Игорь Анатольевич Коляда, Юлия Игоревна Коляда, Александр Юрьевич Кириенко, Евгений Викторович Биба

Петр Гулак-Артемовский

© И. А. Коляда, Ю. И. Коляда, А. Ю. Кириенко, Е. В. Биба, 2018

© М. П. Згурская, перевод на русский язык, 2018

© С. Н. Кошелева, художественное оформление, 2018

© Издательство «Фолио», марка серии, 2009

Посвящаем родителям, учителям, университетским наставникам и землякам

Глава первая

Славный казацко-шляхетский род

Фамилия «Гулак» уходит своими корнями в глубокую древность. Как трактует «Этимологический словарь украинского языка», гулаками назывались «продолговатые пампушки на масле» или «большие вареники, начиненные маком, грушами и ягодами».

Украинский род, подаривший украинской культуре классиков литературы, науки и музыкального искусства, заслуживает того, чтобы о нем знали и помнили не только потомки, но и соотечественники. О роде Гулаков-Артемовских известно очень мало, однако украинские исследователи старались не ограничиваться непосредственным изучением творчества и биографии ученого, писателя и поэта Петра Петровича и его племянника – певца и композитора Семена Степановича Гулака-Артемовского, но, рассказывая об этих выдающихся деятелях, стремились воссоздать хотя бы малую часть истории их рода.

Между тем вопросы происхождения и социального положения семьи, истории двойной фамилии до сих пор остаются открытыми, и, разумеется, ответы на них помогли бы полнее воссоздать родословную Гулаков-Артемовских.

На сегодняшний день существует несколько версий происхождения этого рода. Одна из самых распространенных базируется на утверждении П. П. Гулака-Артемовского, что родоначальником фамилии был Иван Гулак, генеральный обозный при Петре Дорошенко (вторая половина XVII в.). П. П. Гулак-Артемовский, который родился в 1790 году, приходился генеральному обозному потомком в пятом-шестом поколении и мог знать о своем предке по семейным рассказам.

Сам Петр Петрович отмечал в рукописной биографии: «Фамилия Гулак-Артемовский произошла от одного из потомков Ивана Гулака, который жил в селе Артемовске. За разгульную жизнь местное население прозвало этого Гулака „Гулякой“, и, чтобы не путать с остальными представителями рода, его стали звать Гулякой Артемовским. От него и начинается род Гулаков-Артемовских».

В записях метрической книги Покровской церкви города Городище Черкасского уезда Киевской губернии священник Степан Гулак-Артемовский всюду записывается как «Стефан Артемовский». Под такой фамилией был записан и его младший брат, служивший старшим диаконом церкви, – «Василий Артемовский». В записи от 1816 года Василий упоминается как священник городищенской Преображенской церкви: «У священника Преображенской церкви Василия Гулака-Артемовского и его жены Марии Ивановны родилась дочь…»

Итак, в начале века представители этого рода записывали себя и как Артемовские, и как Гулаки-Артемовские.

Однако ответ на вопрос о двойной фамилии рода Гулаков-Артемовских так и не получен, ведь записи метрической книги рассказывают только о Стефане Артемовском и его родном брате – Василии Гулаке-Артемовском. К сожалению, ничего не известно об истоках рода, начиная от генерального обозного Ивана Гулака и заканчивая Патрикием. От последнего четко прослеживается дальнейшая родовая линия Гулаков-Артемовских: Патрикий – его сын Петр. У Петра было трое сыновей – Степан (священник Покровской церкви города Городище, отец композитора и певца С. С. Гулака-Артемовского), Василий (священник городищенской Преображенской церкви) и Петр (писатель и поэт, ректор Харьковского университета).

Есть версия, что Гулаки-Артемовские происходили из дворянского сословия. Однако в советские времена, на которые пришлись первые исследования биографий дяди и племянника Гулаков-Артемовских, об этом не упоминали. Этот вопрос не затрагивался и в монографии Л. Кауфмана «С. С. Гулак-Артемовский» (Киев, 1962 г.). Обошла эту проблему и музейная экспозиция, которую развернул организатор и основатель музея, краевед Георгий Коваль. В его записях, которые хранятся в Городищенском музее С. С. Гулака-Артемовского, говорится, правда, о гербе рода Гулаков, на котором изображены лук и стрела.

В рукописях Л. Кауфмана, не вошедших в монографию и хранящихся сейчас в музее, упоминается о дворянских корнях рода Гулаков-Артемовских: «…во всех документах, сохранившихся в личном архиве Гулака-Артемовского в Ленинградском центральном историческом архиве, указано, что он происходил из киевских дворян…».

В исследовании автора «М. И. Глинка и С. С. Гулак-Артемовский. Новые материалы» (Киев, 1961 г.) говорится о написанной рукой Глинки справке, которая послужила Семену Степановичу безоговорочным подтверждающим документом для проживания в Петербурге: «Глинка… справедливо решив, что лицу дворянского происхождения легче будет продвигаться по лестнице артистической карьеры… потребовал, чтобы в свидетельстве было указано, что Гулак-Артемовский происходит из киевских дворян…».

В письме (май 1839 года) к своему дяде П. П. Гулаку-Артемовскому в Харьков С. С. Гулак-Артемовский писал: «Дело о дворянстве нашего рода давно поступило в геральдию и через два, самое большее три месяца будет решено непременно. Герольдмейстер, с которым я имел случай познакомиться, заверил меня, что род Гулаков-Артемовских наверняка будет утвержден в дворянском достоинстве. Паспорт я получил с приписанием, что я дворянин».

В записях метрической книги городищенской Покровской церкви в начале XIX века дворянин Федор Гулак и его жена Акелина несколько раз упоминаются в связи с рождением детей, в частности, в 1802-м, 1805-м и 1806 годах. Запись, датированная декабрем 1802 года, говорит, что у «дворянина Якова Гулака и жены его Екатерины родился сын Павел». И далее: «У дыякона Василия Артемовского и жены его Марии родился сын Лесь. Воспринимал губернский секретарь Аким Гулак-Артемовский»; «У тытулярного советника Акима Гулака и жены его Марии родился сын Марко…» (1810 г.); «Дворянин Василий Гулак воспринимал незаконнорожденного младенца шляхтича Ивана Дунаевского» (конец 1806 г.). Таким образом, записи свидетельствуют, что в начале XIX века в Городище проживало немало дворян Гулаков.

Ходатайство С. Гулака-Артемовского было не столько о «присвоении» дворянского титула, а скорее о восстановлении оного, поскольку он, будучи человеком светским, интересовался прошлым своего рода. Именно такое мнение обосновывал советский исследователь Л. Кауфман, отмечавший, что городищенские священники происходят из дворян.

Глава вторая

Городещина – малая родина Гулаков-Артемовских

«Городище – место, где когда-то был город или укрепления, а позже таким названием именовались новые поселения, что на старых местах строились» («Географический словарь 1788 г.»).

Там, где спокойно и плавно течет полноводная прежде река Ольшанка, в центральной лесостепной части Приднепровской Украины находится живописный городок Городище, в котором родился первый украинский баснописец Петр Гулак-Артемовский. Щедрые и плодородные земли этого края не раз привлекали внимание чужеземцев. Поэтому местное славянское население, чтобы уберечься от врага, возводило вокруг своих поселений укрепления – городища (ограждения). Постепенно эти укрепленные поселения превращались в оборонительные, административные и торгово-ремесленные центры племенных объединений.

Древнее укрепленное поселение Городище (центр современного города) состояло из обнесенного частоколом детинца, водной преграды (р. Ольшанка), торжища, окольного или ремесленного предместья за притоком реки Ольшанка – Татарки. Археологические находки свидетельствуют, что в этом городище жизнь не прекращалась и после монгольского нашествия 1239–1240 годов. Оно много раз возрождалось из руин и пепла.

Городище могло сформироваться в XI веке, во времена Киевской Руси, когда так называли поселения, укрепленные рвами, валами и высокими стенами. После князей Владимира Великого и Ярослава Мудрого началось строительство фортификационной оборонной системы на юго-восточных рубежах Киевской Руси. «Повесть временных лет» сообщает: «…в 988 г. князь Владимир Великий начал строить города на берегах крупных рек и заселял их лучшими воинами, чтобы давать отпор печенегам». А в 1032 году князь Ярослав Мудрый «начал ставить города на р. Рось».

Город Городище в XVI веке располагался на окраине Литовского государства. Им владели киевский удельный князь Олелько Владимирович и его сын Семен, которые со временем передали эти земли князю Федору Глинскому. После смерти Ф. Глинского город перешел во владение его сына Богдана, путивльского наместника, который погиб в московском плену в 1500 году.

Первое письменное упоминание о Городище датируется 1527 годом, когда город после жестокого сопротивления был разрушен и сожжен крымскими татарами, так как «некстати» располагался на так называемом Черном пути, по которому совершались набеги на украинские земли. Как рассказывают источники, «русло реки тогда было забито телами убитых, а вода покраснела от крови».

В 1537 году князь Владимир Глинский продает городищенские земли знатному черкасскому гражданину и владельцу села Млеева Ивану Зубрику. Со временем городищенские земли унаследовал его сын Василий, а затем они отошли к единственной дочери В. Зубрика Христине Васильевне. Не обладая достаточными средствами для обустройства земель и имения, Христина Васильевна продает свое наследство коронному гетману Речи Посполитой Станиславу Конецпольскому (на службе у которого пребывал Михаил Хмельницкий и его сын Богдан). 28 января 1633 года гетман выкупил у нее земли Жаботина, Млеева, Староселья, Орловца, Слободки, Смелы, Балаклеи и сожженного города Городище, за которые заплатил 24 тысячи злотых.

Впервые город попал на карту в XVII веке благодаря французскому инженеру Гийому Левассеру де Боплану, который, находясь на службе у польского короля (руководил строительством крепости Кодак в 1635 г.), вычерчивал карты восточных территорий Европы. В своем дневнике Гийом де Боплан так описывал Городище: «Здешние крестьяне заслуживают сочувствия. Они должны работать сами и с собственными лошадьми три дня в неделю на своего господина, а также платить ему в зависимости от надела, которым владеют, определенное количество зерна, много каплунов, кур, гусей и цыплят перед Пасхой, Троицей и Рождеством. Кроме того, они должны привозить дрова для нужд своего господина и выполнять тысячи других повинностей, которых не должны были бы исполнять, не говоря уже о деньгах, что господа от них требуют, и к тому же у них забирают десятину от баранов, свиней, меда, всевозможных плодов, а в каждый третий год – третьего вола. Одним словом, крестьяне вынуждены отдавать своим господам все, чего те пожелают, так что нет ничего удивительного в том, что эти несчастные, находясь в столь тяжелых условиях зависимости, никогда ничего не откладывают для себя. Но и это еще не самое тяжелое, поскольку господа обладают неограниченной властью не только над их имуществом, но и над их жизнью. Такое рабство приводит к тому, что многие бегут. А самые отважные из них отправляются на Запорожье, являющееся местом прибежища казаков на Борисфене».

