сколоченные нары со скатанными матрасами – чуть толще солдатской скатки. Несколько оживлял впечатление аккордеончик на нарах и подле – раскрытая пожелтевшая и покорёженная от сырости нотная тетрадь.

Наспех сколоченный стол с табуретками. Посреди стола стояла закопчённая до черноты эмалированная кружка с чифирём, закрытая старой грязной верхонкой.

На полках вдоль стены у входа – банки, мази, пачка соли. Зато левая стена выглядела удивительно.

На гвоздях висели монтажный пояс, верхолазные «когти», брезентовый мешок, клещи с длинными ручками.

– Схватцы, – показал на клещи Бероев. – Без них с рысью или росомахой не совладать. Всё это орудия для лова.

Может, хозяин и был лучшим живоловом Восточной Сибири, но чистоплотностью точно не отличался. Домишко выглядел захламлённым, будто дачный сарайчик. Но в сарайчик заскочил за шанцевым инструментом – и тут же наружу. А вот жить здесь!.. Меня невольно передёрнуло.

Подумал предложить Бероеву переночевать в «скиту». Но это было бы бестактно. Кажется, сюда мы заехали именно ради меня. Экзотика!

Бероев подметил неприязненные взгляды, что кидал я по углам.

– Никак, воротит, ваше благородие? Конечно, видок непритязательный. Но что такое зимовье? История покорения Сибири. Наладил первопроходец наскоро зимовье, перезимовал, осмотрелся на местности, прикинул. Тронулся дальше, вглубь. А следом другие придут – охотник, рыбак. Для них уж времянка готова. Новые хозяева из самых рачительных заимки поблизости поднимают. Отстраиваются крестьянские хозяйства.

– Так всю Сибирь хозяйствами покроют?

– Если бы! – с горечью возразил Бероев. – Велика Россия. Но чтоб Сибирь освоить, несравненно больше народу надо. Программа освоения нужна, чтоб рачительному люду выгодно стало сниматься с мест. И чтоб Центральную Россию с Сибирью экономикой намертво переплести. ГУЛАГами-то не освоишь! Субсидии, гранты, налоговые льготы. А иначе – ты жлоб. Нахапать земель нахапал, а силёнки удержать не набрал. Отколются Зауралье, Дальний Восток. Или под китайцев лягут.

– Эти-то с какого перепугу? – не поверил я.

– А ты погляди, сколько у них народу? А территории по сравнению с нашей – с гулькин фиг. И плодятся не чета нам. Нам девать некуда. А им позарез. Сейчас слабые, а если окрепнут? Захватить, завоевать – азарт и отвага нужны. А вот чтоб удержать, освоить – великие труды положить придётся. И ум государственный. А где он? Погляди, что с Байкалом творят? Уж тут-то великого ума не надо. Досталась тебе по случаю самая чистая вода в мире. Так не трожь. Природа без тебя, дурака, всё наладит. Просто – не засирай! Какое там? Он же – деятель! Ему след оставить охота! А след от него, как от скунса! На Байкале! ЦБК поднимать додумались. По всей державе другого места не нашли. Самый главный по вредности фактор – это хозяйственная деятельность человека. Э-э!.. Извини, заносит! – оборвал он себя.

Впрочем, разговор наш никак не сказывался на работе. Перетащили из машины продукты, посуду, из ящиков Бероев извлёк свежие матрасы и постельное бельё. Зажгли керосиновую лампу. И принялись трудиться по хозяйству.

Пока Бероев хлопотал у печки, я мёл лысым веником, счищал с рам обрывки паутины, отскребал тесаком с липких досок стола сантиметровый слой жира. Грязные кастрюли и сковородки попросту сгрёб в побитый эмалированный таз. По счастью, у запасливого Бероева в машине оказался полный посудный комплект.

У Следопыта, надо сказать, любое дело спорилось. Минут через сорок стол – и довольно аппетитный – был накрыт. Бероев извлёк плоскую флягу со спиртом, разлил по кружкам.

– С таёжным тебя новосельем! – провозгласил он.

Чокнулись. Выпили. Бероев, как обычно, едва пригубил. Я – в предвидении глубокого сна – с удовольствием осушил треть кружки. Под любопытным взглядом выдохнул, скупо хлебнул воды, занюхал сальцем и по-пижонски, не закусывая, затих – в ожидании, когда тепло разбежится по усталому телу.

– Семён! Есть ещё разговор, – произнёс Бероев. Он ещё подлил мне, чуть себе – для виду.

По сдавленному тону я догадался, что речь пойдёт о чем-то, чего не касались прежде.

Спирт уж растёкся по жилам. Подобно индейцам в вестернах я воздел руки.

– Говори, о бледнолицый Следопыт! Твой друг Саймон Прыткое Перо повесил свои уши на гвоздь внимания.

– Ты в самом деле по браконьерству прилетел?

Я осёкся. Снова здорово начинается.

– Понимаешь, разговор у меня был как раз перед отъездом в тайгу, – смущённо продолжил Бероев. – С очень доверенным человечком.

Я через силу засмеялся.

– Меня предупреждали, что у Бероева агентура по всему Забайкалью. Но не думал, что ты аж в глубины МВД на Житной просочился. Вот тебе крест на голом пузе – перед тобой обычный учёный!

Бероев насупился:

– Человек этот не балалайка! Много раз меня вовремя предупреждал. По его словам, с твоим приездом паника пошла по всем верхним иркутским эшелонам. Кого год назад не посадили и не сместили, заново сдрейфили. Будто ты по следам Сванадзе заявился…

– А ты знал Сванадзе?

– Не то чтоб близко!.. Они меня по Большому делу в помощь привлекали. Я там со многими сдружился. Толковые, цельные ребята. Всей душой задачу восприняли. А поскольку местных знали наперечёт, то и информация через них шла существенная. Но когда группу расформировали, из милиции их повыгоняли. Кому мог, помог. Кого-то к себе егерями оформил, кого-то по лесничествам пристроил. Но сведения, что насобирали, они никуда не делись.

Он поколебался. И, видно, решился.

– Понимаешь! Есть острая информация для Москвы. Человек этот, о котором упомянул, уже после закрытия дела и своего увольнения золотой след взял! Приисковое золото. Его ещё при Сванадзе искали. А ныне мой дружок разыскал и перепрятал.

– Ватута! – припомнил я. – Вчера арестован!

Бероев посерел. Импульсивно ухватил меня за бицепс. Я почувствовал, что ещё немного – и бицепс мой обмякнет, как подспущенный шарик. Скривился от боли.

Опамятовавшийся Бероев разжал пальцы:

– Откуда знаешь?!

– От полковника Шебардина. Он тоже думает, что я по следам Сванадзе приехал. Но я заверяю!..

Бероев простонал. В таком потрясении этого взвешенного, уверенного человека я прежде не видел.

– Выходит, не дотянул Пашка. Ведь уговаривал: езжай скорей в Москву! Чтоб до ума довели. Теперь, получается, мне лететь! Ты пойми, раз его арестовали, значит, про золотой след пронюхали. Они ж из него там, на нарах, душу вынут!

«А после из тебя», – сообразил я. До меня дошла наконец подоплёка разговора с Шебардиным. Именно Бероеву мог сообщить Ватута о перепрятанном золоте.

– Давай с начальником УВД переговорим, – предложил я.

Бероев скривился.

– Угадай с одного раза, как фамилия начальника Приангарского СИЗО, куда Пашку наверняка этапировали? Кузьмак его фамилия. Сын нашего генерала.

Бероев переставил свой табурет вплотную к моему – колени в колени.

– Ладно, пусть ты просто учёный! – смирился он. – Но можешь меня в Москве на руководство Генпрокуратуры вывести? На самых корневых, которые решают!

Я перебрал мысленно круг друзей, друзей моих друзей.

Подтверждающе кивнул:

– Смогу.

Бероев, непривычно возбуждённый, заходил по зимовью.

– Как же всё совпало! И здесь просто так не бросишь! Тоже надо до ума довести… Теперь, получается, каждый час на счету.

«Сейчас нос затормошит», – догадался я.

Бероев ухватил себя за нос и нешуточно дёрнул.

И в этот момент мы расслышали звук двигателя, следом – возбуждённые выкрики.

Бероев скупым движением подтянул поближе карабин.

– Егорша, «Буран» сперва к «скиту» припаркуй! И – заходь следом, – послышалось снаружи.

Рука Бероева расслабилась.

– Хозяин вернулся, – объявил он, отчего-то озадаченный.

Дверь растворилась и тотчас захлопнулась. На пороге в морозных клубах возник снеговичок с заснеженной всклокоченной бородкой на вваленных щеках, запорошенными вьющимися волосами и с треухом в руке. Я разглядывал тщедушного хозяина с разочарованием. Был уверен, что увижу силача, богатырской дланью скручивающего рысь.

– Палыч, как же здорово, что мы на тебя попали. Представляешь, это чмо из-под замкá утёк! – выпалил он. Подпрыгнул, отчего у порога образовался сугроб.

Невнимательно кивнул незнакомцу. Подсел на колченогий табурет. Затараторил:

– Мы с тёткой едва за стол сели, и тут вваливается… Утёк из-под стражи. В бега, понимаешь, дурашка нацелился. Ну не в ментовку же его назад сдавать. Весь посёлок знает, что по навету взяли. Тётка моя, на что злыдня быват, и та сразу: припрячь до времени. Нас сюда, стал быть, снарядила. А сама бёгом на почту – тебе в набат бить. А ты, вишь как, уж сам поспел.…

Пёрышкин наконец разглядел недоброе выражение глаз Бероева. Проморгался. Заново зыркнул на меня. Пожух.

– Я подумал: раз вы вдвоем, так можно… – пролепетал он. Поднялся, нашарил треух. – Так мы тогда на заимку? Ништяк. Доберёмся на снегоходе. Не впервой… Всё путём. Прощайте!

Он попятился к выходу.

Дверь заново распахнулась. В стареньком армяке с торчащей из рукавов ватой ввалился рослый румяный молодец лет тридцати, дурашливо отбил поклон:

– Будьте здравы, хозяева!

Пёрышкин подскочил и принялся ладонями выталкивать наружу:

– Пошли, Егорша! Пошли! Не ко времени!

Через его голову тот ошеломлённо уставился на Следопыта.

– Как сбежал-то? – сухо спросил Бероев.

– Бежал да сбежал!

– Ты не дуракуй! Ну? Не зашиб кого?

Богатырь оскорбился:

– Больно надо. Дежурный, слышь, в Ленкомнату на ночь дрыхнуть ушел. Получается – вдвоём с помдежем остались. А он решётку не запер. Я ему сначала кричал, чтоб воды подал. Говорит: перебьёшься. И сам за столом закемарил. А у меня в глотке сухостой. Задвижку отодвинул. Вышел к бачку. А после думаю: чего высиживаю? Всё равно уконтрапупят! Дай лучше до Иркутска доберусь и прямиком к облпрокурору сдамся. Там-то, глядишь…

– Выйдите оба, умники! – потребовал Бероев. Озираясь друг на друга, ночные визитёры выдавились наружу. Мы остались вдвоём.

– Да уж понял, – опередил я. – Тот самый Егорша Микушев?

Бероев крякнул.

– Вот что, Семён! Как совесть велит, так и поступишь. Могу шепнуть им, чтоб больше ни звука. Ты вроде не при делах. Мало ли кто зашёл? Ничего не вижу, ничего не слышу. Могут и впрямь уйти, будто не заходили. Люди бывалые, ночью не пропадут. Только выслушай меня сперва. Завтра с утра я Егоршу спроважу к Репнину в заказник. Пусть при Жорке побудет. А мы с тобой вместе рванём в Качуг, как собирались. Всё равно до пятницы день в запасе. Что по тайге мотаться, что вдоль Куленги. Потребуешь дело. Это ты ведь можешь? Увидишь, что виновен, мне кивнёшь. Лично за шкирку доставлю. Тебе ещё и слава, что преступника разыскал. Ну а нет…

– Зови!

Вернувшийся Микушев уселся напротив меня на жалобно скрипнувший табурет. Комкая в руках шапку, Пёрышкин притулился подле друга. Беспокойно постреливая в меня глазами.

– Так почему вы уверены, что в районе вас непременно уконтрапупят? – спросил я.

Микушев дождался кивка Бероева.

– Большого ума не надо! Для того и дело открыли.

– В чём обвиняетесь?

– Так аж под грабёж подвели. Разбойника Кудеяра отыскали. Говорю же, это всё от Большунова ответка! Давно команду дал, чтоб, как случай выдастся, – прищемить!

– По существу, пожалуйста!

Неделю назад на складе леспромхоза жителям посёлка выдавали дрова – по разнарядке. Среди прочих дрова полагались и жене Микушева. Пойти за квитанцией на вывоз поленилась. А на другой день уже началась выдача. Не получишь сразу, можешь и вовсе с ползимы прождать. Микушев как раз был на санях. Подъехал получить за жену. Кладовщик хоть побурчал, но согласился выдать. У него все фамилии так и так в ведомости переписаны. Погрузили. Но тут, со слов Микушева, как раз подвернулся подвыпивший Лапин с дружками. «Покажи-де квитанцию».

– А кто ты такой на складе, чтоб я тебе показывал? По какому праву распоряжаешься? Спрашиваю кладовщика: «Чего он у тебя на складе распоряжается?» Тот носом шмыгнул и – вроде в сторону. А этот прёт: «Сгружай, паскуда!»

Слово за слово. Началось махалово. Их трое амбалов. Юшку начистили, скрутили. И – в милицию. Вроде как с поличным. Тут же и дело открыли. И – задержали.

– Квитанция сохранилась?

– Так не получили ж.

– Но в ведомости-то есть! И в решении поссовета есть! – Переживавший за друга Пёрышкин аж привскочил.

Все напряжённо смотрели на меня.

Всё это и впрямь было похоже на фальсификацию. Правда, пока лишь со слов. А цену клятвам и заверениям заинтересованных лиц я знал ещё по собственным уголовным делам.

Выложил из сумки несколько чистых листов, ручку. Придвинул Микушеву.

– Пишите! Всё подробно! Первая часть – история противостояния. Когда, кого, за что задерживал. Какие меры, кем и когда приняты. Или не приняты.

Вторая часть: по фабуле уголовного дела. Особенно – какими документами и решениями подтверждено право на получение дров.

Третья: обстоятельства побега. Никакого силового сопротивления. Вышел беспрепятственно через незапертую решетку. И главное – цель! Не желание скрыться от правосудия, а, напротив, стремление добиться справедливости, а для этого сдаться в руки областным властям.

Вопросы?

– На чьё имя писать?

– Начальнику УВД. Ему, если что, и передам.

Я перевёл взгляд на Бероева.

– Завтра на месте разберёмся.

Показал на часы, – за окошком, в ночи, завывала вьюга. Заметало в щелястую дверь. Занесённый снег тут же расплывался лужей у гнилого порога.

Пока Микушев, покряхтывая, черкал бумагу, перекусили. До знакомства с Пёрышкиным я мечтал порасспрашивать его об искусстве отлова диких зверей. Это могло бы стать самостоятельным – и очень выигрышным – разделом пособия или статьёй для журнала «Охота и рыболовство». Да и охотинспектор – один противостоящий браконьерскому клану – фигура эпическая. Для хорошего повествования. Эдакий Бероев районного разлива.

Но после случившегося всем было не до трёпа. Потому поужинали коротко.

Бероев выложил перед Пёрышкиным карту. Ткнул:

– Вот тут Репнин ждёт. Сможешь Егоршу к нему забросить?

Пёрышкин охотно закивал:

– Так а чё? Я завтра с эвенками рыся брать пойду. Недалёко выйдет.

Прислонившись к согретым доскам, слушал я завывание пурги в вершинах кедров, надрывное бурление ручья, тужащегося пробить сковавшую его наледь. И сделалось мне от этого так тепло и уютно, что незаметно задремал.

Растолкал Бероев. Не судьба мне оказалось переночевать в зимовье. Освободив квартиру хозяину, перебрались в «скит». Уснул я, едва рухнув на нары. Последнее, что увидел, – в зелёном небе как раз загорелась первая звезда.

Пробудился от постороннего шума. Выглянул. В светлеющем небе догорали последние звёзды. Снегохода уже не было. Дверь зимовья, вновь подпёртую ухватом, припорошило. Возле домишки разглядел звериный контур.

– Бимбо, – объяснил проснувшийся следом Бероев. – Жаль, уезжать пора. Познакомил бы.

– Бимбо?

– Оленёнок. Перышкин его приручил так, что с рук ест. Вообще лесной дикарь доброго человека чует.

Зверёк ткнулся в пустую кормушку, недоумённо заглянул в тёмное окошко. Постучал носом.

Выехали затемно. По низинам древесных стволов ещё стелился редеющий туман. Но тайга уж пробуждалась.

В глубине постукивал дятел. Бедолага истово прорубался сквозь промёрзшую кору к личинкам. Где-то в вышине, у верхушек, стоял гуд – гулял ветер. Порой спускался пониже. И тогда машину окатывало сполохами снега. Как же мне вчера не хватало этих простых звуков. Звуков жизни.

Выглянуло солнце. Поползло, подсвечивая складки плоских гор. На одной из верхушек озолотило пушистого от росы тура. Неподвижный, вытянутый в струнку зверь насторожённо приглядывался к машине внизу. Это вам не простодушный олень! Не подступишься.

Что-то на обочине привлекло внимание Следопыта. Он остановился. Включил мощную поисковую фару. Направил на чащу. Мы успели разглядеть силуэты шарахнувшихся зверей.

– Косули! – пробормотал Бероев. – И сильно напуганные.

– Думаешь, браконьеры? – У меня занялся дух.

– А откуда бы протекторы «Беларуси» взялись? И кажется, совсем свежие.

В самом деле, с дороги на боковую тропу уходили следы широченных колёс.

Бероев заглушил двигатель. Достал из «скита» «тозовку», протянул мне.

– Пошли. Если повезёт, накроем.

Я неуверенно принял.

– Ты что? Стрелять не доводилось?!

– Только из пистолета.

Рядом с бывалым охотником чувствовал я себя полным неумехой.

– Тогда повесь на плечо для виду, – посоветовал Бероев.

Вскинув карабин, шагнул в сугроб и, пробивая наст, пошёл в сторону от дороги. Я двинулся следом. Вчерашний ужас поутих, тем более был я не один. Но всё-таки невольно жался к своему проводнику.

Бероев расхохотался.

– Затопчешь, подполковник!

Через пару сотен метров обнаружили на снегу следы крови. По окровавленному следу дошли до лежащей в кустах туши изюбра. Бероев склонился:

– Вот тебе побочный эффект охоты вслепую. Палят куда ни попадя. После подранок, даже если ушёл, погибает.

* * *

Зашагали дальше.

Вскоре уловили запах дыма. Вышли на широченную поляну, испещрённую следами протекторов.

– Точно! Ночная охота! И – обрати внимание, как снег перемололи. Не просто подъехали и поставили машину в сторонке. А именно гоняли зверьё на транспорте! – подтвердил свою догадку Бероев. – Причём специально приспосабливают его под слепую охоту. Самое подлое дело! В чём её опасность для зверя? Фара парализует. Зверь застывает. Бей – не хочу!

На снегу дотлевал костёр. Как раз рядом с местом разделки добычи.

– Лосиха с телёнком, – с ходу определил Бероев. Вгляделся в следы. – Двое. По повадкам – матёрые браконьеры. А наследили-то!.. Даже не уберут за собой, беспредельщики! Сразу видно – привыкли к безнаказанности.

Глаза его загорелись азартом. Осмотрелся, примериваясь. Выдернул из заплечного баула и протянул мне несколько целлофановых пакетов, следом – к моему удивлению – милицейский бланк протокола осмотра места происшествия.

– Будешь записывать и раскладывать вещдоки, – распорядился он. – Сначала привяжем к местности…

Осмотрелся в поисках надёжного ориентира. Похлопал по толстому стволу старого дуба.

– Метров триста до дороги. Назад пойдём, перемерим точно.

Не раз мне доводилось осматривать место происшествия. Бывало, наблюдал за работой элитных следователей и экспертов. Следопыт оказался из лучших. Разбив, как положено, поляну на сектора, он сноровисто передвигался из одного в другой, в каждом находя что-то примечательное. То, что могло послужить доказательством, фотографировал и передавал мне – для пакования и внесения в протокол. При этом вслух комментировал то, что обнаружил, рассуждая, что и откуда могло взяться. Смотреть за этим было фантастически интересно. На моих глазах не просто множилось число вещдоков, а с каждой находкой приближалась разгадка. Начали мы с кострища и с останков туш. Срезы с зазубринами от плохо наточенного топорика. Липкая бутылка из-под горькой настойки. Примятый бычок «Казбека» и извлечённый из-под обгорелого полена озадачивший нас окурок сигаретки с золотым ободком. Но без следов помады. Всё становилось предметом анализа и цеплялось одно за другое.

Вскоре поляна была осмотрена. Продолжая вслух рассуждать, Следопыт двинулся дальше. Я ступал след в след.

После осмотра найденных на поляне следов Бероев уже не сомневался, что браконьерил кто-то из леспромхозовских. Но кто именно?

Обнаружили место, где на время разделки поставили трактор. К этому времени снег, поначалу чуть порошивший, повалил густо и грозил завалить всё вокруг. Я сгрёб с шапки нападавший снег, показал Бероеву.

– Если хочешь зафиксировать, поторопись.

Бероев поспешил к припорошенным следам протектора.

Принялся обдувать. Будто заправский эксперт-криминалист, извлёк из баула кисточку для обработки поверхности, гипс. Вообще удивительный кожаный баул всё больше напоминал мне безразмерный акушерский чемоданчик Остапа Бендера.

Вдвоём кое-как очистили след.

– Лапа! – воскликнул Бероев. Торопясь, сфотографировал. Ткнул для меня пальцем в один из фрагментов.

– Это Лапа, точно! Я ему ещё полгода назад говорил, чтоб заменил колесо. Но – ленив не в меру. Видишь пузырь? Здесь резина как будто надорвана! Зацепил на лесопогрузке. Так и не сменил колёса, лоботряс! Но к чему? – вопросил он недоумённо самого себя. – Ведь завтра Большунов поведёт команду в заповедник. А уж Лапа в этой команде первый загонщик. И для чего-то накануне уезжает! С какой-то импортной сигареткой. В самоволку, что ли? Не понимаю. Просто не вяжется!.. Погоди! Насколько мы от них отстали? – Мысли его обратились на другое. Он заново поворошил угли в костре. – Всего с час-полтора как отъехали! А если попробовать срезать через Малое море? Может, успеем перехватить, пока они на «Беларуси» чапают?!

– Но даже если не успеем? – Торопливость его была мне непонятна. – Раз уж ты и посёлок, и самого Лапу вычислил, в посёлке и накроем. Дом обыщем! Да и на бутылке – рупь за сто – следы пальцев, на окурках слюна!

– Да ты что, подполковник?! Забыл, где мы? У тебя даже понятых нет! Дойди до суда – окажемся против них двое на двое. И поди докажи, что бутылку не у пивной подобрали. А от прочего они ещё перед посёлком избавятся!.. Рвём, Семён! – Бероев подхватил баул, карабин. Устремился к машине, договаривая уже на бегу: – Ты представляешь, Лапу с поличным повязать? Это, считай, самого Большунова за вымя взять. Заодно и Микушева разом обелим! Всё в одном клубке получается.

Машину он рванул с места, будто на ралли. Да, собственно, это и было ралли. От прежнего неспешно-снисходительного, всеведущего аналитика не осталось и следа. Теперь по следу шёл нетерпеливый опер. Поначалу я пытался запоминать направление. Какое там? Мы петляли, разворачивались. Вскоре я вовсе потерял представление, в какую сторону едем.

Пытался заговорить с Бероевым, но он навалился на руль, будто пытался телом придать машине дополнительное ускорение, и, не отвлекаясь ни на что, стриг взглядом дорогу. Дворники натужно разметали лобовое стекло.

Наконец мы взобрались на очередную сопку, и – я ахнул. Внизу раскинулась широченная, теряющаяся в тумане водная гладь.

– Байкал?! – выдохнул я.

Бероев кивнул. Машина понеслась вдоль Байкала по накатанной дороге. Её слегка водило. Но увлечённый гонкой водитель, кажется, этого не замечал.

– Не выбросит нас на такой скорости? – Я с опаской поглядывал на озеро.

Мой намёк не был услышан.

– Сейчас ещё подсократим, – пообещал Бероев.

Он прижал ГАЗон правее, к краю ледяной гряды, круто обрывавшейся прямо в воду.

– Водичка какая прозрачная, – заискивающе произнёс я. – В такую не дай бог угодить. Пять минут, и ты – на дне.

– Минуты хватит, – уточнил Бероев. Я поёжился.

И тут всё случилось.

Правое колесо «закусило» кромку. Водитель, выравнивая, крутнул руль. Хватил по тормозам. Бесполезно. ГАЗон уже выбросило с дороги.

По обледенелому спуску нас повлекло вниз, прямо в воду.

– Сорвались!.. – закричал Бероев, бессмысленно вдавив тормоз.

Глазами, полными ужаса, смотрел я на приближающуюся студёную смерть.

– Открывай дверь! Открывай! – услышал я. Потянулся к ручке. Поздно!

Подлетев на последнем бугорке, тяжеленный ГАЗ-66 плюхнулся на воду и… заскользил по поверхности, «аки по суху».

Через несколько секунд я сообразил, что под нами прозрачный, выметенный ветрами лёд.

Рядом хохотал Бероев. По его мнению, розыгрыш удался.

– С крещением батюшкой-Байкалом! – поздравил он меня.

Помертвевший, я откинулся на сиденье. Огладил колотившееся о грудную клетку сердце.

Повернулся, собираясь высказать всё, что о нём думаю. Но Бероев вёл машину с таким радостным и азартным видом, что злость поумерилась.

– Умеешь умно и тонко пошутить. – Я с трудом разомкнул слипшиеся губы. Поводил языком по пересохшему нёбу. – Самому-то тонуть приходилось?

– Бывало, – беззаботно подтвердил Бероев. – Однажды на Мае, есть такая бурная река, перевернулся и угодил в ледяную воду. Кое-как выбрался, но утопил всё снаряжение. А до ближайшего жилья с полсотни километров.

– И как?

– В смысле чем кончилось? Да вот он я! – Бероев засмеялся. – Браконьерский опыт выручил. Изготовил верёвочную петлю, поймал птичку, слопал сырой.

– Меня б, наверное, стошнило.

– Тошнит от сытости. А до сытости иной раз ещё дожить надо. Ништяк, полуполковник! Живы будем – не помрём! Идём на Сарму. Баргузин как раз в спину дует! – выкрикнул мой спутник и от полноты чувств затянул: – Эй, баргузин, пошевеливай ва-ал! Молодцу плыть недалече!..

– А я в детстве думал, что баргузин – это кто-то вроде осетина, – признался я.

– Точно! А знойный сирокко – итальянец! – подхватил Бероев. – Эх вы, чернильные души!

Я постучал по часам:

– Прибавь газу, шутник! Как бы не опоздать.

Странное существо – человек. Только-только прощался с жизнью. И вот спустя всего-то десяток минут, охваченный азартом, подгоняю время, боясь упустить новое приключение.

Правда, сидел я с прикрытыми глазами: смотреть на нежно-голубую акварель под колёсами по-прежнему было жутковато.

А Бероев пел. Слегка привирая мотив, но с огромным чувством.

Я представил себе, как мотается этот немолодой человек один по тайге – изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Аж поёжился.

– Не устал бродяжничать? – невольно сорвалось с языка. – Без быта, без подруги.

Песнь оборвалась. Я почувствовал, что влез без спросу в запретную зону. Есть у меня это свойство, с которым борюсь, но вытравить не могу, – бестактность. Ляпну. После спохватываюсь.

Хотел извиниться. Но мой снисходительный спутник махнул эдаким всепрощающим жестом, будто грех отпускал.

– Подруги как раз есть. Подруги нет, – отшутился он.

– А хочется единственную, – подхватил я заданный игривый тон. – Так это всем хочется. Но мало кому выпадает. Я себя самого то и дело гноблю, почему столько в жизни мечталось, а не случилось. А потом, остыв, себя же и спрашиваю: «А что ты сделал, чтоб эту единственную не пропустить?» Порхал с одной на другую, как пчела в цветнике. Разве в таком мелькании что-то разглядишь?

Заметил, что Бероев хоть и отмалчивается, но косится с интересом. Воодушевился.

– А кстати, та бойкая девчонка среди парней! – Я сделал вид, что припоминаю. – Ксана, кажется? Что кошеваром набивалась. Мне показалось, что – шутки шутками, – но она к тебе и впрямь всерьёз прикипела.

– Думает, что всерьёз, – согласился Бероев. – Но девчонки переменчивы. В двадцать лет всё взахлёб. Сегодня кипит. А через пяток лет, глядишь, – охладела. А ты уж и сам прикипел. Только через тот же пяток лет она старше, а ты старее. И как это от себя тогда отдирать? С кожей или вовсе с печёнками?

– Может, так, может, нет! – не стал спорить я. – Только ведь пять счастливых лет сами по себе дорогого стоят. Да и кто сказал, что именно пять, а не двадцать пять? Не попробовав, не узнаешь, от чего сбежал.

Меж тем по зимнику мы вновь выбрались на сушу и углубились в тайгу. Снег мёл уже не на шутку, облепляя стекло, дворники трудились на полную мощь. На очередном повороте Бероев стопорнул машину, поставил наискось, перекрыв всю ширину дороги, выскочил, осмотрелся.

– Успели! – сообщил он облегчённо. И отвечая на незаданный вопрос, добавил: – По моим прикидкам, у нас в запасе с полчаса. Можно вздремнуть.

Он откинулся и впрямь преспокойно засопел. Попробовал заснуть и я. Но быстро оставил напрасную попытку, – всполохнутое сердце всё ещё трепыхалось в груди.

Треск тракторного мотора в глухой тайге я расслышал издалека. Потянулся разбудить.

– Слышу! – бодрым, вовсе не спросонья голосом произнёс Бероев. Вытащил «тозовку», предназначенную для меня, показал на предохранитель.

– Имей в виду – оружие у них наверняка нарезное.

– Почему уверен?

– Ночная охота. Значит – фара-искатель. Чтоб стрелять на большое расстояние. А у гладкоствольного убойная сила всего-навсего 35 метров. Всё запомнил? – любезно поинтересовался он.

Я кивнул.

– А теперь забудь. Учти! Лапа – судимый беспредельщик. Пальнуть – особенно если спьяну и без свидетелей – ему делать нечего. Так что мелкашка тебе – для вида. И сам – для вида. Чтоб видели, что я не один. Но если и впрямь начнётся стрельба, сигай в сугроб.

– Как тетерев-косач? – Я хмыкнул.

Трактор был уже совсем рядом. Едва «Беларусь» показалась из-за поворота, Бероев врубил фару-искатель. Выскочил из машины. Я вылез следом и стал рядом перед капотом. С удивлением увидел, что наряду с карабином мой спутник прихватил рупор и – зачем-то – пустую кинокамеру.

Ослеплённый водитель трактора ударил по тормозам, проехал юзом. Застыл. Меж машинами оставалось метров тридцать.

Бероев поднёс рупор ко рту.

– Я начальник опергруппы охотуправления Бероев! – закричал он. – Предлагаю предъявить машину и вещи для досмотра. Иначе будете задержаны.

– А хило тебе не станет, задержатель?! – ответил ему насмешливый басок.

– Не узнаю голос! – озадаченно шепнул мне Бероев. – Должно быть, с перепоя.

– Повторяю! Выйти из машины! Вы остановлены в таёжной зоне по подозрению в браконьерстве! – вновь крикнул он, сдвинул меня за переднее колесо, укрылся сам.

– Хрен тебе, а не досмотр! Не знаю, какой ты там Бероев. Но нет у нас для тебя ни шиша! – ответили ему. – Убери лучше машину, пока не протаранил, к беней фене.

Демонстрируя серьёзность намерения, тракторист вжал акселератор так, что двигатель аж завизжал.

– При попытке тронуться с места стреляю по колёсам! – предупредил Бероев. – И имей в виду, нас двое!

– А вот и посчитаем!

Нас ослепил встречный свет: тракторист, в свою очередь, включил фару-искатель.

В ту же секунду Бероев, бросив рупор, вскинул карабин. Фара со шпокающим звуком погасла.

– А если и я в тебя так?! – обозлился тот.

Бероев подскочил ко мне. Попытался столкнуть в сугроб.

– Заройся с носом! Сейчас пальнёт!

Конечно, я вчера и впрямь отпраздновал труса. Но не настолько же, чтоб вовсе вытирать об меня ноги.

Я вывернулся. Подхватив рупор, вышел перед машиной.

– Внимание! – Собственный хрипастый голос я не узнал. – С вами разговаривает подполковник милиции Данилюк, МВД СССР!

Выставив перед собой руку с зажатым красным удостоверением, медленно двинулся к трактору.

– Проводится совместный рейд УВД и управления охоты. Вы и ваш транспорт подлежите досмотру. При попытке противодействия будете немедленно арестованы за сопротивление работнику милиции при исполнении служебных обязанностей!

Я не различал за занесённым стеклом водителя, не видел, держит ли он оружие. Конечно, держит. И конечно, дуло как раз направлено в меня. Движение пальцем, и пуля или картечь вопьются в мою плоть, разрывая в ошмётки.

Воображение у меня богатое. Так что ноги вперёд волочил через силу. Кажется, и кальсонам с начёсом вновь перепало.

– Ох и продырявит он тебя, – услышал я ехидный голос. Бероев обгонял меня, оттесняя за спину. В правой руке он на изготовку держал карабин, а левой – приложил к глазу кинокамеру.

– Лапа! – закричал он. – Даже думать забудь стрелять! Всё происходящее документируется. Так что если какой косяк против милиции, то тебе с твоей судимостью гарантированная вышка!

– У тебя ж плёнки нет, – напомнил я.

– Они-то об этом не знают.

Ей-богу, он веселился! Во мне даже страх притух. Во всяком случае, к дверце водителя я подошёл твёрдым шагом, распахнул:

– Выйти из машины!

Сунул внутрь раскрытое удостоверение.

– Да понял, понял. – Из кабины выбрался долговязый мужчина в промасленной телогрейке. Но под телогрейкой, из-под джемпера, нелепо выглядывал узел галстука. От него, конечно, попахивало, но разговаривал вполне внятно.

Сам, без понуканий, выдернул пачку документов, протянул мне.

– Держите! Ваша взяла. Раз органы, чего уж? Моя милиция меня бережёт. Сперва посадит, потом стережёт.

Он хихикнул и – уселся в сугроб.

– Виктор Глазычев, инженер Качугского леспромхоза, – прочитал я.

Бероев присвистнул.

– Чего сам за рулём? Лапа настолько упился?

Он забрался в кабину. На пассажирском сиденье, откинувшись, тяжело сопел длинноволосый парнишка лет, дай бог, семнадцати. В городской дублёночке, сапожках на меху. Во сне он шевелил полными, обветренными на морозе губами. Оружия в кабине не было.

– Пацан, похоже, вусмерть упился, – определил Бероев. Обшарил пустые карманы.

– Кто такой? – обратился он к Глазычеву. – Ну что, сын, племяш?

– Конь в пальто! Тебе надо, ты разузнавай, – схамил тот. – А вообще – пиши всё на меня.

– А почему на лапинском тракторе?

– Вот у него и спроси, когда найдёшь.

С охотинспектором, как я заметил, он держал себя куда развязней, чем с незнакомым милиционером.

Сдвинув спящего мальчишку, Бероев принялся за осмотр. Осмотр он проводил, как и всё, споро и профессионально. Кабина – меж обшивкой и корпусом. Бардачок. Капот. Инструментальный ящик. Отовсюду выгружал охотничьи трофеи и доказательства незаконной охоты. Извлёк два дробовика.

– А ты говорил – нарезное, – поддел я.

Не отвечая, Бероев приподнял жестом Глазычева, из боковых карманов достал патроны для СКС, из внутреннего кармана – вкладыш с нарезным стволом. Показал мне.

– Умыл, – признал я.

Чтобы не терять времени, мы разделились. Бероев продолжил досмотр и пакование вещдоков. Я же повёл задержанного в машину – допрашивать.

– Обязательно укажи, что охотились именно на тракторе с применением фары-искателя, – напомнил Бероев. – Это признак злостного браконьерства.

– Не учи учёного, – бросил я – в предвкушении знакомой работы.

Глазычев как раз подписывал показания, когда Бероев заглянул в кабину. Вопросительно глянул.

– В основном признал, – успокоил я его.

Бероев протянул задержанному протокол досмотра. Показал на разложенные на снегу упакованные вещественные доказательства.

– Ознакомься, прежде чем подписывать. Тут, считай, разложены все квалифицирующие признаки – до трёх лет с конфискацией.

Глазычев поморщился, подмахнул, не читая.

– Ещё поглядим, чего у вас выйдет, – бросил он. Впрочем, прежняя задиристость с него сползла. Он ещё взбрыкивал, но уже мало походил на недавнего куражистого, готового идти на таран браконьера.

– Так откуда пацан? – поинтересовался у меня Бероев.

– Некто Игорь Голубович, сын замминистра. Отец привёз с собой. Вот вывезли в тайгу, на первую охоту. Так сказать, подарок к семнадцатилетию.

– Отчего ж отец сам его с собой не взял? – недопонял Бероев.

– А это не моё дело, – отругнулся Глазычев. – Попросили прокатить по тайге, я и вывез.

– Большунов, конечно, приказал?

– А вот это уже не твоего ума. – Глазычев зыркнул на охотинспектора прежним, злым взглядом. – И вообще припишите: пацан не охотился. Просто пьяный спал…

Обоих браконьеров мы поместили в «скит». Мальчишку пришлось занести и положить на матрас на полу. Глазычева усадили рядом. К моему удивлению, Бероев достал из безразмерного своего баула наручники и ловко пристегнул задержанного.

– Ничего! Целее доедет, – успокоил он меня.

Отогнав трактор на обочину, мы тронулись на Качуг.

– А теперь скажи, – обратился ко мне Бероев. – Ты по жизни судьбой обиженный или моча в голову ударила?

От неожиданности я оторопел.

– А что? Ждать было, пока на таран пойдёт?

– Переть под пулю по открытой местности ума не надо! – отчеканил разгневанный Бероев. – Я новичков первым делом этому учу. А ты – подполковник! Твоё дело было из-за укрытия меня страховать! Почему вообще попёр к трактору без оружия?