Растущее национально-религиозное и социально-экономическое угнетение спровоцировали взрыв казацкого восстания 1637–1638 гг. Так, мятеж населения Городища в 1637 году был поддержан гетманом нереестрового казачества П. Павлюком (Бутом). Впоследствии восстание было подавлено польскими регулярными войсками.

В 1645 году, чтобы обезопасить город от народных восстаний и казацких выступлений, коронный гетман С. Конецпольский приказал возвести вокруг него защитные валы и построить крепость с двумя деревянными башнями. После смерти коронного гетмана Станислава Конецпольского (1646 г.) имение перешло по наследству его сыну – Александру Конецпольскому. Однако он недолго распоряжался богатым наследством, так как Городище оказалось в центре событий Национально-освободительной войны 1648–1657 годов под предводительством Богдана Хмельницкого.

После победы в Корсунской битве (май 1648 г.) казаки во главе с гетманом Богданом Хмельницким заняли и сам город Городище, и так называемую Конецпольщину, с которых, как сообщают польские хронисты, «было взято добра на 200 тысяч талеров». Это свидетельствует о достаточной зажиточности жителей города и его экономическом потенциале.

После того как Богдан Хмельницкий заключил с польским королем в конце 1649 года Зборовский мир, Городище становится сотенным городом Корсунского полка и переходит во владение Богдана Хмельницкого – «на булаву». Б. Хмельницкий назначает городищенским сотником казака Максима Кулея.

О событиях периода Национально-освободительной войны середины XVII века и роли в них Городища источники сообщают: «Осенью 1655 года, когда Хмельницкий был подо Львовом, вышел хан со всеми ордами своими на города казацкие, начиная от Смелы, на Городище, Ольховец, на Звенигородку против Хмельницкого. И под всеми городами украинскими было много татар, которые стремились их захватить, потому что хан разгневался на Хмельницкого за то, что тот сдался москалям. Тех казаков, которые шли из городов украинских к Хмельницкому или от Хмельницкого из-под Львова, татары ловили. И самого Хмельницкого, поймав его под Озерной, почти разбили, войско свое Хмельницкий распустил, и мало что было при нем. Затем, помирившись с ханом, Хмельницкий сам был у него в шатре, разговаривали наедине и разошлись спокойно. И вернулся Хмельницкий после этого в Чигирин и захворал».

Во время гетманства Ивана Выговского и заключения между Гетманщиной и Речью Посполитой Гадячского трактата (16 сентября 1658 г.) города Городище и Млеев, согласно королевскому универсалу, перешли во владение бывшего генерального судьи Войска Запорожского Самойлы Зарудного. Но последний в том же году был вынужден от них отказаться в пользу А. Конецпольского, чью жалобу удовлетворил польский сейм. Поскольку Александр Конецпольский не имел прямых наследников, то завещал имение своему родственнику – подольскому воеводе и обозному коронного войска Станиславу-Яну Конецпольскому. В 1661 году сеймовая конституция признала за Конецпольским «до5бра над рекой Ольшанкою в воеводстве Киевском».

В период Руины Городище снова оказывается в центре политических событий. В 1663 году в городе пребывала жена гетмана Правобережной Украины Павла Тетери – Екатерина (дочь Б. Хмельницкого). В 1664 году у нее гостил ее брат Юрий Хмельницкий – младший сын гетмана Богдана. Гетман Правобережной Украины П. Тетеря, считая Ю. Хмельницкого своим конкурентом в борьбе за гетманскую булаву и подозревая его в сговоре против него с гетманом и воеводой Иваном Выговским, приказал Юрия арестовать. О заговоре правобережный гетман П. Тетеря узнал от своей жены Екатерины, которой о заговоре опрометчиво рассказал сам Юрий. Польский историк Е. Руликовский утверждает, что «Хмельниченка задержали королевские гвардейцы по дороге из Городища, когда он возвращался в Смоленский монастырь», а украинский историк В. Антонович считает, что Юрий Хмельницкий был арестован в доме его сестры в Городище.

В июне 1664 года кошевой атаман Иван Сирко разбил под Городищем татарский отряд. Поэтому небольшую речку, впадающую в р. Ольшанку, местные с тех пор называют Татаркой.

В том же году по Украине с карательной акцией прошло войско Стефана Чарнецкого, но, встретив организованное сопротивление казаков, поляки засели в укрепленных городах, а сам Чарнецкий отправился искать поддержки у крымских татар. В августе, собрав 20 тысяч запорожцев, кошевой атаман И. Сирко стал отвоевывать города и села у С. Чарнецкого. Придя к Городищу, Сирко стал штурмовать укрепления, где со своими восемью отрядами засел польский полковник Себастьян Маховский. Предав огню предместья, казаки и часть горожан начали разрушать частокол укреплений. Разбить войска полковника С. Маховского окончательно казакам помешал полковник Безинский, который напал на них с фланга и вынудил отступить. Как повествуют казацкие летописи, во время отступления казаков И. Сирко был тяжело ранен и упал с лошади. Через три дня после неудачного штурма Городища пришло известие о том, что С. Чарнецкий возвращается вместе с татарами, и Маховский с Безинским вышли ему навстречу.

Во время Русско-шведской войны (1741–1743 гг.) в Городище и Млеев заехал коронный хорунжий Александр Яблоновский и, воспользовавшись военной ситуацией, присоединил города к своим владениям.

В 1762 г., выиграв у А. Яблоновского судебный процесс, владения Конецпольских получает род Валевских и за 200 тысяч злотых дает право унаследовать часть Конецпольщины князю и коронному обозному Ежи Любомирскому. Но А. Яблоновский незаконно приобретенные владения возвращать не спешил, а его сын Ян Каетан Яблоновский, получив должность чигиринского старосты и отыскав в судебном решении несколько юридических ошибок, оформил часть наследства Конецпольских на себя. По новым, почти законным, документам семья Яблоновских приобретала права собственности на эти земли от короля Станислава Лещинского, которому наследство Конецпольских перешло после Анны Конецпольской, дочери Александра и жены Богуслава Лещинского. Тогда между Любомирскими и Яблоновскими началась новая долгоиграющая судебная волокита, завершившаяся в пользу князя Любомирского, а коронный суд в 1762 году отменил все незаконные присвоения и соглашения, и Любомирские вернули себе спорную Конецпольщину, в том числе и Городище.

Получив наследство Конецпольского, Е. Любомирский сделал Смелу центральным городом и главной волостью своего имения. Семья Любомирских, начиная с князя и коронного обозного Ежи Любомирского и его сына, королевского подстолия Станислава, и до Францишка Ксаверия Любомирского, стремилась к процветанию своих имений. Наибольшего развития и обустройства они достигли во времена Ф. К. Любомирского, который для того чтобы увеличить численность населения, по народному преданию, велел глашатаям провозглашать на ярмарках, «если кто придет к нему с чужой женой и чужими волами, он даже и такого не выдаст и будет за него стоять». Украинский историк П. Кулиш писал: «В целом все основатели новых поселений более всего были вынуждены стараться привлечь к себе людей, и поэтому каждое поселение возникало не иначе, как на правах слободы, то есть освободившись от почти всех повинностей и податей на определенное количество лет. Обычно глашатаи бросали клич на ярмарках, на переправах, на церковных и монастырских праздниках – и переманивали к себе народ разными обещаниями. Понятно, что богатый крестьянин не соблазнялся призывами идти в слободу. Но в каждом селе были сироты, обиженные старшими родственниками, были бродяги, спустившие последнее имущество, были влюбленные, боявшиеся разлуки или пострадавшие от преследований, – много было людей, желавших изменить обстоятельства своей жизни».

По состоянию на 1741 год в Городище насчитывалось 300 дворов. По переписи населения города в 1778 году в нем проживало 27 иудеев, количество которых не изменилось и во время переписи 1784 года.

В Городище действовали три униатские церкви, построенные в 1722-м, 1728-м и 1742 годах.

Будучи заядлым охотником, князь Ксаверий Любомирский мечтал о больших лесных угодьях и поэтому не упустил удобную возможность и выменял у фельдмаршала российских войск князя Григория Потемкина-Таврического свои смелянские имения (в которые входило и Городище) на его стародубские угодья в Литве. В 1768 году жители Городища и его окрестностей стали участниками Колиивщины, во время которой временно освободились от польских феодалов.

В 1793 году, после присоединения Правобережной Украины к Российской империи, Городище стало волостным центром Черкасского уезда с населением около 3700 жителей. Со временем население города росло за счет выходцев из других сел, которые находили здесь работу по добыче гранита и зеленоватой пластичной глины, которая шла на изготовление кирпича.

Основой хозяйственной жизни было земледелие, в котором господствовали отсталые способы обработки земли. В конце XVIII века в Городище развился чумацкий промысел. Нелегкую судьбу городищенских чумаков изобразит впоследствии П. П. Гулак-Артемовский:

Як з Городища чумак пішов в Крим за сіллю,

В дорозі нидіє двадцяту вже неділю,

Обшарпавсь до рубця, в кала мазь обліпився…

Терпить нужду й біду, пропасницю й гострець.

После смерти князя Г. Потемкина его наследство было разделено между наследниками. Городищенское поместье перешло к генералу Н. Высоцкому.

Со временем Н. Высоцкий обменял Городище и прилегающие земли на Ольшанское имение генерала В. Энгельгардта (у его племянника П. Энгельгардта будет служить казачком Тарас Шевченко). Именно дочь В. Энгельгардта – Александра Браницкая (племянница и любовница фаворита Екатерины II князя Г. Потемкина) – получила городищенские имения и земли в приданое, когда вышла замуж за графа Францишка Ксаверия Браницкого, коронного гетмана польских войск.

Для эффективного управления имениями Браницкие разделили свои земли на семь территориальных ключей, одним из которых был Городищенский, состоящий из города Городище, сел Млеев, Валява, Деренковец, Орловец, Завадовка, Черепин, Свинарка, Бурты, Калиновка, Мельниковка, Хлыстуновка, Ксаверово, Журавка, Теклино, Ольховчик, Мирополье, Староселье, Смоляная Буда и Буда-Орловская.