Я огляделся. Обнаружил «тозовку» за сиденьем. Там, где и была. Оказывается, я попросту забыл её в кабине.

– Извиняйте, дядьку! Лопухнулся. – Но, отвыкший от публичной выволочки, тут же взбрыкнул: – Ладно. Я с дурья полез. Только сам-то зачем припустил следом? Раз по инструкции кому-то положено прикрывать из-за машины, вот и прикрывал бы.

Бероев смолчал. Но так, что я понял: нет для него большего позора, чем подставить под пулю новичка. Извиняясь, потрепал его по рукаву.

– Кстати, насчёт допроса! – поспешил я перевести разговор. – Поначалу был уверен, что признание из Глазычева придётся клещами вынимать, и вдруг – растёкся. Всё подчистую признал.

Бероев хмыкнул.

– Чтоб расшифровать, где источники его наглости и покладистости, тебе здесь на пару лет пришлось бы осесть. Пока он думал, что попался охотинспекции, был уверен, что в районной милиции покроют. Единственный следователь Качугского райотдела – Цыпко. Слышал такую фамилию?

– Да, как раз от Микушева, – подтвердил я. – И чем он знаменит?

Бероев помолчал интригующе:

– Не он – она. Валентина Цыпко. Это его сожительница.

Райцентр Качуг – поселок городского типа на десяток тысяч жителей. Деревянные дома и бараки. В центре посёлка Бероев неожиданно для меня остановился у одноэтажного дома, аккуратного, с милыми сине-белыми наличниками на окнах, с голубым штакетничком перед входом. Тем удивительней показалась мне доска над входной дверью – «Отдел внутренних дел Качугского райисполкома».

Я почувствовал себя озадаченным. Места в аккуратном домишке хватало разве что на опорный пункт милиции. И уж точно не для райотдела с его многими службами. Правда, глянув сбоку, заметил, что дом будто хвост отрастил: там, где у обычных жилых домов пристроены подсобные хозяйственные помещения, а далее – огород, этот вытянулся в длину метров на сорок. У палисадника стоял потрёпанный милицейский ГАЗ-69. Машина была пуста, но мотор работал. Гоняли его сутками. На морозе слабосильный двигатель, остынув, мог не завестись вовсе.

Галаджев меж тем снял замок со «скита».

Раскрыл дверь и – присвистнул.

Оба задержанных спали. Мальчишка как сопел на матрасе, так и продолжал. На скамье, навалившись на металлическую скобу, к которой был прикован, храпел Глазычев. В кунге установился сивушный дух. По полу каталась пустая поллитровка.

– И на старуху бывает проруха. В валенке спрятал. А я не доглядел, – констатировал Бероев. – Похоже, со страху напился.

Мы вновь закрыли обоих в «скиту».

Рабочий день как раз начинался. По тусклому коридору сновали сотрудники. У кабинетов в ожидании вызова ёрзали на скамейках посетители из местных. Под валенками растекались грязные лужи. У таблички «Начальник ОВД Залесьев» Бероев постучал. Зашёл. Я – следом.

За столом, облокотившись на жилистые руки, дремал поджарый мужчина. Наметившаяся, с полтинник, плешинка смотрела точнёхонько на дверь.

В кабинете было натоплено, и сидел он в милицейской рубахе с расстёгнутым воротом, китель с мятыми капитанскими погонами висел на спинке, наброшенный наискось.

– Ну, что опять? – спросил он недовольно. – Сказано же вам, обормоты, дайте часик соснуть.

Не получив ответа, поднял лицо. На меня смотрели краснющие глаза на моложавом веснушчатом лице.

Он механически послюнявил ладонь, огладил всклокоченные редеющие вихры, потёр щёки. Всмотрелся в моего спутника.

– Бероев, начальник опергруппы областного управления охоты, – представился Олег Павлович. Прошёл к приставному столу – для посетителей. Присел, отодвинув ногой брошенную на полу швабру. Я подсел с другой стороны.

– Помню, – подтвердил Залесьев. При виде Бероева он насторожился. Зыркнул на меня. Я неотрывно разглядывал расстёгнутый воротничок.

Начальник отдела подтянул галстук.

– Только с пожара, – объяснился он. – Опять жилой дом дотла спалили. Суток не проходит без загорания. Мороз по ночам за сорок. Напиваются и жгут печи почём зря. А печи – труха. Щелястые, не справляются. Или заслонки с дури закрывают. А после засыпают. Ладно бы сами. Детей жгут. Вот что гадко. Опергрупп не хватает. Приходится самому выезжать… Ладно, что у вас?

Злым движением охлопал себя по скуластым щекам. При этом вновь скосился на меня.

– По нашим сведениям, – произнёс Бероев, – милицией задержан охотинспектор Микушев. В чём он обвиняется?

– Быстро же вы. Суток не прошло, уж ходатаи объявились. – Залесьев поморщился. – Вы бы так же рьяно за моральным обликом собственного личного состава следили.

– За Микушевым серьёзных нарушений прежде не наблюдалось, – возразил Бероев. – Наоборот, всегда был на отличном счету.

– Вот и цена вашему счёту. Грабёж за ним! Что означает – «открытое похищение имущества»! – отчеканил Залесьев. В напористости его, впрочем, сквозила неуверенность – ходатаи явно явились некстати.

Бероев недоверчиво повёл головой.

– Я как непосредственный начальник Микушева несу за него ответственность и хотел бы с ним переговорить, – попросил он. – Естественно, при следователе.

– Невозможно! – отказал Залесьев. – Ваш отличник боевой и политической подготовки вчера бежал из-под стражи!

Бероев перевёл взгляд на меня. Следом посмотрел тревожно и начальник отдела – всё это время он ждал подвоха.

Я протянул служебное удостоверение.

Залесьев вчитался. Не веря глазам, перечитал ещё раз.

Как я узнал позже, в этот медвежий угол даже из аппарата Иркутского УВД никто не заглядывал больше года. А тут перед ним сидит небритый очкарик в тельняшке, выглядывающей из-под свитера, в подшитых валенках и машет удостоверением подполковника из МВД СССР. Из самой Москвы!

Большой рот начальника отдела сам собой приоткрылся.

– У вас связь с УВД есть? – спросил я. Дождался заторможенного кивка. – Срочно дозвонитесь и попросите соединить меня с Шебардиным.

– То есть с заместителем начальника УВД?

– Именно… Ну, просыпайтесь же, капитан!

Телефон поднял помощник дежурного по УВД.

– Тут напротив… – осипшим голосом начал Залесьев. Перехватив трубку, я представился. Ещё через полминуты донёсся голос Шебардина.

– Здравствуйте, Пал Евгеньевич! Данилюк! Не потеряли меня?

– Так уж розыск собираемся объявить, – через силу отшутился он.

– Отставить розыск! Работаю по плану командировки. Вместе с начальником опергруппы охотуправления Бероевым проехались по браконьерским местам. Кстати, и вам пособили! Как раз сегодня задержали двух браконьеров.

– Просто браконьеров? – осторожно уточнил Павел Евгеньевич. – Или кто-то из должностных лиц?

– Не из первых лиц, – разгадал я вопрос. – Но браконьерство серьёзное. Уже, считайте, и дело готово для суда.

– Вот за это спасибо! – Шебардин воодушевился. То ли от того, что исчезнувший командировочный объявился, то ли оттого, что преступники оказались не из высокого начальства. – Вот это реальная помощь! Не просто справки собирать. А прямиком в осиное гнездо. Вот это по-нашему… Будем писать благодарность в МВД.

– У меня просьба, Пал Евгеньевич! Мы только добрались до райотдела. Предстоит много работы. Пожалуйста, подтвердите мою личность. А то, кажется, начальника отдела оторопь взяла.

Я вернул трубку Залесьеву.

– Да!.. Капитан милиции Залесьев!.. Так точно, товарищ полковник! Есть всяческое содействие и в полное распоряжение! Обеспечу! Слушаюсь.

Залесьев положил трубку.

– Первый заместитель начальника УВД просил вам передать, что будет на телефоне.

Не садясь, натянул китель. Придвинул блокнот:

– Какие будут приказания?

– Для начала – пригласите следователя с уголовным делом по Микушеву!

Залесьев потускнел. Поднял трубку:

– Цыпко с уголовным делом по Микушеву. Срочно!

– Там не всё просто, товарищ подполковник, – промямлил он.

– Давно вы здесь начальником? – поинтересовался я.

– Да, собственно… До меня был майор Борисевич. Умер с полгода от инфаркта. Я-то после Иркутской школы милиции. Сперва начальником группы участковых. До армии в леспромхозе. Они меня и в милицию рекомендовали.

– Большунов, конечно? – уточнил Бероев.

– Да. Прохор Матвеевич. Оказал доверие. А начальником – я сомневался. Но райком поддержал. И прокурор тоже. Вот осваиваюсь.

Из коридора под дробот каблучков донёсся хрипловатый женский голос:

– Чего ещё у него за срочность?! Может, бегунка нашли? Так я б его первая отхреначила!

Залесьев запунцовел. Дверь распахнулась:

– Серёж! Как хошь, не знаю, что с этим побегом делать. Влипли, похоже, по самое не балуй…

В кабинет ворвалась низенькая располневшая брюнетка в обтягивающих широкий зад брючках и на каблучках, делающих короткие ноги чуть выше. Но курносое личико её оставалось нерасплывшимся, напоминая о прежней привлекательности.

При виде незнакомцев она осеклась, положила перед хмурым начальником папку с отштампованной надписью «Уголовное дело №» и – выжидающе притихла.

– Следователь Цыпко, – холодно представил Залесьев. Передал папку мне.

По его знаку женщина осела на свободный стул.

Папку я пролистал за десяток минут – при общем молчании.

Собственно, десять минут понадобилось, чтоб перечитать уголовное дело дважды. Я всё-таки ожидал, что, если даже Микушев не соврал и обвинение в грабеже действительно высосано из пальца, следователь, уж конечно, позаботился обложиться кучей допросов, очных ставок, характеристик, чтоб придать фальсификации достоверность. В куцей папочке лежали коротенький протокол допроса подозреваемого по ст. 146 УК РСФСР, протокол задержания по статье 122 УПК и три заявления: от кладовщика и «граждан, потерпевших при нападении: Лапина, Жеребьева и Гущина».

– Так и что всё-таки собираетесь с этим делать? – полюбопытствовал я.

Цыпко посмотрела на начальника.

– Товарищ подполковник из МВД СССР, – представил меня Залесьев. – К нам прибыл с проверкой. По указанию руководства УВД.

Цыпко помертвела. Я не дал ей времени прийти в себя.

– Почему бежавший Микушев даже не объявлен в розыск? В УВД, конечно, тоже не сообщили?

– Надеялись своими силами… По всем каналам проинформировали, – невнятно объяснился Залесьев.

– Тогда, – обратился я к следователю, – для начала объясните, где вы здесь усмотрели грабёж?.. Что такое вообще грабеж?.. Ну же.

Губы Цыпко оскорблённо поджались.

– Товарищ подполковник! Я Высшую следственную школу заканчивала.

– Тем более.

– Ну, это открытое похищение имущества, – через силу выдавила она.

– Похищение. То есть корыстное деяние. А корысти-то как раз нет. Дрова семейством Микушевых были оплачены. А значит, нет ни кражи, ни грабежа. Ни, боже упаси, разбоя.

– Оплатила жена. И – оформлено было на её имя. А он даже без доверенности. Так кто угодно…

– Самое большее, что можно натянуть, – это самоуправство. Да и то разве что административное…

Оба – и начальник отделения, и следователь – сидели не поднимая глаз. Бероев следил за происходящим с огромным интересом.

– Прокурор района в курсе? – обратился я к Залесьеву.

Тот неохотно кивнул.

– И готов дать санкцию на арест?

– Да не хотела я его арестовывать! – вспылила Цыпко. – Так, поучить.

Я удивился:

– Для чего ж тогда задерживали?

Цыпко зыркнула на начальника.

Я тяжко вздохнул:

– Ребята! Вы понимаете, конечно, что оба под плахой. Следователя самого хоть сейчас можно сажать за фальсификацию и незаконное задержание.

– Я считала, что это грабёж, – упрямо возразила Цыпко.

– Начальника отдела – рядышком. За головотяпство, результат которого – побег из-под стражи. Вы крепко вляпались!

– Прикажете писать рапорт на увольнение? – Совершенно убитый Залесьев потянулся к чистому листу бумаги.

– Успеется, – остановил его я. – Конечно, ответить за это безобразие придётся. Хотя есть для вас вариант, который смягчит последствия. Но сначала хочу услышать: по чьему указанию или наущению додумались возбудить уголовное дело?

Цыпко вновь зло скосилась на начальника.

– Ладно, чего там? – безысходно произнёс Залесьев. – Указание возбудить дело дал я.

– Ну а вам? – сделал я поторапливающий жест.

Залесьев замялся.

– Да какая разница, кто просил! – выкрикнула в сердцах Цыпко. – Он, если хотите знать, не только прокуратуру – всех достал. Весь район, если хотите знать, стонет! Если хотите знать, свет такой зануды не видывал. А уж мы, в милиции, натерпелись!.. Прихватит кого-то в тайге с ружьём – и давай состав преступления накручивать! Да какой мужик в чащу без ружья пойдёт! Ну если уж такой принципиальностью замученный, оформи акт по незаконной охоте – и гуляй себе! Нет, ему уголовное дело подавай. Сутками заявления носит, темя пилит! А там всех дел на три рубля штрафа.

– И вы всем миром решили поучить! На три года тюрьмы.

– Да какая тюрьма! – Цыпко всхлипнула. Глаза увлажнились. Но от плача удержалась. – Мозги вправить, да! Чтоб дошло, что не только о других можно ноги вытирать!.. А этот на допросе вместо чтоб покаяться, измываться начал. Следователь ему за клоуна! Потому и не удержалась, кинула в камеру, на нары. Чтоб, если башка бетонная, пусть жопа крепче ржавый гвоздь прочувствует. А после всё равно хотела выпустить и прекратить на товарищеский суд! Сынкой клянусь, арестовывать даже не думала! Ну не вовсе ж мы злодеи! Сегодня наутро и выпустила бы под подписку. Кто ж знал, что эта скотина сбежит?

Она удержалась от плача. Но по увлажнившемуся лицу поползли ручейки косметики.

Мы с Бероевым переглянулись. Обоим стал ясен смысл задуманной многоходовки. Главное тут было, что дело прекращается с признанием вины Микушева. После этого пишется представление в облохотуправление о совершенном тяжком преступлении. И управлению не остаётся иного, как уволить несговорчивого охотинспектора с работы.

– Нашими руками, значит… – буркнул Бероев.

– Поступаем так, – констатировал я. – Следователь немедленно выносит постановление о прекращении уголовного дела за отсутствием состава преступления. Вы оба передаёте мне по рапорту на имя начальника УВД об обстоятельствах возбуждения уголовного дела и задержания. С райпрокурором сами после объяснитесь. Но, на вашу удачу… – Я не удержался от эффектной паузы. – Беглеца мы с Олегом Павловичем уже обнаружили!

Залесьев и Цыпко одновременно вскинули ошеломлённые лица.

– Потому про побег разрешаю не упоминать. Микушев завтра сам вернётся в посёлок. Все мероприятия по розыску необходимо срочно отменить. И предупредить всех, кто задействован.

Большой рот Залесьева раздвинулся в улыбке. Кажется, даже веснушки на его лице расцвели радостными солнышками. Главная ответственность начальника РОВД – в побеге из-под стражи. А раз побега нет, то и угроза увольнения миновала. За всё остальное – отвечать следователю.

Оба принялись подниматься. Залесьев – в нетерпении. Цыпко – тяжко навалившись на стол.

Бероев напоминающе постучал по своему баулу.

– И ещё… – жестом я осадил обоих. – Есть ощущение, что вам не хватает работы!

– Это мне-то! – с прежним напором вскинулась Цыпко. Хваткая, боевитая натура брала своё. – Да у меня хренова туча дел! Сказать, сколько всего в производстве? По дорожному со смертельным исходом арестантский срок просрочен! Если завтра не получу санкцию, таких звездюлей наполучаю, что и без побега на выход пойду! Да ещё обвинительные по двум хулиганкам!

– Валентина! – осадил её начальник.

– Так х… ли тут… Ездят, учат кто ни попадя! А сами живых дел в руках не держали. Если такие умные, придумали б, как нагрузку снизить!

Слёз как не было. Ручейки косметики застыли пересохшими руслами.

Мне даже жаль стало разбитную, мужиковатую, но отважную по-своему бабу – не каждый решится так дерзить человеку, от которого зависит твоя судьба.

Впрочем, она ещё не догадывается, что едва-едва отхлебнула из чаши неприятностей.

– Так вот я вам ещё одно дело подброшу! – Я принял от Бероева пачку документов. – Утром мы с начальником опергруппы охотуправления задержали двух браконьеров, охотившихся в ночное время на транспорте. В этих материалах фактически готовое уголовное дело. Как говорится, упаковывай – и в суд.

– Олег Павлович, – попросил я, – посмотрите, как там задержанные. Если Глазычев протрезвел, приведите прямо сюда.

Бероев, кивнув, поднялся. Прежде чем выйти, обернулся.

Цыпко, разом поблекшая, покачивалась взад-вперёд. Залесьев озадаченно оглаживал вихры.

Я передвинул материалы следователю.

– Вроде солидная должность. Инженер-технолог леспромхоза – и без лицензии, ночью, на тракторе!.. Лосиха с лосёнком, изюбр. Да ещё несовершеннолетнего вовлёк.

– Это ещё откуда?! – вскинулась Цыпко.

– С его слов, сын чиновника из Москвы. В общем, на этот раз, в отличие от Микушева, у вас все основания для ареста.

– Убью! – простонала Цыпко.

– Валентина! – окрикнул Залесьев.

– Да что там? Сам, что ль, не видишь, что они всё знают?

В сопровождении Бероева вошёл помятый, протрезвевший Глазычев. Его знобило.

– Считай, из вытрезвителя. Скит-то выстудило. – Бероев усмехнулся. – Пацана в дежурную часть отдал. Его там горячим чаем отпаивают.

Глазычев неловко кивнул. По знаку Залесьева опустился на краешек стула. Не зная, как держаться, принялся зыркать на Цыпко. Но та, налитая злобой, сжав кулачки, уткнулась в стол.

Молчание затянулось. Сгустилось. Запахло грозой.

– Ты что за лапшу мне на уши навешал, гадёныш?! – едва слышно просипела Цыпко. – Это называется в техцентр за цепями послали?!

Она принялась шарить вокруг. Нащупала ногой швабру, схватила, подскочила к оробевшему Глазычеву. И – гроза разразилась. Не примеряясь – справа-слева – принялась хлестать доставленного, выцеливая по голове.

Высоченный Глазычев вскочил и защищался, выставив руку:

– Валечка, прости… Не мог я отказать! Сама знаешь!

– Кто на карачках ползал, что в последний раз! Всё лебезишь, угождаешь? – Обозлённая, что не может достать до головы, Цыпко впала в буйство и принялась тыкать острым концом швабры в пах. – Говнюк! Шестёрка директорская!

Залесьев с трудом втиснулся меж ними.

Но и тогда Цыпко продолжала наскакивать, так что пару раз деревяшкой перепало начальнику отдела. Лишь когда Залесьев ойкнул от боли, она чуть остыла.

– Долебезился, вонючка, до тюрьмы. Думаешь, опять прикрою?! На, выкуси! – Мужским жестом она хлестнула ладонью одной руки по сгибу другой. – По мне, всю бы вашу ораву во главе с Большуновым в одну помойку выкинуть, воздух бы в районе чище стал. Вот уж воистину паучило! Всех под себя подмял!.. Ты знаешь, кто это?! – ткнула она в мою сторону.

– Знаю! – подавленно признал сожитель.

– Вот потому и сядешь прямо сегодня, гондон! А я буду приводить малóго на свидание с папашей непутёвым и плясать от радости, что избавилась! Опаньки!

К общей оторопи, следователь Цыпко пустилась в перепляс. Каблук подломился. Едва не упав, плюхнулась на прежнее место.

– Господи! Да что ж это за день такой невдалый!

Она всё-таки разрыдалась.

Глазычев поднялся, подошёл к сожительнице, с опаской огладил по плечу:

– Валюш! Ну, будет! Ну и посадят. Чего за русский мужик без тюрьмы? И ты отдохнёшь.

– Вот и видать, что дурень! – без прежней злобы отругнулась Валентина.

Мы с Бероевым переглянулись.

– Присядьте-ка рядком, благоверные, – и поговорим ладком! – Я показал Глазычеву на стул подле сожительницы. – И слушайте меня, оба два. Вариантов как раз ровно два. Оба для вас плохие. Но один хуже другого. Первый: я увожу Глазычева в Иркутск. Дело возбудит УВД, тут же арестует. Показательный судебный процесс с освещением в прессе. Полагаю, года три реальной отсидки.

Второй. Уголовное дело остаётся в районе. Очевидно, избирается подписка о невыезде. Вполне возможно, райсуд учтёт ходатайства, положительные характеристики, полное признание, раскаяние и ограничится условным наказанием.

Сожители обнадёженно переглянулись.

– И – что для этого надо? – выдавила Валентина.

– А как раз полное раскаяние. Качугский район давно превратился в браконьерский рассадник. УВД и управлению охоты нужна детальная информация об организации групповых браконьерств в вашей зоне. Вы как постоянный участник её знаете.

Глазычев помертвел.

– Да вы хоть представляете, кто в таких охотах участвовал?!

Я ждал. Вновь взвилась Цыпко:

– А что с ним будет, если он их сдаст, тоже представляете?! Вы-то – приехал – уехал!..

– Зато знаю, что будет, если не сдаст. В следующий раз Качуг увидит после колонии.

Цыпко, закусив губу, ломала ногти о собственную ладонь. Глазычев, будто росой, покрылся испариной. Затаился перепуганный Залесьев.

– А нельзя чуть иначе? – деликатно включился Бероев. – Информация передаётся мне. Я её обрабатываю, собираю доказательства, свидетельства. Без огласки. А уж когда будет готово для суда…

– Слушайте! – вскричал Глазычев. – Давайте я их лучше вам живьём сдам! Возьмёте с поличным – так они сами друг друга позакладывают.

Я ещё переваривал услышанное, а «быстрый разумом» Бероев уже выложил на стол карту:

– Где?

– Марусинский заповедник. Вот здесь. – Глазычев ткнул точку на карте. – Загонная охота. Сам Большунов со своими. Потом… – Он нерешительно скосился на жену. Та кивнула.

– Голубович, замминистра, само собой. Под него и затевается. И будто ещё кто-то из областных шишкарей должен подъехать. После охоты едут в гостевой домик… Знаете, возле Замотьева? – Бероев подтверждающе кивнул. – Будут какой-то новый контракт с финнами обсуждать. Мне потому и сына сбагрили, чтоб не мешался.

– Стало быть, правильно мы рассчитали! – не сдержал торжества Бероев. – Даже по месту один к одному сошлось. Когда пойдут?

– Почему пойдут? Ещё затемно должны были уйти.

– Что ты врёшь?! В пятницу! Завтра! – поправил Бероев – с опаской.

– Да нет же. – Глазычев растерялся. – Правда, действительно думали на пятницу. Но, оказалось, Голубович должен обязательно улетать в субботу. У них в воскресенье что-то в Совмине… Мне Лапа потому и трактор отдал, что они на лошадях по Лене пошли.

Бероев распрямился – рывком, будто выкидной нож.

– Там же Репнин с группой! – выдохнул он. – Да ещё Микушева как на грех к ним послал… Вы в леспромхоз о побеге сообщили? – обратился он к Залесьеву.

Тот кивнул:

– А как же! Первым делом. Лично – Прох… Директору…Чтоб во все отделения… Думаете, могут не подчиниться?

– А когда они подчинялись-то?! – Бероев бросился к выходу.

– Я с тобой! Дождись в машине! – успел крикнуть я.

Все оставшиеся, повскакав, смотрели на представителя МВД. Времени на инструктаж не было. Ткнул в сторону Цыпко.

– Вам! Немедленно – готовить все постановления, о которых договорились. Из отдела не уходить. Если доставим браконьеров, работы на всю ночь хватит!

– А я, товарищ подполковник! – опередил меня Залесьев. – Беру пару милиционеров; заскочу в райбольницу, прихватим – мало ли что – врача – и следом! Дежурной части поручу обзвонить по отмене розыска.

– Да!.. – Я судорожно соображал, что упущено. – Рацию мне пулей. Чтоб связь между машинами была!

– Не работает запасная! – повинился Залесьев. – И так-то слабосильные. Мы уж и в ремонт…

Я сорвал со стула дублёнку. В дверях спохватился:

– Вот что! Прежде чем уезжать, дозвонитесь Шебардину! Доложите обстановку. Особо – для сведения: предполагаемых вожаков группы – поимённо! А уж после этого…

– Пулей за вами рванём, товарищ подполковник! – расслышал я, уже выскакивая.

Честно сказать, в эту минуту мне было хорошо: будто вернулся во времена оперативной юности.

ГАЗ-66 парил у крыльца.

– Копаешься! – прикрикнул Бероев.

Когда мы летели по байкальскому льду – то было ралли. Теперь довелось поучаствовать в гонке по пересечённой местности.

Бероев рвался по таёжным дорогам и тропам, перемалывая сучья и ветки. Из-под колёс летели разметённые сугробы вперемежку с камнями. На ямах, пригорках он не притормаживал. Наоборот, добавлял скорость и перелетал.

На особо крупном бугре нас подбросило, после чего тяжеленный ГАЗон всеми колёсами бухнулся о слежалый наст, рискуя выскочить из собственного шасси.

– Не подведи, Савраска! – Бероев огладил приборную доску, будто лошадиную гриву потрепал.

Я ощупал клацнувшую челюсть:

– А если подведёт?

– Пёхом побегу!

На лице Бероева играли желваки.

– Стратег хренов! – выдохнул он с ненавистью. – Маршал Победы выискался! Рассчитал он! Обозначил! Карту прилюдно подписал!.. Шнурки тебе гладить! В футбол у помоечки тряпичным мячиком постукивать! Гонору поднабрал. А вот ума, похоже, поубавилось. Не прощу, если что!

– Будет тебе, Олег Павлович! – попробовал успокоить его я. – Как можно угадать, что всё сдвинут, потому что в воскресенье совещание в Совмине? Да и потом – окстись: не станет же директор крупнейшего предприятия, и тем более министерский чин, пулять при задержании? Им проще на мировую пойти. А после через свои каналы всё уладить.

– Им-то проще, – процедил сквозь зубы Бероев. – Знаешь, кто такой Лапа?

– Сам говорил: судимый, бывший егерь.

– Ни хрена ты не знаешь! Это!.. Безразмерная натура! – Бероев развёл руки. – Гуляйполе! Вот тут у него зло, а в этом кармане добро. Сам не знает, когда в какой карман руку сунет! Такие на войне – или в штрафбат, или – Героя! А тут Микушев – такой же неуступчивый. Только – законник. А главное, получилось, что Микушев у Лапы сожительницу увёл. Вот тут меж ними намертво зацепилось! Была даже информация, что Лапа на пару с Жеребьевым на Егоршу в тайге засаду устраивали. И такой случай – в розыске, с оружием… Пальнёт не задумываясь.

– Это важная информация, – согласился я. – Но – не сейчас. Без команды Большунова…

– Эх, Сеня, ты, Сеня! Сразу видно, что не охотник. Начальство на номера поставят. И с нашей группой, если что, сперва столкнутся загонщики… А кто их ведёт?.. То-то!

Он вновь налёг на руль. Дорога меж тем выровнялась. Тряска прекратилась. Я скосился. Мой спутник, вцепившись в руль, стриг глазами трассу. («Да, таёжные ребята друг друга стóят. Репнин. Микушев. Большунов. Лапин. Бероев. Все несхожие, и каждый – вещь в себе. Безразмерный край. Безразмерные души»). В тёплой кабине я сомлел и незаметно задремал.

Проснулся оттого, что хлопнула дверца машины. Мы стояли у двухэтажного здания с освещёнными окнами на первом этаже. Вернулся Бероев.

– Мы в заповеднике, возле администрации, – коротко объяснился он. – Утром Репнин с группой пошли отсюда в егерский обход. По времени – если наткнулись на браконьеров, то уж несколько часов прошло. В этом случае нет другого пути, как доставить задержанных в администрацию. А если не встретили, тоже по времени должны были вернуться. Но вот какая штуковина – никого нет.

Голос его был полон тревоги.

– Ещё звонили из Качугской милиции. Опергруппа едет следом за нами. Заодно санитарную машину прихватили. И – кажется, твой дружок Шебардин грозился подъехать. Должно быть, ты ему покоя не даёшь. Не знаю, правда, когда он планирует добраться. От Иркутска пылить да пылить… Чтоб Жора Репнин вовремя не вернулся! – перебил он сам себя. – Да не бывало такого! Слушай! Давай попробуем навстречу! Тут две основные дороги. Через кряж и понизу. Едем по нижней. Если что, я передал, чтоб милиция для страховки по кряжу пошла! Авось не разминёмся!

Мы тронулись по территории заповедника. Только-только начало смеркаться. Я удивленно глянул на часы. Столько событий наслоилось! А меж тем – давно ли, кажется, выехали из зимовья.

Включили подфарники. Боясь проглядеть, Бероев то ли ехал, то ли крался. То и дело останавливался, вылезал, слушал.

Дорога в этом месте шла серпантином: витками и вверх-вниз. Справа от нас, то задираясь, то приспускаясь, тянулся заснеженный горный кряж.

Перед очередным спуском Бероев остановился. Мы оказались среди диковинных лиственниц с перекрученными стволами и корнями, вздыбившимися из земли в человеческий рост.

Я невольно засмотрелся на сказочное лукоморье.

– Гордость заповедника, – вскользь пояснил Бероев. – Ветра здесь гуляют безудержно, а почва песчаная. Вот и вьют из стволов канаты. Похожие разве что на Скальных пирамидах найдёшь.

Спустя время, при очередной остановке, я подался вперёд: почудились впереди какие-то шумы.

– И я услышал! – подтвердил Бероев. – «Тозовку» на всякий случай держи наготове!

Мы подошли к ельнику. Выглянули. Далеко внизу навстречу нам, но по параллельной, отгороженной хребтом дороге тащились полные людей сани, запряжённые двумя лошадьми. А метрах в пяти следом на коне, склонившись к холке, покачивался всадник. Казалось, он дремлет. Загадочная процессия как раз начала подниматься на кряж. Ещё минута, и они исчезнут из вида.

Бероев, у которого всё всегда было под рукой, подкрутил бинокль.

– Микушев! – выдохнул он. – А где же Репнин?!

Перевёл бинокль на сани.

– Большунов! С ним… Этого не знаю, – забормотал он. – Должно быть, как раз Голубович. За кучера – Петя-бурят. Лапин, Жеребьев. Да ещё и Гущин. Вся главная опричнина! Что-то затевают.

Я отобрал бинокль. В санях и впрямь царило оживление. Переговаривались, ожесточённо размахивали руками, оборотясь к всаднику. А тот, безучастный к происходящему, просто лёг на холку и, казалось, вот-вот сползёт с коня, круп которого был обвешан оружием. Теперь и я при приближении разглядел Микушева. В правой руке он зажал ремень карабина. Вокруг левой была обмотана вожжа, тянувшаяся от саней.

– Не ранен ли? – усомнился я.

Бероев подтверждающе кивнул:

– Он их конвоирует. Видишь, конь оружием обвешан?

– Да он едва в седле держится! – Я всполошился. – А если на вершине свалится? Там же, погляди, откос метров с десять и валуны внизу.

– Этого и ждут. Сам не упадёт, так помогут.

– Так чего время теряем?! Рвём в объезд на верхнюю дорогу!

Я бросился к машине.

– Опоздаем! Они будут наверху раньше, – удержал меня Бероев. Он закинул за спину карабин, подбежал к подножию кряжа. Примерился и принялся карабкаться по крутому уступу. Я вгорячах кинулся следом. Через два-три метра, оступившись и ободрав пальцы, сполз вниз. Забегал, едва не плача от бессилия.

Галаджев оглянулся.

– В обход давай, по распадку! – крикнул он.

Я побежал. У поворота оглянулся. Пятидесятилетний мужик с карабином за спиной, цепляясь за чахлый кустарник в расщелинах, упрямо карабкался по крутому, каменистому склону. Сорвись – и хорошо, если отделаешься переломанными костями.

Обегать пришлось долго. Когда, описав круг, я выскочил на горную дорогу с другой стороны кряжа, Бероев как раз вскарабкался на вершину. Сняв карабин, выстрелил в воздух. Держа оружие наперевес, принялся спускаться навстречу процессии.

– Оставаться на местах! Милиция и опергруппа охотуправления! – расслышал я.

С трудом отдышавшись, припустил следом.

Догнал я своего спутника как раз у саней.

Испуганный возница-бурят. Пятеро со смятенными лицами. Среди них насупленный, бурый от прилива крови Большунов. Рядом – холёный мужчина с подрагивающим округлым лицом бессмысленно тёр в побелевших пальцах золочёные очочки. Трое других сбились волками в загоне.

– Сзади милицейская опергруппа! – предупредил я на всякий случай и поспешил за Бероевым к Микушеву.

Егорша, обмякший, лежал на холке. Карабин волочился по снегу. Рукав армяка набух кровью. Бероев осторожно потрогал всадника.

– Не сметь! На место! – Микушев встрепенулся, потянулся к карабину. Узнал Бероева. Губы его задрожали:

– Палыч! Они Жорку убили! Я их добыл, Палыч!

Он начал сползать с лошади. Я подхватил. Усадил.

Следом за Бероевым подбежал к саням. Браконьеры угрюмо раздвинулись. Перед нами, прикрытое соломой, лежало окоченевшее тело Репнина, – пуля, вошедшая в спину, убила старого охотинспектора наповал.

Сверху донёсся вой милицейской сирены.

Микушева перенесли в санитарную машину. Через десяток минут вылез врач.

– Всё с вашим коллегой в порядке, – успокоил он Бероева. – Даже кость не задета. Если б сразу перевязали, вообще б огурец. А так… Крови много потерял. Отвезём в больницу на день-другой. А после недельку на бульончике.

Реконструкция событий в Магданском заказнике – по материалам уголовного дела

Два тёзки – начальник отдела областного управления охотничьего хозяйства Георгий Репнин и охотинспектор Егор Микушев – вышли в егерский обход поутру. Хоть и не слишком рано. Торопиться было некуда.

Задача виделась хорошо знакомой. По оперативным данным Бероева, назавтра на территории заповедника ожидался массовый браконьерский рейд, и предстояло внимательно осмотреть местность. Угадать урочище, которое выберут браконьеры. Прикинуть места засад, направления отходов.

Принимая во внимание многочисленность браконьеров, к вечеру предполагалось сколотить внушительную группу.

А пока – пушистый снежок, смягчивший мороз. Даже ветер утих. Охотинспекторы шли беззаботно, будто прогуливались.

По левую руку открылась тополиная рощица из рослых красавцев.

Микушев восхищённо присвистнул.

– Неужто до сих пор не видел? – удивился Репнин. – Это ты ещё на Соболиных озёрах не бывал. Там есть хребет Хабар– Дабан. Вот на нём тополя – не тополя. Тополища! Могучие, высоченные, будто секвойи. Ничего, побываешь! Какие твои годы.

Из-за деревьев выглянуло солнце.

– Опять! – Репнин прикрыл лицо рукавицей. – Не могу на свет глядеть. Какая-то инфекция в глазах. И – на тебе – каждый раз солнечные очки забываю.

Он проморгался. Шутливо подтолкнул плечом спутника.

– Будет самоедствовать, тёзка. Гляди, какой день!

– Без тебя знаю какой! Второй день побега, – огрызнулся Микушев. – Надо было мне сразу в Иркутск под арест когти рвать!

– Арест от тебя и так не уйдёт.

Микушев горько усмехнулся. Репнин нахмурился.

– Тебе Палыч велел в заповедник идти? Вот и пришёл. Палыч зря ничего не делает. Мента московского в тайгу не просто так затащил. Может, они там, в раймилиции, твоё дело заново с головы на ноги перевернут. А нет, так до Иркутска тебя всегда доставим. И там, даже если в тюрьму, один не останешься! Будем хлопотать. Своих не бросаем!

– Да всё равно обидно! Ни за что ни про что в каталажку. – Микушев заново вскипел. – Ведь у всех на глазах. И хоть бы одна зараза в защиту вступилась. Даже кладовщик. Сам же показал, где брать. И – вдруг на попятный… Потому что холуи кругом!

– Вот это и есть твоя главная беда, что все у тебя без разбору заразы да холуи! Это надо ухитриться – целый район против себя настроил!

– И ты туда же! Ты у меня хоть один акт, любое постановление незаконное видел? Оговор чтоб с моей стороны. Вот хоть одно!

– Да при чём тут? – с досадой оборвал Репнин. – Гибкости в тебе нет!

– Гибкости?! – Микушев зловеще захохотал. – Я тебе что, Лапа какой? Вот у того егерская гибкость была. На каждое нарушение своя такса. За это пятерик отстегни, за это десяточку! Всё по ранжиру! Так хотите?!

– Не блажи, не на паперти! – осёк Репнин с жёсткостью, которая изредка проступала в этом добродушном человеке.

Микушев опасливо скосился.

– Люди – не оловянные солдатики, а ты сам не каменная свая. Возьми хоть эвенков или бурят. Эти с ружья семью зимой кормят.

– Так что ж теперь?!

– Гибче, говорю! Ведь объективно им самим большуновская орда поперёк горла. Так он на пару километров зашёл в тайгу, косулю взял. А когда кругом зверя побили, распугали, десятками километров махай – не найдёшь. Вот и привлекай их на свою сторону. Где-то с лицензией помочь, где-то ещё чем. Вдумайся, дура, почему за того же Бероева всё таёжное Прибайкалье стоит, а за тебя никто не вступился. Учишь тебя, учишь!

– Ладно! В тюрьме доучат, – буркнул Микушев.

Оба замерли. С боковой тропы в распадок тянулись подзаметённые следы саней и лошадиных копыт.

– Сани гружёные, трое верхами, – с ходу определил Репнин.

– Четверо. – Мякишев показал ещё на один след, чуть в стороне. И на пустую чекушку – рядом.

Переглянулись озабоченно. Стало ясно: браконьеры, которых ждали назавтра, уже в заповеднике. И было их где-то с десяток.

Микушев напружинился – в ожидании команды.

Обоим приходилось сталкиваться с вооружёнными пьяными группами, для которых «закон – тайга». Не раз в таких случаях браконьеры шли на таран, сметая хилый егерский заслон. А тут – двое пеших против пьяной оравы.

– Упустим – следующего случая, может, год ждать придётся, – напомнил Микушев.

– Ещё чего – упускать! – Репнину даже мысль такая в голову не приходила. Думал он совсем о другом. – Вот что, Егорша! Дуй в администрацию. Про твой побег весь район знает, так что высовываться тебе нельзя. Найдёшь людей – вернёшься. А я пока послежу.

– Как же! Уйду я – держи карман, – схамил Микушев. – Пока туда-обратно… Да и кто сегодня в администрации? Девок с бухгалтерии поднимать?

Из распадка раздался выстрел. Другой. Донеслись зычные крики загонщиков.

– В лощине! На «номера» гонят! – определил Репнин. Стянул карабин. Шагнул на тропинку.

– Через балку быстрей выйдет! – подсказал Микушев.

Разойдясь на пару десятков метров, они побежали к поросшей кустами пади.

– Сразу не выскакивай! У кустарника затихни! Раздвинем – приглядимся, – предупредил Репнин.

Но когда до кустов оставалось совсем близко, оттуда вдруг выскочил Лапин с одностволкой наперевес.

Зыркнул на Микушева.

– Ты! – сладко произнёс он. – На ловца и зверь!..

Не целясь, выстрелил.

Микушеву ожгло плечо. Лапин принялся перезаряжать.

– Не стрелять! – к ним бежал Репнин. – Я начальник отдела охотуправления. Приказываю бросить оружие!

Он выстрелил поверх головы Лапина. Выпустив ружьё, тот зигзагом юркнул в кусты. Репнин добежал до Микушева.

– Как ты? Дай перевяжу!

– На каждую царапину время тратить! – Микушев подобрал карабин, ружьё Лапина. Азартно мотнул подбородком в сторону громких голосов. – Ну, смело мы в бой пойдём?!

Репнин улыбнулся ободряюще. Из кустарника, с другой стороны, раздался новый выстрел. Репнин качнулся, удивлённый, и рухнул лицом на снег. Микушев, не целясь, выстрелил на звук.

Опустился на колени над товарищем. Пуля, пущенная в спину, раздробила позвоночник. Перевернул. Широко открытые глаза смотрели на солнце. Старый охотовед больше не щурился. Мёртвые света не боятся.

Не веря, Микушев провёл по лицу пальцем, бессмысленно счищая первые снежинки.

– А-а! – заорал он в бешенстве. Подхватив карабин, ломанулся через кустарник.

В балке, возле запряжённых саней, сгрудились пятеро. На санях сидел Большунов. Рядом – тыча пальцем в кусты, что-то энергично говорил Лапин. Подле прикрывал шапкой кровоточащее ухо Жеребьев.

При виде охотинспектора с карабином наперевес Большунов грузно поднялся.

– Ты – беглый! – веско произнёс он. – Мы тебя разыскивали и теперь задерживаем!

Микушев, к испугу всех, засмеялся.

– Ой ли! – не поверил он. – Вы браконьеры! И убийцы! Только что убили человека! Товарища моего при исполнении убили! А вот давайте в игру сыграем! – Он осклабился. Повёл карабином, предупреждая попытку поднять оружие. – Называется – «О, счастливчик!». Вас, гляжу, пятеро. У меня в магазине и стволе четыре патрона. Разыграем, кому повезёт?.. Мне, беглому, по хрену метель! Ну! Оружие на снег! Или – начинаю отсчёт!

– А вот и первенький! – Он навёл карабин на побелевшего Жеребьева. – В спину ты, конечно, стрелял? Ты! Ты всюду в спину!

В горле Микушева клокотнуло. Палец на спусковом крючке забегал.

Жеребьев судорожно отбросил обрез одностволки со вкладышем от ППШ. Зачем-то показал пустые ладони.

Микушев широко осклабился – доказательство убийства лежало перед ним на снегу.

– Крыша пошла, – выдавил из себя Лапин.

Что взять с сумасшедшего? Следом побросали оружие остальные.

– Теперь шапки долой по покойному – и в сани! – потребовал Микушев.

Лапин и Жеребьев вопросительно скосились на пунцового Большунова.

– Послушай, Микушев! – выдавил из себя тот. – Никто не хотел… Это недоразумение. И вообще…

– Недоразумение! Вот это так съюморил!.. – Микушев показал большой палец. – Живо в сани! А то я до шуток нынче сам не свой! – Он показал на палец, нервно поигрывающий курком. – Вот всё решаю: может, лучше вас, паскуд, в самом деле перестрелять! И государству хлопот меньше.

Большунов нехотя опустился на солому, рядом, с краешку, притулились Лапин с Жеребьевым.

– Где остальные? – Микушев повел головой на осёдланных коней.

– Ищи-свищи! – хмыкнул Лапа. – Считай, не было никого больше.

– Разбежались! – смекнул Микушев. Подозвал струхнувшего бурята. Под его надзором тот принялся навешивать изъятое оружие на лошадиную холку.

– Прохор Матвеевич! – Лапа незаметно потеребил директорский рукав.

– Зачем убили, дурачьё! – процедил тот. Зыркнул на Жеребьева. – Ты?

– Я в Микушку целил!

– Да что теперь! – Лапа подсел поближе. – Теперь только решать!

Он скосился на отвлекшегося Микушева, прижался губами к директорскому уху. – Прохор Матвеевич! Его кончить надо!

– Да ты!.. Дурень! – вспылил Большунов. – С кем говоришь? Убийцу нашёл!

– Ты, может, и нет. А вот мы с Жеребой… Если что, нас под вышку подведут! А под вышкой – не обессудь – любой заговорит! Убийство не убийство. Но грехов на тебе – сам знаешь!

– Не пугай – пуганый!.. Да и народ!..

– Так уж разъехались все. Мы – последние! – горячо зашептал соблазнитель. – Петька-бурят! В глубинку его куда подальше переправишь, деньжат на новый дом кинешь, – вовек пасть не откроет… Их же двое всего было! Одного – хошь не хошь – уж нет. А Микуш – вглядись, кровища набухла. К тому ж – беглый! Мы с Жеребой на рывок навалимся. Финка-то в сапоге. Коснись чего, ты, как всегда, стороной!

Большунов потряс большой головой:

– Ой, связался с олухами!

– Ну же!.. Твоё слово! – поторопил Лапа.

– А сможете, чтоб чисто?

– Люди! Не стрелять! – донёсся пьяненький голос меж деревьев. – Не стрелять, люди! Это не лось, не кабан! Это к вам идёт обмороженный Александр Михайлович Голубович! Не стрелять!

В падь вышел розовощёкий мужчина в узких золочёных очках, в добротном тулупе и богатой беличьей шапке. В меховых сапогах поверх стёганых брюк. С инкрустированной «вертикалкой» за спиной.

– Вот вы где! – протирая запотевшие очочки, он направился к саням.

– Этот-то откуда? – простонал Большунов. – Его ж давно увезти должны были.

– Стою, стою на «номере»! И никого. Аж закостенел! Скверно гостей принимаешь, Прохор Матвеевич! Бросили, как цуцика какого! Срочненько налей.

Он нацепил на место очки, проморгался. Увидел Большунова в санях среди нахохлившихся подсобников. Разглядел наведённый на себя карабин.

– Что это значит? – спросил он Микушева.

– Ты задержан, – сухо объяснился тот. – Как соучастник.

– Соучастник чего? – Мужчина удивлённо глянул на угрюмого Большунова. Тот отвёл глаза.

Мужчина сбледнел.

– Это ерунда. Чушь какая-то несусветная. Послушайте… Меня пригласили. Наверняка есть разрешение. Прохор Матвеевич, вы чего отмалчиваетесь?.. И потом, почему в таком тоне? На «ты»? Вы хоть понимаете, с кем разговариваете?! Я – заместитель министра…

– Был. А нынче ты – соучастник убийства, – равнодушно возразил Микушев. – Вон вишь?

Голубович в самом деле разглядел, наконец, недвижное припорошенное тело.

– Как же это? – пробормотал он.

Микушев стянул с его плеча карабин. Показал на лежащего Репнина:

– Познакомься. Это был Георгий Вадимович.

Перевел дуло на бурята:

– А это Петя, возница. Поступаешь в его распоряжение носильщиком. Вместе перенесёте Георгия Вадимовича в сани. Живо!

Подгоняюще ткнул в живот. Из Голубовича с шумом вышел воздух.

Погрузили тело Репнина, расселись вокруг.

Микушев на лошади, обвешанной оружием, и с карабином на груди, подъехал к саням.

– Попробуешь погнать – пуля в затылок твоя, – предупредил он бурята.

Процессия неспешно потянулась в сторону администрации заповедника.

Голубович с пузырящимися губами яростно набросился на Большунова.

– Как это прикажете понимать?! Как кутят в повозке!.. Во что вы вообще меня впутали? Браконьерство, труп какой-то. Это называется – хозяин тайги? Да меня через неделю должны министром назначить. И что по вашей милости теперь?

– Вам же сказано: теперь вы – соучастник убийства, – угрюмо ответил Большунов.

– Как это? – Голубович растерялся. – Вы что, это серьёзно?! Вы-то знаете, что я никого не убивал!

– Может, и не убивал, – вяло согласился Большунов. – А может, и… Кто-то стрелял в спину. Почему не вы?

– Да вы… с кем это? Шантажировать, что ли? – Голубович набрал воздуху.

– Отдохни, министр. На параше наговоришься, – оборвал Лапин. Как и остальные на санях, он не отводил взгляда от слабеющего, обвисшего на лошади конвоира. Ткнул локтем директора. Вновь припал к уху:

– Матвеич, самое время.

Дорога как раз начала подниматься вдоль обрывистого горного кряжа, на верхушке своей достигавшего десяти метров высоты. Подножие хребта было усыпано острыми валунами.

– Даже ножом не придётся. Чуть подтолкнуть и… – Лапин засопел. – Тут же вернулись. Коней, прочее похватали, следы замели – и врассыпную. Тела мы с Жеребой заныкаем. Да хоть в топи. Как не было. Замучаются искать!

– А этот? – Большунов скосился на московского гостя. Замминистра раскачивался, тихонько подвывая.

– После обломаешь! Его-то интерес тот же самый – не засветиться. Не замазан – и не замазан. Отвезёшь в аэропорт, – и к ночи вылезет в Москве! Ещё и благодарен тебе по гроб жизни будет! Верёвки из него вить станешь. А оставишь как есть, он тебя насчет левых поставок при первом допросе с потрохами сдаст. Глянь – от него уж вонь пошла! А это тебе не браконьерство, а девяносто третья прим! Хищение в особо крупных масштабах. Ещё неизвестно, кого из нас первым к вышке подтянут. Ну же, Матвеич! Чтоб локти после не кусать.

С верхушки кряжа раздался выстрел. По горной дороге навстречу процессии спускался Бероев. Будто в ответ, вдалеке завыла милицейская сирена.

Мы с Бероевым подошли попрощаться с Микушевым. Пожали руки. Собрались отойти.

– Ксанка-то воротилась? – спохватился вдруг Егорша. Вытянувшееся лицо Бероева его испугало.

– Ну, Ксанка из Братска! Она с ранья приехала. Потребовала, чтоб включили в егерский обход. И так и сяк отговаривали. Но упёртая – ни в какую! Жора, чтоб под ногами не путалась, отправил отдельно, к Хрустальным скалам. Осмотреть Паленовский хуторок у Песочной бухты. Прежде-то там эвенки из прилегающих деревень баловали. А нынче тихо. Но – мало ли? Она на лыжах пошла. Неужто до сих пор?!

Бероев быстро зашагал к брошенному ГАЗону. За эти два дня я настолько привык ходить по его следам, что, не спрашивая согласия, потрусил сзади.

– Доедем до администрации. Если не вернулась, придётся людей на розыск поднимать. Вот-вот завьюжит, – прикинул Бероев.

Он старался выглядеть спокойным. Но голос побулькивал.

Через несколько километров из ореховой рощицы, мимо которой проезжали, донёсся собачий лай. Мы остановились. Выскочили лайки. Следом из-за деревьев показалось несколько конных. Впереди на крепкой кабардинке ехал в своём треухе разрумянившийся Лёша Пёрышкин. У седла трепыхался кожаный мешок.

При виде знакомого ГАЗона замахал рукой.

– Палыч! Мы рыся взяли, – издалека похвастался довольный Лёша. – И не токо. Ещё, глянь, чего добыли. Хорошо, что состыкнулись! Ногу подвернула, дурёха. Еле брёдала.

На последней лошади восседала Ксана Бирюсинка. Увидев Бероева, пришпорила.

– Олежка! – забыв об осторожности, закричала она. Прямо с седла свалилась ему на руки, едва не повалив.

– Что с ногой? – спросил Бероев, строгостью тона напоминая Ксане, что они не одни.

– Да нога как нога. Пройдёт! Олежка! Я чужого едва не взяла! Выстрелила в воздух. А он на снегоходе стал уходить. Но там куда уходить? Справа-слева глухняк. Только на Хрустальные скалы. Думаю, в них-то тебя, субчик, всё равно зажму. Вышла на скалы – и никого. И как может быть? Не испарился же!

– С утра вертолёт Ми-2 лётал, – припомнил Пёрышкин. – Я ещё думаю – откуда. Потом гляжу, за горами пропал.

– Он ещё вот обронил.

Оксана залезла в карман. Передала Бероеву. Тот глянул. Переменился в лице.

Нахмурившись, достал карту.

– Покажи, где его увидела.

– За хуторком, – ткнула пальчиком Оксана. – Видный такой. Не похоже, чтоб браконьерить. Тогда зачем удирал? Только не разглядела. Далеко больно. Ещё туман поутру…

Бероев ухватил собственный нос. Потрепал, будто задался целью оторвать.

– Вот что, Лёша, – обратился он к Пёрышкину. – Сажай на лошадь Семёна Александровича. И вместе с Оксаной – до администрации. А мне тут кое-что проверить надо до темноты!.. Через часик буду!

Прежде чем кто-то из нас успел возразить, Бероев впрыгнул в кабину и – скрылся за поворотом.

– О! Ещё один. Только это, кажись, гаишный. – Пёрышкин показал на небо. Где-то в районе здания администрации заповедника опускался милицейский вертолёт.

Когда мы добрались до администрации, вертолёт стоял на поляне. С крыльца сбежал полковник Шебардин. Рыскнул глазами.

– Где Бероев?! – кинулся он ко мне.

– Должен скоро быть.

– Я опергруппу с собой прихватил и прокурорского следователя.

Здание на сей раз было ярко освещено. В кабинетах вовсю шли следственные действия.

Вернулся Бероев. Шебардин, пребывавший в нетерпении, настойчиво подхватил его под локоток, завёл в свободный кабинет. Кивком пригласил меня.

– Так что, на месте? – обратился он к Бероеву.

– Что именно? – тот отстранился.

Шебардин упруго прошёлся по кабинету.

– То, что неделю назад арестовали Фоминых, вам известно, конечно?

Дождался подтверждающего кивка.

– Но Фоминых не знал, где именно спрятано самородное золото. А то, что вчера арестован Ватута, тоже знаете?

– Я передал, с ваших слов, – вмешался я.

– Их поместили в одну камеру, – уточнил Шебардин.

Я встрепенулся, изумлённый:

– Чтоб подельников в одну камеру?

– Вроде по недогляду. – Шебардин подтверждающе усмехнулся. Волнуясь, хрустнул пальцами.

– То, что скажу, должно остаться меж нами. После ареста Фоминых завербовали. Ватута об этом, конечно, не знает. Зато Фоминых ему сказал, что самого его выпускают за недостатком улик. А значит, Ватута по логике должен сообщить другу, где золото. Просто чтоб тот отвёз его в Москву. Потому тот же вопрос, Олег Павлович, – на месте ли самородное золото, что вы с Ватутой перепрятали?! Вы ж понимаете, что без него мы не выйдем на прииск, а значит, цепочка левых поставок опять оборвётся.

– Почему я должен вам верить? – процедил Бероев.

– Да потому, что именно я больше всех рискую! Как говорится – пан или пропал! – в сердцах выкрикнул Шебардин. – Вы хотите освободить вашего друга? А можно опоздать так, что и освобождать будет некого. Генерал Кузьмак на два дня вызван в Москву. Вот эти два дня у нас в запасе. Можем прямо сейчас поднять опергруппу и лететь на Ангару. По экспертизе во ВНИИ геологоразведки есть договорённость. Но – нужны образцы. Ну же! Вертолёт под боком! В какую часть тайги летим?! Да поймите вы, упрямая башка, может, в эту минуту, пока время теряем, кто-то заветное золотишко как раз изымает.

– Уже пытались, – процедил Бероев. Мы оба – и я, и Шебардин – встрепенулись.

Бероев решился:

– Золото есть. И как раз неподалёку. Сегодня хотели вывезти на вертолёте. Чуть не успели. Девчонка – внештатный охотинспектор – в последний момент спугнула. Стала преследовать. Вот что обронили!

Он раскрыл ладонь. На ладони лежал наборный, из янтаря, мундштук. Мне доводилось видеть подобные штучные мундштуки, ножи, авторучки. Их изготовляют заключённые в колониях – для вертухаев.

Видел их, конечно, и Шебардин.

– Кузьмак-младший! – без тени сомнения рубанул он. – Начальник СИЗО-1. Туда как раз обоих – и Фоминых, и Ватуту – доставили. По Кузьмаку ещё два года назад оперативная информация «понизу» шла. И получается – срослось!

Требовательно глянул на Бероева:

– Олег Павлович! Вот при товарище обещаю: назначат начальником УВД – пробью тебя главой облприроднадзора. Хватит пацаном с ружьишком бегать. Иркутский край – вот масштаб по тебе! Бок о бок станем за экологию радеть!

На лесть Бероев не повёлся.

– Отдам только под гарантию! – объявил он. Откровенно, лоб в лоб, посмотрел на меня.

Шебардин, на удивление, обрадовался:

– Так и я этого хочу! Мне самому без московской поддержки никак – затопчут и следов не оставят!..Вы, Семён Александрович, – учёный – не учёный, – но в этой истории не посторонний. Фоминых и Ватуту арестовали как раз после вашего прилёта – из страха.

Он придвинул ко мне телефон.

Я набрал номер начальника методического отдела ГСУ.

– Доюморился, остряк-самоучка? – спросил я Тельнова. – Теперь будешь расхлёбывать. У меня рвёт трубку первый заместитель начальника УВД Павел Евгеньевич Шебардин. И похоже, после разговора с ним тебе придётся мчать по начальству.

Трубку Шебардин схватил обеими руками сразу. А я пошёл по кабинетам – не терпелось поучаствовать в допросах пойманных браконьеров.

Минут через сорок меня разыскал Шебардин – в накинутом тулупе.

– Москва дала добро! Немедленно вылетаю с опергруппой в Братск! – азартно объявил он. – Бероева забираю с собой. Чудный мужик, чудный!

От полноты чувств он потряс мою руку.

В искренность Пал Евгеньича отчего-то не верилось. На всякий случай придержал ладонь.

– Имейте в виду! Олег Павлович будет утверждён рецензентом по пособию. А ближе к осени пригласим его основным докладчиком на совместную конференцию МВД и Главохоты. Так что – берегите его.

– А то! Такого-то человека! – заверил Шебардин на ходу.

Я собрался проститься с Бероевым. Но не успел: когда, накинув дублёнку, выскочил из здания, вертолёт уже взлетал.

На другой день я вернулся в Иркутск. За оставшееся время предстояло подбить итоги командировки.

Перед самым отъездом в аэропорт в номере меня застал звонок Тельнова.

– Здравствуйте, Сванадзе! – ехидно произнёс Игорь. – Докладываю: с вашей лёгкой руки завтра с утра в Иркутск вылетает комплексная милицейско-прокурорская бригада. Куда и меня, бедолагу, втиснули. Говорят – инициатива наказуема. Так что за кефир вам отдельное спасибо!

– Себя благодари, – буркнул я.

Бероева до отъезда я так и не увидел. А по возвращении был откомандирован в составе аналитической группы в Тамбов – количество укрытых от учёта преступлений в области на порядок превысило среднестатическую норму.

Бывая в министерстве, узнавал вскользь о событиях в Иркутске. Новое расследование оказалось по последствиям разрушительнее первого. Массовые отставки в УВД. Массовые посадки среди партхозактива.

В повседневной текучке я то и дело вспоминал Бероева. Пытался связаться. Но в тайге телефона нет. А написать руки всё не доходили.

Через год получил от него письмо:

Дорогой Семён! Хорошие встречи остаются в памяти навсегда! С полгода помогал по возобновлённому Большому делу. Даже схлопотал благодарность от вашего министра. Но – что важнее – добился освобождения Ватуты. Многих воров удалось посадить. В том числе памятного тебе Большунова – за хищения в особо крупных размерах. Многих поувольняли. Впрочем, по большому счёту ничего не изменилось – разве что фамилии на руководящих кабинетах. Шебардин, назначенный вместо Кузьмака начальником УВД, и думать забыл о своих экологических мечтаниях. Даже просто попасть к нему на приём ныне совершенно нереально.

Так что по-прежнему мотаюсь по тайге и – тем доволен.

Пособие твоё к нам поступило. Вполне дельное. Но только – есть пособие, нет пособия – заставить милицию расследовать дела по браконьерству по-прежнему невозможно.

За 13 лет моей работы оперативником всего один раз удалось уговорить следователя выехать на место происшествия. Да и то он был сыном моих друзей.

Зато мне фартит – лезут в руки крупные «застарелые» дела по копытным и соболям. Видимо, моя планида такая – крутить не по свежим следам, а раскапывать – подобно археологу. Правда, тешусь мыслью, что такие запутанные преступления никому другому оказываются не под силу. Что поделаешь – слаб и тщеславен человек.

Другая, худшая напасть на нас свалилась.

Охотнадзор в рамках перестройки додумались объединить с производством. И конечно, первым же делом сократили больше чем наполовину. На всю Иркутскую область оставлено 23 охотоведа. Так же обошлись с егерями. Вот уж раздолье браконьерам. Да и в других отраслях, куда ни глянь, то же самое. Сомневаюсь, не браконьеры ли перестройку затеяли? Грустно, девицы!

Обязательно пиши. С наилучшими пожеланиями.

P.S. Тебе привет от моей жены. Догадайся! Да, да! Последовал твоему совету. Вот уж первый год отведённой тобою пятилетки миновал. Пролетел совершенно незаметно, а стало быть – счастливо. Не забывай нас!

Как тут забудешь?

02.03.2021

Болотный Дед

Олег перенёс ступню на соседнюю кочку и едва успел выдернуть – нога начала проваливаться. Сапог так и остался в жиже. Он отёр взмокший лоб, осмотрелся в поисках вешек. Их не было. Олег стоял, боясь переступить, на узенькой полоске земли. Вокруг булькала и предвкушающе чавкала ненасытная трясина. На соседней кочке меж камышинок восседала здоровенная толстомясая лягушка и, как казалось Олегу, с любопытством поджидала, что будет дальше.

– Чего вылупилась? – рассердился Олег. – Лучше б дорогу показала.

Лягушка захохотала. Потный, вскочил он с постели. Вновь этот сон.

– Бероев! – окликнули его – уже на выходе из ВГИКа. Олег оглянулся.

По пустынному коридору широким, журавлиным шагом поспешал костистый, большеротый мужчина в плаще-болонья. Рослый. На вид тридцати пяти – сорока лет.

– Не прошёл? – некстати произнёс он, нагнав. Олег хмыкнул. Мужчина присутствовал при собеседовании. Кажется, даже задавал вопросы. Кому и знать?

Мужчина чуть смутился:

– Работы твои хорошие. Задатки видны. Но – возраст!

– Староват? – съязвил Олег.

– На операторский в семнадцать лет – со школьной скамьи, без практики, – таких прецедентов не было. Хотя я как раз голосовал за исключение из правил.

Он спохватился, протянул руку:

– Челягин Алексей Павлович. Режиссёр-документалист.

– Бероев Олег… На прошлой неделе – выпускник школы. Пять минут назад – абитуриент. Ныне – безработный.

Под изучающим взглядом Челягина Олег сбился с заносчивого тона.

– А вообще-то спасибо на добром слове, – выдавил он через силу.

Челягин продолжал присматриваться.

– В экспедициях бывать пока, конечно, не приходилось? – не столько спросил, сколько констатировал он.

– Какие наши годы! – Олег зло хохотнул. – Глядишь, через десяток-другой лет, когда подойду по возрасту во ВГИК…

– На днях ухожу в экспедицию в Забайкалье. Снимать фильм об обнаруженных ледниках горного хребта Кодар. Слышал о таком?

– Кто не слышал? Читинская область, Чара. – Олег насторожился.

– Во-во. Сколачиваю группу. Посмотрел, как ты работаешь с кинокамерой. Как смотришь, если предложу поехать со мной помощником оператора?

– Да! – без паузы выпалил Бероев.

– Подумай всё-таки! – Губы Челягина разошлись в широкой и, как показалось Олегу, – невообразимо привлекательной улыбке. – Не на забаву зову. Работа из тяжеленных. Спуск по горным рекам, осыпи, подъём на ледники. Кое-где придётся использовать альпинистское снаряжение. И гнус, набивающийся в малейшую щель. Необходимо оговорить условия. Сроки, обязанности, зарплата!

– Да! – напористо повторил Бероев, отметая детали как несущественные.

Челягин улыбнулся уголком большого рта.

– Тогда знай и другое! Я договорился, чтоб экспедицию тебе зачли за практику. А значит, по возвращении…

– Да-а! – в полном восторге выкрикнул Олег.

В свои семнадцать Бероев – армянин по отцовской крови – и по внешнему виду, и по своенравному характеру – не выглядел юнцом. Скорее – юным мужчиной.

Крепкое спортивное тело, округлая, с крупным носом голова, а главное – упрямый ироничный прищур, которым встречал всякого незнакомца. Никому не позволял он держаться с собой снисходительно, сверху вниз. Но если человек приобретал над ним влияние, сквозь напускной апломб пробивалась прежняя мальчишеская порывистость.

Сейчас перед ним стоял многоопытный, овеянный ветрами и приключениями путешественник. Именно к такой жизни тянулся сам Олег и как раз таким человеком мечтал стать со временем.

Челягин, отлично разобравшийся, что творится в душе у норовистого юнца, понимающе кивнул.

– Что ж, бывший безработный, а с этой минуты – помощник оператора Бероев, пошли в студию оформляться. Инструктаж получишь по дороге.

И зашагал широченным размашистым шагом. Распахнутый плащ-болонья бился сзади, как бурка. Олег едва поспевал следом.

По дороге Бероев узнал, что их киногруппа работает в контакте с гляциологами из Института географии.

– Знаешь, кто такие?

– Льды изучают.

– Они изучают, мы – документируем на плёнку. А на Кодаре как раз обнаружена новая группа малоисследованных ледников. Правда, основная научная экспедиция будет работать на других вершинах. В основном на Удагане. Но одного из гляциологов придадут нашей группе. Впрочем, съёмки ледников – не единственная задача. Другой объект наблюдения – жизнь черношапочных сурков. Так что на выходе монтируем два самостоятельных материала. Ну а если получится разыскать в горах и снять снежных баранов!.. У-у, майский день, именины сердца! Нашему материалу вовсе цены не будет. – Челягин аж сладко зачмокал полными губами – в предвкушении.

Сам Челягин собирался вылететь в Читу уже назавтра, чтобы организовать всё на месте. В Москве на день-другой задержится завхоз экспедиции Терентьева и – теперь в помощь ей – Бероев.

Терентьева, со слов Челягина, завхоз бывалый. В прошлом году уже выезжала с экспедицией на Алтай.

– Если какая загвоздка, обращайся к ней – подскажет. Вы с ней отныне, как в походе. Связка. У одного срыв, другой подставит плечо. Это понятно?

Это Олегу было понятно. На этом вырос.

Челягин на ходу накидал на клочке бумаги номер телефона. Протянул Олегу. Похоже, он всё делал на ходу. Продолжая говорить, толкнул дверь с табличкой «Студия документальных фильмов».

В просторной комнате среди пустых столов колотила по клавишам увесистого ундервуда сутулая, лет сорока пяти, женщина с русыми, собранными в кичу волосами и широченными очками-«телевизорами» на лбу. Слева дымилась полная окурков чугунная пепельница с возлежащей полногрудой русалкой. Должно быть, женщине было скучно в одиночестве, потому что при виде вошедших она оживилась, с удовольствием оттолкнула от себя машинку. Спохватившись, сдвинула на глаза очки, что добавило ей привлекательности.

– Лариса. Делопроизводитель и главбух, – представил Челягин. – Человек, на котором вся студия держится. Билеты, документы, доверенности – всё через неё. И вообще по жизни – усё! Уточнить, где у кого визу поставить, – Лариса. Выяснить, кто и за каким дьяволом заначил коробку со скрепками, – тоже Лариса. Мы её называем «человек – в курсе дела». Лобызнёмся, мать?!

Он потянулся с поцелуем.

– Вечно ты, Алексей, с подкольцами. – Лариса охотно поцеловалась и сразу стёрла с его щеки след помады. – Если б не моё «в курсе дело», ты б вовсе в экспедицию без документов укатил. Удачно, что Терентьева у тебя девка толковая.

– Звонила?

– Только что, из секции ГУМа. Кончили грузить продукты. Похвасталась, что выбила пару лишних ящиков тушёнки и коробку крекеров. А также… – Лариса заглянула в листик, – …брикеты каш, клюквенный кисель, бульонные кубики. Завтра-послезавтра планирует быть в Управделами Академии наук. Сначала – получает ледниковое и горное спецснаряжение. И на вещевом складе – тёплую одежду и вибрамы[3]. Уже договорилась с перевозкой в аэропорт. Золотая у тебя завхозша!

Всё это время она с любопытством косилась на Бероева. Не выдержала:

– А это что? Экскурсия из школьного кинокружка?

Олег насупился.

– Наш новый член экспедиции Олег Бероев, – представил Челягин. – Оформляй помощником оператора и сразу на руки – доверенность в Институт географии на получение маршрута и карты.

Олег помертвел. Лариса всплеснула руками:

– Опять двадцать пять! Додумался. Взрослый мужик. А выдашь так выдашь! Пацана в спецотдел! Снова втыкаря хочешь получить? Чем вообще думаешь?

– Ничего! Пусть обвыкается, – отмахнулся Челягин. – А мне из-за всяких отставных полуполковников сезон терять – дороже обойдётся. Сейчас еду к академику Погосяну, согласую аспекты съемок. А завтра же, не откладывая, – в Читу. Пора за рутинные хлопоты. Проводники, каюры с оленями, с местной администрацией познакомлюсь, с милицией о взаимодействии договорюсь, аккумулятор подберу, чтоб не подвёл. И без спецотделов хлопот хватит… Никак струхнул? – заметил он. Олег в самом деле, услышав о карте, которую должен получить, перепугался.

– Но это ж и правда важнейшие документы, – пролепетал он. – А вы обо мне ничего не знаете. Можно сказать, с улицы.

– В экспедиции познакомимся, – осадил его Челягин. – Человек всегда проявляется в деле. В деле тебя и посмотрим. Не хватало ещё, чтоб в этой малости доверия не было.

– Да я не о том. Если всё-таки откажут без вас. А вы уже улетели. Получается, оставлю экспедицию без маршрута и карты.

– А ты не оставь. – Челягин нахмурился. Заметил, что новичок набрал воздуха для возражений. Принял грозный вид. – Новобранец Бероев, прекратить препирательства! И не дрейфь. Отныне ты не безработный с улицы, а член государственной экспедиции. Таким путём. К тому же остаёшься не один.

Он напоминающе постучал по записке с телефоном Терентьевой.

Лариса осуждающе повела шеей. По её мнению, доверять получение карты и маршрута пацану, едва со школьной скамьи, в высшей степени безрассудно. Но и возражать Челягину, когда он вот так улыбается широкой своей, большегубой улыбкой, у сорокапятилетней «разведёнки» не хватало духу.

– Прощевай, мать. До осени. – Челягин наспех чмокнул её в щёчку. Махнул Бероеву. – Буду на связи. И держи хвост пистолетом. Помни – за тобой экспедиция.

Дверь за ним закрылась.

– Вихрь! – Лариса вздохнула. Передавая доверенность Бероеву, придержала её. – Чтоб ты понимал. Алексей Павлович – он человек порыва и масштаба. И оператор из лучших. Но до деталей не всегда руки доходят. А, как у нас говорят, киношники, как разведчики, прокалываются на мелочах. Так что, раз уж он тебе доверился, не подведи.

– А что это такое – спецотдел? – решился спросить Олег.

Прикуривавшая Лариса закашлялась.

– Счастливый возраст. – Она озадаченно повела шеей.

Олег, подозревая насмешку, глянул исподлобья.

– Да это я тебе завидую, – незлобливо объяснилась Лариса. – Позволить себе не знать, что такое Первый отдел, – только в семнадцать и дано. Пройдет год-другой – и при одном упоминании начнёшь, как другие, хвост поджимать. В общем, это режимно-секретный отдел. Такие во всех госучреждениях есть. Следят за соблюдением гостайны. Люди там, – она поискала слово, – строгие. Шуток не понимают. Станешь разговаривать, на рожон не лезь. Но и не тушуйся.

Олег озадаченно кивнул.

– Спасибо за совет. Лариса?..

– Для своих просто Лариса. Для всех и по гроб жизни.

Бероев приятно заалел – его признали за своего.

Олег летел по Мосфильмовской. Не сразу заметил, что на него оборачиваются. И только тогда сообразил, что бежит вприпрыжку, порой на одной ноге – будто склидку в классиках толкает. Он сконфуженно перешёл на быстрый шаг. Добрался до автобусной остановки. Оглянулся. Автобуса не было. Побежал до следующей. И ещё до следующей. Автобусы обгоняли, а он бежал.

Терпения ждать у него сегодня не было. Олега распирало от полноты чувств. Он слышал от других и сам много раз повторял, что фортуна переменчива. Но впервые испытал это на себе. Всего два часа назад, после несправедливого отказа, чувствовал он себя разнесчастнейшим, конченым человеком. И вдруг разом, из ниоткуда, сбылись самые заветные его мечты. Он стал документалистом, едет в уникальную экспедицию, по завершении которой будет зачислен во ВГИК. Да бывает ли судьба счастливей!

«Главное – не осрамиться», – стреноживал себя Олег. При мысли, что не выполнит поручения Челягина, не оправдает доверия, его бросало в краску.

Так незаметно, вприпрыжку, переходя с быстрого шага на бег, добрался от Мосфильмовской до Киевского вокзала.

Дома до ночи просидел с линейкой и транспортиром над атласом, прокладывая идеальный маршрут от посёлка Чара до Кодара. Последующий час безуспешно пытался заснуть. Когда начал наконец погружаться в забытьё, в голову влетело слово «гляциология». А что если завтра зайдёт разговор о таинственной науке и он опростоволосится? Вскочил. Взял с полки энциклопедию. Перетащил в кровать.

– Ледниковедение; снеговедение; лавиноведение, – бормотал он, всё больше клонясь головой. На «ледоведении водоёмов» он заснул.

В семь утра, за минуту до звонка будильника, Олега подбросило с кровати. Удивительное дело – чувствовал он себя совершенно выспавшимся.

К зданию Института географии нетерпеливый Бероев подъехал прямо к открытию. Сотрудник бюро пропусков, то ли помятый с утра, то ли хмурый по должности, оглядел доверенность, перелистал паспорт. Выписал пропуск. Ткнул жёлтым пальцем в сторону лифтов.

Похоже, приходить к началу рабочего дня в институте не было принято. Во всяком случае, и холл, и лифт будто вымерли.

Выскочив из лифта на нужном этаже, Бероев помчался по покрытому линолеумом пустому, прохладному после влажной уборки этажу, выискивая нужный кабинет. Среди табличек с надписями «Отдел», «Группа», «Лаборатория» этот оказался единственный с безликой цифрой, привинченной шурупами.

Олег потянул на себя ручку тугой двери и – нос к носу столкнулся с выходящим хозяином кабинета.

Оба они с равным удивлением принялись рассматривать друг друга.

Перед Бероевым стоял ссохшийся, лет шестидесяти, старичок в москвошвеевском костюме и полосатом галстуке с самопиской в наружном кармашке пиджака. Редкие набриолиненные волосы казались нашлёпнутыми на округлую лысину. И смотрелись, словно истёршийся мех на старой шапке.

В свою очередь, хозяин кабинета непонимающе разглядывал пацана в легкомысленной тенниске, брезентовых, крашенных под хаки брюках и в перепончатых сандалиях.

Олег опомнился первым.

– Мне к Проханчину… – Он протянул пропуск. – Это не вы?

– К товарищу Проханчину, – неулыбчиво подправил хозяин кабинета. Вернул пропуск и принялся неспешно запирать кабинет на ключ.

Олег забеспокоился.

– Вы надолго? – сглотнув, уточнил он.

– Как получится. Через десять минут директорская планёрка. А уж сколько продлится… Другие, бывает, сутками ждут.

Бероев насупился.

– Да нет у меня суток. У меня срочно! – Он ненароком перегородил путь. – У нас экспедиция на Кодар. Послезавтра вылетать. А мне ещё в Академию наук получить альпинистское оборудование, – приврал он для важности. – Может, выдадите быстренько маршрут и карту. Да и пойдёте на своё совещание! Дел-то на пять минут.

Но даже упоминание об Академии наук на Проханчина впечатления не произвело. А вот неосторожный пассаж насчёт пяти минут покоробил.

– Жди! – сухо повторил он. – Только по коридорам не бегай. Это тебе не это…

– Не беговая дорожка, – уныло подсказал Олег. День едва начался, а все планы уже рушились.

В кабинете зазвонил телефон. Проханчин вновь отпер дверь, вернулся, выслушал молча и положил трубку. Снял пиджак. Повесил на спинку стула. Натянул сатиновые нарукавники. Достал из ящика очешник. Извлёк чёрные округлые очочки. И лишь после этого вспомнил о визитёре.

– Тебе повезло, директорскую пятиминутку перенесли, – сообщил он. – Давай бумаги.

Бероев втиснулся следом. Выложил документы. Осмотрелся. Кабинетик был с крохотный пенальчик – с единственным втиснутым столом, с папками на стеллажах и плакатом «Болтун – находка для шпиона» на свободной стене.