После бракосочетания в 1820 году дочери Браницких Елизаветы Ксаверьевны с графом Михаилом Воронцовым (а впоследствии светлейший князем и фельдмаршалом) Городище с землями перешло в их владение и стало частью Мошногородищенского имения. Со временем огромное имение перешло по наследству их сыну князю Семену Воронцову, который, не имея возможности его посещать и лично вести в нем дела, поскольку постоянно находился за границей, подарил имение и все прилегающие к нему земли своей племяннице – графине Екатерине Балашовой, которая оставалась хозяйкой Городища до событий 1917 года.

Глава третья

Городищенская Гулаковщина – родовое гнездо

Территория, где располагалось семейное поместье Гулаков-Артемовских, среди местного населения и сейчас называется Песчаной. Когда-то это был хутор Песчаный, и именно здесь прадед композитора Патрикий в 1742 году приобрел 60 десятин земли.

До наших дней в Песчаной сохранились места, связанные с детством юного Петра: река Ольшанка, пруд, овраги Макиторки, горы Кучугуры. Но в Городище не сохранилось ни одного строения или здания, которое несло бы в себе память о семье Гулаков-Артемовских. Покровскую церковь, в которой поколениями вели службы Гулаки-Артемовские, земляки-потомки, одурманенные идеологией советской системы, запустили и разрушили, кладбище с родовым склепом, где покоились останки славного рода, осквернили и сровняли с землей, а прах развеяли по ветру.

Именно стены и образа Покровской церкви видели крещение первого украинского баснописца и ректора Харьковского университета – Петра Гулака-Артемовского и его племянника, выдающегося певца и автора первой украинской оперы «Запорожец за Дунаем» – Семена Гулака-Артемовского.

В Покровской церкви совершало службы не одно поколение Гулаков: отцы Патрикий, Петр, Степан, Василий – их прадед, дед, отец и дядя.

С их прадеда и началось семейное служение в Покровской церкви.

В 1742 году в Городище была построена церковь в честь Покрова Пресвятой Богородицы, в ней пригласили служить Патрикия Гулака-Артемовского, который в то время был священником в Черкассах. По свидетельству старожилов, недалеко от Покровской церкви стоял дом священника, он был разделен на две части. Одна служила подворьем для его семьи, а во второй находилась небольшая церковноприходская школа, в которой обучались грамоте дети жителей Городища. И хотя церковь была разрушена (в советские годы в период борьбы с «религиозным опиумом»), память о ней и сейчас живет в воспоминаниях старожилов. Уроженка города О. Середа (Билашенко) так описывала Покровскую церковь: «Она была деревянная, большая и красивая, стояла над рекой. В церковь я ходила с мамой и сестрой, меня крестили в этой церкви. Улица тянулась от церкви до хутора Песчаного. А возле храма стоял домик, в котором издавна была церковноприходская школа». По словам А. Середы, школа работала и в 20-30-х гг. XX века. И она вместе с сестрой училась в ней в 1932–1933 гг. Женщина и теперь помнит верандочку, коридор и комнаты, где были классы. Но впоследствии здание школы разрушили, а церковь разобрали на стройматериалы и для других нужд. Так, сосед А. Середы – бригадир И. Буюк, воспользовавшись «служебным положением», набрал столько досок, что построил из них сарай, который вскоре сгорел, а люди говорили, что это «кара Божья».

Представительница рода Гулаков А. Шляхова рассказывает, что возле церкви располагалось не только само здание школы, в которой она училась в начальных классах, но и небольшое кладбище, где хоронили священников и церковных служителей. Но из-за советского вандализма и безбожия в Городище от него не осталось и следа.

Из рассказов местных жителей, в том числе П. Шляхового, стало известно о разрушениях, осквернении могил священников и самого кладбища. Так, по его словам, в 50-е годы ХХ века при строительстве моста через реку Ольшанку землю для насыпи брали с того места, где стояла церковь. В то время П. Шляховой работал шофером и собственными глазами видел разрушение склепа, как «в нем падали и ломались деревянные гробы священников». Очевидно, в склепе покоились останки как других служителей церкви, так и священников рода Гулаков-Артемовских: отцов Патрикия, Петра, Стефана, Василия. К сожалению, из-за безбожия и манкуртства части горожан их так и не перезахоронили, как положено, а разбитые гробы отвезли на курган Славы, где сбросили в яму и засыпали землей, взятой с того же кладбища.

В. Гулак, житель города и потомок рода Гулаков-Артемовских, своим рассказом подтверждает слова П. Шляхового. По его словам, в 1953 году, когда он, будучи еще мальчиком, посещал загреблянскую школу, то стал свидетелем того, «как во время строительных работ на реке Ольшанка с помощью грейдера разрыли захоронение: узкое помещение под землей, куда вели ступеньки, как в погреб, и где по обе стороны стояли деревянные гробы, не сбитые из досок, а выдолбленные из цельного дерева».

Уроженец городка А. Журавель рассказывает, что он в детстве с друзьями-сверстниками гулял на кладбище, которое находилось ниже Покровской церкви. Он хорошо помнит, что там среди захоронений были и могилы советских и немецких солдат, «так как бабушка частенько его ругала, чтобы не подходили к немецким». Уже будучи взрослым и работая водителем грузовика на строительстве моста через реку Ольшанка, он собственными глазами видел, как разрыли кладбище. Ужасные картины осквернения кладбища запали ему в память: «Бульдозер сгребал весь грунт в кучу, а экскаватор черпал оттуда землю вместе с останками, обломками гробов и песком». Всю эту землю отвозили на место, которое было отведено для сооружения кургана Славы. «Там смешались останки и из наших солдатских могил, и из немецких, и священников из церкви. Чтобы делали перезахоронение – то такого не помню», – вспоминает А. Журавель.

Н. Очковская рассказывает, как они с мамой ходили в церковь святить вербу. Рядом с церковью стоял деревянный домик – начальная школа, куда ходила Н. Очковская, а ее родители вспоминали, что там испокон веков жили священники со своими семьями. Рядом со школой был поповский колодец, а ниже – кладбище.

Муж Н. Очковской, В. Очковский, в 50-х гг. ХХ века работал на грейдере при строительстве моста через реку. Землю брали возле Покровской церкви, и когда В. Очковский наткнулся на погребение, то решил вместе с коллегой его осмотреть. Из любопытства они открыли один из склепов и вытащили истлевший гроб – там лежал человек с большим крестом на груди. Позже кирпичи из погребений стали разбирать жители города для собственных нужд, а могилы, останки священников и куски истлевших одеяний лежали под открытым небом. Затем все останки закопали на этом же месте, а землю для оснований моста использовали уже из верхних слоев. В конце 60-х годов ХХ века, когда строили курган Славы, землю для него брали с этого же кладбища и вместе с человеческими останками отвозили на насыпь.

О том, как колокола Покровской церкви созывали людей на службу, помнит уроженка города В. Лысак (Карп). Она вспоминает, как в 1934 году пошла в церковно-приходскую школу, которая находилась в бывшем поповском доме и в которую ходил ее отец. Женщина рассказывает, что «когда она однажды возвращалась из школы, то видела, как снимали колокола с церкви. Последним священником церкви Покрова Пресвятой Богородицы был отец Каламацкий, которого репрессировали. В конце Великой Отечественной войны здание церкви использовали в качестве зернохранилища, а после войны – полностью разобрали. Могилы были разрыты, и человеческие останки валялись по всему кладбищу, а ученики и даже взрослые играли ими в футбол».

В народной памяти сохранились и другие места, связанные с родом священников Гулаков-Артемовских. Жители города помнят и старую дорогу, что вела от церкви к хутору Песчаному, там стояла семейная усадьба Гулаков-Артемовских, там же раскинулись поповские луга, где пасли скот, и пруд, где стояла мельница, и возвышались горы Кучугуры. Сейчас на месте бывшей усадьбы Артемовских остался только старый колодец. Как свидетельствуют старожилы, это тот же источник, из которого маленький Петр пил воду. О местоположении той самой семейной Покровской церкви напоминает построенная совсем недавно часовня.

Глава четвертая

Детство. Юность. Бурса. Академия

Петр Гулак-Артемовский, украинский прозаик, поэт, ученый, переводчик, родился 16 января (27 января по ст. ст.) 1790 года в семье священника Покровской церкви Петра Патрикеевича и его жены Ульяны в г. Городище на Черкасщине. Отец будущего писателя происходил из благородного казацкого рода и владел небольшим хутором с 60 десятинами земли (впоследствии его станут называть в народе Гулаковщиной). В семье сохранилось предание о том, как отца, который был известен горячим патриотизмом, польские паны во время Колиивщины (1768 г.) жестоко наказали розгами. Как рассказывал историк Н. Костомаров, «поэт хранил эти розги и охотно показывал их гостям».

Краткое мужественное имя Петр имеет древнегреческое происхождение и в переводе означает «скала», «камень». Так какими же чертами характера обладают мужчины, которых так назвали при рождении?

Апостол Петр, единственный из всех двенадцати апостолов, все время пытался совместить христианскую кротость с воинственностью, а то и с яростью. Это характерно и для других людей, принявших это имя.

С детских лет Петр рос самолюбивым, болезненным человеком. Он очень живой и добродушный, но на обиды реагирует крайне тяжело. Его уменьшительное имя – Петрик – говорит о его доверчивости, мягкости, возможно, даже чрезмерной детской нежности, и тем острее он реагирует на столкновение с грубостью и оскорблениями. В этом имени отсутствует пластичность, поэтому западный его вариант – Питер – в этом смысле гораздо выигрышнее.

Петр – любознательный мальчик. С самого раннего возраста он засыпает родителей вопросами. Его интересует все: зачем птички строят гнезда, где ночью спят трамваи, как устроен будильник. Маленький Петр одарен музыкально, у него хороший голос. Родители отдают сына в музыкальную школу. Петр учится с легкостью и учителям не мешает. В юношестве коллекционирует портреты артистов и нотные записи.

После школы Петр стремится продолжить образование. Работая, борется за лидерство и поэтому очень тщательно относится к своей профессиональной подготовке. У него есть склонность к анализу и систематизации, поэтому он может стать следователем, математиком, инженером.

Одним словом, Петр не очень-то умеет сглаживать конфликты, скорее всего он будет пытаться скрыть свою ранимую душу за какой-нибудь маской. Нередко такой маской становится цинизм, в более мягком виде это проявляется в ироничности и насмешливости, может быть так, что Петр превратится в человека замкнутого, находящего отдушину в книгах, музыке, творчестве или в общении с людьми, действительно близкими ему, которых у него будет не так уж и много.