Проханчин меж тем проверил на свет печать на доверенности. Отдельно изучил паспорт. Даже потёр пальцами.

– Да я это, я. – Олег шутливо повернул голову набок. Будто на подносе подал.

Попытка растопить лёд не удалась.

– Отодвинься, – потребовал Проханчин. – Здесь тебе не это…

– Знаю – не спортплощадка… Я, между прочим, помощник оператора. И – материально ответственное лицо, – взбеленился Олег. – Мне экспедиционное оборудование доверяют. А вы тут с какими-то бумажками держите…

Проханчин аж поперхнулся.

– Может, ты не понял, куда попал, – засомневался он. – Я, чтоб знал, начальник Первого отдела. Слышал о таком?

– Объяснили, – буркнул Олег. «Ох и мутный дедок!» – определился он про себя.

Проханчин, покачав головой, протянул руку к стеллажу за спиной, на ощупь вытащил тоненькую картонную папочку с штампом. Раскрыл её. Вынул верхний лист. Положил перед Бероевым.

– Это ваш маршрут. Распишись в получении.

Олег расписался, нетерпеливо глянул на лист, желая сличить с тем маршрутом, что проложил самостоятельно. Зря, что ли, полночи просидел. Присвистнул.

– Так это аж правой рукой через левое ухо! – возмутился он.

– Чего?! – Проханчин нахмурился.

– Говорю, крюк у вас. Вы по Верхнему Сакукану через ледник Колесова идти предлагаете. А если добираться через Средний Сакукан, экономится до пятидесяти километров. Я с курвиметром сверял! Вот сами посмотрите.

Он потянулся показать.

Смотреть Проханчин не стал.

– Маршрут утверждён, – холодно произнёс он. – Заходить в долину реки Средний Сакукан вам не рекомендовано. Путь через Мраморное ущелье закрыт. На нём гриф секретности. Передадите вашему руководителю. Он поймёт… И вот ещё – карта! – Проханчин ткнул пальцем в очередную галочку для подписи. И лишь после этого передал сложенную вчетверо карту. Бероев развернул. Всмотрелся. Разочарованный, вернул.

Аккуратные бровки Проханчина непонимающе взметнулись ко лбу.

– Что ж вы мне миллионку втюхиваете! Думаете, вовсе ничего не понимаю? – возмутился Олег. – Пустышка. По ней в школьный турпоход не сходишь. Мне за такую карту руководитель голову оторвёт. Давайте километровку!

Проханчин пожевал губами. Настырный пацан начал его раздражать.

– Я вижу, вы всё-таки не до конца поняли, где находитесь, молодой человек, – значительно произнёс он. – А что такое гостайна, вам хотя бы известно?! А обеспечение режима особой секретности?! Ты это видишь?!

Голос Проханчина, дотоле придушенный, трепетно зазвенел. Подрагивающий палец указывал на плакат.

– Охранный режим – это преграда для тех, кто… оттуда. Запомни! И передай своему руководителю, чтоб впредь к подбору кадров относился ответственней. А то как бы его собственную кандидатуру не пришлось пересматривать.

Брезгливо отщёлкнул карту назад, через стол. Впервые глянул в упор. Глаза у него оказались белёсые и водянистые.

Олег струхнул. Больше всего боялся он подвести Челягина. И похоже – всё-таки подвёл. Неохотно забрал карту.

– И всё равно, – не удержался он на прощание. – В экспедиции нужна карта, а не фитюлька. Иначе и на выходе выйдет фитюлька. А шпион и без нас найдёт, чего ему надо.

Вечером позвонил Челягин, уже из Читы. Бероев передал свой разговор с «мухомором Пронькиным».

Рассказывая, Олег нарочито горячился, боясь, что гнев руководителя обрушится на нерадивого сотрудника, не сумевшего выполнить поручение. Однако, к его удивлению, Челягин остался благодушен. С маршрутом согласился:

– Что нам, молодым, проворным, лишние пять-шесть десятков километров!

Уловил в молчании Бероева недоумение. Посерьёзнел.

– Секретность – не секретность. Это не наши с тобой игры. Главное, Олег, что твоим маршрутом мы бы на Кодар вовсе не попали. Тропы через перевал, увы, не существует. Через Пионер по соседству – есть, через другие перевалы есть. А на этот до сих пор не нашли. Может, потому и самому перевалу названия пока не придумали. Так-то, господин картограф!

Не стал возражать и против «карты-фитюльки»:

– Ничего! Не заблудимся. Следопыта из местных подберём. У эвенков карта в голове. А там, глядишь, и сами карту нарисуем и подбросим в первый спецотдел – специально для шпионов! – захохотал он.

– Созвонись с Терентьевой, – закончил Челягин разговор. – Она уже взяла билеты. И не затягивая вылетайте. Встречу вас в Чите.

Телефонный разговор с незнакомой Терентьевой получился неожиданно коротким. Олег начал было повествовать о своём визите в Институт географии. Но та перебила. Сообщила, что говорить не может, поскольку как раз сейчас в аэропорту занимается оформлением грузовой отправки для экспедиции. Скороговоркой продиктовала номер рейса, которым назавтра вылетают, назначила встречу у входа в зал вылетов, наспех извинилась, что ей надо проследить за погрузкой и успеть сделать ещё десяток звонков, и разъединилась.

«Суховатая бабёнка, – констатировал Бероев. – Впрочем, чего ждать от завхоза».

В аэропорт нетерпеливый Бероев примчался на полчаса раньше. Походил по залу. Регистрация рейса ещё не началась, но у стойки, как обычно, образовалась очередь. Только в этот раз она отчего-то скособочилась влево. Там, в сторонке, разместилась на рюкзаках молодёжная группка туристов. В центре компании восседал худощавый паренёк лет двадцати пяти в старенькой, траченой телогрейке и резиновых сапогах. Но синеглазый, тонколицый, с острыми скулами и словно вычерченными губами. Он пел романсы. Аккомпанируя себе на гитаре, встряхивал головой, отчего волнистые, по шею волосы, перетянутые банданой, колыхались. Пел столь проникновенно, неожиданно глубоким голосом, что даже стоящие на регистрацию первыми, обычно тщательно караулящие свою очередь, сгрудились вокруг него. «Не жалею, не зову, не плачу», – лилось по залу. И люди, раздражённые, полные предотлётных хлопот, на время забылись: и жалели, и звали, и почему-то тянуло плакать. Заворожило и Олега.

Уже началась регистрация рейса, когда он, спохватившись, вышел наружу. Выдался холодный летний денёк. Моросило. У входа в одиночестве прохаживалась девушка в шейной шёлковой косынке, которую она, защищаясь от дождичка, перетащила на подстриженные под каре волосы. Уверенная, что на неё не смотрят, она высунула язычок и ловила на него капли.

Девушка была прелестна, никак не старше 22–23 лет. Никогда бы не признал в ней Бероев строгого завхоза, если б не штормовка и набитый рюкзак у ног.

– Ты – Терентьева? – недоверчиво спросил Олег.

Девушка обернулась. Припухлое личико, курносый носик, присыпанный, будто манкой, прыщиками, широкие карие глаза с косинкой.

– Олег? Значит, будем теперь в одной команде? – Она приветливо протянула ладошку. – Татьяна. Третий курс геофака. На летний сезон – завхоз экспедиции. Хотя лучше – Танюша, можно даже – Танечка.

Она улыбнулась уголком рта. Её вообще можно было бы принять за хорошенькую, улыбчивую девчонку. Если б не пресловутая косинка, затаившаяся в глубине глаз. Косинка эта преображала её, придавая всему, что она говорила и делала, оттенок лёгкого лукавства.

Приветливый взгляд её испытующе пробежался по Олегу.

И Олег, с девушками обычно скованный и из-за скованности держащийся несколько манерно, с Танечкой ощутил себя лёгким и естественным. Тем Олегом, каким становился наедине с собой, а не тем, каким пытался казаться.

Прелестная девчонка, хоть и старше на несколько лет, Олега сразу же заворожила. И если бы ощутил ответный женский интерес к себе, то наверняка, преодолев стеснительность, рискнул бы поухаживать. Но девушка сразу же, без нажима задала товарищескую интонацию. И Олегу пришлось принять предложенный стиль общения.

– Ты как с Алексеем Павловичем ухитрился познакомиться? – Танечка подхватила рюкзак и повлекла Бероева под ручку на регистрацию.

– О! Это та ещё одиссея! – Неожиданно для себя Олег принялся не рассказывать – живописать о событиях во ВГИКе, делая это в лицах. Удивляясь собственной бойкости. В центре рассказа был образ таинственного благородного спасителя.

Танечка слушала, склонив к плечу головку.

– Значит, произвёл на тебя впечатление? – уточнила она.

– Так человечище же! – воскликнул Олег. – Сам хочу таким стать. А тут как с неба подарок! Впитывай и – перенимай.

Он сбился, смутившись. Вышло высокопарно.

Но Танечка понимающе кивнула.

– Да, это на него похоже – поверить и в секунду принять решение, – подтвердила она. – Два года назад на втором курсе с подружками на Домбай поехали. Там всех на отряды разбили. Нашим инструктором оказался как раз Алексей Павлович. С погодой не повезло. Сплошное штормовое предупреждение. Все сидели в долине по кафешкам да номерам. Мальчишки попивали. А он на свою ответственность повёл наш отряд в альпийские луга.

Танечка вспоминала охотно. Как во время ночёвки на этих самых лугах продрогли в палатках, так что к утру все сбились у костра и, открыв рот, слушали рассказы инструктора о путешествиях. Как поднялись над круглыми тёмно-зелёными озерцами и по снегу, прямо на штормовках, с визгом ужаса летели вниз, к озёрам. Мимо, конечно. Но адреналина на год вперёд хватило. А после вернулись к костру, и инструктор вновь рассказывал и рассказывал.

Танечка краешком губ улыбнулась воспоминанию.

– И знаешь, что важно? В этих рассказах его самого как будто не было. Это очень по-мужски – не выпячивать себя.

Всего за несколько минут Олег и Танечка сдружились. Обоих объединило восхищение необыкновенным руководителем экспедиции.

Продолжая оживленно переговариваться, они подошли к зоне регистрации. По залу вылета разносилось «Утро туманное, утро седое».

Парень в бандане по-прежнему пел. Сочный чистый голос, не напрягаясь, резонировал по залу, легко покрывая шум очередей на регистрацию.

Танечка остановилась, вслушиваясь. Нашла глазами певца. Озадаченно повела головой.

– Ну вот откуда что берётся? Видок затрапезный. Кажется, только блатняк какой-нибудь во дворе побренькивать. И вдруг такое! – оценила она.

Компания певца меж тем подобралась к стойке регистрации. Грузили на весы рюкзаки, флиртовали с сотрудницей, дурачились, спорили насчёт перевеса.

– Гарик! – выкрикнули певцу. – Вот тут барышня интересуется, ты летишь с нами или с ней остаёшься?

– Летю, летю, – дурашливо подтвердил Гарик. Сдвинул гитару за плечо. – Извиняйте, граждане. Концерт по заявкам временно приостановлен. Для вылетающих в Читу будет продолжен в полёте. Оплата сдельная. Можно рюмкой коньяку.

Поднялся. Высокий. Худющий. Проходя мимо Танечки, демонстративно расширил глаза, и без того большие и влажные, как маслины. Был он слегка под хмельком.

– Леди тоже на Читу? – поинтересовался он.

– Вам-то что?

– Так я лицо заинтересованное. Говорят, в Чите непогода. А на вас глянешь – будто солнышко рядом летит. – Приостановился: – Кстати. В самолёте подгребайте поближе. Для вип-клиентов выделю ложу, – пообещал он. Глянул на насупившегося Олега. – Вместе с младшим братишкой, конечно.

– Трепло! – Танечка презрительно фыркнула.

– Есть маленько, – незлобливо согласился Гарик.

Через минуту весёлый его голос донёсся от стойки регистрации:

– Да кто додумался горилку за багаж считать?! Это ж предмет народного творчества. Требую перевесить.

В зале ожидания Танечка заметила, что Гарик отделился от своей компании и начал потихоньку подбираться к ним. Тут же возобновила рассказ о Челягине:

– А сколько всего знает, Олежка! За всю жизнь полстолько не освоишь. В льдинку-травинку или в зверюшку любую ткни наугад пальцем – узнает и расскажет так, что уже не забудешь. Недаром все девчонки в него повлюблялись.

– Сама-то не влюбилась, часом? – Олега кольнуло чувство ревности.

– Влюбилась – не влюбилась. Нос ещё не дорос рассуждать. Подрастёшь – узнаешь, что настоящий мужчина – вещь штучная! – ушла от ответа Танечка.

– Вот это верно, – согласился Гарик. Он уж давно дышал у них за спиной и искал случая вклиниться в разговор. – Минуткой внимания не поделитесь?

Танечка резко обернулась, будто только теперь его заметила:

– Слушайте, я что-то не припомню, чтоб нас знакомили.

– Игорь. – Он улыбнулся примирительно. – Тоже в Читу. В экспедицию.

Кивнул в сторону обширной своей группы.

– Подхалтурить разнорабочим?

– Именно разно. Слушай, пацан, – коснулся он Олега. – Не возражаешь, если я за твоей сестрёнкой поухаживаю?

– Да мне-то что? – буркнул Бероев.

Танечка рассердилась:

– А чего меня не спрашиваешь? Я как раз возражаю.

– Тогда, может, нам выпить за знакомство? Растопим, так сказать, лёд.

– Не пью, – отрубила Танечка.

– Я тоже иногда не пью. Но не часто.

– Гарик! – крикнули ему через зал. – Тебя шеф разыскивает.

Игорь оживился:

– О! Должно быть, в буфете красненькое выкинули. Пойду на грудь приму. Взлётную!

– Лишнего не перебери. А то как бы пополам не переломиться, – посоветовала Танечка.

– Да ничего. Это я снаружи хлипкий. А желудок вполне молодецкий…

Он сокрушённо мотнул худющей шеей:

– И что ж ты всё злишься-то? Главное, глаза как полыньи. Не заметишь, как утонешь! А вот поди ж ты – будто колючей проволокой себя окрутила. Ладно, в самолёте ещё подгребу, – пообещал он. – Может, в воздухе подобреешь?

Он отошёл.

Но и в воздухе Танечка не подобрела. Когда в салоне Игорь добрался до них с гитарой, Танечка демонстративно уткнулась в иллюминатор.

– Хотите, только для вас сыграю? – предложил он.

– Увольте! Самодеятельности во дворе наслушалась. И вообще!..

Игорь успокоительно выставил руки:

– Не надо «вообще». Уже понял, не дурак. Дурак бы не понял. Ухожу-ухожу. – Вздохнул сокрушенно: – Вижу, не залюбила ухажёра девица-красавица. Делать нечего – оставляю вас внутри себя. Перед посадкой ещё разок всё-таки подрулю. Вдруг у вас звёзды переменятся.

Он изобразил шутливый поклон и отошёл, заметно расстроенный. С его возвращением в переднем салоне сделалось шумно.

– Чего ты его так? – не выдержал Олег. – Прикольный малый.

– По мне, так обычный выпивоха. К тому ж приставучий как банный лист. Терпеть таких не могу.

Олег удивился. Парень и впрямь был слегка подшофе. Но никак не выпивоха. И точно – не приставучий. Разве что – немножко шалый.

Вернулся Игорь, когда объявили снижение.

– Рейс заканчивается, – сообщил он Танечке. – Давай, пока не поздно, обменяемся телефонами. А то как в песне выйдет: «На запад поедет один из них, на Дальний Восток другой». И с концами. Жалеть ведь будешь.

– Это ты пожалеешь!

– Конечно, пожалею. Иначе чего бы я возле тебя весь полёт крутился, – подтвердил Игорь. – Но и сама, когда остынешь, тоже одумаешься. Ан Гарика уж нет.

– Даже не вспомню! – рубанула Танечка.

– Внимание! Наш самолёт приступает к спуску. Просьба пассажирам занять свои места. Пристегнуть ремни…

– Ох и дуреха же ты! – Игорь покачал головой. На прощанье разухабисто вскинул вверх кулак. Насупленная Танечка смотрела ему вслед.

– Не жалко? – решился Олег.

Ни с того ни с сего Танечка рассердилась.

– Ну что ты косишься?.. Да, и мне он, если хочешь знать, понравился! Только на кой всё это надо?.. И вообще ремень лучше пристегни!

Голос её дрогнул. Олег совершенно растерялся.

Ли-2 до Чары вылетал из Читы через два часа. Танечка сразу по приземлении умчалась в отдел грузовых перевозок присмотреть за перегрузкой экспедиционного оборудования на местный рейс. Олег получил ручной багаж. В ожидании спутницы скучал посреди зала.

Подошёл Игорь. С рюкзаком на плече и в немыслимой белой панаме.

– Бывай, Олежка! Надеюсь, вернёшься в Москву крутым таёжником… Да, советую непременно стрелять обучиться. В тайге без оружия нельзя.

– Уже обучился. Кандидат в мастера спорта по стрельбе. – Олег не удержался от похвальбы.

– Иди ты! Молоток! А я вот всё больше мажу.

Игорь поколебался.

– Ты вот что, приглядывай за сестрёнкой. Это она с виду хорохорится. А внутри ломкая.

– Да никакая она мне не сестра! – буркнул Олег.

– Всё равно приглядывай. Совершенно лучистая девочка!

По лицу его пробежала судорога.

Олег вырвал из блокнота лист, написал номер телефона, протянул.

– Её?!

– Мой.

– Предлагаешь замену? – Игорь хмыкнул. – Не куксись. Это я злюсь с расстройства, что облом вышел. Показалось, судьбу встретил. Да, видно, не моя судьба.

Подошла Танечка и – одновременно с ней – шестидесятилетний дородный мужчина с редеющими седыми волосами.

– Что, Игорь, встретил своих? – окликнул он

– Пока нет.

– Тогда прощаюсь. Мы вылетаем через два дня и – сразу пойдем на Удаган. А ты, как договорились, изучаешь льды на своём участке. В сентябре встретимся, сопоставим. И не огорчайся, что порознь. На самом деле тебе давно уж нянька не нужна. Если наши с тобой предположения верны, тебя ждут удивительные сюрпризы. Может, наберёшь материала на самостоятельную диссертацию.

– Профессор! Автобус подали!.. Куда шеф пропал? – закричали от входа. Спохватившийся мужчина пожал Игорю руку и мелким шагом заспешил к выходу.

Игорь подхватил свой рюкзак.

– Что ж! Прощевайте. Мне к стойке информации.

Ещё раз вопросительно глянул на Танечку. Та отвела взгляд.

Послышался шумный хлопок. От входной двери к ним летел Челягин – в длинном прорезиненном плаще, мятой фетровой шляпе.

На ходу обхватил за плечи зардевшуюся Танечку. Бесцеремонно поцеловал в губы. Закрутил.

– Люди же! – бессильно пробормотала та.

– Прости, прости! Уж так соскучился. Думал, не дождусь.

Потрепал за плечо Бероева.

– Ну, экспедиторы мои дорогие! Вылетаем на Чару. И не теряя времени, двинем на Кодар. Погонщики, олени – почти всё готово. Осталось толкового проводника подобрать. Секунда дорога!

Он потёр в нетерпении руки. Спохватился.

– Танечка, дружок, тебе как главному снабженцу новое поручение. До рейса на Чару у нас ещё два часа. Возьми Олега в помощь, сгоняйте на склад геологоуправления. Выхлопотал у них три мешка ржаных сухарей. Как бы не перехватили. А я пока ещё одного члена нашей экспедиции поищу. Я вам говорил, нам гляциолога в подмогу выделили. Должен был с вами прилететь. Сейчас объявлю по радио.

Заглянул в блокнот: Тимашёв.

Игорь усмехнулся:

– Тимашéв. Не надо объявлять. Я уж нашёлся.

Вспыхнувшая Танечка опустила глаза.

В Чите кончается большая авиация. С её вытянутыми застеклёнными аэровокзалами. С ревущими лайнерами на рулёжках. С железобетонными взлётно-посадочными полосами. В Чаре – центре Каларского района – начинается авиация малая, экономная, предназначенная для связи соседних регионов Сибири. Без изысков.

Чара встретила прибывших мелким ситом дождя и дымкой. Как объяснил всеведущий Челягин, – дымка тянется аж от горящих лесов Якутии.

Поршневой Ли-2 приземлился на грунтовую полосу посреди широкого, заросшего луговыми травами поля.

Пассажиры по протоптанной тропинке стайкой потянулись к дощатому зданию аэровокзала, составленному из двух половинок – под прямым углом друг к другу. На стыке их было надстроено возвышение, венчающееся округлой белой башенкой с загибающимися краями. Будто киргизский ак-калпак[4] нахлобучили. Из здания доносился ровный непрерывный гул.

– Там что, самолёт прогревают? – пошутил Тимашев.

Пассажир из местных глянул на часы.

– Так буфет же открыли, – лениво пояснил он.

Чарский аэровокзал, богатый обильным буфетом, расположен в шаговой доступности от посёлка – в полутора километрах. Для местных не столько буфет в аэровокзале, сколько аэровокзал при буфете. Буфет здесь – это клуб по интересам. Нечто вроде бильярдных при областных Домах офицеров. Отдушина, дискуссионный клуб, где можно отвлечься, выдохнуть после трудовой недели. В выходные сюда набивается чуть ли не четверть тысячного населения Чары. Под разбавленное пивко, сдобренное водочкой, ведутся беседы, сначала неспешные, степенные. По мере того как пива и водки становится больше, а закуска иссякает, споры делаются бескомпромиссными, горячими, переходящими в мордобой. Так что дежурный милицейский наряд без работы не сидит: прямо столиками пакуют в районный газик и перевозят в отдел милиции.

Подобно тому как в областных аэропортах дежурят в ожидании клиентов таксисты, здесь пассажиров тоже встречали. По периметру поля расположились несколько каюров с запряжными оленями. Луноликие, улыбчивые, они зазывно махали приезжим. Один из них – пожилой, морщинистый эвенк – при виде Челягина энергично закивал, обращая на себя внимание. Челягин сделал ему знак подъехать к самолёту, где уже началась выгрузка груза.

– Наш экспедиционный транспорт, – объяснился Челягин. Остановился. – Пожалуй, надёжней будет самому проследить за разгрузкой. Вдруг что-то перепутают или недогрузят.

На время разделились. Тимашев с Терентьевой пошли в здание аэровокзала. Челягин с Бероевым вернулись к самолёту.

Разгрузка шла вовсю. Лётчик – распаренный, без кителя – передавал через дверь, а эвенк-возница принимал груз и укладывал на повозку. Помощь оказалась не нужна. С противоположной стороны самолёта тоже доносились голоса. Челягин с Бероевым, прогуливаясь, обошли самолёт и возле крыла увидели дородного сорокалетнего капитана милиции в расстёгнутом кителе, оживлённо переговаривающегося с другим пилотом.

Похоже, капитан только недавно начал полнеть. Сытое лицо его ещё не расплылось. Но лоснящиеся щёки и животик, переваливший через брючный ремень, говорили, что дородность вскоре сменится тучностью.

– Принимай свой заказ, Савельич. – Лётчик передал капитану перевязанную бечёвкой стопку книг. Капитан поставил стопку на траву, и зоркий Бероев с удивлением успел углядеть на корешках среди других фамилии Шекспира и Данте.

«Эк куда культура шагнула», – подметил он озадаченно. Похоже, диву давался не он один.

– Недоступный ты моему разуму человек, Савельич. – Лётчик тронул ногой книжную стопку. – Участок – сплошные бомжи да судимые. Всех в узде держать и то полные сутки требуются. Понимаю, если б детективы, фантастика. Сам почитываю. А тут Данте какой-то!.. Чего-то, кстати, припоминаю. Неужто и впрямь на такое время хватает?

– Век живи, век учись, – с важностью пресёк расспросы капитан. В свою очередь, протянул два набитых под завязку рюкзака. Бероев подметил, что оба были намертво затянуты узлом и поверх узла скреплены сургучными печатями.

Лётчик поднял груз, с шутливым усилием покачал в воздухе.

– Всё тяжельше и тяжельше. Передать, конечно?..

Капитан заметил посторонних.

– Как обычно! – поспешно опередил он. Ощупал обоих цепким взглядом. Застегнул китель на одну пуговицу. Козырнул:

– Участковый инспектор Пригода. Кто такие?

Челягин представился. Появился второй, закончивший разгрузку лётчик.

– Чего от эвенка услышал! – на ходу, захлёбываясь от нетерпения, сообщил он. – В Чаре-то новая беда. Венька Кидельгасов третий день как пропал. В последний раз видели возле топей. И – с концами.

– Похоже, опять Болотный Дед балует, – понимающе кивнул второй пилот.

– Это ещё кто? – заинтересовался Олег.

– Так знать бы! – Принёсший новость важно развёл руки. – Вроде человек. Зверя промышляет. Но от людей – чуть увидит – ховается. Пробовали догнать – в топь уходит. Потому и прозвали Болотным Дедом.

– Болтают люди чего ни попадя, – рассердился участковый.

– Не скажи! А Гаврилыч год назад погнался за ним и сгинул? – Лётчик без кителя принялся загибать пальцы. – А перед тем двое с Парфёнова. Нынче вот Кидельгасов.

– Как же – болтают! – горячо поддержал товарищ. – А если шестилетней давности случаи вспомнить! Просто так растворились? И не абы кто пропал. Люди бывалые, таёжные. Так что, может, и не человек вовсе! – Теперь он обращался к московским гостям. – Десять лет на слуху! Те, которые уверяют, будто встречали, описывают: огромный, злой, космы седые. Ручищи – ствол десятилетний одной рукой обхватит.

– У вас Болотный Дед вместо лешего, – съязвил участковый. – Да в топи кто угодно с концами растворится. Ладно – бабы! Но вы-то – авиация! И тоже туда же! Будто без вас сплетни распускать некому!

Он суховато попрощался с экипажем и, подхватив под руку Челягина, пошёл к аэропорту. Олега он будто не замечал.

– В печёнках у меня этот Дед! – бросил в сердцах участковый. – Скучно людям, вот и полощат языками. Меж мужиками даже спорт такой появился – кто поймает. Лезут в топь почём зря. Пока что-то не больно. Зато милиции, что ни год, приходится постановления по без вести пропавшим составлять. Талдычишь, талдычишь – всё впустую! Вам, московским, дурь нашу не понять.

Челягин успокаивающе приобнял его за плечо, подмигнул идущему следом Бероеву. Как уже имел случай заметить Олег, Челягин обладал удивительной способностью моментально располагать к себе людей. Так что к зданию аэропорта они с хмурым участковым подошли добрыми приятелями.

Аэропорт уже надрывно гудел, как самолёт на взлётной полосе.

– Снова водку завезли! – определил Пригода. – Сжечь бы всё гнездо, к беней фене! Сколько писал, настаивал. Так нет – бюджет, видишь ли!

Гудение раскололось на звон посуды, всполошные выкрики. Почудился испуганный голосок Танечки. Челягин, а за ним остальные бросились внутрь.

В зале в самом деле разгорелся скандал, в центре которого оказались Тимашев и Танечка.

Игорь Тимашев стоял с разбитым лицом, закрывая глаз носовым платком. Два патрульных сержанта с трудом удерживали рвущегося из рук приземистого коренастого паренька с монголоидными глазками и русацкими выступающими скулами, брызжущего слюной и матерящегося. Сержанты пытались заломить ему руки, но сил справиться с крепким парнем не хватало. Возбуждённая, с подрагивающими губами Танечка что-то пыталась растолковать милиционерам. Шумная буфетная братия отхлынула в сторону, к стойке, и с интересом наблюдала, чем кончится дело. В воздухе повис задорный матерок, настоянный на винных выхлопах.

– Конечно, Никитин! – выдохнул Пригода при виде крепыша. – Говорил же начальству, что пора сажать!

При виде капитана шум в зале смолк.

– Что, Никитин, опять напился? – произнес Пригода. Жестом приказал милиционерам ослабить хватку. – На этот раз допрыгался ты всерьёз. На наших московских гостей рыпнулся.

– Да где напился?.. На, нюхай! – Парень густо выдохнул. Дыхание было чистое.

– Это не суть, – отмахнулся, хоть и с сожалением, капитан. – Вот суть!

Он мотнул подбородком в сторону побитого Тимашева.

– Я давно говорил, что пора тебе на зону возвращаться.

– Твоя воля, всю Чару бы пересажал, – огрызнулся Никитин.

Это было дерзко. Похоже, Пригоду здесь боялись. Оторопевшие милиционеры даже выпустили наглеца из рук. Примолкли буфетные завсегдатаи.

На побуревшем лице Пригоды установилась причудливая смесь возмущения и удовлетворения.

– Всех не всех, а вот ты подставился. И сидеть тебе теперь – не пересидеть.

– Да нет же! Всё не так! – выкрикнула Танечка. – Вот эти двое пьянчуг… – Она безуспешно поискала глазами. – Убежали, похоже. В общем, не этот. Начали приставать. Обматерили меня. Тимашев – вот он – вступился. Как мог! Вот результат! – Она с силой отвела руку с платком от подбитого глаза. – А другой подонок меня хотел ногой ударить. А парень этот, которого вы схватили, наоборот, вступился.

– Он их сначала пытался угомонить. А когда не угомонились, сам их стал мутузить, – поддержал Тимашев. – И отмутузил бы, если б ваши милиционеры не помешали.

Пригода озадаченно рассматривал набычившегося, тяжело дышащего задержанного.

– Не этот, так другой случай нашёл бы, – определился он. – Первый баламут по Чаре. Давно нарывался. А с хулиганкой всё равно будем кончать. Ко всем относится! – грозным взглядом, как прожектором, прошёлся по притихшим рядам. – В машину его!

Милиционеры потянули задержанного на улицу.

– Но это неправильно! – возмущённо выкрикнул Игорь. Забыв даже прикрывать глаз.

– Правильно не правильно… – Пригода приостановился. – Тебе вон в рыло закатали ни за что. Это правильно?

– Так не он же! – Танечка ухватила Челягина за рукав. Дёрнула. – Алексей! Так нельзя. Невиновного ведь! Ты должен вмешаться!

Челягин догнал Пригоду. Переговорил. Вернулся.

– Ни в какую, – огорчённо сообщил он. – Похоже, у местных на этого малого злости накопилось без меры. Он у них, оказывается, поднадзорный после колонии. Посещение аэропорта запрещено.

Танечкины нежные губки собрались в упрямую складку.

– Всего этого я не знаю. Но задержали его за то, что вступился за меня. И значит, на мне ответственность. Если у тебя не получится, я сама пойду в милицию. Надо – в прокуратуру.

Голос её задрожал. Челягин улыбнулся примирительно.

– Ну-ну! Раз уж так, в милицию отправлюсь я. Надеюсь, сумею убедить. Тем более всё равно надо с руководством познакомиться. Олега с собой прихвачу. А вы с Тимашевым добирайтесь своим ходом в гостиницу.

Обычным для себя размашистым шагом зашагал к выходу. Бероев поспешил следом. Страшно расстроенный, что в момент нападения на Танечку не оказался рядом. У выхода Челягин обернулся.

– В посёлке аптека вроде есть. По дороге бодяги купите!

Может, он и не хотел уязвить неловкого заступника, но выпивохи у стойки загоготали. Тимашев покраснел, будто уличённый в чем-то непристойном.

– Не слушай, Игорь! Ты сделал, что мог. – Танечка повлекла его к выходу.

– Выходит, немного могу, – буркнул пристыженный Игорь.

Вышли на улицу. У крыльца колосились сорняки. Приободрившийся Тимашев соскочил с крыльца, сорвал несколько ромашек, приправил букет жёлто-фиолетовой иван-да-марьей, протянул спутнице.

– Хоть это могу, – неловко извинился он.

Благодарная Танечка подхватила его под локоток.

Административный центр Каларского района сельское поселение Чара – сплошь из дерева. Длиннющая деревянная улица. Деревянный поссовет, деревянная двухэтажная гостиница, наконец, деревянный райотдел милиции.

Челягин и Бероев вытерли обувь о металлическую решётку на крыльце, прошли по длинному тусклому коридору, вглядываясь в таблички на дерматиновых дверях. Найдя нужный, Челягин притормозил, озадаченный. На табличке значилось: «Начальник Каларского РОВД Пригода». Обернулся к Бероеву.

– Что-нибудь понимаешь? Он же вроде участковым представился.

Не дождавшись ответа, толкнул дверь.

В самом деле, в кабинете они увидели Пригоду. Только сидел Пётр Савельевич за столом для посетителей. А на месте начальника – точнёхонько напротив двери – долговязый, лет двадцати семи, старший лейтенант.

– Говорил же, что обязательно придут, – обронил Петр Савельич. – Московские – они настырные.

Старший лейтенант вышел из-за стола.

– Начальник отдела Пригода Валерий Геннадьевич, – представился он доброжелательно. И уловив некоторую оторопь, уточнил: – Я – племянник, он – дядя. Многие путаются…Слушаем вас. Куда и с чем идёте, чем можем помочь?

Челягин выложил карту маршрута.

– Помочь как раз можете. Маршрут, сами видите, – тяжелый, путаный. Нам нужен опытный проводник. Пока к вам добирались, с людьми перекинулись. Все в один голос хвалят Никитина, что за нашего завхоза вступился. Говорят, лучше нет.

– Что правда, то правда. Мало кто знает тайгу, как Эдик, – охотно подтвердил Валерий Геннадьевич. – Но только насчёт него дядя Петя категорически противится.

– Потому что хочу посёлок от мрази очистить, – прохрипел Пригода-старший. – И раз уж случай подставился, я не я буду, коль не дожму. Прямо сейчас заявление у ваших отберу – и будем оформлять.

– Если речь о сегодняшней драке в аэропорту, так наши на Никитина заявление писать не станут, – жёстко возразил Челягин. – Даже наоборот, собираются заступиться… Так что ищите другой повод.

Участковый Пригода насупился. Начальник отдела, напротив, воодушевился.

– Вообще-то Никитин парень не то чтоб вовсе безнадёжный. – Он скосился на дядю. – И в тюрьму в прошлый раз за дурную драку угодил. Не он её даже начал. Ну, не без слабостей, конечно. А кто без греха?

– Эк завернул – слабости! – рыкнул Пётр Савельич. – Нажраться до одури – это он в первых рядах.

– Да он уж месяца три как не замечен, – напомнил племянник.

– Не наливали – вот и не замечен. К тому же он под надзором. Так что из Чары отлучаться не имеет права.

– Если только вы сами в экспедиции за ним надзирать возьмётесь, – подбросил идею племянник. – Вроде как за педагога. Берёте под свой надзор?

– Беру! – рубанул Челягин.

– Гляди, намучаешься с этим отморозком по самое не балуй, – предупредил Пётр Савельевич. – У него ж на каждое слово два в ответ.

– Помучаюсь, – не испугался Челягин.

– Как, дядя Петь? Может, и впрямь доверим? – заискивающе произнёс Валерий Геннадьевич. – Напишут ходатайство. Вроде как на исправработы. И ты от него пока отдохнёшь. А проводник он точняк лучший. Да и каюр из первых.

– Делай как знаешь. Я на участок. – Пётр Савельич поднялся. Подхватил планшет с документами. От возмущения он побурел.

– Вот и договорились! – обрадовался начальник отдела. Склонился к селектору. – Никитина ко мне в кабинет.

В дверях Пригода-старший всё-таки не удержался.

– Слабак ты, Валерка! – хлестанул он. – Не будет из тебя толку. Больно для всех хорошим быть хочешь. Такие вась-вась и лагерную систему развалили. А наше дело – грязь мести. Подставился – за шкварник его. Говночисты мы с тобой!

Дверь за участковым Пригодой закрылась.

– Огорчён дядя Петя, – заметил Валерий Геннадьевич. – Давно к Эдьке подбирался. Дядя Петя порядок любит, чтоб с уважением. А у Эдика язык в самом деле без костей. Треплет по посёлку что ни попадя, – будто дядя Петя взятки шкурками берёт. Вот и зацепились. Но на этот раз сорвалось.

Олег готов был поклясться, что в голосе Пригоды-младшего была радость.

Валерий Геннадьевич и сам понимал, как выглядит перепалка с участковым в глазах посторонних.

– Дядя Петя меня пацаном в милицию привёл, – объяснился он. – Побольше бы образования, сам начальником отдела мог стать. Да ему и предлагали. Не соглашается. Любит сутками по тайге побродить, по хозяйству подомоседствовать. А начальник, он что? Ни дня ни ночи.

В кабинет завели Никитина. Тот поозирался. С вызовом глянул на начальника отдела.

– Знакомься, Эдик, – предложил Валерий Геннадьевич. – Экспедиция из Москвы на Кодар. Хотят ледники изучать. Проводник им крепкий нужен.

Никитин озадаченно передёрнул крутыми плечами. Он ждал совсем другого.

– А как же твой оглоед дядька? Вроде сажать меня нацелился?

– Вот руководитель экспедиции, – показал Пригода на Челягина. – Вызвался тебя вместо участкового под надзор взять. Так что – падай в ноги.

– Спина не гнётся, – отбрил Никитин. Протянул руку. – Маршрут есть?

Челягин передал.

Никитин ознакомился, усмехнулся:

– Через Средний Сакукан вдвое короче вышло бы.

– А я что говорил?! – не удержался Бероев.

Опомнился, наткнувшись на недовольный взгляд Челягина.

– Брось воду мутить! – резко оборвал Никитина начальник отдела. – Прекрасно знаешь, что Мраморное ущелье для туризма закрыто.

– Да у них-то не туризм, а экспедиция! Значит, как бы то же самое государство. От себя-то государство не закрыло!

– Не мути, говорю! – с нажимом потребовал Пригода. – Радиация – для всех радиация. Какой бы мандат в кармане ни был. К тому же – будто не знаешь: тропы на Кодар оттуда всё равно нет. Заведёшь в долину, а дальше куда? Любишь ты со своим гонором людям мозги попусту пудрить.

– Поискать как следует, так и нашлась бы тропа, – заупрямился Эдик.

– Короче, согласен провести по утверждённому маршруту? Или уж разбирайтесь с дядей Петей без меня. – Валерий Геннадьевич хлопнул по столу, давая понять, что терпение его иссякает. – Да или нет?

– А куда деваться? – своеобразно согласился Никитин.

– Вот и ладно. Тогда считай себя в распоряжении… – Начальник отдела пожал ладонь Челягина. – Отныне он за тобой надзиратель. Подведёшь – пеняй на себя.

– Ладно, не бухти, – огрызнулся Никитин.

Вышли из отдела. Возле крыльца закурили.

– А что это ты с начальником милиции запанибрата? – полюбопытствовал Челягин. Он всё приглядывался к новому члену экспедиции. – По жизни анархист? Или вовсе никакого начальства над собой не признаёшь?

– Смотря какое начальство, – протянул Никитин. – С Валеркой мы с пацанов дружковали. Ещё в школе ему морду бил. Малый он неплохой. Но больно перед дядькой на цирлах ходит. А Савельич – тот ещё мерин… А вот, кстати, и моё начальство, – протянул он другим, сдавленным голосом. – Ну, держись, мама дорогая!

К отделу милиции поспешала молодая приземистая тунгуска. Широкое как луна лицо её было полно тревоги. В следующее мгновение она увидела Никитина. Тут же, без перехода, впала в ярость.

– Допрыгался, урод?! – метров с десяти, на всю улицу, закричала она.

– Ну, заблажила, – протянул Никитин. – Тёлка это моя, Нинка. Жена, в смысле.

Он демонстративно набрал воздуха, будто набираясь терпения.

Не дойдя пару метров, Нинка остановилась, непонимающе оглядела незнакомцев.

– Так сказали, будто посадили тебя, – неуверенно произнесла она.

Челягин кашлянул:

– Я руководитель киноэкспедиции на Кодар. Ищем опытного проводника. Начальник милиции рекомендовал вашего мужа. Что скажете?

– Так я… Конечно же. – Нинка растерялась. – Тайгу знает… А то мелют что ни попадя! Будто заново посадили. Бабьи языки!

Она погрозила кулачком в никуда. Спохватилась:

– Так к нам тогда милости просим. Обговорим честь по чести. Не на неделю, чай, мужика забираете.

– На весь сезон, – подтвердил Челягин.

– Ой, лишенько! – затянула было Нинка, – видно, готовилась. Сообразила, что не к месту.

– Чего ждёшь? Зазывай гостей, – напустилась она на мужа. – А я мельком в магáзин и бёгом до дому. Пока дошкандыбаете, мигом стол схлопочу. Да гляди, без гостей в дом не пущу.

Повернулась и семенящим шагом устремилась вперёд.

– Такая холера. Привяжется, так уж не отвяжется, – вслед жене бросил Эдик. – Лучше зайдите. А то после запилит.

Удивительное дело: когда мужчины неспешно дошли до скособоченного лопушистого дома Никитиных, стол и впрямь был уже накрыт. Небогатый, как всё в этом доме. Но, похоже, что припасла хозяйка, то выложила.

Выпили. Эдик продолжил разговор, начатый на улице.

– Да нет в Мраморном ущелье никакой радиации, – заверил он Челягина. – Как табачный дым. Дыхнул, через минуту и следа не останется. А тут – скоро десять лет как закрыли. Я туда многократно ходил. И пока вот он я. Как, тёлка, ничего ещё у тебя мужик? Есть стояк?

Нинка зарделась.

– Мелешь тут!.. – привлекая внимание, тронула Челягина за руку. – Он ведь чего в Мраморное ущелье на самом деле шастает? Золото ищет, – наябедничала она.

Челягин удивился:

– Так это скорее в Якутии?

– То-то что! А этот дурачок!..

Эдик предупреждающе зыркнул на жену. Пока смолчал.

– Дед Никита такой был, – объяснилась хозяйка. – Ещё даже не при последнем царе. Вроде от него и фамилия ихняя повелась. Так вот байка ходит: ушёл он на Кодар и пропал нáдолго. И уж отплакали. А потом вдруг объявился. С самородками. Будто бы на Средний Сакукан как-то вышел. А там в Мраморном ущелье секретный ручей золотоносный сыскал. Говорят, обещал сыну показать. Сыскал – нет ли, то быльём поросло. Через неделю самого медведь на охоте задрал. Враки, конечно. Мраморное ущелье всего-то сто пятьдесят километров. Если б что-то золотоносное было, неужто не отыскали б за столько лет?

– Тебе всё враки! – огрызнулся муж. Эдик выпил и сделался в споре неуступчив. – Фома ты неверующая. Откуда-то прадед самородки эти взял. Не в Якутию, чай, за ними сбегал. Там наверняка карман какой-то скрытый есть! – горячо сообщил он. – Вот если бы его найти!

– Ты тропу с Кодара на Средний Сакукан найти не можешь. А туда же – карман! – Нинка обидно расхохоталась.

– Не шибко искал, потому и не нашёл. А понадобится – будь спокойна.

– В самом деле, смог бы найти? – заинтересовался Челягин.

– Да слушайте его, балабола! Наговорит бочку арестантов, – встряла Нинка. – Вон враг твой участковый Савельич ничего не ищет. Живёт и живёт. Даже как охотник не шибко удачливый. А дома, говорят, закрома. И откуда? Зарплата участковая, она известная. А Санька евонная той зимой в замшевых сапожках и каракуле щеголяла. В Чите приоделась. И стенка чешская, новомодная. Теперь на «Саратов» собирают. Вот как уметь-то надо! А тут сменку мальчонке лишний раз не купишь. Так старьё и латаю!

Эдик заиграл желваками. С пьяной ненавистью зыркнул на голые стены:

– Найду ручей, тогда поглядим, кто кого перещеголяет!

– Горе ты моё, – только и отреагировала жена.

Всё это время Челягин молча дымил. Байки про Болотного Деда, про золотой ручей были ему одинаково неинтересны. Подобных врак в каждой экспедиции без счёта. Но к препирательствам супругов прислушивался внимательно.

– А всё-таки: что в посёлке насчёт рудника в Мраморном ущелье говорят? – свернул он разговор на прежнее. – Почему его вдруг закрыли?

– Так известно почему! Лагеря освободили! – воскликнула Нинка.

Роли переменились – на сей раз ухмылка заиграла на лице Эдика.

Нинка, не терпящая, как видно, недоверия, вспылила моментально:

– Вот врежу сковородником по роже глумливой!

– Рассказывайте, рассказывайте! – поторопил Челягин.

Кажется, только присутствие руководителя экспедиции удерживало горячих хозяев от открытой ссоры. Челягин был в центре внимания, к нему обращались, его одобрения искали. Сидящего рядом пацана не замечали. Олег и сам не вмешивался в разговор. Просто слушал в оба уха. Всё было в диковинку.

– Да, освободили! – Нинка аж слюной брызнула. – Про то вся Чара знает. Только такие долдоны, как мой олух!..

Эдик скрипнул зубами.

– Рассказывайте же! – Челягин поспешил предотвратить новую вспышку.

Нинка как умела пересказала другую легенду, что жила среди местных. После войны в Мраморном ущелье открыли урановый рудник – добывать руду для атома. Заключённых свезли несчитано. Аж три лагеря построили. А в пятьдесят первом – ещё Сталин был жив – он, говорят, и распорядился: разработку рудника прекратить. Тех зэков, что несколько лет отработали, – амнистировали. Как раз по случаю дня рождения вождя. Правда, в Чаре их никто не видел. Всех, сказывают, вывезли в Читу. Там и освободили. А долина по сей день закрыта из-за радиации.

– Красивая история, – задумчиво согласился Челягин.

– Правда ведь?! – обрадовалась Нинка.

Эдик хмыкнул насмешливо:

– А красивей не хотите? Слушайте вы баб больше. Выпустит ВОХРа, как же. Сами освободились. Все ж бывшие фронтовики. Рупь за два – отбились от ВОХРы и по тайге в Маньчжурию ушли.

Нинка заново закипела. Рука заметалась в поисках тяжёлого.

– О, засиделись! – заспешил Челягин. Постучал по циферблату часов. – Спасибо за угощение. Но с утра на маршрут.

Челягин с Бероевым вышли на улицу. Челягин достал из плаща пачку «Казбека».

– Как думаешь, – задумчиво произнёс он. – Смог бы в самом деле Никитин, если поручить, разыскать тропу с Кодара на Средний Сакукан?.. Или трепотня?

Бероев удивился:

– Так зачем нам эта тропа, раз всё равно идём окольным маршрутом? А на самом Кодаре Мраморное ущелье нам уж ни к чему.

– Очень бы славно срослось, – непонятно заключил Челягин.

Олег непонимающе пожал плечами.

Танечку и Игоря застали в гостинице в одном номере. Синяк под глазом заступника-ратоборца расцвёл, и Танечка в самом деле смазывала его бодягой и старательно дула, чтоб снять боль. Игорь руководил, указывая пальцем, куда именно надо дуть.

Челягин нахмурился:

– Никитина отбили. Идёт с нами проводником. Выступаем рано утром. Посему объявляю отбой! Танюша, нам пора.

Танечка зарделась. Передала пузырёк с бодягой Олегу.

– Смазывайте, пока не заснёте, – неловко отводя глаза, распорядилась она. Вслед за Челягиным выпорхнула из номера.

– Была без радости любовь, разлука будет без печали, – продекламировал Игорь. Любовно огладил синяк.

В пять утра вышли на маршрут. Челягин выстроил группу. Во главе шли сам руководитель экспедиции и проводник. Следом Танечка, Тимашев и Бероев. Замыкали караван погонщики с тремя гружёными оленями.

Краем прошли знаменитое урочище Пески. Здесь устроили первый привал. Не потому даже, что устали. Просто выпал случай полюбоваться природной диковинкой. Пустыня средь таёжных болот – зрелище единственное в мире. Но и среди прочих пустынь она особенная, на другие не похожая. Из-под песка пробиваются ручьи, сквозь барханы проросли лиственницы, искривлённые и перевитые. Прямо возле стоянки торчал из песка раздвоённый ствол. Будто жилистый гимнаст, стоя на голове, делает шпагат. Из-за густого мелкого кустарника, покрывшего пески, барханы выглядят мшистыми верблюжьими горбами. Но есть и не замусоренные растениями зоны. Чистый, отборный песок. Сибирская Сахара!

Олег пришёл в восторг. Вместе с Танечкой и Игорем, сбросив вибрамы, носились они босиком по тёплому песку. Забегали на барханы, подпрыгивали и смотрели, как потревоженный песок ручейками стекает вниз. Подпрыгнешь вдвоём – потекла речка. От чистого воздуха и распирающей радости у Олега закружило голову. Спохватившись, достал фотоаппарат. Принялся фотографировать. Благо над урочищем как по заказу ушли облака и встало солнце. Танечка и Игорь позировали. А вот Челягин позировать отказался. Он отчего-то был не в настроении.

Двинулись дальше – уже в накомарниках. Едва вышли к реке, погода, позволившая напоследок поблаженствовать среди песков, вновь преобразилась в кодарскую реальность с дождём и маревом в воздухе, лужами и жижей под ногами и гнусом – повсюду. Да ещё дорога сузилась до размеров тропы и вползла, петляя, в болота. Тем не менее шли бодрые, переговариваясь и пересмеиваясь.

Благодаря Эдику место для стойбища нашли удачное. Палатки поставили возле водопада, в тени высоченных лиственниц, прямо на гибких стеблях свиного багульника.

Пока искусница Танечка стряпала ужин, Эдик принялся мастерить балаган от ветра. Олег как мог помогал. Он вообще старался держаться к Челягину и Никитину поближе: перенимать, схватывать.

Приятно уставшие, искусанные, сбились у костра. Набросились на баранью тушёнку с картошкой, с индийским чаем. От удовольствия почавкивали.

Танечке этого было мало. Требовалась похвала.

– Ну как, походнички, угодила? – между прочим поинтересовалась она.

– Объедаловка. – Игорь Тимашев облизнулся. Остальные, не в силах оторваться от котелков, закивали подтверждающе. Разве что Никитин не ел, озирался недоумённо.

– Что такое? – заметила Танечка.

Эдик многозначительно поболтал пустой кружкой.

– Так первый день. Пути не будет, – намекнул он.

– Будет! – отбрил Челягин. – Как раз без спирта точно будет!

Эдик огорчился:

– Мне-то что? Хотите Мабуку против себя разозлить, дело ваше.

– Кто это – Мабука? – заинтересовался Игорь.

– Местный дух. За погоду отвечает. В первый день ему обязательно наливают. Это уж как закон – положено. Вроде как подмазали.

– Ну, раз положено! – Танечка отошла, вернулась с бутылкой спирта. Плеснула на донышко помятой кружки.

– Не-не! – запротестовал Эдик. – Решит, что жлобьё, и не будет помогать.

Он перехватил бутылку, щедро налил.

Танечка торжественно подняла кружку над костром:

– Прими, Мабука! И пошли нам побольше солнца!

Она принялась наклонять кружку. Эдик едва успел выхватить.

– Что ты? Что ты? – запричитал он испуганно. – Разве с духами так можно? Только – таинство через шаманство.

– Ты ещё и шаман?! – Тимашев хихикнул.

– Шаман не шаман. А кой-какие заговоры знаю, – не задержался с ответом бойкий Эдик. С кружкой в руках двинулся к кустам. – Тут главное – что таинство.

Вернулся Эдик минут через пятнадцать, пьяненький. Челягин нахмурился. Смешливый Игорь захохотал.

– Чего гогочете? – Эдик обиделся. – Мабука дар принял. Велел спасибо сказать.

Танечка молча ткнула пальцем в небо, всё так же сеющее дождём.

– Так не сразу же! – нашёлся Эдик. – После зачтёт.

– Товарищ завхоз! – распорядился Челягин. – Больше без моего разрешения Мабуке не наливать!

Теперь уж хохотали все. Даже опростоволосившаяся Танечка.

Спали чудно, – под шум водопада, одурманенные ароматом багульника.

Наутро – удивительное дело – ливень прекратился. Взошла радуга. И сквозь рассеявшиеся туманы наконец-то проступили силуэты гор.

– Матерь Божья! – изумился Тимашев. – Кодар-то и впрямь существует!

Эдик глядел вокруг орлом – Мабука не подвёл.

– Тронулись, шутники! – скомандовал Челягин. – Впереди две недели пути.

– Всего-то-навсего? Начать да кончить, – не удержался весельчак Тимашев.

Благостную картинку вскоре смыло. Сизые тучи вновь затянули небо, туман наполз на горы и затушевал их, будто и не было. Хлынул дождь. Всё разом отсырело: тропа, кусты вокруг, едва подсушенная обувь. И дорога, которая то ползёт по болотам, то петляет меж высохших лиственниц, то ныряет в реку. А когда вы переправились следом, вовсе пропадает.

Приходится брести, выискивая её заново. А видимость уже нулевая: серое небо сливается с серой жижей под ногами. Бесконечные болота и броды будто специально запутывают след. И уж не понять в мареве, где река, где горы. И члены экспедиции уже не пытаются сориентироваться, а просто тупо бредут, стараясь не потерять из виду впередиидущего. Передоверившись руководителю экспедиции и проводнику.

Челягин и Никитин в непрерывном поиске. То и дело обсуждают и уточняют маршрут. На распутье, среди болот, в ответвлениях реки, в лиственничной гуще Эдик уходит в разведку, а Челягин объявляет короткий привал. Разведчик возвращается, и трогаются дальше.

Краткие привалы, впрочем, не выручали – к концу второго дня все чувствовали себя измотанными. Сырость и окаянный гнус, проникающий даже под рубаху, вытянули души.

Последние шаги по болоту дались особенно тяжело: казалось, низенькие кусты намеренно цепляют за щиколотки, отяжелевшие от воды вибрамы висят кандалами. «Ночлег!» – молили взгляды.

Ночевать пришлось среди мёртвого леса. Деревьев вроде много. Значит, лес. Но лес живёт своей жизнью, а тут будто на древесное кладбище попали. Ни птичьего гомона, ни звериных выкриков. Лишь торжествующее лягушачье кваканье из болот. Радуются, что окружили. Лиственницы низкорослые, только что не стелются по земле. Как объяснил Челягин, молодые побеги поначалу бурно растут, наливаясь соком. Торопятся к солнцу. И вдруг корни упираются в мерзлоту. И на этом всё – деревья засыхают и так и стоят замороженные. То ли едва живые, то ли умершие. Жуть!

Под непрекращающимся дождём поставили палатки. Попробовали собраться у костра. Но толком не поговорили – всех сморило. Наскоро перекусив, забрались в спальники. И хоть всю ночь потоки дождя лупцевали по брезенту, никто не проснулся.

К утру выбираться из уютного спальника не хотелось категорически – лежал бы и блаженствовал под шум дождя. Но уж трубит побудку неумолимый руководитель: стихия не унимается, реки с каждым часом наливаются, броды набухают. Как бы не застрять!

В последующие дни изматывались так, что к ночи было вовсе не до посиделок. Валились вповалку. Единственно многожильный проводник держался как ни в чём не бывало. Олег старался от него не отставать. При всякой возможности бросался помогать. Так что Эдик, поначалу пацана шпынявший, проникся уважением и – уже без снисходительности – обучал таёжным премудростям: ставить балаганы, разжигать костёр под ливнем, отличать брод на «подумать» от брода на «выстоять», ориентироваться среди болот и зарослей лиственницы, различать по звуку водопадов предстоящую перемену погоды. От него Олег узнал, в чём преимущество поняги, с которой ходили в тайгу эвенки, перед туристским рюкзаком.

Когда консервы осточертели, Эдик вызвался добыть живность. Олег навязался в помощь. Взяли по «тозовке». Следопыт Эдик быстро выследил козла. Пока прицеливался, козёл, почуяв неладное, ломанулся в чащу. Эдик промазал. Тут же прозвучал ещё один выстрел – успел выстрелить Олег.

– Чего попусту палить сквозь кусты. Только патроны изводишь, – пробурчал раздосадованный Эдик. И насторожился: звуков бегущего по сушняку животного слышно не было.

Прошли по следу. Убитый козёл лежал в кустах, среди сухостоя.

– Эва как угодил! Прямо в яблочко. – Эдик озадаченно поскрёб затылок. – А не прост ты, вижу, пацан! Да не пацан – парень. Завтра в короткую разведку пущу.

Олег расцвёл. С тех пор, с благословения Челягина, стал ходить в самостоятельную разведку. Для него путешествие было приключением. Новые навыки, что перенимал он ежедневно у Челягина и Эдика, новые умения, что осваивал на маршруте, подавляли физическую усталость. К вечеру она, конечно, накапливалась. Но утром вновь вскакивал – в ожидании свежих впечатлений. Доверие руководителя экспедиции вдохновляло Олега особенно.

Челягина хватало на всё. И уточнять с Эдиком маршрут, и приглядывать за оленьим обозом. В ватнике, в болотных сапогах и неизменной круглой фетровой шляпе, обросший щетиной, вечным двигателем мотался он от головы отряда к хвосту. При этом сохранял бодрость, которую старался передать остальным.

Единственный человек, вызывавший раздражение руководителя экспедиции, был Тимашев. Игорю приходилось труднее всех. Он, правда, старался бодриться. Но когда к концу дня принимался спотыкаться, Челягин, чтоб не тормозить движение, в приказном порядке усаживал его на оленя. Игорь вздыхал расстроенно. Но не спорил. Понимал, что экспедиции он в обузу.

А вот Танечка, искусанная, распухшая от гнуса, держалась. Её всем миром пытались усадить на упряжку. Но упрямая девчонка хмурилась и мотала головой. Больше того, пыталась поддержать Тимашева.

Игорь всё больше слабел.

Заметив это, Танечка потихоньку пропускала его вперёд и шла вплотную, будто подпирая. Что-то нашёптывала, отчего на исхудалом лице Игоря появлялась слабая улыбка.

Всевидящий Челягин замечал, хмурился.

– Может, вас верёвкой связать? – не сдержавшись, съязвил он. – Отстанете, так вместе.

– О чём ты, Леша? – устало возразила Танечка. – Сам видишь, какой из него походник. Еле ноги волочит, доходяга. Стараюсь чем могу подбодрить.

– Вижу. Он на тебя, будто на кресло, наваливается. Хочешь и впрямь помочь, тащи за собой. А не наоборот. Тормозить поезд из-за худосочности одного невдалого – роскошь непозволительная.

Избегая дальнейших препирательств, Челягин поспешил вернуться во главу отряда. Танечка внимательно посмотрела вслед.

Всё, что имеет начало, имеет и конец. На пятнадцатый день, обессиленные, добрались-таки до Кодара. На радостях постреляли из ружей.

Отоспавшись, разбили два лагеря.

Внизу, вблизи кедрового стланика, оставили олений обоз.

Верхний лагерь разбили из двух палаток. В большой, штабной, разместилась администрация: Челягин с Танечкой. Палатку поменьше заняли Бероев, Тимашев и Эдик Никитин.

Игорь, к которому после отдыха вернулось желание шутить, присвоил обоим стойбищам имена. Нижнее окрестил «подножкой», верхнее – «ледышкой». Названия прижились.

Наутро собрались в штабной палатке.

Руководитель экспедиции распределил обязанности. Завхоз Терентьева отвечает за оборудование, амуницию и, конечно, питание. Она же осуществляет связь между верхним и нижним лагерями.

Бероев и Никитин обыскивают склоны в поисках колоний сурков-черношапочников. После чего Челягин и Бероев приступают к съёмкам. Бероев как помощник оператора ответственен за исправность кино– и фотоаппаратуры.

Тимашев, естественно, работает во льдах по своему графику.

Когда расходились, Челягин придержал Никитина.

– Знаю, знаю, – опередил тот. – Разведывать колонии сурков-черношапочников. Ну и попутно добывать мясо к обеду.

– Нет… То есть да, и это тоже. Но главное… – Челягин сощурился. – Помнится, ты хлестался, будто можешь разведать тропу через перевал. В самом деле сможешь?

– В Мраморное ущелье?! Так на кой оно теперь? Прошли окольным путем, работа вся на Кодаре, – поразился Эдик, как раньше Олег.

– Сможешь – или только языком мести силён? – поднажал Челягин.

– Так как два пальца… – недоумённо подтвердил Никитин.

– Вот и ищи! Найдёшь, по возвращении напишу ходатайство во все инстанции о досрочном снятии судимости.

Оборвав разговор, Челягин ушёл в палатку.

– И на хрена оно ему! – Эдик озадаченно почесал затылок.

Начались рабочие будни.

Игорь Тимашев вскакивал спозаранок и устремлялся на ледники. Возвращался последним, затемно. Бросался к дневнику – записать данные суточных наблюдений. «Любопытно. Но ведь любопытно же! – бормотал он невнятно. – А завтра попробуем пыльцевой анализ и зондирование».

Глаза его горели предвкушением. Будто не его в походе валила с ног усталость.

– Ты вообще чего там со льдом колдуешь? Ледники-то по ошибке не растопишь? – спрашивал ехидный Эдик, подмигивая Олегу. – И вообще, что это за лженаука такая – гляциология?

– Наука самая что ни на есть современная. Я, к примеру, хочу определить реологические характеристики льда на Кодаре. – Простодушный Игорь пускался в объяснения. – Как бы попроще? У различных видов льда в горных породах есть свои петрографические особенности.

Эдик, не выдержав, принимался гоготать. Особенно веселили его мудрёные словечки вроде «реологические», «петографические».

– Эва как кроешь! – комментировал он, подняв вверх большой палец. – Если б ты в аэропортовском буфете выступил с этой темой, то вместо по рылу наверняка бы заработал лишний стакан.

Попавший впросак Игорь добродушно отмахивался:

– Да что с вас взять, темнота!

Он счастливо потягивался и укладывался спать.

Поесть зачастую забывал. Так что завхоз Танечка сама ни свет ни заря разжигала конфорку, чтоб успеть впихнуть в него пару бутербродов с кружкой горячего чая. А вечером стерегла заначенную порцию, на которую покушался вечно голодный Эдик.

Колонию сурков-черношапочников Никитин разыскал быстро – в боковых распадах на реке Ледниковой. Так что уже на второй день Челягин и Бероев приступили к съёмкам. Работал Челягин увлечённо, под стать Тимашеву. Всё время подновлял сюжеты, придумывал новые ходы, менял ракурсы. В работе был жёсток, нетерпелив, в запале мог и прикрикнуть. Олег не обижался. Напротив, старался держаться поближе, чтоб не упустить ни одной мелочи. Понимал, что посчастливилось проходить науку кинодокументалистики у большого мастера. Схватывал эту науку он, похоже, быстро, потому что поводов для неудовольствия у Челягина с каждым разом становилось меньше.

Время от времени, когда у Тимашева накапливался материал для съёмок, Челягин с камерой поднимался с ним на ледник.

Освободившийся Бероев брал «тозовку» и спешил присоединиться к Никитину. С биноклями, укрывшись за валунами, высматривали добычу. Охотились они и в ненастье, непригодное для съёмок. Без дичи, как правило, не возвращались. Так что повариха Танечка трудилась вовсю: едва не каждый день обновляла меню. Время консервов прошло. Пришло время мяса.

Но вообще Эдик предпочитал бродить по горам в одиночку. Поручение руководителя экспедиции и личная мечта слились для него воедино. Он истово разыскивал тропу предка. Челягин с нетерпением ждал результата. Какое-то время он встречал проводника вопрошающим взглядом.

И всякий раз Никитин отвечал со снисходительной хитринкой:

– Ищем! Тропа в горах – это тебе не пальцем по карте водить. Тут чутьё требуется.

– Когда, спрашиваю?!

Никитин жёстко прищурился. В интонации почудилось ему неуважение. А малейшее подозрение в неуважении выводило заносчивого парня из себя.

– А ты не понукай – не взнузданный! – огрызнулся он. – Ишь ты! Уж и сроки ему подай. Может, ещё пятилетний план подпишешь? Командовать в штабах вы все мастера. А вот в реальном деле настоящий знаток нужен. Короче, отвечаю: как только, так сразу.

Какое-то время Челягин спускал высокомерный тон. Но потихоньку вечная ухмылка превосходства – при отсутствии результата – начала выводить его из себя. Наконец, видно, разуверившись, бросил жёстко:

– Трепач ты! Хвастун дешёвый.

У самолюбивого Никитина заходили желваки. С трудом сдержался. После этого он прихватил свою понягу и ушёл в тайгу.

Спустя двое суток обеспокоенные Танечка и Бероев напомнили Челягину, что проводник до сих пор не вернулся в лагерь.

Челягин, который на другое утро сам уходил на ледник с Тимашевым, безразлично отмахнулся:

– Стыдно показаться. Вот и отлёживается где-нибудь, трепло. А скорее сбежал из-под надзора!.. Впрочем, есть желание, так пошукай, – обратился он к Бероеву. – Может, и впрямь заблудился где проводничок невдалый.

У Олега неприятно скребнуло по душе. Кажется, руководитель экспедиции уже успел забыть, как искусно провёл их Эдик через путаные броды и болота – по одному ему видимым приметам.

В походных условиях, бок о бок, в людях проявляется то, что поначалу незаметно или тщательно скрывается. Уже на Кодаре Бероев подметил в руководителе экспедиции пугающее свойство – непостоянство. Челягин быстро очаровывался новыми, необычными людьми. Всячески опекал, поддерживал. Но столь же резко менял своё отношение, если ему казалось, что его подводили. И эта переменчивость в суждениях несколько подмывала в Олеге прежнее безудержное восхищение этим человеком.

На другое утро, проводив Тимашева с Челягиным на ледник, Олег Бероев засобирался на поиски пропавшего проводника. Танечка помогала в сборах. В бегство Никитина ни один из них не верил. Скорее, случилась беда.

И тут обоим почудился неясный звук – будто где-то звенела тонкая струна. Переглянувшись, выбежали из палатки. Звук вновь возник, уже ближе. Теперь он стал походить на стон. Из-за поворота показался Эдик. Он ковылял, опираясь на сук, превращённый в самодельный костыль. Перепачканный засохшей грязью. Взмокший от напряжения. Лобастая голова опущена в землю. Глазами выискивал он надёжное место, куда можно поставить костыль. Чтобы после, оперевшись на него, перенести вес тела. Был он полностью сосредоточен на движении и на преодолении боли, что испытывал при каждом шаге.

– Эдик! – Олег и Танечка бросились к нему.

Никитин предостерегающе выставил ладонь.

– Застопорите! А то сшибёте на радостях. Я и сам нынче падать горазд. Падаю, как ванька-встанька. То есть падаю ловко. А после по полчаса поднимаюсь.

Его втащили в палатку. Танечка нежными пальчиками пробежалась по ноге.

– Перелом. И нешуточный, – уверенно констатировала она. – Где угораздило?

– Сорвался со скалы, – неохотно признался Эдик. – Вторые сутки ковыляю. Еле костёр на ночь разжёг. Отчаялся уж, что не дойду.

Он неловко повернулся. Вскрикнул. С новым, горловым стоном откинулся и, похоже, потерял сознание.

Кинулись раздевать. Попытались стянуть задубевшие брюки. Безуспешно. Танечка схватила кухонный тесак и располосовала одежду снизу. Обнажившаяся нога выглядела страшно. Перемотанная наспех стопа торчала наискось. Синюшная и распухшая едва ли не вдвое.

– Господи! Как он вообще дошёл? – Танечка показала на оскольчатую кость.

Олег с мольбой посмотрел на неё.

– Да что я могу?! Нет у нас ничего такого в аптечке! – с тоской сообщила Танечка. – Разве что обезболивающее да укол противостолбнячный сделать. – Она решилась: – Будем готовить немедленную транспортировку до ближайшего медпункта.

– Так это аж в Чаре, наверное? – Олег испугался.

– Хотя бы и в Чаре. В лагере ждать у моря погоды нельзя.

Олег почувствовал облегчение. Всегда легче, когда другой берёт на себя ответственность. Но сомнения остались.

– Но как же это… транспортировать? Если только ногу закатать в шины и посадить на оленя! Но и тогда при каждом шаге – боль. Сколько он её выдержит?

– Сколько надо! – прикрикнула Танечка. – Ты знаешь, сколько он с этим переломом прошёл? Я бы метра не смогла. А он, даже без костыля нормального, – сутки! И потом, Олежек! – Она понизила голос. – Ты на ногу глянь! Будем ждать, пока гангрена начнётся?

– Меж двух оленей люльку привяжите, – хрипло посоветовал Эдик. Сознание, оказывается, вернулось к нему. – Эвенки умеют. Правда, тогда вы сами с одним оленем останетесь.

– И Челягина как назло нет, – с тоской напомнил Олег.

– А что Челягин? – Танечка рассердилась. – На себе его до Чары потащил бы? Я сегодня за Челягина… Так и сделаем! – объявила она Эдику. – А оленей, как доставят тебя, отошлёшь обратно в лагерь.

С помощью погонщиков пострадавшего спустили в нижний лагерь, смастерили люльку, уложили.

Перед отъездом Эдик подозвал Бероева. Подманил, чтоб никто не услышал:

– Я тропу на Средний Сакукан разведал!

Олег вскинулся. Эдик, предостерегая, сжал ему руку.

– Помнишь, где мы последнего сурка стрельнули?

Бероев кивнул.

– От того места забирай по Ледовой в сторону водопадов. Ориентируйся на скальный каньон. Километра три выйдет. Там я и понягу как ориентир бросил. Внутри схема, что накидал. Тропу на ней особо пометил. Не промахнёшься. Так что пусть ваш губошлёп насчёт трепача умоется. Только… – Он заметил, что Олег глазами уже ищет Танечку – поделиться новостью. – Мой тебе наказ: сперва сам тропу разыщи и пройди по ней, чтоб наверняка. А потом уж выдай остальным. Слово?

– Слово, – заверил Олег.

– Тогда вот что: обнаружишь понягу – оставь себе на память. Подарок!

Подошла проститься Танечка:

– Эдька, милый! Вернёмся в Чару, первым делом тебя сыщем… И спасибо тебе за всё. А Алексей Павлович – чтоб ты не думал – тоже очень высоко о тебе как о таёжнике отзывается. Просто зациклился на тропе этой своей, чёрт знает почему, вот и сорвался… И письмо в милицию, что обещал, напишет.

Разглядела на лице калеки недоверчивую усмешку. Ноздри её затрепетали:

– Во всяком случае, письмо будет!

Эдик сжал на прощание огрубевшую в походе ручку:

– Игорёшке привет! Он хоть и хиляк, но мужик настоящий!

Запунцовевшая Танечка сделала жест погонщикам. Олени запрядали ушами. Санитарный поезд ушёл в сторону Чары.

К вечеру с ледника возвратились Челягин с Тимашевым. Время оказалось потеряно впустую – из-за тумана съёмка не задалась.

То ли из-за этого, то ли из-за потери оленей с погонщиками выглядел руководитель экспедиции раздражённым. К трагедии, случившейся с проводником, кажется, остался безразличен.

Олег подошёл отпроситься на охоту. Челягин равнодушно разрешил. Над лагерем повисла беспросветная хмарь. В такую погоду не до съёмок.

Рано утром Олег ушёл из лагеря – искать заветную тропу.

Под вечер, раскрасневшийся, взъерошенный, ворвался в штабную палатку. Челягин, склонившийся над походным столиком, нервным движением руки прикрыл его штормовкой. Корпевшая в уголке над банками с тушёнкой Танечка подняла удивлённые глаза.

– Никак снежного барана нашёл, – предположил Челягин.

– Не-к-ка, – Олег отрицательно мотнул шеей.

– С росомахой сцепился? – пошутила Танечка.

– Вот ещё глупости.

Олега распирало. С шумом кинул никитинскую понягу.

– Откуда? – не поняла Танечка.

– С тропы на перевал! – выпалил Олег. Терпеть больше он не мог. – Эдик Никитин тропу на Средний Сакукан обнаружил!

Челягин поперхнулся.

– Я по его наводке по склону Ледниковой прошёл. Там, где скалистый каньон. Наверное, там он и сорвался.

– Покажи! – потребовал Челягин. Резким движением сбросил штормовку. Под штормовкой обнаружилась карта-километровка Кодара. Та самая, что Олег безуспешно пытался выпросить в спецотделе. Не веря своим глазам, он перевёл взгляд на руководителя.

– Но откуда?.. – пробормотал он.

– Со временем сам научишься добиваться своего без лишнего шума. В общем, академик Поженян поделился. Но никому ни слова! «Режимники» пронюхают, вони на всю Москву поднимут… Покажи же! – Он нетерпеливо постучал по карте. Передал карандаш.

Олег склонился, примерился. Провёл линию.

– Здесь! – определился он. – В принципе проход удобный. Категория А1. Даже кошек не надо.

Челягин закинул руки за голову. Торжествующе выдохнул.

– Кто ищет, тот обрящет! – изрёк он. Всмотрелся в непонимающие лица. Вывернутые, обветренные губы его раздвинулись в широкой, неотразимой улыбке.

– Вы хоть знаете, что мы теперь с вами изобразим? – обратился он к Олегу.

– Поищем снежных баранов в Мраморном ущелье? – предположил Олег.

– Если подвезёт, то и бараны. Ущелье! И – бараки ГУЛАГа с Борским урановым рудником! Вот главное! – Челягин порывисто притянул к себе за талию Танечку. – Ребятки! Делаем документальный фильм!

Он вскочил. Принялся расхаживать по палатке, в азарте размахивая длинными ручищами.

– Никто и никогда ничего похожего не снимал. Вникните! Панорама. Долина горной речушки Средний Сакукан, затерявшейся среди южных отрогов Кодарского хребта. Печально знаменитая как Мраморное ущелье! Зона вечной мерзлоты. Борский «Кодарлаг». Зэки, бывшие фронтовики, переброшенные из гитлеровских лагерей в сталинские. Заживо гниющие в руднике. Беспросвет. И вдруг – освобождение, реабилитация! Почему, не знаю. Сталину ли шлея под хвост попала, в международных ли отношениях что-то продемонстрировать понадобилось. Главное – возвращение смертников к жизни. Крупным планом: законсервированный рудник, опустевшие лагеря и распахнутые настежь ворота. Как предтеча ломки всего ГУЛАГа. Символ освобождения. Не только их! Всех нас – возвращение к нормальной жизни! Пара цитат – к месту – из двадцатого съезда. И концовка – вмонтируем кадры из фестиваля пятьдесят седьмого года. Братающаяся на улицах Москвы молодёжь. Ошалелая от свободы страна. Спутники, устремившиеся в космос! Торжество гуманизма!

Танечка и Олег слушали, заворожённые. Первой очнулась Танечка.

– Но как же снимать? Если там радиация! – спохватилась она.

– Сказка для отмазки. – Челягин фыркнул. – Я перед отъездом специально к физикам ездил, консультировался. Нет давно никакой радиации. Ну, может, чуть-чуть. Фоном. Да и Никитин, с его слов, многажды бывал.

– Алёша! – вклинилась Танечка. – По возвращении надо перед Эдиком извиниться. И ходатайство, что обещал, непременно…

– Да-да, напомнишь! – Мысли Челягина были захвачены иным. – Пару недель под «рудниковые» съёмки выделим. Танечка в лагере прикроет… Но чтоб никому!

– Так нас в верхнем лагере осталось-то всего ничего: мы да Тимашев!

Снаружи донёсся шум сгружаемой аппаратуры – с ледника вернулся Игорь. Челягин заметил, как оживилась Танечка. Нахмурился.

– Ни-ко-му! – жёстко подтвердил он.

В палатку втиснулся Игорь. С усталой и блаженной физиономией потянулся.

– Ох, ребятки, если б видели, на какие породы я вышел. Пальчики оближешь. Лёд в глубоких трещинах. Заглянешь – центр земли виден. А поднимешь голову – вершины, как пики. Надо бы занести в журнал данные. Но ухайдакался! Мочи нет, в люлю хочется.

– Поужинай сперва, – предложила Танечка. – Я тебе кастрюльку в свитер укутала. Хочешь, разогрею?

Игорь отмахнулся.

– Вы хоть представляете, что здесь за материал для гляциолога? Находка на находке. Если так и дальше пойдёт, к осени, считай, – готовый диссер. Останется месяц-другой, чтоб в корки завернуть. И – выноси на учёный совет. Пам-пам-параба! – пропел он.

Выбрался наружу. На выходе его шатнуло.

– Да прежде сдохнешь от истощения! Думаешь, кто пожалеет? – крикнула вслед Танечка.

Под усмешливым взглядом Челягина смутилась.

– И как таких доходяг в горы пускают? – буркнула она.

Челягин выглянул в слюдяное окошко.

– Да уж все глаза высмотрел, – опередил его Олег. – Ни единого светлого пятнышка на небе. Сплошная хмарь.