Интересно, что при всей своей уязвимости Петр часто считает нужным высказывать людям в глаза то, что он о них думает, не замечая, что аналогичные действия его окружения, обращенные лично к нему, становятся источниками его собственных трагедий. Если Петр научится понимать людей, то освободит себя от множества тяжелых переживаний и сможет открыто проявлять светлые стороны своего характера, что обеспечит ему легкую судьбу, счастливую семью и много настоящих друзей.

В выборе жены Петр не торопится, долго оценивает, соответствует ли избранница его идеалу. Одно из основных требований к женщине – быть верной, остальные качества для Петра не столь важны. В ревности может проявлять несдержанность. Очень любит свою мать, поэтому жене Петра придется считаться с влиянием свекрови на поступки мужа. Домашней работой занимается время от времени.

Петр Гулак-Артемовский был седьмым ребенком (по некоторым данным, в семье священника родилось 10–12 детей). Имя матери будущего поэта местным краеведам удалось установить совсем недавно, благодаря записи, найденной в метрической книге Покровской церкви, которая хранится в Черкасском областном архиве: «Январь 1802 г. хоронил Григорий Ромаданов по обряду христианскому Улиану. Умерла священника Петра Артемовского жена. От роду пятьдесят четыре года». Итак, когда Петру исполнилось 12 лет, он остался без матери. Этим, пожалуй, можно объяснить и не очень благоустроенную жизнь студента Киевской бурсы.

Весной и летом семья жила на хуторе Песчаном. Здесь Артемовские вели хозяйство. Отсюда – и со двора, и из окна родного дома – мальчик любовался пейзажами необыкновенной красоты: зелеными лугами, которые простирались от края поля до тихой Ольшанки и Кучугуров, видневшихся вдали. Мальчиком он бегал по холмам, поросшим душистыми травами, знал множество сказок и песен. Эта сказочная райская природа, среди которой он рос, формировала его душу, волновала острый пытливый ум. Он чувствовал дыхание и порывы ветра, шепот трав и листьев, скрип деревьев, пение соловьев и жаворонков…

Конечно, работы на шестидесяти десятинах земли предостаточно. Как было тогда принято, на лугах выпасали скот, разводили целые стаи гусей и уток (зачем же тогда пруд?), был и сенокос. Какая-то часть земель распахивалась, там выращивали овощи, пшеницу. Часть зерна шла на продажу…

Начальным образованием маленького Петра занимался отец, обучая его вместе с другими городищенскими детьми в приходской школе. Сына, которому исполнилось одиннадцать лет, отец отправляет учиться в Киево-Подольскую бурсу, а затем в Киевскую академию, которая была в то время единственным общеобразовательным всесословным учебным заведением, куда, кроме детей местной знати и казацкой старшины, принимали и крестьянских детей. Академия давала начальное и высшее образование; полный курс обучения в ней длился двенадцать лет.

В 1615 году в г. Киеве на средства дворянки Галшки Гулевичевны на земельном наделе, подаренном Киевскому братству, на Подоле была основана братская школа. Имея поддержку от Войска Запорожского и, в частности, от гетмана П. Сагайдачного, школа пригласила учителей из Львовской и Луцкой братских школ, которые начали здесь работать. В 1632 году по инициативе киевского митрополита Петра Могилы состоялось объединение Киевской братской и Лаврской школ, в результате чего было основано новое учебное заведение – Киево-братский коллегиум с обновленной системой образования. Как и в иезуитских учебных заведениях, здесь изучали математику, начала естественных наук, основы медицины, особое внимание уделяли изучению языков – польского и латыни.

Согласно Гадячскому трактату 1658 года, коллегия получила статус академии и равные права с Ягеллонским университетом. При вхождении Гетманщины в состав Московского царства академия сохранила свой статус, который был подтвержден в грамотах русских царей Ивана V (1694 г.) и Петра I (1701 г.).

Качество образования и авторитет академии привлекали иностранных студентов: русских и белорусов, валахов, молдаван, сербов, боснийцев, черногорцев, болгар, греков и итальянцев. С момента основания Киево-Могилянской академии из ее стен вышло много выпускников, среди которых были и известные деятели: гетманы И. Мазепа, П. Орлик, П. Полуботок, И. Скоропадский, И. Самойлович, архитектор И. Григорович-Барский, композиторы А. Ведель и М. Березовский, философ Г. Сковорода, ученый М. Ломоносов.

Несмотря на попытки выпускников превратить академию в современный университет, по распоряжению правительства, указом синода от 14 августа 1817 года она была закрыта, а уже в 1819 году в помещениях Киево-Могилянской академии была создана Киевская духовная академия.

При жизни Петра Могилы коллегию никто не называл Могилянской – ни польские короли, ни московские цари. Впервые такое название было использовано в грамоте короля М. Корибута-Вишневецкого (внучатого племянника Могилы, внука Раины Могилянки) в 1670 г.: «Мы нашей королевской властью позволили, после такого тяжелого разрушения и опустошения, восстановить упомянутую Киево-Могилянскую коллегию и школы в ней».

На протяжении всего существования Киевской академии ее называли Киево-Могилянской в честь П. Могилы, Могило-Заборовской в честь Р. Заборовского, а также Могилянско-Мазепинской – в честь гетмана Мазепы. Со временем за учебным заведением закрепилось название в честь его благодетеля, и оно именовалось Киево-Могилянской коллегией.

Основатель коллегиума митрополит Петр Могила построил на территории Братского училищного монастыря первую деревянную бурсу, принадлежавшую коллегиуму (значительные перестройки здания бурсы сильно усложняют сегодня представление о ее первоначальном виде). Новое деревянное здание бурсы также возведено на территории братства в 1719 году. В этом доме жили в большой тесноте 200 беднейших бурсаков, которые иногда десятками умирали от заразных болезней. В 1760 году академия получила участок на берегу Днепра для возведения нового здания для бурсаков. В 1765-м было завершено строительство здания бурсы, двухэтажного, деревянного, но поставленного на каменном фундаменте. Работы по каменной кладке выполнял архитектор Г. Григорович-Барский (воспитанник академии), деревянные работы – «тесельский мастер» Петр Недилко. В доме проживали до 400 бурсаков, в не меньшей, чем ранее, тесноте, иногда сразу бывало более 40 больных. Через 10 лет после постройки сгорел и этот дом, оставив бурсаков без последнего пристанища. Был объявлен сбор пожертвований на новый каменный дом. Взносы поступали не только из Киева, но и со всей Украины, а также из-за ее пределов – от многочисленных воспитанников академии, разбросанных по тогдашней Российской империи. По распоряжению митрополита Г. Кременецкого, в митрополии был проведен сбор средств, и в 1778 году было сооружено новое одноэтажное кирпичное здание бурсы, с высокой крышей с заломом и фронтонами над боковыми крыльями, что было характерно для украинского барокко. Дом объединял 13 помещений (два были отданы под больницу). Автор – И. Григорович-Барский. Позже была достроена кирпичная кухня. В 1811 году по инициативе митрополита С. Александровского по проекту архитектора А. Меленского бурса была надстроена и реконструирована в стиле классицизма. Во время пожара в этом же году бурса фактически не пострадала. Здание общежития – двухэтажное кирпичное – состоит из трех корпусов – центрального и двух боковых. Выдвинутые на красную линию застройки улицы боковые крылья образуют курдонер перед центральным входом, который подчеркнут портиком дорического ордера. В архитектуре сооружения прослеживаются основные этапы его строительства. Первый этаж с небольшими, низко посаженными прямоугольными окнами и рустованными пилястрами отражает особенности первоначальной постройки XVIII века. В портике (он заложен в середине XIX века) и архитектурном оформлении боковых крыльев, с преобладающими горизонтальными членениями, которые подчеркнуты линией цоколя, межэтажными и подоконными линиями и профилированным карнизом, ярко проявились особенности классицизма. Гладкие оштукатуренные стены прорезаны прямоугольными окнами, украшенными на втором этаже классическими треугольными и горизонтальными сандриками, опирающимися на кронштейны. Архаический характер внутренней планировки выражается в наличии смежных помещений, расположенных по одну сторону коридора (середина XVII века). В отдельных комнатах сохранились коробчатые своды, в других перекрытия плоские.

После пожара 1811 года в трапезную бурсы был переведен класс грамматики, в зале на втором этаже размещена конгрегационная церковь.

Здание бурсы – первое студенческое общежитие, возведенное в Киеве. В больнице при бурсе некоторое время работал штаб-врач X. Бунге, отец министра финансов М. Бунге. Во время войны 1812 года и до 1814-го в здании находилась военная аптека. После реорганизации Киевской академии сюда переехали ее младшие классы, послужившие основой созданного тут же духовного училища, которое оставалось здесь до 1901 года.

Интересная жизнь бурлила в старокиевской бурсе. «Нищая братия» жила в тяжелых условиях. Бурса предназначалась «для наибеднейших воспитанников, круглых сирот, которые еще с детства остались без родителей и родственников своих и все свои лета, хотя с крайней нуждой, отдали тому, чтобы, получая в таком своем бедняцком состоянии от людей милостыню, научиться изящным искусствам, разным языкам и полезным наукам».

Всегда переполненная, большая (академическая) бурса не могла вместить всех желающих, и тогда их размещали в малой бурсе – в помещениях подольских приходских церквей: Николая Доброго, Покровской, Николая Притиска, Васильевской, Ильинской и Николая Набережного. Бурсаки часто болели и умирали от холода, сильной сырости и тесноты. Иногда, когда из-за угрозы эпидемии невозможно было даже купить хлеба, академическая корпорация обращалась за помощью к магистрату и консистории. Какую-то ничтожную малость младшие бурсаки получали от Братского монастыря, но этого не хватало, поэтому приходилось просить магистрат, чтобы для академии отпустили немного зерна из государственных запасов. Кое-что перепадало от пожертвований знатных лиц.

Поскольку денег на содержание студентов не выделялось, киевские бурсаки, 30-летние богословы и «малолетние грамматики», отыскивали всевозможные средства, чтобы прокормиться, одеться и продолжать учебу. Летом им приходилось наниматься прислужниками, сторожить, батрачить, пасти лошадей и т. д.

Студенты обычно обладали хорошим голосом и иногда получали копейки за участие в митрополичьем xopе, чтении псалмов, «утешных слов» над покойным, стихов во время вручения почетных грамот знатным особам, за составление панегириков.