– А под дождём не больно поснимаешь, – согласился Челягин. – Эх, нам бы сейчас Мабуку этого, чтоб хоть на неделю погоду дал! Весь спирт, что остался, не пожалел бы. Бог с ним, с солнышком, но хотя б без дождя!.. В общем, ждём на низком старте. Первые проблески, и – бросок на Средний Сакукан. Ах, ребятки мои! Что это выйдет за фильмище! – Он мечтательно сощурился. – Я его вижу, будто отснятый. Такой сделаешь, и – можно дальше не жить!

Челягин обеспокоенно ткнул пальцем в Бероева.

– Олег! Перепроверь всё тщательно: сборка-разборка…Штативы. Чтоб ни одной мелочи не упустить. Запомни: наш брат-оператор, как разведчик…

– Прокалывается на деталях, – не сговариваясь, подсказали Олег и Танечка. Таким счастливым руководителя экспедиции Бероеву видеть не приходилось.

Танечка и Олег выбрались к костру. Танечка слабо улыбалась чему-то своему.

– Дух захватывает, правда? – Олегу необходимо было поделиться с кем-то впечатлениями.

– Запомни на будущее, Олежка, – произнесла задумчиво Танечка. – Мужчина должен иметь фишку. Такую, что у других нет. Тогда женщина за ним куда хочешь пойдёт.

– А если фишка сразу у двоих? – не удержался Олег.

– Нос не дорос судить, малолетка! – услышал он в ответ.

Погода с утра не переменилась – всё та же непроглядная хмарь. Однако Олег, не откладывая, принялся готовиться к экспедиции. Перебрал снаряжение. Произвёл полную сборку-разборку «тозовки». Проверил патронташ. И – перешёл к главному. Расположился посреди палатки с киноаппаратурой. Тщательно задраил вход, чтобы при замене объективов мошка не набилась на матрицу.

Вынул из кассет отснятый материал, поставил чистую плёнку, задал профилактику кинокамере «Конвас». Подтянул ящик с телеобъективом МТО-500 и его платформой. Принялся собирать на штативе.

Светящийся Челягин то подходил помочь, то, увлечённый фантазией, убегал в штабную палатку дополнить рождающийся сценарий. Танечка спустилась на сутки в нижний лагерь – отобрать дополнительное оборудование для горного похода. Игорь, как обычно, ушёл на ледники. Всё шло своим чередом.

Но в тот же день стряслась беда. Экспедиция лишилась аккумулятора. По указанию Танечки аккумулятор погрузили на единственного оставшегося оленя. Почему погонщик не привязал навьюченного зверя, кто и чем испугал его, неизвестно, только олень ломанулся с валуна в полноводную реку. Споткнулся. Кое-как выбрался на сушу. Но аккумулятор, как оказалось, скверно закреплённый, свалился в воду и был увлечён бурным потоком. Новость принесла убитая горем Танечка.

Победное возбуждение схлынуло разом. Без аккумулятора дальнейшие панорамные съёмки были невозможны.

– Может, я спущусь на «подножку»? Попробую пройти по течению. Вдруг где застрял? – предложил Олег. Предложил от отчаяния. И так ясно: если и впрямь аккумулятор чудом зацепился за какую-нибудь корягу, надежды реанимировать его после многочасового пребывания в воде не было никакой.

Да и Танечка, прежде чем сообщить, сама прошла по течению несколько километров.

Руководитель экспедиции в горячем, но бестолковом обсуждении участия не принимал. Поначалу полные губы его задрожали в негодовании. Казалось, вот-вот сорвётся на крик. И сорвался бы, если б к инциденту не была причастна Танечка. А так сдержался. Пасмурный и подавленный, натянул плащ, на голову нахлобучил свою шляпу-тарелку и выбрался под дождь.

Проводили его сочувственными взглядами. Это его мечту подсекла роковая неосторожность.

Спустился с ледника Игорь. Узнав о потере аккумулятора, вскользь посочувствовал. Но через минуту забыл. Наскоро перекусив, принялся заносить свежие данные в таблицу наблюдений. Для его целей аккумулятор не требовался.

В палатку вернулся Челягин. Посеревший, со сведёнными скулами. Стянул мокрый дождевик, свитер, сапоги. В промокших шерстяных носках заходил по палатке. За ним следили не отрываясь. Ждали. Руководитель экспедиции явно принял решение.

– Рассаживайтесь, – предложил он наконец и, единственный, опустился на ребро дощатого ящика. Остальные давно сидели. Челягин поднял карандаш, постучал им по столу, вместе с блокнотом передвинул Танечке: – Стенографируй.

Прокашлялся. Он всячески тянул время. И от этого всем сделалось тревожно.

– Судьба экспедиции под угрозой, – начал Челягин. – Без аккумулятора мы не сможем осуществить намеченную съёмку. Да что намеченную?! Мы не успели доснять плановые виды Кодара, черношапочников. О снежных баранах не говорю. Сами, получается, баранами оказались. В общем, придётся возвращаться в Чару за запасным аккумулятором.

Тимашев присвистнул.

– Так это, получается, у вас сезон уйдёт, как дети в школу. Мы досюда пятнадцать суток добирались. Если опять туда и обратно… Когда ж вы вернётесь?

– Вы вернётесь! – перебил его Челягин. Разглядел остолбенелые лица, приоткрывшийся Танечкин ротик и жёстко уточнил: – Вы! Ты и Бероев!

– Я?! – Игорь растерялся. – Но я… Как раз вышел на уникальные данные. Если сейчас бросить наблюдение за льдами, пропустить хотя бы неделю, вся эмпирическая база псу под хвост. Я ж гляциолог! – умоляюще напомнил он.

– Ты прежде всего член экспедиции! – не поднимая глаз, рубанул Челягин. – К тому же гляциологию твою никто не забрасывает. Измерения буду ежедневно проводить сам. Проводить и записывать, как ты скажешь. Тогда по возвращении с аккумулятором у нас у всех будет шанс нагнать сроки: что со съёмками, что с гляциологией. Тем более что вместо месяца можно обернуться за две недели.

– Откуда две недели?! Это только в одну сторону. – Игорь непонимающе глянул на Бероева. Олег пожал плечом.

– Благодаря тропе, найденной Бероевым. – Челягин извлёк карту. Ткнул.

– Названия этому перевалу пока нет. А сложность известна. Со слов Олега, максимум категория А-1[5]. Говорит, даже кошек не потребуется.

– Это только участок, где я прошёл, – аккуратно подправил Бероев. Нетерпеливым жестом Челягин отмёл возражение.

– Так вот, по найденной тропе вы с Бероевым перемахнёте Кодар и спуститесь к Среднему Сакукану. А оттуда через Мраморное ущелье до Чары, судя по карте, километров пятьдесят. Всего-то. Да не по болотам и водопадам, как мы шли, а по обжитой долине. Что называется, рукой подать. Загородная прогулка для двух чудо-богатырей. Что скажете, добры молодцы? Могу на вас положиться? – с неестественной бодростью пошутил Челягин.

Бероев озадаченно поскреб подбородок.

– Это ж тонкие анализы! – выкрикнул вдруг Тимашев. – Как у врачей. Несведущий не сделает. Всё же рухнет!.. Я год готовился.

Он обхватил голову руками.

Танечка хлопнула блокнотом о стол.

– Да ты что, Алёша, соображаешь, что творишь?! – В запале она забыла о видимости конспирации. – Двух мальчишек через перевал. Да и дальше, какая там загородняя прогулка? Пороги, чаща нехоженая, болота. Тут не каждый таёжник выйдет! Добро бы Эдик был под рукой.

– У нас есть государственный заказ, который мы обязались выполнить, – отчеканил Челягин. – Или станем объяснять, что завалили задание, поскольку олень аккумулятор утопил? Не выполним – считай, списаны в наряд. Как недотёпы.

Танечка куснула губу.

– Ты списан, – жёстко уточнила она.

Челягин насупился. Полные губы его растянулись в жирную, упрямую скобку.

– Тем более! – неохотно согласился он. – Я пятнадцать лет в документалистике. Будет фильм-мечта – не будет, но государственное задание не выполнить не имеем права. Все знают, что Челягин, если взялся, сделает. И позора на своё честное имя допустить не могу. К тому же имеется карта! К утру сниму копию на кальку.

– Так сам по ней и иди! – не отступилась Танечка. – Бери Олега в помощь – и идите. А Игорь прав – его-то задание с какого перепугу ломать? Да и карта для нашего случая не годится. Самого главного – Мраморного ущелья – на ней нет.

Лицо Челягина исказило нехорошей, наискось усмешкой:

– То есть мы с Бероевым идём. А вы двое, выходит, по хозяйству хлопотать остаётесь?

По изумлённым, сконфуженным взглядам увидел, что невольно выдал сокровенное. Взбеленился.

– Ладно! По форме перегнул палку, – преодолев себя, повинился он. – Но если по сути… Даже формально… Я как руководитель экспедиции не имею права бросить лагерь. А как документалист должен готовить ракурсы, точки, выставлять фокусы…Да много на самом деле чего должен.

Пригляделся к Бероеву с Тимашевым.

Олег преодолел робость и уже кипел нетерпением. Попробовать себя в мужском деле, выручить экспедицию – об этом можно было только мечтать. А вот Игорь, кажется, пребывал в полной прострации.

– Ну что, пацаны? Как говорится, или грудь в кустах, или голова в кустах! Не дрейфь, Тимашев! Ты ж мужик!.. Или нет?

Челягин целил наверняка. Обидчивый Игорь воспламенился моментально.

– Пожалуйста. Раз так ставите вопрос, готов хоть сейчас выходить! – выпалил он.

Танечка резким движением вернула блокнот Челягину.

– Дур-рак! Сам себе после не простишь! – процедила она.

– Замолчи, чего не понимаешь! – Побагровевший Челягин поднялся, опёрся широкими ладонями о стол, так что хлипкий походный столик заскрипел.

– Стало быть, волею, данною мне императором… Ну и так далее. Готовьтесь. Выступите с утра. За амуницию и прочее не беспокойтесь. Рюкзаки подготовит Терентьева. Старшим в походе назначаю Бероева. Хоть и молод, но зарекомендовал себя толковым таёжником, способным сориентироваться на местности. Даже каюром за это время стал дельным. Хотя олень вам на перевале как раз не понадобится. С Богом, первопроходцы!

Он попытался растянуть рот в привычной широкой улыбке. Но губы будто склеились. Так что вышла кислая оскомина.

Первопроходцы поднялись.

– Это нечестно! – запальчиво выкрикнула Танечка. – Если на то пошло, это мой недосмотр, что оленя не привязали. И значит, аккумулятор утерян по моей вине. И с Олегом пойду я. А доходяга пусть себе градусники во льдины втыкает.

– Думать забудь! – в два голоса возразили Челягин и Тимашев.

Впервые в этот вечер оба оказались едины.

– Я настаиваю! – Танечка обратилась за поддержкой к Бероеву. Но и здесь её не нашла.

– Да ты, мать, бредишь!.. – пробормотал Олег.

Кусая губы, Танечка выскочила из палатки.

Наутро Челягин вышел проводить обоих путешественников. Рюкзак и никитинская поняга с притороченными ледорубами ждали на тропе. Танечки не было.

– Татьяна сама собрала, – скупо сообщил Челягин. – Полночи вас собирала да меня материла. А с утра ушла в подножку. Чёрт его знает, что в хорошеньких головках иногда замыкает.

Помог натянуть рюкзак и понягу.

– Олег!.. Ребята! – сдавленным голосом произнёс Челягин. – Вы-то, парни, должны понять, что другого выхода, как вас послать, у меня не оставалось. Госзадание! – В густом басе Челягина слышалось непривычное заискивание.

Всунул Бероеву в нагрудный кармашек завёрнутые в целлофан листочки кальки – копию карты.

– Ну, семнадцатилетний капитан! С Богом!

Потряс за плечи Тимашева.

– Очень прошу: дойдите! А я, безбожник, за вас помолюсь. Да хоть Мабуке тому же. Пора ему спирт выпитый отрабатывать – погоду вам обеспечивать.

Отступил. На повороте Олег обернулся. Челягин всё так же смотрел им вслед.

Ещё через три километра увидели Танечку. Поджидала их, сидя на валуне подле шумящей Ледниковой. С рюкзаком у ног.

Поднялась, сердитая:

– Сколько можно ждать?

Бероев и Тимашев опешили.

– Чего зыркаете? Иду с вами.

– Даже не думай! – в два голоса ответили оба.

– Я и не думаю. Просто иду. Не возьмёте, пойду следом. За Челягина не беспокойтесь. На подножке оставила для него записку. К вечеру спустится – получит.

Олег удивился. Впервые на его памяти Танечка назвала руководителя экспедиции сухо – по фамилии.

– И вообще, если на то пошло, остаться должен Тимашев, – заявила она. – Кашу сварить да костёр разжечь – наука нехитрая. Есть завхоз, нет завхоза – всегда найдётся кому. А вот за тебя, Игорь, твои исследования и впрямь никто не закончит. В самом деле, обидно стоять на пороге открытия и по чьей-то дури… – Она оборвала себя. Оборотилась к Бероеву за поддержкой: – Или опять будешь отмалчиваться?

Олег раздумчиво потеребил нос.

– Конечно, конечно, – согласился он. – В самом деле, Гарик, твоё дело – наука. А бродить по горам, по долам – на это я есть. Возвращайся.

– Ха-ха-ха! – прогрохотал Игорь оперным князем Игорем. – Да я женщинам даже в буфете место не уступаю. Разве что в трамвае. А чтоб от такой развлекухи, как турпоход, добровольно отказаться – не дождётесь. Делай как я! – Игорь лихо поддёрнул лямки рюкзака и первым шагнул на тропу. За ним потянулись остальные.

Впрочем, долго во главе группы Игорь не удержался. Для лидера он оказался чрезмерно рассеян. То и дело спотыкался о коряги или оступался, рискуя сползти по осыпи. Да и быстро устал. Шаг его сделался короче. Уже среди снегов остановился. Шумно выдохнул, выравнивая дыхание.

Потянулась стянуть рюкзак и Танечка.

– Может, привал? – оборотились оба к Олегу.

Меж тем были они лишь в начале пути. Предстояло ещё подняться на перевал и до ночи успеть спуститься в долину.

– Время поджимает. – Олег, не останавливаясь, обогнул обоих. Щёлкнул по часам. – От Ледниковой тропа скоро свернёт наверх. На перевале и передохнём.

Игорь и Танечка, переглянувшись, потянулись следом.

Шли под свист сурков, под щебетанье птиц.

Вновь начался крутой подъём. Тропа запетляла меж пологих скальных плит. Бероев, задавая темп, шёл тем же размеренным шагом. Время от времени оглядывался – с нарастающим беспокойством. Двое его товарищей заметно устали. Отнимали силы злые дождевые струи, холодный ветер, норовивший задуть под штормовку, и неистребимая мошка. Так что шли, ссутулясь, опираясь на ледорубы. И всё больше отставали. Пришлось Бероеву сменить тактику. То ускоряясь, то поджидая остальных, чтоб оставаться в пределах видимости, Олег тянул свою группу в гору, не давая обессилеть. Он так беспокоился за отставших товарищей, что сам не заметил, как вышел на перевал. Просто вдруг наступила блаженная тишина и удивительное спокойствие. Ни ветра, ни пересвиста сурков. Даже дождь притих. Сразу возникло чувство высокогорного простора. Задышалось свободнее. Из дымки проступили силуэты гор.

С левой стороны над перевалом возвышался пик БАМ, ближе просматривался ледник Советских Географов с круглым озерцом посередине. Олег спустил на лёд понягу, стянул накомарник. Прикрыл глаза.

Это был первый в его жизни перевал.

Показались Тимашев с Терентьевой. Шли они, поддерживая друг друга.

– Чего встал, мучитель? Неужто дошли? – не поверил Игорь. Танечка ткнулась ему в спину.

– Перевал, – подтвердил Олег.

Игорь обернулся к Танечке:

– Изверг говорит, будто вышли на перевал. Врёт, наверное.

Танечка огляделась. Стянула рюкзак. Глаза округлились.

– Получается, мы дошли?.. Победа! – выкрикнула она слабым голосом.

– …беда! – подхватило эхо.

Игорь с улыбкой прижал палец к губам. Показал на снежные шапки по соседству.

Танечка не унималась:

– Мальчишки! Вникните. Мы на одном из пиков мира.

– Перевал – не пик, – возразил Игорь. – Во-он пик! БАМ называется – три тысячи километров с гаком.

Он повернул её к главной вершине Кодара.

– А для меня пик! – заупрямилась Танечка. – Воздух ощущаете? Настоящий горный воздух. Чем не Эльбрус? Мальчишки, мы на Эльбрусе! В Москве меня спросят: неужто? А я эдак небрежно: «А что? Прошла Кодар через тайный перевал!» Представляете, как звучит?! Эх, выпить нечего. Простофили вы! Все истинные альпинисты обязательно распивают на вершине шампанское. Олежка! Ну-ка, поищи в нагрудном кармашке. Может, бутылка «Абрау-Дюрсо» завалялась?

Танечка резвилась оленёнком. Остановить её было невозможно. Да и Игорь, судя по блаженной улыбке, готов был любоваться ею до бесконечности.

Засмотрелся и Бероев. Но уж сгущалось заново недоброе читинское небо. Клочковатые тучи наползали на скальные пики. А впереди предстояло самое трудное в горах – спуск.

– Пора, – напомнил Олег.

Танечка сокрушённо вздохнула:

– Пора так пора… А фото! – спохватилась она. – Не зафиксировать покорённую вершину – вы вообще как? Да кто нам после поверит! Оператор Бероев, не бездельничать! Доставай фотоаппарат и живо за работу! Эх, жаль, кошки не прихватили.

– Кошки-то тебе для А-1 зачем? – не понял Игорь.

– А для форсу. Пусть потом обзавидуются. Тимашев, что сторонишься? Давай в кадр. Да прижмись поближе! – Она притянула мнущегося Игоря. – Ты что, никогда альпинисток не обнимал? Или боишься перед будущей женой проколоться?! Давай, чтоб натурально! Покрепче.

– Как скажешь… Снимай, фотограф! – вдруг выкрикнул Игорь, с силой обхватил Танечку за лицо и впился в губы. Та дёрнулась, упёрлась несильно. Игорь не сразу оторвался.

– Достаточно натурально? – прохрипел он. Заалевшая Танечка освободилась.

– Губы прокусишь, бестолочь! – буркнула она.

Напоминание о кошках отчего-то Бероева обеспокоило. Пока продолжалось ликование, он потихоньку перепроверил содержимое поняги и рюкзаков. И не зря. Бог с ними, с кошками. Но Танечка, видно в расстройстве, не положила и страховочные верёвки. А это уж промах из серьёзных. Спускаться по осыпному склону без перил даже для альпинистов самонадеянно. «Последний случай, когда передоверил сборы другому», – зарёкся Олег.

Танечка заметила его кислую физиономию.

– Что-то забыла положить? – Она встревожилась.

– Да ничего страшного, – уклонился от ответа Олег. Натянул понягу. Попрыгал, проверяя. Следом, подражая, подпрыгнули и Игорь с Танечкой. Рюкзаки у обоих задребезжали. Олег ещё раньше заподозрил, что собраны они неграмотно и внизу, на стоянке, придётся перебрать. Впрочем, до стоянки ещё предстоял длительный спуск – без страховочных перил.

Оказалось, что и без тропы. Вскоре за перевалом тропа предательски вильнула меж валунов и затерялась. Спускаться пришлось на ощупь. Олег сползал по травянисто-осыпному склону. Лавируя меж камней, цепляясь за стелющийся кустарник, он как бы прокладывал путь остальным собственным телом.

Горный спуск всегда тяжкий труд. И опасный. Ступи неловко на осыпь, и тебя потащит, разгоняя, вниз. Олег заметил, что разогнавшийся Игорь вновь принялся цепляться за землю ледорубом, рискуя на него же напороться.

– Остановились! – выкрикнул он. – Ледорубы убрали! Ребята! – с укоризной произнёс он. – Вы хотите целыми дойти?

Он подобрался к участку орехового стланика, вырубил три палки в человеческий рост, заострил концы. Раздал.

– Считайте, что это альпенштоки. Наши палочки-выручалочки. Я пойду первым. А вы старайтесь идти след в след.

Убедившись, что угол уклона не уменьшается, Олег предложил Игорю спускаться перед Танечкой и быть готовым подстраховать, если та оступится. Гордый доверием Игорь спускался вполоборота. Косясь на спутницу, браво постукивал самодельным альпенштоком по камням. При этом размахивал им, будто жердью из палисадника. Так что Олегу страшнее делалось не за девушку, а за самого «поводыря».

Держась под защитой скального сброса, Олег обогнул очередной валун, выглянул. Дух его занялся.

Далеко внизу открылась долина. Суровая, пасмурная. В туманной дымке. Ограниченная двумя горными хребтами: с севера – Кодаром, с юга – Удоканом. У подножия горы бурлила, сливаясь и расходясь руслами и озерцами, река. За нею полыхала зеленью тайга.

Подошли подотставшие Игорь с Танечкой.

– Это и есть Средний Сакукан? – выдохнула Танечка.

– Средний Сакукан и Мраморное ущелье, – подтвердил Олег.

Зоркий Тимашев прищурился.

– А это то, что я думаю? – Он, как указку, выставил альпеншток. – Те самые урановые лагеря, да?

Олег достал бинокль, подкрутил.

За зеленью тайги, на склоне горы, громоздились земляные насыпи, похожие на кротовые норы, а под ними – полуразваленные деревянные постройки. Запретная урановая зона. По прикидкам Бероева, рудник и лагеря непременно должны быть связаны с Большой землёй. И если даже сама дорога не сохранилась, то следы её не могли испариться. А это ориентир на их пути к Чаре.

Но прежде предстояло переправиться через бурливый Средний Сакукан. Река билась о мокрые каменные глыбы, утекала в лесные чащобы, разливалась ручьями и озерцами, крутилась среди болот и лиственничных перелесков. Ориентируясь, Олег старался запомнить расположение порогов, бродов, деревянных мостов через реку.

Дальше он повёл свой отряд по ернику. Рассчитав, что, если поедут ноги, стелющиеся берёзы замедлят падение.

Ближе к подножию вновь возникла спрятавшаяся игрунья-тропа. Появилась и устремилась вниз, в кедровый стланик у подножия. Танечка и Игорь одновременно вскинули победно альпенштоки. Переход вымотал обоих. Хотелось привала.

Но – радостей без неприятностей не бывает.

Танечка, первая увидевшая лес внизу, первой же судорожно выдернула из кармана накомарник и, торопясь, натянула. Гнус, о котором успели подзабыть в горах, на подходе к лиственнице облепил путников.

– Братья-славяне! Дымокура хочу! – взмолился Игорь.

Среди лиственниц вспыхнуло ярко-зелёное пятно – лужайка.

Танечка аж взвизгнула:

– Господи! Изумруд! Я уж забыла, что на свете существует зелёная травка.

Она побежала вперёд и – завизжала. Так кричат, схватившись за раскалённую сковороду. Под травой-обманкой пряталась вечная мерзлота, так что сама трава, такая привлекательная с виду, оказалась залита ледяной водой, жгущей похлеще огня. Обойти луг было нельзя. Пришлось переходить – по щиколотку во льду. Терпеть, скрипя зубами.

По счастью, дальше бугрились поросшие соснами холмы. Это было спасение.

На возвышенности выбрали место для привала. Рядом с округлым тёмно-зелёным озерцом. Бероев предпочёл бы продолжать идти до темноты. Но спутники просто раскачивались, упираясь в альпенштоки.

– Ну! Долго будешь измываться, Сусанин? – прорычал Игорь. – Только наше ангельское терпение тебя спасает. Поляки б давно зарубили.

– Ладно, привал! – Олег скинул понягу, потянул с ног отсыревшие вибрамы.

Тимашев рухнул на землю.

– Господи! Вот оно, счастье-то! – блаженно простонал он.

Осела на траву Танечка. Ныли мышцы и у младшего из всех – Бероева. Но ответственность за доверившихся ему, обессилевших друзей не позволяла уступить усталости. Принялся таскать сушняк, рубить лапник. Глядя на него, заставила себя подняться Танечка. Развела костёр. Развесила сушиться сырую одежду и обувь. Поставила чайник. Разложила припасы: тушёнку с макаронами, пачку индийского чая с подушечками.

Игорь меж тем принялся похрапывать.

Олег потянулся растолкать: на влажной земле недолго простудиться.

– Да пусть себе дрыхнет, – остановила его Танечка. – Задохлик – он и есть задохлик. Лапника только подложи.

Впрочем, и сама Танечка хоть и храбрилась, но через силу. Рот раздирало от зевоты. Вскоре, свернувшись калачиком у костра, заснула и она.

К ночи горный хребет превратился в длинный чёрный контур, будто на переводной картинке. Посвежело. От озера потянуло холодным ветром. Олег пожалел, что, избавляясь от лишнего груза, не взяли палатки. Его самого нестерпимо тянуло прикорнуть. Но поглядел на ворочающуюся на ветру Танечку, на постанывающего во сне Игоря и начал мастерить из кедрового стланика балаган, отражающий тепло костра. Не сразу, не так складно, как у Эдика, но получилось. Лишь после этого Бероев опустился на лапник. Несмотря на дождь, тотчас уснул.

Проснулся Олег от шума листьев. Вовсю хлестал дождь. Олег вспомнил потопы на пути к Кодару и испугался. Всё выглядело похоже. Им предстояло перебраться через Средний Сакукан, а после ночного ливня вода в русле могла подняться. И то, что с гор выглядело мелким препятствием, может превратиться в непреодолимую преграду. И Олег торопился тронуться дальше.

Растолкал друзей. Танечка поднялась быстро, выглядела на удивление свежей. А вот Игорь пробуждался неохотно, через силу, зыркал вокруг воспалёнными глазами.

Костёр ещё тлел. Так что завтрак приготовили быстро.

Спустя полчаса двинулись к месту переправы, что приглядел Олег, разглядывая реку сверху. Дождь подутих. Лишь сеялся мелкой крупой. Разорвав тучи, проступило солнце, расцветило мрачную долину и принялось неистово выжигать всё под собой. Только что ёжились в непросохшей одежде, потряхивались от заползающих под воротник капель. А нынче, спасаясь от пекла, нахлобучили панамы.

– Ещё бы красные галстуки – и ни дать ни взять пионеры. – Тимашев вовсю острил, стараясь подбодрить других. А больше – самого себя. Нос его распух. Он непрерывно чихал и сморкался в большой клетчатый платок.

Через заболоченную поляну, перевалив лесистый холм, вышли на галечный берег реки.

Опасения Олега сбылись. После ночного ливня вода в реке поднялась и запенилась. И хоть дождь прекратился, но течение не унималось. К тому же с горных ледников каскадами обрушивались водопады.

То, что вчера сверху виделось ворчливыми безобидными ручейками, превратилось в бурливый ледяной поток, увлекающий палки, корни, выворачивающий мелкие речные камни, сметающий мосты. От деревянного моста, что наметил для перехода Бероев, остались лишь опоры. Брёвна унесло по течению. А поверх зацепившихся тощих жердей хлестала белая пена.

Непосредственный Игорь озадаченно присвистнул.

– Колдовское место эта долина, – не преминул заметить он. – Тропы прячутся, горы то возникают, то исчезают, повсюду болота, реки вообще без предупреждения пучатся и переползают с места на место. Не иначе как Мабука балует.

Мабука не Мабука, но стало ясно, что перейти реку играючи не получится.

К тому же пугал противоположный скалистый берег. С пологих, поросших бородатым кустарником плит в реку сползала наледь. Под палящим солнцем она растапливалась, будто жир на сковородке, и поверх льда всё обильней проступала талая вода.

И предстояло выискать то единственное место, где можно перебраться через поток, вылезти на наледь, а с неё – цепляясь за кустарник, вскарабкаться на крутизну.

В поисках брода двинулись вдоль течения. В преддверии нелёгкой переправы шли молча. Лишь беспрестанно отирали заливающий лица пот. Галька похрустывала под вибрамами.

Олег всё оттягивал решение. Вот-вот ещё, вот за поворотом! Но за поворотом выходило ещё хуже.

Танечка и Игорь не жаловались. Хотя уже тяжело дышали и оступались. Первым не выдержал Тимашев.

– Эй, Сусанин! Так и до Москвы-реки доведёшь. Даёшь брод! – озорно крикнул он. – С нами всё-таки дамка! Ухайдакаем девушку.

– За собой смотри, задохлик! – отозвалась Танечка. Она всё ещё была сердита на Тимашева за дерзкий поцелуй на перевале. Прерывистый голос, впрочем, выдал и её усталость.

– Привал! – объявил Бероев. Скинул рюкзак. – Ребята! Отодвиньтесь в тенёчек, чтоб не спечься. А я ещё прогуляюсь. Ноги разомну.

– Ноги он разомнёт, выпендрюжник! – добродушно проворчал Игорь. Впрочем, никто не спорил. После спуска и ночёвки в лесу в семнадцатилетнем Бероеве в самом деле признали вожака.

Олег прошёл вниз по течению ещё с километр. Река не становилась ýже, а русло Сакукана потихоньку уходило за поворот, отдаляясь от намеченного маршрута. Да и день начал клониться ко второй половине.

Олег остановился. Выбора не оставалось. Развернуться в другую сторону, против течения реки, – терять день. Это ещё если в верховье найдётся мелкий участок и солнце за это время не спалит их самих.

Когда вернулся, Игорь и Танечка сидели в теньке, скинув куртки. Игорь непрерывно чихал, уткнувшись лицом в носовой платок.

Танечка подошла к Олегу, озабоченно покачала головой:

– Уж третий платок меняет…

Игорь поднял воспалённые слезящиеся глаза.

– Переправу нашёл? – спросил он.

– Нашёл! Переправляемся здесь! – решился Олег.

На него посмотрели с испугом. Кажется, слишком долго смотрели в поток, вслушивались в его грозное рычание. К тому же, когда проходили лесом, срубить длинные шесты не догадались, а на галечном берегу растительности не было. Так что вместо шестов предстояло использовать всё те же самодельные альпенштоки.

– Ну что, ребята, дело, по-моему, нехитрое. – Бероев, бравируя, потёр ладони. – Воды, в сущности, по щиколотку. Раздеваемся до исподнего, – шутливым поклонцем он извинился перед Танечкой. – Штаны на шею. Обувь оставляем на ногах. Всё-таки понадёжней опора, чем босая ступня. В руки, для равновесия, – палочку-выручалочку, и – как в детстве – по камушкам, по камушкам!

Выстроились на гальке, нахохленные, напряжённые.

– Самое трудное на том берегу! – Олег решил переключить внимание с реальной опасности на отдалённую. – Как только выбираемся на наледь, тут же цепляемся за кусты и не мешкая карабкаемся наверх. Понятно?

– Понял, как не понять? – Игорь шмыгнул носом. – Как в войну. Кто доберётся до вражеского берега, карабкается наверх. Осталось всего ничего – добраться.

– Ребята! – Олег умоляюще оглядел друзей. – Назад всё равно пути нет.

– Да пошли же, наконец! Топчемся тут, канючим. – Танечка притворно рассердилась. Принялась взваливать на себя рюкзак. Олег отобрал. Повесил на свободное плечо. Через шею – «тозовку». Попрыгал.

– Я первый. Танечка за мной. Игорь замыкающий. Вам, Тимашев, поручается самое трудное – приглядывать за девушкой.

Бегающий взгляд Тимашева ему не понравился.

Вгляделся испытующе.

– Хватит в глазелки играть! За меня не боись! – лихо выкрикнул Игорь.

Но панику в глазах спрятать не сумел. Подметила его испуг и Танечка.

– А давайте пойдём с походной песней! Раз уж мы пионеры! – нашлась она. – Тимашев, само собой, запевала.

– Ну, если по просьбам трудящихся! – Игорь галантно поклонился. В свою очередь, надел рюкзак. Передразнивая Бероева, попрыгал, вихляя бёдрами. – Правда, у меня все пионерские песни повыветрились. Но что-нибудь вспомню! Веди нас, Сусанин.

Идея с песней Олегу понравилась. Умница Танечка придумала, чем отвлечь трусящего Тимашева. Да и самому не придётся лишний раз оборачиваться, чтоб убедиться, что за спиной всё в порядке.

– С Богом! – Бероев потряс альпенштоком и – шагнул в реку. Время колебаний кончилось.

– Боже, царя храни! – загремело сзади. Вспомнил-таки пионерскую песню, отрядный запевала!

Ледяная вода с силой хлестнула по ногам, едва не сбив. Олег поспешил упереться альпенштоком. Разгоняясь, пошёл. С каждым следующим шагом идти становилось трудней. И опасней. Дно углублялось. Вода, поначалу бившая по щиколоткам, исступлённо толкала в бёдра. На середине вовсе дошла до пояса. К тому же ступать приходилось не на мелкие камешки, а на округлые скользкие валуны.

Олег скосился на бурлящий поток. Если собьёт с ног, выбраться не получится. Тебя попросту поволочёт по дну меж камнями и корягами. Да ещё с двумя рюкзаками на плечах! «Тозовка» на шее и вовсе вместо булыжника. К тому же от холода начало сводить ноги. Олег понял, что с бродом не угадал. И завёл доверившихся друзей в гиблое место. Сзади всё ещё слышалось «Боже, царя храни!». Но совсем придушенное. Будто царя уже не сохранили. Бероев с силой упёрся палкой в дно. Обернулся к Танечке. Переход давался ей тяжело. Она преодолевала течение согнувшись, едва не ложась на воду. Поймав взгляд Бероева, слабо улыбнулась.

– Палкой сильнее упирайся! – крикнул Олег. Танечка успокоительно кивнула. В свою очередь, с беспокойством оглянулась на отставшего акына.

Бероев продолжил шаг за шагом продвигаться к цели. «Палка – нога, палка – нога!» – бормотал он, выискивая опору и стараясь не отвлекаться ни на что другое. Добравшись до наледи, рывком выбросился на мокрый лёд. Скинул рюкзаки, «тозовку». Поспешил на помощь Танечке. Вытащил следом. Кое-как стянул через голову промокшую насквозь штормовку. Глянул на синюшные ноги. На близкий берег, где сейчас разведут костёр. В предвкушении тепла аж зажмурился.

Истошный Танечкин крик вернул его к действительности. Игорь Тимашев стоял, покачиваясь, на стремнине. Выпавший альпеншток уплывал по течению.

– Унесёт же дурака! – Танечка ринулась назад, к реке. Олег успел перехватить. Отшвырнул оголтелую девчонку к берегу. Подхватив палку, съехал назад в воду. Зашагал к Тимашеву.

– Не смотри вниз, Игорёк! – услышал он Танечкин голосок.

– Не смотри вниз! – подхватил Бероев. – Упрись ногами и – только вверх. В небо глазами упрись! Я уже рядом! Я рядом!.. – повторял он каждую секунду.

– Держись! Он уже рядом! – вторила с берега Танечка.

Тимашев с закрытыми глазами продолжал раскачиваться. Казалось, он впал в транс. Не открывая глаз, принялся валиться грудью на поток.

– Стоять! – заорал Бероев. Не доставая рукой, хлестнул по груди палкой. Он успел. От боли Игорь опамятовался. Выпрямился. Поймал конец палки.

– Крепче! – потребовал Олег. – Держим с двух сторон и идём синхронно, на раз-два. Как танцуем. Тронулись! – Он шагнул назад.

Держась за одну палку, они принялись придвигаться к наледи, по которой металась Танечка.

– Раз-два! Левой-правой! Левой-правой! – пятясь задом, повторял, как заклинание, Олег. Так задом и наткнулся на наледь. Кое-как выволок из реки Тимашева. Выполз следом. Игорь как рухнул, так и лежал, раскинувшись, в ледяной ванне. Танечка, причитая, сдирала с него одежду.

Олег подтащил намокшие, погрузневшие рюкзаки к расщелине.

– Надо быстрей выбираться на берег! Вставай же! – Он потряс клацающего зубами Тимашева. Приподнял. Тот вновь осел.

– Пацан! Не учи жить, – запротестовал он. – Тем более тех, которые, считай, на том свете побывали. Я буквально минуточку-другую полежу.

– Может, и впрямь пусть полежит? – вступилась Танечка. – Он же совсем обессилел.

– Нельзя! – жёстко отрубил Олег. – Гремучая смесь! Прямой путь к воспалению лёгких.

Одним движением он закольцевал палящее солнце на небе и талый лёд под ногами.

Вдвоём они подхватили Игоря под мышки, проволокли до расщелины. Едва отпустили, тот вновь принялся оседать.

– Принеси его рюкзак! – приказал Олег Танечке. Дождался, когда та отойдет. Хлестанул Тимашева палкой по спине. Тот встрепенулся, зыркнул непонимающими глазами.

– Ползи наверх! – прошипел Бероев. – Хочешь припозориться перед девчонкой? Чтоб она тебя на себе тащила?! Ты меня услышал или ещё раз перетянуть?!

Услышал – нет ли, но Игорь принялся карабкаться, хватаясь за кустики в расщелинах. Снизу его подталкивал Бероев. Скользя и упираясь, выползли на поляну. Олег спустился за Танечкой. Вместе подняли наверх рюкзаки.

Тимашев лежал неподвижно на влажной золотисто-зелёной траве. Мелко подрагивал, поджав к животу синюшные ноги.

– Танюша, костёр! – прохрипел Олег.

Сам поднялся наконец в полный рост. Разминая затёкшие ноги, прошёлся по лугу. Всмотрелся в бурлящий внизу поток. И – запунцовел от стыда.

С высокого берега был виден изгиб Сакукана и переброшенный через него хорошо сохранившийся мосток. Тот самый изгиб, до которого Бероев не дошёл каких-то двести метров. Двести метров, из-за которых едва не погубил доверившихся ему людей.

Оставалось надеяться, что Танечке не придёт в голову посмотреть в ту же сторону, а значит, позор его не станет явным.

Впрочем, Танечке было не до любования местностью. К возвращению Бероева спорая девчонка уже и костёр разожгла, и чайник вскипятила. На рогатках развесила одежду на просушку. Полуголый Тимашев в надвинутой на глаза панаме ссутулился над огнём, сжимая обеими руками дымящуюся металлическую кружку.

При виде Бероева кивнул на брошенный подле альпеншток.

– Палка, палка-выручалка, превращайся в побивалку!

Он подмигнул.

– Ништяк, ребята! На самом деле у меня с детства страх воды. Нянька однажды чуть не утопила. Зато насчёт остального всё нормалёк. Ещё и вас донесу.

Вскочил, подхватил на руки взвизгнувшую Танечку. Вместе с ношей свалился на траву.

– Вот только малёк оклемаюсь! И донесу, – пообещал он новым, сипатым голосом. Озноб его усилился. Прикрыв глаза, вновь повалился на лапник и принялся мелко кашлять.

– Похоже, окоченел? – подметил Олег.

Танечка дотронулась до лба Тимашева. Посмурнела.

– Надо идти. Чем раньше дойдём до ночлега, тем лучше.

Олег приложил к глазам бинокль в поисках намеченного маршрута. Увы! То, что как на ладони различалось с верховьев Кодара, здесь, в долине, терялось в дымке.

С досадой протёр глаза:

– Ну как разглядеть дорогу в глухой тайге?! Сплошная зелень.

– Ищи ЛЭП, – подсказал Игорь.

– ЛЭП?!

– Конечно. Линия электропередачи. Наверняка должна быть. А тянуть её через долину иначе чем к руднику не было смысла. И если разглядишь, то и дорога где-то рядом.

Олег вновь вскинул бинокль. Теперь он принял выше, будто задался целью взглядом пробурить таёжную хвою. И пробурил-таки. Среди волнующихся верхушек разглядел неподвижные поперечные балки.

– Игорёшка, умница, – нашёл! – воскликнул он, радостный. – Есть маяк!

Двинулись дальше. Теперь приняли направление на ЛЭП. Держась вдоль реки, принялись забирать к Мраморному ущелью. И Олег, и Танечка с беспокойством поглядывали на Тимашева. Игорь заметно слабел. То и дело сбивался с шага. Танечка, замкнувшая колонну, как и в походе, держалась поблизости.

Когда среди сосен наткнулись на бревенчатую лежнёвку, приободрились: стало ясно, что направление задано правильно. Лежнёвка, правда, сильно подгнила. Ноги то и дело проваливались в труху. А глубже, в чаще, идти по ней стало вовсе невозможно – сквозь гнилые брёвна проросли молодые осинки. И на месте дороги весело колосился осиновый лесок. Пришлось идти параллельно, по валежнику. Но она была! Дорога, проложенная людьми.

Остановились на короткий привал. Развели костёр. Танечка быстро разогрела говяжью тушёнку, индийский чай с подушечками вприкуску. От горячего питья больной приободрился, даже первым поднялся на ноги.

Лежнёвка меж тем перешла в широкую грунтовую дорогу, прежде накатанную, а ныне бугристую, в ямах. На обочинах густо росли грибы. Широченные, будто разноцветные дамские шляпки. Танечка нагнулась, изумлённая. Сорвала один.

– Смотрите, мальчишки, это ж подосиновик! Кто-нибудь такие огромные видел? Вот вам и ужин. Гоните котелок.

Она передала гриб Игорю. Бросилась собирать другие.

Тот размял. Принюхался. Взвесил на ладони.

– Чересчур большие!

– Думаешь, радиация? – догадался Олег.

– Очень похоже! – Игорь провёл ладонью по лопухам вдоль дороги. Огромным, будто пальмовые листья. С крупной, в добрую верёвку шириной, прожилкой.

Задрав голову, охлопал стволы осинника.

– Должно быть, именно по этой дороге вывозили урановую руду, – констатировал он. – Пыль разлеталась, фонила. Вот результат.

Танечка нервно бросила грибы на землю. Принялась вытирать руки о лопухи.

– Поздно! – Игорь трагически насупился. – Рентген по триста успели схватить. Так что путь наш до ближайшего погоста, – протянул он заунывно.

Не выдержав вида вытянувшегося девичьего личика, подмигнул:

– Лет через пятьдесят – шестьдесят. На самом деле радиация за эти годы выветрилась.

Ловко уклонился от пинка. Что-то заметил в тенистой, недоступной солнцу чаще. Сбросив рюкзак, подполз к нерастаявшему сугробу. Выбрался с красными губами и ломтём снега в руках. Поднёс его с поклонцем Танечке. Та вскрикнула от восторга – в снегу пунцовела вмерзшая брусничная веточка. Танечка жадно схватила самую крупную ягоду. Увы! Ягода растеклась в её руках.

– Уже пытался! Не получится. – Игорь показал на собственные перепачканные руки. – Только губами.

Танечка склонилась. Потянула губами.

– Ой, какая сладость! Олежка, это ж сладость! – промурлыкала она и принялась «клевать» из рук счастливого Тимашева. Распрямилась с багровым ртом. Благодарно улыбнулась Игорю. – Умеешь удивить! По возвращении в экспедицию отметишь себе в дневнике благодарность.

– А прямо сейчас? – Расшалившийся Игорь подставил губы.

– Что ж. Заслужил дружеский поцелуй, – согласилась Танечка. К разочарованию Игоря, чмокнула его в лобик. Тут же потянула с земли рюкзак: – Тронулись дальше!..

– Он же весь горячка! Хорошо, если не под сорок, – шепнула она Бероеву.

Вышли на следующее нагорье. Вновь открылся Средний Сакукан. Бурлящий, разливающийся озерцами, множащийся ручейками, ухающий водопадами. А по ходу движения выглянула опора ЛЭП. Радостное ощущение простора поселилось в Олеге. И хоть дорога опять пошла в гору, а под ногами хлюпала жижа, ноги сами собой прибавили шагу.

– Олег! – окликнула Танечка. Отставший Тимашев ковылял, опираясь на альпеншток, как на клюку. Короткая вспышка энергии давно миновала.

– Привал! – объявил Бероев. Игорь опустился на тропу как был – с рюкзаком.

– Ну, как ты? – Танечка ощупала его лоб.

Игорь посмотрел воспалёнными глазами, поднял вверх большой палец. Надсадно закашлялся.

Танечка подошла к Олегу.

– А вдруг это пневмония? – прошептала она. – У нас же лекарств, считай, нет! Разве что бинт да йод.

Губки её испуганно задрожали.

– Пневмония не пневмония! Не гадаем! – с нарочитой грубостью оборвал Бероев, по правде, сам растерянный. – Как говорит твой Челягин, делай что должно – и будь что будет!

– Мой ли?! – зло протянула Танечка. Насупилась. – Надо до ночи дойти до лагеря.

– Если двигаться на Чару коротким путём, лагерь остаётся в стороне, – напомнил Олег.

– Только на лагерь! Что бы ни было, среди жилья шансов выжить всегда больше.

Готовая настаивать, исподлобья глянула на Бероева.

Спорить Олег не стал. Стянул с Игоря рюкзак, водрузил себе на левое плечо.

– Мне так даже удобней идти. Устойчивости добавляет, – пошутил он.

Танечка благодарно кивнула. Потрепала Игоря.

– Идти-то можешь, горе луковое?

– А то! Мы пскопские! – Игорь встрепенулся орлом. Вскочил. Зашёлся в кашле. И – будто сдулся. Опираясь на альпеншток, побрёл следом. То ли не заметив, то ли сделав вид, что не заметил исчезновения рюкзака. Танечка, страхуя, шла позади. Прокладывающий маршрут Бероев мог не оглядываться. О том, что никто не отстал, он знал по хриплому лаю за спиной.

К вечеру, поднявшись на очередной холм, Бероев увидел перед собой лагерную зону и за ней, в предгорье, – урановый рудник.

В спину ткнулись Танечка и Игорь. Она уж давно тянула его за руку, как мать обессилевшего ребёнка.

– Неужто дошли? – обрадовалась Танечка. Всмотрелась. – Кажется, дошли, – другим, упавшим голосом констатировала она.

Жилого духа внизу не было и в помине. По периметру, теряясь в тумане, тянулся высоченный, из кольев забор, обмотанный рядами колючей проволоки. Внутри территории над длинными ветхими бараками с просевшими и обвалившимися крышами высились вышки охраны со сгнившими лестницами. И, как мечталось Челягину, – с распахнутыми настежь металлическими воротами.

С проржавелой табличкой «Борский исправительно-трудовой лагерь».

И вышки, и бараки снаружи заросли сорняками. Густая растительность интенсивно пёрла вверх, грозя со временем вовсе поглотить следы человека. В бараках добралась уже до пустых окон.

Зато животные, похоже, вовсю обживали оставленную территорию. Земля была изрыта копытами и обильно унавожена помётом. На глазах у путешественников из ворот неспешно вышел изюбр, скосился на людей, постоял задумчиво и степенно удалился в сторону лесного массива.

– Надо же, совсем непуганый, – хихикнул Игорь. – Констатируем: жилое помещение переведено в разряд нежилых.

Фраза оказалась неподъёмно длинной для него. От усилия заново зашёлся в кашле.

Танечка нахмурилась.

– Жилые – нежилые. Выбирать не из чего. Хоть какая-то крыша над головой. Поторопимся, пока не стемнело.

Когда спустились вниз, оказалось, что чугунные створки вывернуты из пазов, будто их снесли тараном. В нос шибануло запахом гнили.

У забора застыл на вечной стоянке проржавелый ЗИС с прицепом. Со спущенными колёсами. Капот поднимать не пришлось. Его не было. Не было и мотора. Зато в прицепе проросла и колосилась карликовая берёзка.

Разместились в проходной. Из всех лагерных построек она единственная сохранилась. Целые двери, даже стёкла на окнах, нары в два этажа. К тому же под нарами обнаружили несколько прелых матрасов. А главное – целая, исправная печка.

– Царские хоромы, – оценил Игорь. Опустился на нары.

Танечка тотчас кинулась растапливать печь, распаковывать продукты.

Олег с удивлением припомнил, что со времени последней ночёвки, когда занемог Игорь, Танечка, кажется, вовсе не присела. Будто перестала уставать.

Бероев вызвался обойти лагерь:

– Поищу медсанчасть. Вдруг что-нибудь из лекарств сохранилось!

Ничего, конечно, не сохранилось, кроме фанерной полустёртой таблички «Медчасть Борского ИТЛ» да истлевшей подшивки «Правды» за пятьдесят первый год. Да Олег и не рассчитывал на удачу. Хотел, пользуясь случаем, раз уж вынесло их к руднику, определиться с будущим фильмом.

С фотоаппаратом он обходил территорию, всматривался, стараясь мысленно воспроизвести прежнюю, лагерную жизнь. Пытался понять, почему вдруг закрыли только-только разработанное месторождение, как и куда вывозили заключённых, прежде чем освободить.

Увлечённый поисками следов, Олег незаметно пересёк территорию лагеря и всё так же – носом в землю – по дороге, по которой водили на работы заключённых, принялся подниматься к рудниковой горе, в которую, казалось, маршрут упирается. Но оказалось, что дорога, не дойдя до горы, заползает вверх по насыпи и обрывается. Вскарабкавшись, Олег увидел ярящийся далеко внизу Средний Сакукан. А путь меж зоной и рудником был соединён высоким деревянным мостом. Ныне обветшалый, с покосившейся опорой, обрушенными частично перилами, выглядел он жутковато. Казалось, гнилые доски только и ждут безумца, вместе с которым можно будет окончательно рухнуть в бездну. Дождались! Олег, решаясь, попружинил, проверяя мост на прочность. Балансируя, перешёл на другую сторону.

По каменистой дороге поднялся до входа в пробитое в горе ущелье. Перед ним был Кодарский урановый рудник. Мрачный, недоступный ни солнцу, ни луне. Преодолевая невольный озноб, вошёл внутрь. При тусклом свете фонарика разглядел замусоренные, креплённые брёвнами штольни с рельсами, теряющимися в глубине.

Олег решился пройти по штольне. Но чем дальше, тем сильней сгущалась тьма. Он продвигался, касаясь ладонью липкой, осклизлой стены. Но когда перестал различать собственную руку, повернул назад. Всё равно снимать здесь без электроподсветки нечего было и думать.

Вернулся к входу. Глубоко задышал. После спёртого затхлого запаха штольни свежий горный воздух – будто кислородная ванна. Олег представил ощущения несчастных, не имеющих возможности выйти наружу по своему желанию, а вынужденных горбатиться в глубоких норах до гробовой доски. Его невольно передёрнуло.

«Ну, всё-таки не до гробовой, раз их куда-то вывезли и освободили», – успокоил он сам себя.

Хоженым путём Олег возвратился на лагерную территорию. Как раз из-за туч выглянуло вечернее солнце. И Олег увидел то, чего не заметил при туманном, сеющем дожде. Из стен барака, мимо которого проходил, мелким ситом били солнечные лучи. Глаза его расширились от изумления. Он подошёл в упор к брёвнам. Не веря себе, принялся ощупывать. Сомнений не оставалось – барачные стены были испещрены пулями.

В Бероеве пробудился следопыт. Неопытный ещё. Но внимательный, дотошный. Опустившись на колени, он принялся раздвигать заросли чертополоха и лопухов. Водил ладонями по земле, стараясь не пропустить ни сантиметра. И обнаружил-таки, что искал, – несколько автоматных гильз.

Олег зашёл внутрь барака. Теперь уже иначе, тщательно, осмотрел пол, стены, нары. В стенах обнаружил и выковырял несколько пуль. Стреляли, получается, и изнутри, и снаружи. И судя по отверстиям в стенах, стреляли густо. Здесь шёл бой.

Озадаченный, осел на нары. Но как ни теребил нос, никак не получалось взять в толк, что за бой мог быть в охраняемой зоне, посреди Забайкалья.

Друзьям он решил пока ничего не рассказывать. Да им было не до того. Игорь лежал, свернувшись калачиком. Танечка отпаивала его брусничным настоем.

Олег запланировал наутро заново пройти по штольне. Если бой шёл в лагере, он мог идти и на руднике.

Но ночью Игорю стало хуже. Кашель усилился. Начался озноб. Накрыли всем, что раздобыли. Но это не спасало. Танечка то и дело меняла повязки на лбу и теле. Клала влажные, вскоре снимала – сухие и горячие. Наконец попросту разделась до трусиков и подлегла сама – согревать телом. Лишь под утро больной затих.

С рассветом Танечка поднялась одновременно с Бероевым. Припухшая, с больными глазами. И будто ощутив её уход, вновь захлебнулся в лающем кашле Игорь. Казалось, он выплёвывает куски лёгкого.

Слушать это было невозможно. Игорь сейчас напоминал Олегу движок, кое-как, с перебоями, стучащий. Временами глохнущий. Кажется, вот-вот заглохнет вовсе. И не было у них инструментов, чтоб перебрать, запустить его заново.

– Это воспаление лёгких, – произнесла Танечка. – Наверняка двустороннее! И я ничего не могу.

Она заплакала. Можно подумать, с односторонним она бы справилась.

Танечка ухватила Бероева за пуговицу штормовки, подёргала.

– Найди короткую дорогу на Чару, Олежка! – взмолилась она. – Ты ж запомнил направление?

Олег кивнул. Взял «тозовку».

– А может, на людей повезёт наткнуться. Тогда помощь…

Дорогу на Чару Олег вычислил быстро. Вдоль ЛЭП, по холмам. Вскарабкался на широченный скалистый холм. Приложил к глазам бинокль. Сбоку, разливаясь ручьями, протоками, озерцами, бежал весёлый Сакукан. А впереди гряда холмов. И меж ними, от одного к другому, бежала полоска, далеко-далеко вдали нырявшая в густой таёжный массив. Где-то за этим лесом прятались Чарские пески, а там и Чара недалеко.

Олег присел на валун – в полной растерянности. Он определил маршрут, но что пользы? Получилось, что узнать дорогу на Чару – всё равно что вычислить скрытую от глаза звезду. Ты узнал, что она существует. Великое, допустим, открытие! Только никогда не доберёшься. Чара для них сейчас так же недостижима. В их ситуации – без оленей, с тяжелобольным на руках – шансов добраться до цели вовремя как раз что до той звезды. Рвануть одному за помощью? Как ни крути, в два конца – неделя. Живым не застанешь.

«А как сказать Танечке?» При воспоминании о полных надежды её глазенках, которые потускнеют, когда он вернётся ни с чем, Олег вовсе струхнул. Она-то в него верит! Нашла кому довериться, дура!

Раздался свист. Меж камней, над осыпью, стоял сурок-черношапочник. Тут же по распадку понёсся многоголосый свист – сторожевики били тревогу. Бероев потянул с плеча «тозовку» – хотя бы мяса принесёт. Всё-таки не с пустыми руками вернётся. Ощупывая ногами осыпь, пошёл на сурка. Как и следовало ожидать, зверёк тотчас юркнул меж камней. Олег, узнавший от Эдика сурочьи повадки, не огорчился. Метрах в пятнадцати остановился, взял камни на прицел. Сурок-сторожевик обязательно высунется вновь, чтоб протрубить «отбой тревоги».

Показалась мордочка. Стрельнула глазками. Олег нажал на спуск. Попал. Но если не везёт, то не везёт во всём. От попадания пулей тело сурка подбросило и покатило вниз по склону. Раздосадованный Олег кинулся поймать. Осыпь под ногами тронулась, и самого Бероева, разгоняя, потащило на животе вниз, вдоль скалы, к обрыву, под которым далеко внизу бежал каменистый ручей.

Стараясь замедлить движение, Бероев широко раздвинул ноги, ухватил за дуло и приклад «тозовку», используя её вместо тормоза. Выискивая опору, глянул вниз. Ниже, возле скалы, пророс густой, колючий кустарник. Кустарник не спасёт, до него не дотянуться. Зато метрах в двух от него торчал могучий, изогнувшийся крючком корень. Это был шанс.

Олег изловчился. Проезжая мимо, изогнулся и рывком накинул на корень ружейный ремень. Раздался страшный треск. «Тозовка» вместе с обломанным куском корня полетели вниз. Зато сам Олег успел ухватиться за оставшийся в земле «клык». Полежал, давая возможность осыпи успокоиться.

Опасность миновала. Впритирку со скалой шла узенькая твёрдая тропинка. По ней можно без усилия подняться назад, на кручу.

Глянул благодарно на спасшие его заросли. Сквозь них струился свет. Олег не поверил глазам. Осторожно сдвинулся на метр. Свет пропал. Отполз на прежнее место. Вновь появился. Сомнений не было. Внутри глухого кустарника, притулившегося к сумрачной гранитной скале, вопреки всем законам физики, струился мягкий свет. Что ещё за неопалимая купина?

Замотав ладони штормовкой, Олег раздвинул колючие ветки. В глаза полыхнуло. В скале оказалась расщелина в рост и в ширину человека. Судя по яркому свету – сквозная.

Бероев втиснулся внутрь. Осторожно, шаг за шагом двинулся по тоннелю. Местами прижимаясь спиной к одной стене, а грудью – к другой. Рискуя застрять, протискивался, отвернув голову набок. Тропка вела под уклон. В конце концов выбрался наружу – уже у подножия горы с другой стороны.

Осмотрелся. Перед ним расстилалась уютная долина. Вся в озерцах и извилистых ручьях. Поражало разноцветье красок. Багульник, отцветший и пожухлый по всему Кодару, здесь цвёл ярким цветом, по соседству с розовым иван-чаем.

Да и погода резко переменилась. Только что сыпал мелкий кодарский дождь. И вдруг отчего-то пропал.

Олег поднял голову. Скалы нависли над долиной, будто тентом защищая её от непогоды. «Пожалуй, её и с вертолёта не разглядишь», – прикинул Бероев. Он оказался в скрытом от внешнего глаза горном кармане – со своим микроклиматом.

Бероев отправился в обход долины, стараясь двигаться по периметру. Полянки и чёрно-зелёные озерца перемежались с берёзовыми и лиственничными массивами. Вода и в озерцах, и в ручьях была жгучей, кое-где айсбергами плавали льдины. Несомненно, ледниковая. Чтобы убедиться, приложил руку к скале. Она оказалась потной от неслышно стекающей стылой воды.

Олег заметил непонятный звериный след. Чтобы проследить, шагнул с тропинки, переступил корень сосны. В следующее мгновение что-то дёрнуло его за лодыжку, опрокинуло на землю. Пытаясь вырваться, Бероев перекатился на спину. Но это «что-то» ухватило его крепко. И это был не зверь. Олег ещё пару раз дёрнулся, не понимая, что с ним случилось. Заставил себя успокоиться. Сел, оглядел ногу. На ней оказалась металлическая петля. Петля на пушного зверя! Кое-как выпутался. Вскочил.

– Э-ге-ге! – закричал он. – Э-ге-ге! – повторил уже во всю глотку. Вряд ли кто ещё так радовался, попав в ловушку.

Ответа не было. Но здесь обитал человек.

Приободрённый Бероев заново пустился на поиски. Теперь он искал следы людей и обшаривал долину целенаправленно. И впрямь в лесу обнаружил несколько капканов. Удачно обошёл яму-ловушку, вырытую недавно. Краем сознания отметил, что раз ловушка, значит поблизости обитает опасный зверь. А он даже без «тозовки». Впрочем, времени испугаться не было. Радость от близости человека переполняла его. Олег лишь сломил палку поухватистей и продолжил розыски.

Двинулся вдоль устья ручья. Сквозь шум воды послышалось рычание. На противоположном бережку – на дистанции хорошего прыжка – его разглядывала изготовившаяся к схватке росомаха.

Бероев струхнул. Росомаха – зверь серьёзный.

– Р-р-р-р! – ощерилась росомаха.

– Р-р-р-р! – оскалился Бероев. Потряс угрожающе палкой.

Росомаха озадаченно притихла. Рыкнула для острастки, повернулась и исчезла в лесном массиве. Видно, решила не связываться с придурком. На сей раз пронесло!

За очередным изгибом ручья Олегу повезло так, как он и не рассчитывал. Сначала наткнулся на инструменты старателя. Рассмотрел. К днищу промывочного таза прилипло несколько золотых крупинок. Чуть в стороне, возле кустов, стоял самодельный дощатый навес. Под ним обнаружилась заваленная крупными камнями крышка наподобие тех, которыми «томят» огурцовые и капустные бочки. Олег снял камни, выдернул из земли крышку. Открылась тёмная яма, околоченная изнутри. Просунув руку, ощутил кожу. Вытянул наружу. Это оказался наполненный наполовину мешок из лосиной кожи. Развязал шнуровку, заглянул. И хоть догадывался, что сейчас увидит, сердце колыхнулось. Мешок был наполовину заполнен желтоватым песком. Желая убедиться, запустил руку, оглядел. Рука покрылась позолотой. Завязал мешок, взвесил, вернул на место. Осматривать остальные мешки даже не стал. И так ясно, что наткнулся на схрон кладоискателя. Заново закрыл и завалил лаз. Обмыл «золотую ручку» в ручье.

Каждая находка Бероева не столько давала ответы, сколько рождала новые вопросы. Укрытие явно было не от человека – от зверя. Человека таинственный незнакомец не боялся вовсе. Понятно почему – он уверен, что чужим сюда хода нет.

Но и жилья в долине не оказалось. То есть старатель приходит в долину как на работу и, закончив, вновь покидает. Вахтовый метод. Но откуда же тогда он приходит?

Олег вновь огляделся. Кажется, долина закупорена со всех сторон. Через расщелину, через которую попал сюда он сам? Тогда были бы свежие следы.

Осталось единственное неосмотренное место – берёзовая роща на противоположном от расщелины крае долины. Олег зашагал к ней. По мере приближения в ноздри всё сильней ударял запах тины. Он раздвинул кусты у подножия берёз и отшатнулся: перед ним булькала и чавкала непролазная топь.

Назад, в лагерь, Олег вернулся к ночи.

Ещё не дойдя до ворот, различил слабые прерывистые стоны.

Склонившаяся у печи Танечка порывисто оглянулась на звук. Олег показал тушку подобранного сурка, бросил у печки.

Танечка невнимательно кивнула. Губы на припухлом личике задрожали.

– Он бредит! – сообщила она безысходно.

Игорь, пылающий жаром, раскинулся на матрасе, длинные сальные волосы разметались по подушке. Танечка протёрла сухие горячечные губы, положила на лоб влажную повязку. Влага будто вернула больному сознание. Игорь порывисто ухватил её за руку.

– Любишка! – Он сжал Танечкину ладонь, прижался щекой.

– Надо же – любишка. – Танечка растрогалась. – И чего только не напихано в нашем подсознании. Московский аспирант-выпендрюжник. И вдруг древнерусское словцо! …Знаешь, как его жалко? Пыжится, изображает из себя. А в сущности – беззащитный.

Она присела на краешек нар, по-бабьи, не похоже на себя раздвинула ноги.

– На Чару не пошёл?

– Да там… – Олег жестом изобразил гористость дороги и её бесконечность.

– Да, бесполезно, – согласилась Танечка. – Я сама, как ты ушёл, сообразила. Как ни беги, счёт-то на часы. Дотянет ли вообще до утра?

Видеть её слезящиеся глаза было невозможно.

– Танюш. Я дорогу к человеческому жилью отыскал. По моим прикидкам, отсюда несколько километров.

– Жильё?! – Танечка встрепенулась. Жильё – это люди, транспорт, лекарства, наконец. Это – надежда.

– Несколько километров – это не пятьдесят. Несколько мы как-нибудь его дотащим…

Она бросилась собираться.

– Там болото. Топь! – остановил её Бероев. Танечка осела. – Правда, есть вешки. Немного прошёл по ним. Но темнело. Пришлось вернуться.

– Но ведь по вешкам можно, правда?! – Она непрерывно теряла и обретала надежду.

Олег с сомнением повел головой – больной вновь начал бредить. Да и вспоминать о пережитом страхе не хотелось. А уж повторять заново! Брр! Его передёрнуло.

– А я супчика пока сварганю. Мясного. С наваром. Говорят, очень помогает! – заискивающе пообещала Танечка. – Подкрепимся на дорожку… В конце концов, другого варианта у нас нет! – рассердилась она.

К ночи бред прекратился. А к рассвету и кашель поутих. Игорь, с его слов, и впрямь почувствовал себя лучше. Объявил, что готов хоть до Ла-Манша. Может, и впрямь бульон помог.

Танечка сразу приободрилась, засобиралась. Запорхала. И хоть план их выглядел совершенным безумием, сил отговаривать её Бероев в себе не нашёл.

Вышли, едва забрезжило. С одним рюкзачком на всех. Всё лишнее бросили в проходной.

Больного, укутанного, обмотанного женским пуховиком, вела Танечка. Вялый Игорь старался чем мог помогать друзьям. Он плохо сознавал, куда и зачем идут. Но всё-таки хотя бы ступал сам. Лишь по временам сгибался в приступах кашля.

Прокладывающий путь Олег слушал нежный Танечкин щебет. Она беспрестанно нашёптывала что-то успокоительное. Что, видимо, не давало больному забыться.

Танечка сама находилась в прострации. Всё-таки вторые сутки без сна. Но, задавшись целью во что бы то ни стало спасти Игоря, она передоверилась Олегу и вовсе ни на что не отвлекалась. Просто автоматически передвигалась след в след. Не обратила внимания ни на диковинную расщелину, в которую пришлось протискиваться, ни на чудную долину.

Лишь когда упёрлись в болото, Танечка будто вернулась к действительности.

Вид трясины наполнил её ужасом. Смерть, издалека умозрительная и потому не слишком пугающая, вблизи булькала, чавкала, зазывала.

Она затравленно глянула на Бероева.

– Ведь это по вешкам, правда?

Олег отмалчивался.

– Ты ж говорил, что ходил? – повторила Танечка. – Значит, и втроём можно. Если один за другим – по следам. Ведь так?

– Надо возвращаться, – выдавил Олег. Он уже осознал безнадёжность собственной затеи. Шансов протащить через трясину обессилевшего, кое-как ковыляющего человека и не погибнуть вместе с ним было ничтожно мало.

Глаза Танечки сделались больными – за их спинами принялся лаять, переломившись, Игорь. Должно быть, болотные испарения проникли внутрь.

Танечка решилась.

– Спасибо, Олег. Ты всё, что можно, сделал. Дальше сама его поведу!

– Да ты!.. – выкрикнул Олег. – Соображай хоть чуть-чуть, дура! Тут здоровым пройти – шансов ноль целых фиг десятых. А он ноги не волочит. Ты что, хочешь за компанию в трясину уйти?

Он схватил её за плечи, тряхнул. Танечка отвела упрямые глаза.

Олег с силой оттолкнул её.

– Дурында упёртая! Чёрт с тобой, попробую сначала сам пройти.

Танечка подбежала, прижалась.

– Да что там? – буркнул Олег. – Разжигай костёр, ставь чайник, отпаивай своего отваром.

Подобрал вымазанный шест, брошенный накануне.

– Олежек! – пробормотала Танечка. Заново припала к нему, поцеловала в губы. – Прости меня, Олежек! Если можешь, прости… Я за тебя молиться буду, – пообещала она. Как недавно – Челягин.

Бероев хмыкнул:

– Ты хоть одну молитву знаешь?

– Откуда? Просто буду.

Боясь утратить решимость, Олег вошёл в болото. Комсомолка Танечка перекрестила его со спины.

Олег переступал с кочки на кочку, от вешки к вешке. Отыскивая взглядом очередную, застыл в растерянности. И – взмок. Вешек впереди больше не было. Он стоял, боясь переступить, на узенькой полоске земли. Вокруг булькала и предвкушающе чавкала ненасытная трясина.

Ближайший ориентир – мелкий кустарник, за который, в случае чего, можно ухватиться. Но и до него оставалось десяток метров.

Беспомощно оглянулся на пройденный путь. Вернуться и воткнуться в страдающие Танечкины глаза – об этом он не позволял себе даже помыслить.

Постарался взять себя в руки. Лучшее средство сбить панику – начать рассуждать. Почему проложенные через топь вешки вдруг обрываются? Должно быть, тот, кто их поставил, боялся, что дорогой воспользуется кто-то чужой – с той стороны, куда добирался Олег. Но это значило и другое: для самого таинственного незнакомца оставшийся путь представлялся настолько лёгким, что завязнуть он уже не боялся. Скорее всего, трясина заканчивается как раз за кустарником.

Олег принялся тыкать шестом, выискивая твёрдую почву. Показалось, что нащупал. Осторожно ступил и – едва успел выдернуть ногу из хляби.

Успокаиваясь, присел на корточки. Наломал камыша. Принял чуть левей. Потыркал. Решившись, ступил. На этот раз – удачно. Воткнул камышину.

«Главное, не гнать. Гибнут на спуске», – напоминал он себе. Шаг за шагом, рискуя, подобрался к кустарнику на расстояние полутора метров. Не в силах больше тянуть, оттолкнулся и запрыгнул сверху. Перекатился.

Болото кончилось. От кустарника вверх поднималась травянистая дорожка. Тучная, полная влаги. Но твёрдая. Какое же это, оказывается, счастье – твердь под ногами.

Олег взбежал на пригорок. Перед ним открылась широченная зелёная опушка, окаймлённая со всех сторон густой тайгой. А на самой опушке стоял окружённый высоким частоколом крепкий сруб. Заимка! Он вышел к людям. Он сделал это! Не в силах сдержаться, закричал во всё горло. Торжествующе и призывно. Раз, другой. Ответа на свои крики не услышал. Хозяева, видно, ушли в тайгу. Но они были. И значит, вернутся.

Преодолевая отвращение, Олег вновь шагнул в болото.

Игорь спал, свернувшись калачиком у костра. Танечка сидела подле и слушала однообразные звуки болота: чмоканье трясины, кваканье лягушек, стрекотание сверчков, крик выпи. Сначала вслушивалась в них жадно, нетерпеливо, потом – с тупым безразличием. Она потеряла надежду.

Когда к привычным звукам примешался треск сучьев, встрепенулась. Боясь поверить, бросилась к берёзам и столкнулась с вернувшимся Бероевым. Перемазанным, покоцанным. Обхватила и принялась жарко целовать – в глаза, губы, обросшие щёки.

– Спасибо! Спасибо! – несвязно бормотала она. – Как же тебе спасибо!

Она не договаривала, но он понял. Пославшая его на смерть благодарила за то, что остался жив и избавил её от покаяния на годы вперёд.

– Ну, будет тебе, Танька. – Растроганный Олег кое-как освободился. – За болотом жилой дом. Это тепло. Люди. Туда надо идти.

Танечка кивнула. Кинулась собирать пожитки. Олег придержал.

– Ничего лишнего. Необходимое найдём в доме. Когда дойдём.

Он не сказал: «Если дойдём». Но Танечка понятливо кивнула.

– Ты не бойся за меня. Я вообще-то храбрая, – как могла успокоила она Бероева.

От страха её колотило.

Перед выходом выпили горячего чая. Напоили отваром полубесчувственного Игоря.

– Как ты? – Олег слегка потормошил больного.

– Даже не надейся, – услышал в ответ. Разогнулся, чуть успокоенный. Хотя бы в сознании.

Наконец вышли, с позволения сказать, на маршрут.

Впереди, перекинув через шею руку Тимашева, шёл Бероев. В свободной руке он держал шест. Сзади, след в след, ступала Танечка. Её шест был причудливо приспособлен на поясе Бероева так, чтоб в случае опасности он успел подхватить её. За аккуратистку Танечку Олег боялся меньше. Она строго держала дистанцию. А вот Игорь вновь впал в полузабытьё. Правда, команды механически выполнял и ступню ставил туда, куда указывал поводырь. Всё-таки в самых опасных местах Олег приподнимал и переносил его под нескончаемые девичьи вскрики и причитания:

– Выронишь ведь!

Танечка поначалу страшно трусила. Но вскоре тревога за больного притупила в ней собственный страх. Появилась даже бесшабашность.

– Не на нас! Под ноги смотри, кулёма! – прикрикивал Олег.

К противоположному берегу вышли к вечеру. Дом по-прежнему пустовал. Впрочем, на сей раз им ответили. За кольями заблеяла коза.

– Значит, и люди есть! – обрадовалась Танечка. – Рано или поздно вернутся.

В их положении между «рано» и «поздно» была большая разница. Тимашев, намокшийся в болоте, распластался на влажной траве. Лежал и натужно сипел. Танечка вопросительно посмотрела на Бероева.

– Не до политеса. Придется входить без спроса, – согласился Олег. Он собрался подтянуться на заборе, чтоб спрыгнуть внутрь. Танечка остановила. Она просто подошла к калитке, отодвинула тяжёлый металлический засов и – распахнула. Олег постучал себя по лбу. То, что калитка может оказаться не запертой, ему даже в голову не приходило.

Перед ними открылась добротная заимка. Крепкий, рубленный в лапу дом из тридцатисантиметрового бревна, утеплённого мхом. Закрытые на крючки ставни разрисованы розочками, тюльпанами, ромашкой. Все почему-то – ядовито-жёлтого цвета. Может, другой краски не нашлось? Колодец у крыльца – с таким же расписным журавлём. Несколько могучих сосен, кусты крыжовника и смородины вдоль забора. Картофельное поле в четверть участка. Нарубленная поленница – с воткнутым топором. Хозяйственный сарай, где, судя по блеянию, держали козу. Цинковое ведро – с выполотыми сорняками. По подстриженной траве разбегались выложенные камнем дорожки. На всём был след свежего ухода.

Здесь жили крепкие хозяева.

Бероев на всякий случай постучал в ставни. Распахнул, впустив в пасмурное помещение свет. Взошёл на порог. Замочной скважины в двери не было. Как и калитка, она была лишь задвинута на засов. Стало быть, закрывались от зверья. Человека здесь не боялись. Это озадачило. Насколько ж должны быть добрые соседи, чтоб вовсе не стеречься друг друга.

Едва открыли дверь, в ноздри ударил резкий дух. На гвóздиках были развешены пучки трав. Предназначение их угадывалось сразу – выкуривать гнус.

От входной двери по дому разбегались душистые половики.

– Обувь! – Танечка, впечатлённая чистотой, первой стянула вибрамы. Танечка впереди и Олег в обнимку с Игорем вошли в большую проходную комнату – с печью, уставленной глиняными горшками и котелками, и самодельной, из крашеных досок мебелью: стол, табуретки, дубовая кровать – со шкурами вместо одеяла. И– книжные полки по плоской длинной стене – уступом. С потолочной балки, как и в коридоре, свисали пахучие пучки.

Дом был о двух комнатах.

Олег заглянул во вторую – приспособленную под мастерскую и каптёрку. Стол-верстак. Инструменты, капканы, петли. Гильзы, кусачки, нарезанные свинцовые пули, насыпанная по банкам дробь. Два разобранных ружья: одностволка и «вертикалка». У другой стены – притороченные к стене широкие нары. На сколоченной тумбочке – томик Есенина с берестяной закладкой внутри. Всё те же половики на полу. А на них разложены пушные шкурки. На подоконнике, перевязанная бечёвкой, высилась книжная стопка. Очевидно, свежедоставленная и ещё не разобранная. Олег присвистнул. Он уже уяснил, что в доме жил всего один человек. Охотник на пушного зверя. И – что удивительно – книгочей. Припомнил участкового с его стопкой книг. Поразительный край. В самых неожиданных местах по книгочею.

Он вернулся к друзьям. Игорь, уже раздетый и уложенный, постанывал, заваленный шкурами. Танечка стояла на коленях возле распахнутого погреба перед грудой хозяйских продуктов. В сторонке на полу валялся пустой рюкзак с извлечённой банкой тушёнки и пачкой сухого киселя. Последнее из походных припасов. Танечка виновато повела плечом:

– Всё равно перед хозяевами извиняться.

На разожжённой печи закипал закопчённый чайник.

Олег подошёл к полкам. Протянул руку к верхней. Достал, лишь вытянувшись на носках. Какого же роста должен быть владелец заимки?

Вернулся в каптёрку. Собрал хозяйскую одностволку, прихватил патроны.

– Пройдусь по тайге, – объяснил он Танечке. – Поищу соседнее жильё. А повезёт, так на дорогу до Чары выйду. Отсюда до неё должно быть совсем близко.

Бероев вышел из дома, пересёк поляну, углубился в берёзовую рощу и насторожился: вновь потянуло тиной, раздались знакомые чавкающие звуки. Дошёл до кустов, с тяжёлым сердцем раздвинул их – и сердце ухнуло вниз. Перед ним, сколько хватало глаз, была трясина. Точно такая же, как и с другой стороны. И даже вешки из похожих камышинок.

Они оказались на острове посреди топкого болота.

«А не к Болотному ли Деду мы угодили?» – полыхнула догадка. Олег начал вспоминать услышанные байки. Вроде всё сходится. Таинственный Дед, годами уходивший от преследования в топь, а преследователей губивший. Но Дед из баек представлялся совершенно одичавшим, ютящимся в каком-нибудь скиту, если не в землянке. Хозяин сруба, похоже, тоже сторонится людей. Представить его запросто входящим в поселковый лабаз за товаром совершенно невозможно. Но одичавшим дикарём его точно не назовёшь. Книги, керосиновая лампа, инструменты, стёкла на окнах. Да те же топоры и пилы, чтоб срубить дом. Патроны, наконец. Да и связь с Большой землёй наверняка есть – кто-то же всё это поставляет.