На Рождество бурсаки ходили по городу с колядками, щедривками, приветственными песнями, вертепами. Но чаще всего они «промышляли» – просили милостыню, пели под окнами богатых мещан псалмы и канты. А во время летних каникул «бескоштные» студенты расходились в поисках милостыни по местечкам Украины, чтобы собрать денег на следующий учебный год. Бедность заставляла студентов даже воровать. Известны знаменитые налеты бурсаков на подольские базары, лавки и погреба со съестными припасами, кражи дров с мещанских дворов и бревен из городской ограды.

Помогали бурсакам бывшие воспитанники академии, которые вносили значительные пожертвования. Для младших бурсаков ежедневно стали варить борщ и кашу, запретили «промышлять». Только жажда знаний помогала бурсакам преодолевать бедность, холод, голод, болезни, унизительное положение.

И. Нарижный, Н. Гоголь интересно описывали быт бурcaков. Герои произведений Н. В. Гоголя «Вий», «Тарас Бульба» связаны именно с Подолом, его старинными улочками и площадями. Они переносят нас в XVII и XVIII века, позволяют увидеть среди семинаристов то сыновей старого Бульбы, то Хому Брута и Тиберия Горобца.

Писатель помогает представить, как в те далекие времена Подол по утрам заполнялся шумной многочисленной толпой семинаристов и бурсаков в длинных черных одеждах, напоминавших поповские. Недаром же так поразил Тараса Бульбу вид его сыновей, вернувшихся из Киевской академии.

Подольская торговая площадь всегда влекла семинаристов. «Предприимчивые торговки бубликами, семечками, арбузами наперебой предлагали полуголодной студенческой братии свой товар… Голодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными. Торговки, сидевшие на базаре, всегда закрывали руками свои пироги, бублики, тыквенные семечки, как орлицы детей своих, если только видели проходившего бурсака». Всем было известно, как любили бурсаки совершать набеги на городские огороды по ночам. Главный над семинаристами «имел такие страшные карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки». Бурсаки эти составляли совсем особый мир. А префекты «не жалели розг и плетей, пороли так жестоко, что выпоротые потом несколько недель почесывали свои шаровары».

Неоднократно семинаристы убегали на Запорожье, «если не были перехвачены на пути». Старый Тарас Бульба клялся сыну Остапу, что никогда не видать ему Запорожья, если не выучится всем наукам. Тот и учился, а при случае возглавлял бурсаков – «обобрать чужой сад или огород». А в другом произведении – «Вие» – Н. В. Гоголь пишет: «Как только ударяли в Киеве поутру в довольно звонкий семинарский колокол, висевший у ворот Братского монастыря, то уже со всего города спешили толпами школьники и бурсаки. Грамматики, риторы, философы и богословы с тетрадями под мышкой брели в класс… торговки… дергали за полы тех, у которых полы были из тонкого сукна… философов и богословов они боялись задевать, ибо те всегда любили брать только на пробу, и притом целой горстью».

В праздники бурсаки ходили по городу с вертепами, за что получали отрез материи или половину вареного гуся. Этот ученый народ «был чрезвычайно беден на средства к прокормлению и при том необыкновенно прожорлив, сосчитать, сколько каждый за ужин уписывал галушек, невозможно… сенат, состоящий из философов и богословов, отправлял грамматиков и риторов под предводительством одного философа с мешками на плечах опустошать чужие огороды. И в бурсе появлялась тыквенная каша, объедались арбузами и дынями».

Голодные набеги бурсаков на огороды и сады, молодецкие бесчинства, попытки подработать уроками и пением на клиросе в церквях вызвали недовольство части населения и приходского клира, которые жаловались в ректорат или силой приструнивали студентов, а те в свою очередь «благодарили» недругов. Таких конфликтных ситуаций возникало столько, что в начале 1750 года власти вынуждены были выработать специальную инструкцию о правилах поведения студентов-бурсаков.

Особенно хорошо бурсакам жилось после праздников, когда в комнатах, как описывал Николай Помяловский в своих «Очерках бурсы», открывался «обжорный ряд». Бурсаки приносили из дома огромные белые караваи, масло, моченые яблоки, грибы в сметане. «От этих припасов отделялись особого рода запахи и наполняли собой воздух; с этими запахами мешались нецензурные миазмы; от стен, промерзавших зимой в сильные морозы насквозь, несло сыростью, сальные свечи в шандалах делали атмосферу горькою и едкою, и ко всему этому надо прибавить, что в углу у двери стоял огромный ушат, наполненный до половины какою-то жидкостью и заменявший место нечистот».

Правда, раз в две недели бурсаков водили в баню. Самым неимущим из них там выдавалось и новое белье. «В баню пускали по утрам раным-раненько. Срам было днем выпустить в город эту массу бурсаков, точно сволочь Петра Амьенского, грязных, истасканных, в разнородной одежде, никогда не ходивших скромно, но всегда с нахальством, присвистом и хохотом, стремящихся рассыпать скандалы на всю окрестность». Путь процессии сопровождался вырванными тумбами, разбитыми стеклами и страшным шумом. Скулили собаки, в которых бурсаки бросали камни, звенели оконные стекла первых этажей домов, в которые стучали, чтобы как можно раньше разбудить обывателей.

«Старушка плетется куда-то и, повстречавшись с бурсой, крестится, спешит на другую сторону улицы и шепчет:

– Господи, да это никак бурса тронулась».

Бурсаки совсем не напоминали современных студентов. Старший сын Тараса Бульбы Остап «начал с того свое поприще, что в первый год еще бежал. Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу. Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый».

Николай Помяловский лаконично описывает схватку бурсаков, ночью пьяными возвращавшихся из кабака и оравших песни «на пять улиц», и казаков, которым эти песни не очень-то понравились: «Наша братия давай ругаться. Драка. Бурсаки отдули казаков на обе корки и утекли в училище».

Все студенты-бурсаки академии носили одинаковую одежду – некое «подобие сюртуков, длиной по сие время» (подчеркивание Н. Гоголя), то есть до пят, наподобие одежды дьяков. Так, например, в середине XVIII века на 200 студентов, живших в бурсе, выдавали на три года чуйку за 12 руб. и кожух за 9 руб., а на год: шапку (1 руб.), летнюю шляпу (60 коп.), халат (2 руб. 50 коп.), три рубашки (по 1 руб.), три пары белья (по 48 коп.), две пары сапог (по 1 руб.), 50 прошв (по 80 коп.), постель на 50 человек (по 6 руб.). На еду для 200 бурсаков выдавали 3000 пудов ржаной муки (по 45 коп. за пуд), пшена и гречневой крупы по 50 четвертей каждой (по 7 руб.), соли 100 пудов (по 40 коп.), сала 50 пудов (по 3 руб. за пуд), телятины на 50 руб., конопляного масла 50 пудов (по 3 руб.), на варево 80 руб., иногородним и иностранцам на различные закупки по 1 руб. 50 коп. Много это или мало – трудно сказать, но жили студенты-бурсаки впроголодь и все же учились. Самуил Миславский в 1784 году приказал с процентной суммы денег, которую завещали Гавриил Кременецкий и другие лица, выдавать студентам сиротского дома на десять месяцев обучения в год богословам – по рублю в месяц, философам – по 80 коп., риторам – по 60 коп., студентам класса поэтики – по 40 коп. Такую сумму выдавали лишь совсем нищим семинаристам, которые не имели никаких других средств к существованию. Школьникам младших классов в бурсе денег не выдавали, а только хлеб, варили борщ и кашу (на Масленицу с салом, в пост с маслом), покупая соль и другие продукты за процентные деньги. Для этого был заведен строгий учет, и велась отчетность перед префектом и ректором. Профессорам и учителям тогда предписывалось внимательно следить, чтобы бурсаки младших классов, изучающие языки, не слонялись около ворот и под окнами и не выпрашивали бы милостыню, для чего было велено закрывать ворота бурсы на замок. В то же время предписывалось содержать в порядке лазарет при бурсе, обеспечивать больных продуктами, нанять двух «портомоек», чтобы они сиротам и больным стирали рубашки и белье, чего раньше не было.

Напоследок следует сказать, что жизнь и поведение киевских бурсаков вполне отвечали, так сказать, «европейским стандартам». В Париже конфликты между студентами и горожанами часто перерастали в грандиозные драки. Немецкие студенты в XVIII веке покидали свои университеты с многочисленными шрамами в память о студенческих дуэлях. Средневековых студентов вообще описывают как толпу «канцелярских развратников, распутников, обманщиков, шутов, певцов и шарлатанов».

Годы обучения не проходили для бурсаков бесплодно. Не все из них становились известными отцами церкви или чиновниками, однако все они сохраняли долю того праздного, лихого и сумбурного, а потому и вольного духа университета.

В течение 1802–1814 годов в Киево-Подольской бурсе проживал Петр Гулак-Артемовский. Один из его биографов в «Харьковском календаре» за 1884 год писал по рассказам Петра Петровича, что он сам «испытывал все невзгоды и лишения, какие выпадали на долю бедного школяра», и ему приходилось «подбирать на площади остатки от чумацких обедов и пришпиливать сосновыми хвоями заплатки к своей одежде, и просить Христа ради у литвинов, чтоб взяли его на свои дровяные плоты и облегчили бы ему таким образом путь домой». В журнале «Киевская старина» (1893 г., № 6) размещена «заметка о П. Гулаке-Артемовском», в которой «в изложении обстоятельств жизни Артемовского» в почетном труде по исследованию южнорусской литературы текущего столетия (Очерки истории малорусской литературы ХІХ века) профессора Петрова сказано, что «по случаю пожара в 1811 году, истребившего чуть не половину Киева, студент Артемовский дошел до того, что принужден был питаться арбузными корками, которые собирал на базарной площади». Невозможно представить, чтобы такое происходило в действительности, так как этот год, по словам современников, «знаменит был своими кометами, жарами и беспримерным урожаем, а при том же Артемовский вместе со своими двумя братьями и сестрой имели при местечке Городищах (Городище) в хуторе Гулакивщине 36 десятин земли, которые могли доставить ему возможность, при казенном содержании, не питаться арбузными корками. Если покойный Артемовский и говорил кому-либо об этом, то делал это в силу присущего ему юмора и национальной черты – наклонности к самоиронизированию, если можно так выразиться».