Олег занялся любимым делом – принялся искать разгадку. Но – пока не находил. Маловато информации. За информацией вернулся в дом.

Труба над крышей вовсю дымила. На печи всё скворчало и булькало. Распаренная Танечка, подвязав по лбу волосы тимашевской повязкой, варила, жарила. От предвкушения еды сладко заныло в желудке.

Танечка вскинула голову:

– Что так быстро вернулся?

– Людей поблизости не встретил, – уклонился от ответа Олег. Пугать её раньше времени не хотелось.

Олег принялся перебирать книги. Да, это была библиотека книгочея. Классики: русские, зарубежные, «Библиотека приключений». «Угрюм-река» Шишкова. На одной из полок – томики стихов. Отдельно – атласы, карты, мемуары путешественников. Общая клеёнчатая тетрадь, утыканная закладками. С именной надписью на первой странице – «Леонид Зинченко». Пролистал с любопытством. Выписки, пометки. Поразительной широты интересов этот Дед.

С опушки донёсся встревоженный собачий брёх. Олег и Танечка взволнованно переглянулись. Кажется, вернулся хозяин.

– Ничего, ничего, – успокоил Олег. – Мы ж не воры. А закон гостеприимства по всей Сибири непреложен. Бояться нечего.

Сам он, впрочем, в этом был не уверен.

Он отошёл к окну. Высунулся, вглядываясь.

За спиной сдавленно вскрикнула Танечка. Бероев резко обернулся.

На пороге комнаты, едва вписавшись в проём, подпирал головой косяк великан. Будто специально вырубленный по лекалу – точнёхонько под этот косяк. С седой бородой на рубленых скулах. С нечёсаной пепельной гривой по плечи. Глубокие морщины и шрамы кракелюрами испещрили лицо. Колоритный, былинный. Но великан недобрый. Острые глазки из-под косматых бровей, словно из дзота, прожигали нежданных гостей – с изумлением и злобой. И оружие в руках было направлено на них. Не ружьё, не карабин. Заскорузлый палец пританцовывал на спусковом крючке дискового автомата.

– Сколько вас? – низким голосом прогудел он. Хотя, несомненно, уже убедился, что других людей в заимке не было.

– Нас трое, – поспешно ответил Олег. – Один тяжелобольной.

– Как здесь оказались?

– Через болото. Вышли по вешкам.

Палец великана нервно задёргался. Казалось, он не знает, на что решиться. Танечка инстинктивно прикрыла собой Игоря.

– Убирайтесь, откуда пришли! – прохрипел он.

– Но мы не можем уйти! – прозвенел Танечкин голос. – Разве не видите? – Она показала на Игоря. – Простите, конечно, что ворвались без спросу. Но – дайте хотя бы поднять его на ноги.

– Это ваши дела. Пришли незваными. Незваными уйдёте. Скажите спасибо, что по добру отпускаю.

– По добру?! Ночью? По топи?! – взвился Олег. – Хороша доброта! Тогда уж прямо тут крошите. Честнее будет.

– Могу и тут, – с усмешкой согласился хозяин. – Многие не в меру любопытные пытались сюда попасть. А дошли вы первые – на свою голову. Так что лучше не доводите до греха.

Великан повесил автомат на плечо, рассудив, видно, что с такой мелюзгой справится и без оружия.

– Даю вам час на всё про всё. Не уйдёте, сам в болото покидаю, – пригрозил он. Повёл плечищами. – Как вы вообще сюда добрались? Допустим, по вешкам. Но следов что-то не заметил.

– Мы от Мраморного ущелья шли, – объяснился Бероев.

– Откуда?! – Хозяин поразился. Взгляд его внезапно остановился на одежде Бероева и – застыл. Олег непонимающе скосился. На рукаве штормовки красовалось рыжее пятно – след золота. Олегу показалось, что рука великана вновь потянулась к автомату.

– Я перепрятал! – по наитию соврал он.

– Удавлю! – Великан шагнул.

– Верну, когда выведете нас к дороге, Леонид Зинченко…Отчества, извините, не знаю.

Седая голова ошеломлённо дёрнулась, взгляд непонимающе заметался. Увидел, что общая тетрадь лежит не на своем месте. Сообразил.

– Много знать – вредно для здоровья… – пробасил он. – Зинченко – не Зинченко. Это всё не про вас. Для вас просто – Дед.

«Болотный Дед», – окончательно уверился Олег.

Танечка вслушивалась в непонятный, сбивчивый разговор со страхом и недоумением.

На кровати зашёлся кашлем Игорь. Танечка сняла высохшую уксусную повязку. Губами коснулась лба. Великан подошёл ближе.

– Муж?

– Он умирает! – Танечка всхлипнула.

Дед требовательно посмотрел на Бероева.

– Похоже на двустороннее воспаление лёгких, – объяснился Олег. – Уже несколько дней захлёбывается. Пробивались к людям. Вот и – пробились.

Дед раздумчиво присел. Взгляд его, как намагниченный, то и дело возвращался к рыжему пятну.

– Слушайте! Да если б мне нужен был песок, неужто попёр бы сюда через болото! – выкрикнул Олег. – Давно бы назад в Чарскую долину махнул! Только и видели б вы своё золотишко. Можете понять?! Мы товарища спасаем.

– Допустим, – осторожно согласился хозяин. Водрузил лапищи на столешницу, покрыв её на добрую треть.

– По-честному предлагаю. Баш на баш! – Олег уловил колебание. – Вылечиваем его. И вместе возвращаемся откуда пришли. Я вам отдаю ваше золото. А сами уходим той же дорогой. Ни пылинки не зажучим. Честное комсомольское!

– Чего?! – Дед от неожиданности отшатнулся. Загудел хохотом. – Ишь каково – комсомольское! Сто лет не слыхивал.

Отхохотавшись, отёр слёзы. Подошёл к мечущемуся больному.

Откинул шкуры, ощупал грудь. Отодвинул веко. Возложил лапу на лоб, опечатав всё лицо.

– Сколько ему?

Услышав, что двадцать пять лет, прищурился:

– Надо же как!

Ничего не добавив, вышел.

– Ужас какой! Ты его глаза видел? Запросто ведь мог убить, – прошептала Танечка.

Дед вернулся. Без автомата. С двумя горшочками. По очереди вручил их Танечке.

– Барсучий. Растирать. Медвежий. Это внутрь… Я по своим делам ухожу. Располагайтесь пока, гости дорогие! – снасмешничал он напоследок.

Возвратился Дед к темноте. Повеселевший. С охапкой камышинок. Вручил охапку Бероеву:

– Подарок!

Олег посерел. Это были вешки. Отныне выхода из трясины для них не было.

– Что значит этот подарок? – удивилась странному букету Танечка. Она всё меньше понимала, что происходит вокруг неё.

– Значит, мы угодили в капкан, – невнятно объяснился Олег.

– Это для надёжности, – подтвердил Дед. – Мало ли что у вас на уме. А так, считай, у меня в залоге.

Прихватил Олега лапищей за бицепс. Вывел в каптёрку.

– А ведь ты, пацан, соврал. Золото всё как было оставил. А говоришь, комсомолец.

Он подмигнул.

Олег спал с лица. Его военная хитрость, показавшаяся такой удачной, не сработала. Пугать хозяина больше было нечем.

– Потому и не взял, что комсомолец, – бросил он с вызовом.

Дед усмехнулся.

– Ну а теперь рассказывай, за каким ляхом вас на самом деле сюда занесло, – потребовал он.

Олег принялся рассказывать. Об экспедиции. Об утонувшем аккумуляторе. О попытке найти короткий путь на Чару. О переправе через Средний Сакукан. О том, как вышли в Борский ИТЛ.

– Какой ИТЛ? Зачем вышли?! – Дед заволновался.

Олег запнулся.

– ГУЛАГ. Борский исправительно-трудовой лагерь, – уточнил он. – А почему вышли? Во-первых, искали ориентир на Чару. Потом один из нас заболел, – он кивнул в сторону постанывающего в соседней комнате Игоря, – и нужно было тепло. Ну и хотел осмотреть место для будущей съёмки.

– Для чего?

– Я говорил: у нас киноэкспедиция. Понимаете? В Чаре есть предание. Будто когда рудник закрыли, заключённых вывезли и отпустили. В смысле – амнистировали.

– Че-го?!

– Легенда такая местная. И мы хотели снять документальный фильм на контрасте: доклад на 20-м съезде партии с разоблачением культа личности Сталина, фестиваль молодёжи и студентов пятьдесят седьмого года и – как символ новой жизни – прикрытый рудник, заколоченные лагеря смерти и выпущенные на свободу люди… Мы так это задумывали.

– Вы так задумывали, – повторил Дед. Выглядел он совершенно ошарашенным. Хотел что-то спросить. Но не спросил. Тяжело опершись на стол, поднялся и пошёл из избы.

Спустя время Олег выглянул в окошко. Дед с самокруткой во рту раскачивался взад-вперёд на бревне и беспрерывно тёр виски, будто опасался, что голова взорвётся. У ног его тёрлись лайки. Казалось, был он не в себе.

Олег испугался. С тех пор как Дед запер их посреди болота, жизни их всецело зависели от непредсказуемого хозяина заимки.

Накрыли стол. Танечка через окно кликнула Деда.

Тот пришёл с бутылкой прозрачной жидкости.

– Самогон! – водрузил бутылку на стол. Поглядел, как Танечка кормит с ложки больного. Игорь был по-прежнему слаб. Но в глазах его появилась осмысленность. Он даже с удивлением оглядел незнакомца. Помахал приветливо.

– Вижу, нас, богатырей, прибыло.

Тут же закрыл глаза и засопел – прямо над тарелкой.

Счастливая Танечка промокнула ему губы. Уложила.

– Я б тоже тяпнула! – заявила она – с лихостью.

Подсела. Тревожно скосилась на закашлявшегося Игоря.

– Да выживет твой. – Дед ещё раз глянул на порозовевшего утихшего больного. Прислушался к дыханию. – Теперь выживет.

Танечка положила ладошку на лапищу Деда. Будто веточка упала на могучую корягу.

– Как же мне вас благодарить?

– А вот с этим не спеши. Кривая, она на то и кривая, что думаешь, будто уже вывела, а она, глядь, опять завела, – мутно ответил Дед. Разлил. Себе – полный, с краями. Танечке и Олегу – на донышке. Не чокаясь, махнул в один присест.

Оглядел требовательно:

– Рассказывайте оба! Всё, что со смерти Сталина со страной случилось.

– А вы разве не знаете? – осторожно уточнила Танечка.

– Что из лагерей после Сталина выпускать стали – слышал. А остальное? Знаю – не знаю. Валяйте напропалую, по бездорожью. Что там за культ у вас? Ну же! Без утайки. Раз уж угораздило ко мне угодить.

Он тряхнул гривой, спустив её на лицо. Затих выжидающе.

Озадаченная Танечка переглянулась с Олегом. Тот недо-умённо повёл плечами.

Рассказывали наперебой, сбивчиво. О докладе Хрущева на съезде пятьдесят шестого года, о реабилитациях и возвращении из лагерей тех, кто выжил, о НАТО, о Восточном блоке, о венгерском восстании. О фестивале молодёжи и студентов, о первом спутнике, о целине.

Огромный человек как спрятал лицо под волосами, так и сидел согнувшись. Лишь грива на лице покачивалась, будто занавеска на сквозняке. Олег ждал, что Дед и сам разговорится. Но тот лишь тихонько то ли порыкивал, то ли поскуливал. Наконец открыл лицо. Щека непрестанно подёргивалась.

– Живёт страна, значит, – прогудел он. Ничего больше не сказал. Встал и ушел в сарайчик, уступив дом непрошеным гостям.

– Олежка! Как же у него всё болит, – прошептала Танечка.

– Игорь?

– Да Игорь понятно. Хозяин наш. Будто кожа содрана.

«Кожа, может, и содрана. Да только автомат под рукой», – буркнул про себя Олег.

Он непрерывно думал о том, какая участь им уготовлена. Видно было, что их угрюмый хозяин вынашивает какую-то тяжёлую мысль. Мечется. Ведь для Деда их появление подобно смерти. По той ли, иной ли причине сторонится он людей, но выпустить непрошеных гостей – значит, раскрыть своё обиталище. И на что он решится, кажется, не знает даже сам.

Так прошло ещё несколько дней. Игорь выздоравливал тяжело. То, казалось, шёл на поправку, то заново бился в лихорадке.

Танечка была и за сиделку, и за кухарку, и за садовницу. Даже козу доить приноровилась. Дед вернулся с охоты как раз во время дойки. Танечка обернулась, радостная, с волосами, перехваченными повязкой на лбу:

– А ведь получается! Посмотрите.

В ожидании похвалы показала нацеженное молоко.

– Теперь это ни к чему, – непонятно пробасил Дед.

Под ночь, когда Олег, прихватив керосиновую лампу и томик Есенина, перебрался в каптерку, Дед, как всегда неслышный, появился на пороге.

– Твои спят, – зачем-то сообщил он. – Сопят в обнимку.

Выгрузил из кармана телогрейки ещё одну бутылку самогонки. Распечатал, не предлагая Олегу. Выпил стакан. Выдохнул шумно.

– Что зыркаешь? Сам не помню, когда столько пил. Давай-ка всё сначала! Откуда, по правде, взял про освобождённых заключенных?

Требовательно упёрся тяжёлым взглядом.

– Теперь уж и сам не знаю, как было по правде, – признался Олег. – Я ведь в бараках пули нашёл, гильзы. Значит, была перестрелка. С кем? Получается, с охраной. А если и впрямь бой, значит, с обеих сторон убивали. Как же их могли после этого освободить? Слышал, правда, ещё легенду. Будто заключённые сами освободились и по тайге ушли в Китай.

– Эва как! – Дед коротко, через силу, хохотнул. Допил кружку.

– Хочешь знать, как было по правде?! – рыкнул он с угрозой. Олег испугался. Захотелось выкрикнуть: «Ничего не знаю и знать не хочу. Только выпусти нас отсюда».

– Хочу, конечно, – ответил он.

– Тогда пеняй на себя. – Дед криво ухмыльнулся. – Лагеря эти – при руднике – были предназначены для смертников. Все знали – та же высшая мера, только отсроченная. Редко кто больше года-двух выдерживал. В конвоиры самых что ни на есть псов служить отправляли. Чуть заикнулся кто против, день-другой – или в штольне авария, или «при попытке». Сигнал для всех. Выходило: либо заткнуться и догнивать в одиночку, либо сбиться в стаю. Сбились. Что-то вроде стачечного комитета создали. Пошли к начальнику лагеря. Просьба одна: раскидать по другим лагерям, чтоб только не на руднике этом остатки жизни выхаркивать. Ну и получили обороточку. Скажите спасибо, свиньи неблагодарные, советской власти, что даёт возможность дохнуть на её благо. Такой вот ответ, сапогом в рыло. Только не учли, что зэки эти фронт прошли и уже сорганизовались. Заманили в барак лейтенантишку, волчару из волчар, на кого у всех накипело. Он при куме на побегушках состоял. А где наглость, там и трусость. Кинулся в ноги, сапоги целовать принялся. И всех своих с потрохами сдал: когда, что, как. Вспыхнуло на раз. Разоружили охрану, повязали администрацию. Лейтенантишку перевербованного – он из местных оказался – отпустили, чтоб требования зоны передал.

– И вы там были, – подсказал Олег.

Дед тряхнул гривой.

– Был. И комитет я сбил, – подтвердил он. – Я как раз за переговоры с властями стоял. Считал, что заложники – наш козырь. И чтоб их спасти, требования удовлетворят и согласятся раскидать нас по другим лагерям. Но выяснилось, что спасать своих – закон для фронта. Не для ГУЛАГа. Подогнали машины с автоматчиками, окружили зону. Начали зачистку. Тут и наши остервенели. Заложников на виду у солдат постреляли, и – пошло крошево.

– Как же удалось уйти? – заинтересовался Олег.

– Уйти? Кому? – Дед удивился.

– Так я ж говорил. В Забайкалье любимая байка, как арестанты в Китай ушли.

Дед горько хохотнул.

– Эва куда загнули! Говоришь, на руднике был? В штольни-то заглядывал?

– Да! Но к вечеру. В темноте. С самого края.

– Заглянул бы глубже – не молол бы языком попусту. Там они все, навек свободные. Штабелем свалены. Пятеро всё-таки через кордоны прорвались. Когда через пару суток собаки на пятки сели, пошли в топь. Мне, как видишь, повезло.

– Но почему?! – выкрикнул Олег. – Ладно тогда. Но ведь после узнали, что стали выпускать из лагерей. Уж фронтовиков-то! Пересмотрели бы. Всё лучше, чем в этом болоте отлёживаться.

– Как думаешь, откуда у меня автомат сохранился?.. То-то что. Отстреливался. Да и потом…

Дед криво усмехнулся. Подлил ещё, выпил глоток, скривился. Решившись, вскинул больные глаза.

– Пособники фашистов амнистии не подлежат. Пожизненно! – отчеканил он. Щека вновь задёргалась.

– Пособники?! – в ужасе пролепетал Олег.

– А вы что себе напридумывали, кино-Маниловы благодушные? На рудник направлялись исключительно изменники Родины: власовцы да полицаи.

Он скосился испытующе.

Олег сидел ни жив ни мёртв. Всё в нем оборвалось. Он уж давно догадался, что Дед сам был из числа заключённых. Может, единственный, кому посчастливилось спастись. Но предполагал, что перед ним бывший солдат, пересаженный в ГУЛАГ из фашистского лагеря либо угодивший под суд за воинскую провинность. Но перед ним сидел враг.

Олег набычился. Глянул исподлобья.

– Вижу, брезгуешь? – усмехнулся Дед. – Ещё в партизанах усвоил: чем к человеку мягче, тем больше власти над тобой норовит забрать! Потому что мягкость со слабостью путает. А с чего это ты, пацан, решил, что вправе меня презрением гнобить?! – Его вдруг захлестнула ярость. – Тебе, сопляку, судьба сотой доли не выписала того, что мне. Ранжир у тебя – транспортир школьный. По прямой – правильно. По дуге – уже криво.

Скрипнула дверь. В проёме в одних трусах стоял Игорь Тимашев. Вскинул вверх исхудавшую руку.

– Здорово, братья по разуму. Всё шумим?

Неверным шагом подошёл к столу. Подсел.

– Пошёл, стало быть, на поправку. – Дед усмехнулся.

– А что нам? Мы пскопские, жилистые.

– Пскович?! – вскинулся Дед.

– Ну да. Уроженец города Пскова. Есть такой на карте нашей Родины.

– Из каких мест? В смысле – улица? – Дед заволновался.

– Индустриальная, – ответил удивлённый Игорь.

– А школа какая? – Дед перевёл дыхание. В глазах его возникла мука. – Ты случайно с таким Вылегжаниным Серёжей вместе не учился? Вы вроде погодки. Может, хотя бы фамилию слышал? Или улицу? Малая Подвальная – слыхал про такую? Вы ж, пацаны, по всему городу блукаете.

Игорь старательно напрягся. Не вспомнил.

– Нет, – виновато сообщил он. – Родители в Москву перебрались, когда я ещё малолеткой был. Извините, если огорчил.

Отёр пот со лба:

– Опять что-то завьюжило. Пойду прилягу.

Поднялся.

– Когда в поход труба зовёт? Если что, я правофланговый! – заверил Игорь. Кое-как добрался до нар. Упал и засопел.

– Дохлый совсем, – оценил Дед.

– Духом силён, – возразил Олег. И, будто черт за язык дёрнул, не удержался: – Во власовцы, случись что, ради спасения шкуры точно бы не завербовался.

Дедова рука, неожиданно быстрая, ухватила его за локоть, сдёрнула с табурета, протащила по столу, так что голова беспомощно затихла, вывернутая на сторону. В другой руке Дед держал кухонный тесак, взмаха которого было довольно, чтоб перерубить шею. Бероев – сам спортсмен, боксёр, видывал сильных людей. Но с такой непомерной силищей сталкиваться не приходилось. Глаза его расширились от ужаса. Видел, как Дед занёс тесак, опустил. Приподнял Олега. Совершенно белого, будто кровь разом отжали. Показал ему клок отрубленных волос.

– Вот на этом, курёнок, твоя жизнь держится. Попал – живёшь. Чуть левее – нет скальпа. А я как раз в такую переделку и угодил.

Олег хотел возразить. Но лишь пискнул невнятно. Голос совершенно пропал. Он принялся растирать онемевшую шею.

– Хотя тебя только за одну мою фамилию, что раскопал, прикончить бы надо. Фамилия эта давно для людей закопана. Забудь её, даже перед дружками забудь!

– А я и не знаю вашей фамилии, – дерзко ответил Олег. Голос, хоть и сипатый, вернулся. – То ли Зинченко, то ли Вылегжанин.

И – тотчас прикусил язык. Перепугался. Не за себя. За ребят. Свой страх он только что пережил. Осталась злость и досада на себя, немощного.

– Обе и забудь.

Дед налил ещё. Выпил с выдохом. Напустил на лицо гриву. И – замолчал.

Олег уж решил, что заснул сидя. И даже постучал кружкой по столу. Оказалось, не заснул.

– Я по профессии учитель. История, география. Когда война началась, семью успел в эвакуацию отправить, – услышал Олег. – А сам – в партизанах оказался. Только и успел узнать, что до места добрались. А дальше – обрыв связи. Больно лихо немчура пёрла.

– Послали бы помощника съездить в Псков, разузнать, что с ними стало.

– Помощника? – неестественно удивился Дед.

Олег показал на тесак. На вилки, ложки в углу. На стёкла в окнах:

– Вовсе-то за дурака не держите. Кто-то же всё это сюда завозит.

– Помощничек… – Дед недобро усмехнулся. – Я, когда освоился, начал обживаться. На охоту выходил. С автоматом. Другого оружия не было. В тайге и встретил конвоира моего отпущенного. Перетрусил он страшно. Он-то уверился, что в живых никого не осталось и подлости его вроде как сгинули. Но после ничего – сговорились: он мне по хозяйству, что надо, поставляет, я пушниной расплачиваюсь. Так и живём. Друг друга за вымя держим.

– Ваш подельник знает насчёт золота?

– Подельник? Дерзок же ты, курёнок… В том-то штука, что догадывается. Он у меня здесь не раз бывал. Дом помогал поднимать. И я сдуру поднёс ему самородок. О том, что на жилу наткнулся, не сказал. Вроде как случайно нашёл. Но – глаза загорелись. Ты-то вон даже не перепрятал. А этот жадностью ржаветь начал. Ему уж и пушнина не товар. Подавай золото.

На том зарубились. Дошло до того, что грозить начал: не выдашь прииск, самого властям сдам. Глупо, конечно: он-то, как ты выразился, получается, подельник. Но вразнос пошёл. Ныне клясться начал: если сдам ему месторождение, достанет для меня фальшивый паспорт и с частью золота поможет убраться куда-нибудь в Хабаровск.

– А что? Вариант, – согласился Олег. – Вам-то, в самом деле, для чего это золото здесь, если на него даже махорки не купишь?

– Может, ещё и пригодится! – задумчиво произнёс Дед. – Да и враньё всё это. Если сдам ручей, зачем ему меня живым выпускать? Думал уж самого его притопить в болоте. Но – вовсе без связи останусь. И вы тут ещё, как на грех! Вот ведь задача-незадача.

Дед вновь тяжко затих.

– Слушайте… – Олегу всё не давала покоя неувязка в дедовом рассказе. – Вы упомянули, что в партизанах остались. Так как же это увязывается: партизан Зинченко – и вдруг пособник?! В гестапо перевербовали?

– Да не Зинченко я! Вылегжанин! – взревел Дед. – С Зинченко мы вместе отход отряда прикрывали. Одной миной и накрыло. Лёньку на месте положило. А меня по малости зацепило. Но уйти не мог, – показал на ногу. – Единственно, документы свои порвал – коммунистов сразу к стенке ставили. Взял Лёнькины. Лёнька – детдомовский. Близких никого. Так и прихватили как Зинченко. Стали вербовать в РОА, согласился – опять же как Зинченко. Понятно, думал сразу перебежать к своим. Но – незадача – в первом же бою всех повязали. Пошли проверки. Дёрнулся было особистам признаться насчёт себя. А потом сам спохватился – ни в коем случае. Ведь сейчас жена, если, дай Бог, жива, – наверняка, худо-бедно, получает пособие за погибшего, уважение какое-никакое. А если власовец? С пособия сняли бы, сын для всех и навечно – сын врага. Там всех под одну гребёнку мели. Ведь что ни говори – Зинченко ли, Вылегжанин, но захвачен в рядах РОА. Какие после этого прошлые заслуги? Так и живу. А ты, пацан, говоришь, транспортир.

Олег сидел, потрясённый. Запутавшийся в этом вареве человеческих судеб. Светало.

– Что с нами будет? – выдавил из себя Олег.

– Что будет, что будет… – Дед задумчиво побарабанил по столу. – В Маньчжурию буду пробиваться. С золотишком, глядишь, примут. А может, по дороге где затаюсь, если документы удастся выправить. Правда, тайгу вглубь не знаю. Но другого выхода не оставлено. А вас для гарантии запереть бы на этом острове.

В каптёрку ввалились Игорь с Танечкой.

– Здорово, славяне, – поприветствовал Игорь. Отдал честь Бероеву. – Товарищ начальник экспедиции, рядовой Тимашев из госпиталя прибыл. К новому переходу созрел.

– Перезрел, дурашка! – со смехом подправила Танечка. Подбежала к Деду. С разгону чмокнула. – Господи! Как же мне вас благодарить? Добрый вы человек!

Олег не сводил глаз с Деда. Дед смутился.

– М-да! Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам!.. – протянул он распевно.

«Шекспир! Конечно же! – озарило Олега. Он зыркнул на перевязанную тесёмкой стопку книг. И точно – “Шекспир. Пьесы”, а по соседству – Данте “Божественная комедия”. И как сразу не догадался?»

– Ладно, – определился Дед. – Выведу вас в ходкую тайгу. Оттуда всего ничего до трассы. Так что к вечеру будете в своей Чаре.

Олег вспыхнул радостью.

– Но ты мне за это отслужишь.

Дед поманил Олега из дома.

– Передрейфил? – заметил он. Покопался в одном из пней, в котором оказался схрон. Извлек гружёный кисет. Протянул.

– Съездишь в Псков, на Малую Подвальную, 13. Там, может, и сейчас живет Вылегжанина Клавдия Васильевна, передай как-нибудь. Половину себе возьми, но половину поклянись… Только ни в коем случае чтоб не проболтался – от кого…

Олег отодвинул кисет.

– Как вы себе это представляете? У вашей жены что, куча родственников-золотопромышленников?

– Откуда?

– Вот и не ворошите. Вас нет, а кроме вас, некому. Она ж голову сломает, думая. Побежит в военкомат. Пойдут запросы, проверки. А если надумает продать, того не легче – тут же попадётся.

– Может, сам как-то продашь и вышлешь деньгами.

– Деньгами, если дойдёте, и сами перешлёте. Только – от кого?

– Твоя правда, – выдохнул тяжко Дед. – Со всех сторон, как волчара, обложен.

– А вот съездить обещаю, – заверил Олег. – Запомните мой московский адрес. Доберётесь когда, напишете, отвечу, как там у ваших.

Дед начал копаться в кисете.

– И себе не возьму, – опередил его Олег.

– Да уж понял. – Дед всё-таки извлёк несколько самородков. Придвинул. – Передашь в Чаре подельничку моему. С прощальным приветом от Болотного Деда. Пусть побесится. Запомни фамилию.

– Пригода, – не удержался Олег.

– Откуда знаешь?

– В аэропорту столкнулся. Он эти самые книги с самолёта принимал. Местный участковый.

– А вилял, будто егерем. – Дед озадаченно повёл шеей. Помрачнел.

– Раз мент, это всё меняет. С него станется в розыск меня объявить. А тогда и фальшивые документы не помогут.

Дед призадумался.

– Стало быть, надо, чтоб не объявил, – прикинул он. – У него, жлобины, это месторождение из головы не выходит. Вот и пошутим на прощанье. Скажешь ему, будто то, что он просил, в заимке для него оставлено. Только не в тот же день скажешь.

На краю болота наломал камышин. Сунул за пазуху.

– Вешки заново поставлю. – Он со злой хитрецой подмигнул Олегу.

Перед топью Дед посадил на шею Танечку, будто ребёнка в первомайскую демонстрацию, на руки вскинул Игоря. Олегу кивнул:

– Гляди – след в след.

И – зашагал!

На другом краю трясины ссадил.

– Ну, прощайте. Удачи вам.

– И вам. – Олег протянул ему кальку карты-километровки. – На пару сотен километров хватит.

– Дорогой подарок, – поразился Дед. Облапил его за плечи: – Будет из тебя толк, курёнок.

Встряхнул так, что клацнули зубы.

Олег хотел поблагодарить. Но уже захрустел сухостой – Болотный Дед торопился вернуться. Для него пошёл отсчёт времени.

Если начало везти, так везёт во всём. Буквально через пару километров встретили гусеничный вездеход, идущий по краю болота на Чару. Залезли сверху, будто на броню, и смотрели, как молотят гусеницы болотную жижу и на сотню метров вокруг колышутся кочки, осока, камыши.

Олег подтолкнул Танечку, кивнул на кочки:

– Узнаёшь?

– Не приведи господь, – ответила та.

Уже выехав на твёрдую трассу, водитель вездехода остановился.

– Как будто топь горит, – произнёс он, озадаченный. – С чего бы?

В самом деле, из болотных глубин в небо взвивался густой дым.

– Да это ж наш остров! – догадалась Танечка. Олег кивнул.

Болотный Дед сжигал концы.

В Чаре их высадили у здания поссовета. Зашли в помещение. Из кабинета председателя поссовета доносились голоса. Шло совещание. Судя по всему – бурное. Через приоткрытую дверь увидели участкового Пригоду, рядом – его племянника, начальника райотдела. Хотели войти. Танечка придержала – как раз донёсся знакомый, напористый голос Челягина:

– Говорю вам, я прошёл по их маршруту. Через перевал они точно перевалили. Скорее всего, вышли в долину. А вот куда дальше делись? Надо прочесать Мраморное ущелье.

– Эк вы хватили, – возразили ему. – Ущелье прочесать! Да это войсковую операцию проводить придётся.

– Придётся – проведём! – рубанул Челягин. – Надо – Москву подключу. Но для начала можно поднять население Чары. Это-то в ваших силах. Людям объяснить – пойдут. Знаю, таёжники в беде не бросают. Все трое разом сгинуть не могли. Ясно – заблудились в тайге.

– Вы забываете, что это Мраморное ущелье. Особая зона, – возразил участковый Пригода. – Без согласования…

– Да пока вы согласовываете, искать некого будет! – загремел Челягин. – Может, как раз сейчас пацаны из последних сил где-нибудь держатся, помощи дожидаются. И имейте в виду!..

Голос его булькнул – в преддверии вспышки гнева.

Танечка спешно махнула рукой – все трое вошли в помещение. Первым их увидел Челягин.

– Жива! Жива! – сдавленным голосом выговорил он. Сделал движение броситься навстречу.

Игоря качнуло. Танечка привычно подхватила его, демонстративно прильнула. С вызовом вскинула глаза. По лицу Челягина пробежала судорога.

– Хотя бы жива, – выдавил он.

На другой день, с утра, Бероев пришёл в дом к участковому.

– Чего скажешь, пацан?

– Презент вам велено передать.

– Что ещё за презент?

Олег высыпал на стол самородки.

– От Болотного Деда.

Лицо Пригоды пошло пятнами.

– А! – зарычал он. – За нос меня водил, сволота! А я чуял! Есть, стал быть, месторождение. Есть! – Он спохватился: – Где сам?

– Сказал, что уходит.

– А?.. – Он тронул самородки. Впился взглядом в Бероева. – План оставил?!

– Какой ещё?

Лицо капитана полыхнуло подозрением:

– Или ты зажучил?.. Стоять! – Бессмысленно охлопал карманы Бероева. Ухватил за руку: – Видел месторождение? Говори, сучок, видел? Душу вытрясу. Посажу за укрывательство.

Всё-таки рука у него была далеко не дедова. Олег легко стряхнул её. Глянул дерзко:

– Не знаю, о чём вы. Мы ещё вчера рассказали, что встретили Деда, когда блуждали близ болот. Он нас и вывел к дороге. Единственно, велел сказать, что что-то, о чём вы с ним говорили, оставил для вас на какой-то заимке.

Пригода забегал по кабинету.

– Сутки! Куда ж он, тяжёлый, мог пойти? – бормотал он. Застыл как вкопанный. – Да и чёрт с ним. Главное – карта моя. А уж если соврал, хитромудрый, по всему Забайкалью милицию подниму. Чтоб тайга под ногами горела!

Схватил трубку связи с дежурной частью.

– Егорыч! Я в тайгу пошёл…На кудыкину гору! Деда Болотного брать буду. Пора кончать с этими баснями.

Бросил трубку. Достал из сейфика запасную обойму, сунул в кобуру.

– Поглядим, кто хитромудрее!

– Ну, я пошёл, – попрощался Олег.

– Проболтаешься кому насчёт наших с Дедом дел, сидеть тебе не пересидеть, – пригрозил на прощание Пригода.

Игорь Тимашев и Танечка в тот же день улетели в Москву. Олег вместе с Челягиным, погрузив на оленя запасной аккумулятор, вернулись к месту экспедиции. На привале Олег протянул Челягину фотографии, сделанные в лагере и на руднике:

– Может, и впрямь получится фильм?

Челягин перелистал фото. Особо пристально разглядывал изрешечённые стены барака.

– Мёртвых в штольнях сам видел?

– Нет. Я ж рассказывал, что внутри темень. Без подсветки бесполезно. Но то, что тела там, узнал доподлинно.

– Ну и какой после этого фильм? – Челягин сильными пальцами порвал пополам всю пачку. Вздохнул. – Не случилось. Жаль, конечно.

Оставшееся время прошло в интенсивной работе. Челягин с потерей Танечки будто обуглился. Ушли шуточки, озорные подколы. Но работал, надо отдать ему должное, истово. Топил тоску в работе, как другие в водке. Да и погода установилась на удивление – без привычной кодарской хмари. Должно быть, Мабука протрезвел и принялся отдавать должок.

Так что успели закончить съёмки черношапочников, отсняли дополнительно при разном освещении льды и снега Кодара. К осени через Средний Сакукан вернулись в Чару.

Здесь узнали о гибели капитана Пригоды. Увяз в трясине. Легенда о неуловимом Болотном Деде – губителе расцвела с новой силой.

В октябре Олег Бероев, верный обещанию, съездил в Псков.

Справочная у вокзала оказалась закрыта. Пришлось разыскивать улицу Малая Подвальная методом тыка. Помогли старожилы – указали нужный район. Но, сколь ни блуждал, саму Малую Подвальную обнаружить никак не мог. Даже всезнающие пацаны лишь озадаченно пожимали плечами. Уже отчаявшись, встретил почтальоншу с опустевшей сумкой. Та припоминающе прищурилась.

– Бывшая Малая Подвальная, что ли? – догадалась она. – В войну много похоронок туда перетаскала. Так её уж чуть не десять лет как переименовали. Совсем немного до неё не дошёл. Прямо за углом.

Бероев свернул за угол. На прямоугольной, свежепокрашенной табличке красовалось: «Улица Героя Советского Союза партизана Вылегжанина». Видно, вид у Бероева был совершенно оторопелый, потому что нагнавшая почтальонша приостановилась:

– Гордость наша городская! Через два дома краеведческий музей. Там тебе про него подробно всё как есть расскажут. Многие приезжие заходят. – И уже вслед крикнула: – Вход бесплатный!

У неё было хорошее настроение – рабочий день заканчивался.

В будний час экскурсий и посетителей в музее не было. И смотрительница с удовольствием вызвалась быть сопровождающей. От неё Бероев узнал, что Вылегжанин до войны работал заведующим гороно, по заданию горкома партии сформировал партизанский отряд и погиб, прикрывая отход товарищей. Вместе со своим ординарцем – Зинченко – у всех на глазах подорвались на мине.

– У нас два раза в год бывшие партизаны собираются! – сообщила смотрительница. – На день его рождения и на день гибели. Вот бы тебе когда угодить. Столько историй о своём командире рассказывают! И дерзкий, и хитрый. И то сказать: не один год, считай, под носом у немцев. Сколько акций провели. Сколько всего подорвали. Немцы, говорят, зубами скрипели, цену за него назначили. А отряд накрыть так и не смогли. Больно командир изворотливый. Других-то всех переловили, а вылегжанинцы – не дались! Если б не погиб, к концу войны наверняка в генералы бы вышел. К Дню Победы памятник открывать будем.

– Семья-то осталась? – будто вскользь спросил Олег.

– А как же. Жена. Сын – офицер, в Заполярье служит. Клавдия Васильевна часто забегает. Повспоминает, поплачем по-бабьи.

– Замуж снова не вышла?

– Да ты чего? – Смотрительница осуждающе покачала головой, будто услышала что-то предосудительное. – Такая женщина! Она ж его памятью живёт. Им горсовет новую квартиру в центре выделил. Так она и там, считай, второй музей организовала.

– Скучно, небось, одной?

– Одна, как же! Собес опекает. Тимуровцы из его бывшей школы. На всех праздниках в президиуме. Некогда скучать. Удивительная женщина! По мужу-герою жена. Ты сам к ней сходи, раз заинтересовался. Многое расскажет.

Адрес Бероев взял, но зайти к жене Вылегжанина не решился.

А вот весточки от самого Вылегжанина Олег так и не дождался. Сгинул, должно быть, Болотный Дед в тайге по пути в Маньчжурию.

10.09.2021 г

Примечания

1

Восточно-Сибирское отделение ВНИИ охотничьего хозяйства и звероводства.

2

Герой Соцтруда (жаргонное).

3

Спецобувь для туризма.

4

Головной убор (колпак) из белого войлока.

5

1-А – чуть сложнее, чем простая ходьба.

Content

Семён Данилюк
Следопыт Бероев

Студёные воды Арктики

Инкогнито из МВД

Болотный Дед

Примечания