П. Гулак-Артемовский, будучи в больших «генеральских» чинах, вспоминал школьные годы и иногда очень живописно описывал всевозможные лишения, которые ему приходилось тогда испытывать. К сожалению, невозможно точно определить, насколько эти рассказы соответствовали действительности, потому и должность отца, и собственный хутор, и положение «своекоштного» ученика (т. е. такого, который находился на собственном содержании) мало вяжутся с трогательными анекдотами о том, как мальчику приходилось питаться арбузными корками возле чумацких возов.

По воспоминаниям современников, Петр Гулак не чурался своего происхождения и украинского языка, на котором охотно общался.

Глава пятая

Первая любовь

23-летний Петр Гулак был ловким очаровательным юношей с проницательными глазами и черными волнистыми волосами. Он привлекал своей внешностью, вниманием к собеседнику, искренностью улыбки, изящными манерами и поведением, а особенно – любовью к литературе и искусству.

Он должен был вот-вот закончить академию. Петр был, по воспоминаниям его друга, увлекающимся юношей, и светлая и искренняя и, наверное, первая, но трагическая юношеская любовь поразила его сердце. Это позднее и для истории будут писать: «Котляревский открыл пути дальнейшего расцвета национальной литературы. К писателям, которые, наследуя Котляревскому, не стали на путь эпигонства, а развили его традиции народности, принадлежал прежде всего Петр Петрович Гулак-Артемовский…» А тогда заканчивался 12-й год его студенчества, и Петр влюбился. Впрочем, в молодости – это обычное дело.

Встречаясь на склонах Днепра, влюбленные пели, взявшись за руки.

Начинал он:

«Дівчино-рибчино,

Здорова була!

Чи вже ж ти, серденько,

Мене забула?…»

А она, юная чернобровая красавица, пылко ему отвечала:

«Ні, не забула

І не забуду.

Любила, кохала,

Любити вік буду!»

Но не все сложилось так, как хотелось бы. Мудрые люди предостерегают не зря: человек думает-предполагает, а Бог (или судьба) располагает…

Скорее судьба. А она, кому какая выпадет, такая и будет. Им, молодым влюбленным, и выпала такая судьба – несчастливая.

По легенде, несмотря на взаимную любовь, как и в шекспировских трагедиях, родители девушки были против ее выбора. «…Вследствие удара, – сошлемся на свидетельство еще одного современника поэта, – нанесенного сердцу пылкого юноши кончиной единственной любимой и влюбленной в него девушки, жертвы своекорыстных расчетов своих родителей, которые и слышать не хотели о замужестве своей дочери и бедного студента, и тем довели ее… до болезни и смерти».

Юноша был тяжело сражен гибелью любимой девушки. Его возлюбленная умерла с горя. Похоронив любимую девушку и произнеся на ее могиле «теплые слова», которые произвели «глубокое впечатление на всех присутствующих», Петр оставил и академию, и Киев и вернуля в отчий дом, на Гулаковщину.

В эпиграфе к басне «Тюхтий и Чванько» поэт сделает горькое признание: «Мои дни – это ткань, сотканная из странных контрастов: я живу плача, я плачу смеясь. Любовь – эти сладкие чары для многих сердец – для моего сердца была источником боли и слез. Чтобы облегчить свою участь и свои жгучие печали, я, вздыхая, пишу смешные стихи. Как же смешна наша судьба! Я хочу плакать, и я смешу других».

Стремясь как-то справиться со своим горем, Петр оказывается в Бердичеве и начинает педагогическую работу в частном пансионе, а затем у польских помещиков, обучая их чад-митрофанушек. Время лечит.

Глава шестая

Учитель

Обнаруженные исследователями документы раскрывают некоторые дополнительные обстоятельства и мотивы того, почему П. Гулак-Артемовский оставил стены академии. Так, в «Киевской старине» (1893 г., № 6) говорится, что «он в Киевской академии не окончил курса по случаю закрытия оной в 1817 году для преобразования в 1819 году, и в 1816 году перевелся в Харьковский университет». Из указа же «Его Императорского Величества из Прав. Синода синодальному члену преосвященному Серапиону митрополиту Киевскому и Галицкому, Киево-Печерской Лавры архимандриту и кавалеру, последовавшего 23 ноября 1814 года за № 3378», явствует, что «по представлению комиссии духовных училищ об увольнении, вследствие представления Вашего, Киевской академии студента, окончившим курс богословского учения Петра Артемовского из духовного звания в светское, для избрания рода жизни», – он, Артемовский, окончил полный курс академического образования, и судя по указу синодальному 26 августа 1819 года, которым предлагается митрополиту Серапиону открыть учение в преобразованной академии, это заведение было закрыто для преобразования 4 августа 1817 года, спустя приблизительно четыре года после окончания курса П. П. Гулаком-Артемовским.

Уровень обучения в Киевской академии как в годы пребывания в ней П. Гулака-Артемовского, так и раньше был не ниже, чем в высших западноевропейских учебных заведениях. В академии П. Гулак-Артемовский получил основательные знания по истории, философии, «высшему красноречию», русскому языку и поэзии, классической литературе, в совершенстве овладел латынью, французским, немецким и другими языками.

П. Гулак-Артемовский, получив академический аттестат, переезжает на Волынь, где занимается педагогической деятельностью – сначала в частных пансионах г. Бердичева, а затем и в семьях богатых польских помещиков. Кроме учительства, он занимается еще и самообразованием, углубляет знания в классической и новой словесности, в частности польской.

П. Гулак-Артемовский, по мнению многих исследователей, некоторое время преподавал словесность в Бердичеве, в лицее Джона Волсея, одном из лучших учебных заведений того времени в Российской империи (Волсей – англичанин, который когда-то обучал наукам братьев царя Александра I, затем организовал в Одессе под крышей графа Воронцова Ришельевский лицей, но после ссоры с патроном переехал со всем преподавательским составом под крыло князя Радзивилла). Воспитанников заведения учили военному делу, нескольким иностранным языкам, знакомили с поэтикой, географией, физикой и математикой. Для преподавания приглашали талантливых литераторов, астрономов и музыкантов. Учеником лицея был Михал (Михаил) Чайковский, авантюрист, вынашивавший проекты возрождения Сечи.

Поэт неоднократно вспоминал о своем учительстве в семьях волынских магнатов. Можно предположить, что именно в шляхетских семьях он приобрел внешний лоск и изысканные манеры, там же он познакомился с богатой польской культурой, а заодно – и с многочисленными общественно-политическими и морально-этическими проблемами, которые волновали польскую общественность. Это могли быть и вопросы нравственного самосовершенствования, нравственного перевоспитания человечества, которые пропагандировались, например, польским масонством, и идеи французских просветителей, которые боролись как с политической тиранией, так и с религиозным дурманом за свободу верований и убеждений. Присутствие в жизни поэта идей и увлечений, запрещенных правительством, было засвидетельствовано им самим. Так, одно из первых напечатанных произведений Гулака-Артемовского – «Мудрость» – сопровождалось редакционным примечанием о том, что «поэму эту поэт писал, можно сказать, прежде чем написал что-то еще в своей жизни, то есть почти в первые дни цветущей юности своей, когда, оставленный на произвол судьбы, без друга, без совета, а больше всего – когда он еще не утвердившийся в правилах непреклонных взглядов, боролся с собственными размышлениями пылкого возраста своего, боролся со взглядами людей, которые окружали его, и, что самое опасное, – со взглядами псевдомудрецов, чьи лживые творения попадали ему в руки».

Вместе с тем, хотя Гулак-Артемовский не был крепостным, не зависел от господ полностью, он все же занимал положение слуги, и поэтому ему не раз приходилось выслушивать замечания своих патронов за каждую кляксу в тетрадях своих учеников, за каждую ошибку, за каждую небрежно написанную букву. А какую вопиющую несправедливость, какую нечеловеческую жестокость помещиков по отношению к крепостным не раз приходилось наблюдать молодому учителю!

«Время, проведенное им в академии и после того, как он покинул ее стены, не прошло бесследно для его собственной образованности, – писал в некрологе о П. Гулаке-Артемовском его младший коллега и товарищ по Харьковскому университету А. Рославский-Петровский. – Он не только прекрасно знал латынь и в совершенстве владел французским и польским языками, но и имел весьма солидные знания во всех областях общеобразовательных наук, особенно исторических и словесных».

Глава седьмая

Студент университета

В 1816 году П. Гулак-Артемовский знакомится с попечителем Харьковского университета графом С. Потоцким. По его совету юный Петр поступает учиться в университет, о чем сообщалось в «Русском вестнике» (1817. – Ч. 8. – С. 68): «П. Гулак-Артемовский зачислен „вольным слушателем“ словесного факультета Харьковского университета».

17 января (29 по ст. стилю) 1805 года был подписан указ об открытии в Харькове императорского университета. Это был второй университет на юге Российской империи. Он был основан по инициативе местной общественности, прежде всего просветителя Василия Каразина, а также братьев Тихоцких – секунд-майора Изюмского гусарского полка Якова Андреевича Тихоцкого (до 1736–1800) и полковника 1-го гусарского полка Павла Андреевича Тихоцкого (задолго до 1763 – после 1809). Дворянство и городская управа поддержали их идею и собрали необходимые средства. Руководил сбором средств сын Якова Тихоцкого – предводитель дворянства Купянского уезда Иван Яковлевич Тихоцкий (1772 – после 1820). Куратором университета был назначен граф Северин Потоцкий, а первым ректором стал филолог Иван Рижский.

Ф. В. Булгарин вспоминает графа Потоцкого в своих мемуарах. Северин Осипович Потоцкий (граф) обеднел после отца своего, который потерял огромное состояние на спекуляциях. Северин Осипович юношей прибыл в Петербург искать счастья и нашел его. Сначала он служил камергером, затем сенатором и попечителем Харьковского учебного округа. Северин Осипович был человеком честным и благородным, превосходного ума и образования, усердно занимался делами сенатскими и превознес Харьковский университет своим управлением. За что бы он ни брался, всегда делал тщательно и добросовестно. В частной жизни был весьма оригинален. Никогда не обзаводился собственным домом и не принимал гостей, жил на холостую ногу, в трактире, а вечера проводил в гостях. Лет двадцать он прожил на Екатерининском канале в доме Варварина. В обществе был приятен и остроумен, но дома – привереда и ворчун. Его любили и уважали все. Северин Осипович был в молодости красавец, а под старость стал чрезвычайно худощав, но всегда бодр и свеж.

Граф С. Потоцкий занимал должность попечителя Харьковского университета с 1803-го по 1817 год. И за все это время он всячески пытался пробудить в местном населении любовь к образованию, ценя в этом отношении заслуги всех, в том числе и православного духовенства, хотя сам он был католиком. Так как в университет поступали и люди, недостаточно подготовленные, то он устроил при Главном харьковском народном училище подготовительный класс, в котором профессора университета читали лекции по различным предметам. Много стараний Потоцкий приложил к привлечению воспитанников в новый университет, однако, видя, что успехи в этом отношении незначительны, он обратился к министру народного просвещения с предложением пригласить из ближайших семинарий лучших учеников по количеству назначенных в утвержденном штате университета казенных студентов.

Граф С. Потоцкий старался заполнять кафедры русскими преподавателями; и его труд не был тщетным. Благодаря его энергии некоторые кафедры Харьковского университета были укомплектованы лучшими профессорами из российских университетов. Все, что известно о его деятельности в Харьковской округе, убедительно свидетельствует о важности его заслуг в этом крае, в котором он был призван взращивать образование. Один из историков российского образования говорит, что распространение наук и просвещения было подлинным призванием графа Потоцкого, делом его души и убеждений. Этому просвещенному вельможе были доступны все области знаний. Он высказывал свои мысли о преподавании латинской словесности и исторических наук, заботился об учреждении минералогического и других кабинетов и собраний, для чего делал щедрые пожертвования. «Где бы он ни был, на собрании ли иностранных академиков, или на придворном балу в одной из блестящих европейских столиц, или в скромном уголке Украйны, он не пропускал ни единого случая привлечь нового деятеля для университета и его окружения». В 1805 году С. А. Потоцкий привез из Санкт-Петербурга электрическую машину, два больших зеркала, секстант Адамса и прочее для кафедры физики. Также он подарил университету ценную коллекцию редких монет и различных древностей, приобрел у ганноверского аптекаря коллекцию иноземных редкостей, собранных профессором Андре, а в 1807 году – зоологическую коллекцию итальянца Четто, которая состояла из кораллов, раковин моллюсков, насекомых, птиц, а также окаменелостей и минералов. В Харьков эти коллекции прибыли 2 апреля 1807 года. Не имея постоянного местопребывания в университетском городе, чего, кстати, устав и не требовал, граф Потоцкий возглавлял университет в важнейшие минуты университетской жизни, произносил речи, исполненные достоинства и проникнутые пониманием науки и уважением к своим питомцам, завязывал дружбу с местными жителями и всячески способствовал установлению добрых отношений между университетом и обществом. Свободный от любых предрассудков, без сословного высокомерия, он был далек и от религиозного фанатизма: вельможа и католик, он посещал дома сельских учителей и был готов вступиться за лиц православного духовенства, которые внесли хотя бы толику в дело народного образования. «Если бы идеалы были возможны в настоящей жизни, – заканчивает Н. И. Сухомлинов характеристику Потоцкого, – его следовало бы назвать идеалом заботы, как это звание понималось первым уставом российских университетов. Забота Потоцкого об университете выражалась именно в тех формах, которые единственные, не ограничивая и не подавляя университет, способствуют его развитию и процветанию. Не вмешиваясь в любые действия администрации, не нарушая автономии, без которой университетская жизнь подобна телу без души, Потоцкий был достойным лидером университета, открывая перед ним пути развития научной деятельности, также он был действительным его представителем в Главном управлении училищ».

В 1817 году Гулак-Артемовский приехал в Харьков и поступил на словесный факультет Харьковского университета как вольнослушатель.

В середине 1818 года П. Гулак-Артемовский подает в совет Харьковского университета, а также его попечителям «прошение» с обоснованием введения в учебную программу курса польского языка. И в декабре того же года по распоряжению министра народного и духовного образования на словесном факультете открылась «кафедра польского языка», лектором которой был назначен П. Гулак-Артемовский. Посещать занятия могли все желающие.

В день открытия этой кафедры П. Гулак-Артемовский выступил с большой приветственной речью, в которой изложил обширную программу планируемых занятий, которая охватывала польский язык, литературу и польскую национальную культуру в целом. Делая обзор истории культуры польского народа с древнейших времен до XIX века, высоко превознося деятельность таких выдающихся представителей, как Н. Коперник, Я. Длугош, К. Яницкий, Л. Гурницкая, Я. и П. Кохановские, А. Нарушевич, С. Трембецкий, И. Красицкий, В. Немцевич и многие другие, П. Гулак-Артемовский вдохновенно говорил о развитии польского языка – это «язык живой, язык богатый, сильный, обработанный, усовершенствованный толикими веками, и что важнее всего – язык единобратний, умевший воспользоваться всеми сокровищами древней учености и нашего собственного языка и в благодарную замену сему отверзающий богатства свои нашему». Все это, продолжает писатель, обращаясь к своим слушателям, «нас побуждает к посвящению себя сей полезной части знаний: и близкое соседство, и взаимные связи, и политические отношения, и отправление государственных и гражданских должностей в крае, пользующемся своими законами, преимуществами, обычаями и своим языком».

Завершая свое выступление, П. Гулак-Артемовский еще раз подчеркивает, что он не будет ограничиваться преподаванием исключительно польского языка в узком понимании. Всегда имея в виду «пользу отечественной нашей литературе, которой польский язык с прочими единобратними может содействовать более, нежели какой-либо иностранный, мы, – отмечает П. Гулак-Артемовский, – не выпустим из виду аналогии и прочих славянских наречий, обращаясь при всяком случае к главному и освященному веками источнику, к языку славянскому».

Молодой преподаватель заботился об учебно-методическом обеспечении преподавания польского языка. В частности, он взял на себя заботу о приобретении необходимых учебников. Так, в письме к Доленге-Ходаковскому он пишет как об успехах своих воспитанников, так и об их учебных потребностях: «…С сожалением должен признаться Вам, милостивый государь, что, несмотря на все мои старания по распространению польского языка в Харьковской округе, несмотря на искреннее воодушевление, с которым молодежь здешнего университета отдается польской литературе, не хватает нам существенных вещей, то есть книг польских, которых мы не можем получить ни из Вильно, ни из Варшавы, так как совсем не знаем их цены, следовательно, все, что есть по части польских книг в университетской библиотеке, это только произведения Красицкого, Нарушевича, Карпинского, Княжнина и некоторые периодические издания, которые я выписал преимущественно из Вильно и из Варшавы за свой счет.

Однако же мы не оставляем надежды найти путь, который помог бы достичь поставленной перед нами цели; постоянно питаем наше желание учиться польскому языку, восхищаемся им до такой степени, что только в течение одного года студенты университета перевели в стихах и в прозе около восьмидесяти отрывков из разных польских авторов; и значительная часть этих переводов появилась в российских журналах; кроме многих других, нами переведены произведения Красицкого, Нарушевича, Карпинского, Яна Снядецкого, К. Швейковского, графа А. Потоцкого и других. Умоляю Вас, милостивый государь, простить мне то, что я так подробно об этом пишу: я совсем бы об этом не напоминал, если бы не был уверен в Вашей привязанности к родной литературе, которая отмечена столь значительными талантами. Что касается меня лично, то скажу лишь одно: никогда я не перестану гордиться тем, что, будучи русским, а не поляком, я чуть ли не первым поставил себе целью познакомить в российском университете своих соплеменников с красотой и богатством польского языка.

С глубоким уважением остаюсь покорнейшим слугой многоуважаемого господина и благодетеля – Петр Артемовский-Гулак, лектор польского языка в Харьковском университете. 22 декабря 1819 года, Харьков».

Свои занятия он стремился проводить согласно этой программе. Так, слушатели его курса делали переводы из польских классиков и сами писали на языке братского славянского народа. Часть переводов читалась на университетских собраниях, а некоторые из них выходили в свет на страницах периодической печати. Вряд ли этот курс, задуманный столь широко, мог бы быть реализован в полной мере: для этого в первую очередь самому лектору не хватало необходимой филологической подготовки: вся «ученость» его в данном случае основывалась на широком использовании материала шеститомного лексикона С. Б. Линде.

Официальные документы университетского архива свидетельствуют не столь торжественно и многословно, но, похоже, более достоверно, что Гулак-Артемовский «читал курс польской грамматики и переводил польских писателей», или в другом месте: «…преподавал лучших писателей польских» дважды в неделю. Особенно импонировало П. Гулаку-Артемовскому творчество польского просветителя Игнация Красицкого (1735–1801), сюжеты басен которого стали основой многих произведений украинского баснописца. Он глубоко воспринимал концепцию публицистически-философских статей И. Красицкого «Критика», «Нечто для сочинителя», «О письмах». Публикуя речь Ф. Дмоховского об И. Красицком в «Русском вестнике» в собственном переводе, Гулак-Артемовский писал: «Никогда слава Красицкого не была так непоколебимо утверждена, как с тех самых пор, когда его прославил Дмоховский, и ничье перо не было бы достойно написать приговор тому, кто сам считал бы это славой для себя – услышать оный из уст единственно только Дмоховского».

Хотя служебные и частично научные интересы вскоре увели Гулака-Артемовского далеко в сторону от углубленных занятий польским языком и литературой, он продолжал преподавать их до начала 1831 года, когда изучение польской словесности в Харьковском университете было прекращено из-за польского восстания. Почти одновременно с преподаванием польского языка в университете Гулак-Артемовский начал преподавать французский язык в Харьковском институте благородных девиц.

Лекторская деятельность не только не мешала, а, возможно, даже способствовала успехам П. Гулака-Артемовского в освоении университетской программы. В июне 1819 года, то есть через два года после поступления в университет, ему разрешили досрочно сдать выпускные экзамены, а в следующем году – в течение октября – кандидатский и магистерский экзамены для получения ученой степени магистра.

Уже в студенческие годы П. Гулак-Артемовский интенсивно отдается творческой работе. Он публикует в журнале «Украинский вестник» (1816–1819) ряд собственных текстов, басен, перепевов од Горация, переводов произведений французских и английских писателей, в частности Ж. Расина, Ж.-Ж. Руссо, Дж. Мильтона. Литературный труд он сочетает с педагогическим и научным. В это же время П. Гулак-Артемовский начинает писать на украинском языке. В 1817 году он сочинил стихотворное послание «Настоящая Доброта» (при жизни поэта не опубликованное). В 1818-м Гулак-Артемовский написал басню-сказку «Пан и Собака» и «Прошение к Григорию Квитке». А в 1819-м из-под его пера выходят большие басни «Солопий да Хивря, или Придорожный Горох», «Тюхтий и Чванько» и другие.

Глава восьмая

Профессор. Ректор

Современники по-разному оценивали педагогическую деятельность Гулака-Артемовского. Н. Костомаров и А. Нечаевский (автор «Воспоминаний о Харьковском университете. 1823–1829 гг.») отмечали его незаурядные ораторские способности, умение увлечь слушателей, хотя первый и упрекал его в «пустом риторстве». М. Ф. Де-Пуле, считая П. Гулака-Артемовского человеком одаренным, прекрасно владевшим латынью, французским и польским языками, который разговаривал с ним «даже с некоторым кокетством», одновременно констатировал, что профессор был из него «плохой во всех отношениях, а ректор – и того хуже».

В октябре 1820 года П. Гулак-Артемовский подал «размышления» «О церковном красноречии от Феофана до Платона» и получил степень кандидата, присваивавшуюся тем, кто оканчивал университетский курс с отличием. В 1821 году Гулак-Артемовский сдал экзамен на степень магистра и защитил диссертацию, которая осталась неизданной, «О пользе истории вообще и преимущественно отечественной и о способе преподавания последней». Все это и определило его дальнейшую научную карьеру.

Еще раньше, в мае 1820 года, руководство словесного факультета Харьковского университета назвало П. Гулака-Артемовского преемником профессора русской истории Г. П. Успенского, который незадолго до того умер и которого называли «гордостью университета». В сентябре того же года молодой ученый стал преподавать в университете историю, географию и статистику, несмотря на существенный факт, о котором говорит первый биограф П. Гулака-Артемовского, «в то время он еще не получил аттестат об окончании полного курса университетского обучения – пример, едва ли не единственный в летописях нашего университета, который свидетельствует о том, сколь высокого мнения были о молодом адепте науки тогдашние научные круги».

Следует, однако, оговориться: ученым и исследователем П. Гулак-Артемовский так и не стал, хотя в начале своей карьеры неоднократно задумывал и даже начинал масштабные, как оригинальные, так и переводные научные работы – о русской и польской истории, о языке и истории родной Украины. До начала тридцатых годов Гулак-Артемовский поддерживал оживленную переписку с петербургскими и московскими учеными, охотно делился с ними сведениями о старинных рукописях, приобретенных им лично или обнаруженных в харьковских библиотеках, мечтая «поговорить» со своим корреспондентом «о многом, особенно о том, что касается истории Малороссии».

Наряду с неосуществленными замыслами внушительных исторических трудов у него возник еще один проект, который также не был воплощен в жизнь. Один из профессоров Харьковского университета, близких П. Гулаку-Артемовскому, И. Данилович характеризовал этот проект как «странное и невыполнимое по состоянию его здоровья желание создать малороссийский словарь для спасения этого языка от смерти». Об этом же говорит и сам Гулак-Артемовский в письме к В. Г. Анастасевичу от 11 февраля 1828 года: «Я осмеливаюсь сообщить вашему высокородию такое намерение, которое давным-давно лежит, как грех, на душе моей: во сне и наяву грежу о Словаре малороссийском! Мысль, что, может быть, близко уже время, когда не только признаки малороссийских обычаев и старины будут изглажены навеки, но и самый язык сольется в огромный поток величественного, владычествующего великороссийского слова и не оставит, быть может, по себе ниже темных следов своего существования, наводит на меня такую хандру, что иногда приходят минуты, в которые я решился бы отказаться от обольстительных надежд моего тесного честолюбия и удалился в мирную кущу простодушного полянина – ловить последние звуки с каждым днем умирающего родного языка. Вам более, нежели мне, известно, сколь важным могло бы быть малор[оссийское] наречие в области филологии русской, если бы кто соорудил письменный памятник оного. Почтенный Михаил Трофимович Каченовский выразился об этом довольно ясно в примечании своем к моему „Рыбалке“. Пока еще память не совсем мне изменила, мне кажется, что я мог бы осуществить на деле одну из утешительнейших моих мыслей и, может быть, надежды благомыслящих литераторов. Я сказал: память, ибо для приведения в действие подобного источника [нет ничего], кроме детского воспоминания звуков, которыми выражал я первые мои понятия. Многое забыто, многое припоминается…»

В литературе о П. Гулаке-Артемовском он часто характеризуется как «бездарный ученый и отсталый профессор-невежда». Характеристика эта требует существенных уточнений и разъяснений. Что касается его научных трудов, то говорить о них сейчас просто невозможно – по причине практического отсутствия большинства самих трудов. Научные «заслуги» П. Гулака-Артемовского засвидетельствованы в трех его академических речах и магистерской диссертации.

Однако необходимо иметь в виду, что в начале и на протяжении всей первой половины XIX века должность университетского профессора не слишком отличалась от обычной чиновничьей. Основное внимание начальство обращало не столько на ученость и педагогические способности профессоров, сколько на «их соответствие служебным целям». Такое положение открывало широкие возможности делать «ученую карьеру» не научными трудами, а «отличной службой». Именно по этому пути и пошел П. Гулак-Артемовский – не по причине своей бездарности, а потому, что успехи на чиновничьем поприще привлекали его больше, чем успехи на научном. Сложные и запутанные административные обязанности увлекли его с головой, хитроумные переплетения разнообразных служебных интриг прибавляли ему новой энергии, питали его ослабевшие со временем силы. Даже уйдя в отставку, на отдых, он мечтал вернуться в университет – не преподавателем, не профессором, а ректором, то есть в первую очередь администратором.

Многие ученые-историки первой четверти XIX века, в высоком уровне знаний и строгости оценок которых никак нельзя усомниться, неоднократно высказывались о научных трудах М. Гулака-Артемовского с похвалой и полным уважением, отдавали должное его глубокому знакомству с историей Украины, с языком и творчеством украинского народа. Приблизительно к концу 1820-х гг. он и сам серьезно готовился заняться наукой, пока не осознал, что быстрее и проще сможет достичь «степеней высоких» другими путями, и пока не убедился, что административные дела привлекают его намного больше, чем научный поиск и исследования.

Примерно то же можно сказать и о профессорской деятельности Гулака-Артемовского. Насколько можно сейчас судить о его лекциях – по довольно скупым и достаточно противоречивым воспоминаниям бывших слушателей, – он тщательно заботился о внешнем антураже своих выступлений перед студентами и об особой, возвышенно-патетической манере изложения. Молодых студентов и отдельных случайных слушателей эта возвышенность поражала. Старшие и более серьезные студенты за блестящей мишурой торжественных велеречивых проповедей лектора замечали и устарелость материала, и слабость историко-критического анализа. И то и другое опять же было следствием не бездарности, а упомянутого уже увлечения П. Гулака-Артемовского административной деятельностью, которая не оставляла времени ни для чего другого и окончательно заглушала научные порывы и пристрастия, которые были у него в юности.

Рассказ об административных успехах П. Гулака-Артемовского и его стремление к чинам был бы неполон, если бы мы не упомянули о его большой и напряженной работе в двух институтах благородных девиц – Харьковском и Полтавском.

Выше уже упоминалось о том, что деятельность эта началась еще в 1818 году, когда молодой вольный слушатель университета начал преподавать французский язык в Харьковском институте. В 1827 году он был назначен инспектором этого института, а в 1831-м – стал заведовать учебной частью одновременно двух институтов – Харьковского и Полтавского. Сохранилась его обширная переписка с одним из высших руководителей институтов благородных девиц в России М. Лонгиновым. Переписка эта убедительно свидетельствует о том, как много энергии, способностей, настойчивости и понимания конечной цели своего труда вкладывал Гулак-Артемовский в исполнение своих административных обязанностей. Эти письма говорят о его постоянной борьбе с институтскими начальницами, с насаждаемым там кумовством и самоуправством, с отдельными малокультурными педагогами и с их высокородными покровителями, такими как князь и княгиня Репнины.

Легко было бы объяснить (что иногда и происходило!) деятельность П. Гулака-Артемовского в институтах благородных девиц соображениями карьерно-материального свойства. Это «простое» объяснение оказывается, однако, неверным после более детального рассмотрения. Потому что если пытаться расценивать службу в институтах исключительно с точки зрения возможных выгод, то, по правде говоря, их было не так уж и много – по крайней мере, меньше, чем различного рода неприятностей и убытков. Первые тринадцать лет Гулак-Артемовский вообще служил, не получая жалованья, а с 1831 года получал две тысячи рублей в год, но этой суммы едва хватало на довольно частые поездки в Полтаву и длительное пребывание там, вдали от семьи. Вряд ли стоит учитывать при подсчете суммы жалованья и стоимость подаренных ему бриллиантовых колец и золотых табакерок, хотя только они одни и могли утешить самолюбие Петра Петровича Гулака-Артемовского.

Здесь мы встречаемся с еще одной характерной чертой П. Гулака-Артемовского, которая многое определяла в его жизни и в том, что тогда называлось карьерой, – с его безграничным тщеславием. Небогатого поповича радовало и утешало то, что он благодаря собственным качествам и своим покровителям не только «вышел в люди», но и стал известен многим сановным и вельможным особам, теперь его знает и проявляет к нему внимание, а иногда и приязнь сама царская семья. В одном из писем к М. Лонгинову, высказывая жалобы на свою чрезвычайную перегруженность различными делами по Харьковскому университету, на всевозможные болезни и неурядицы в семье, он вместе с тем выражает полную готовность выехать в Полтаву, если только будет сказано, что он едет «по высочайшему повелению», то есть по личному приказу Николая I. Никаких материальных благ и преимуществ это «повеление» не давало, но самолюбие его удовлетворяло бы в наибольшей степени.

Не будем идеализировать служебную и административную деятельность П. Гулака-Артемовского. Конечно, увлечение управленческой работой в ущерб своим обязанностям как преподавателя, вместе со стремлением к чинам, орденам, царским подаркам – все это отнюдь не лучшие черты эпохи. Но полностью замалчивать их было бы неверно, поскольку эти особенности помогают многое объяснить (не оправдать, а именно объяснить!) также и в поэтическом творчестве П. Гулака-Артемовского, которое, конечно, интересует нас прежде всего и больше всего.

Педагогическая карьера полностью увлекла Гулака-Артемовского: он имел успех у начальства, быстро получал повышение по службе. Уже в 1823 году его назначили адъюнктом, в 1825-м он стал экстраординарным профессором, а в 1828-м – «за отличное трудолюбие, усердие к исполнению обязанностей и познания» П. Гулак-Артемовский получил должность ординарного профессора Харьковского университета на кафедре истории.

С профессорской кафедры он учил слушателей официальной морали, послушанию и преданности религии и монархизму. Часто перед началом учебного года П. Гулак-Артемовский обращался к новым студентам с дидактически морализаторскими речами. 1 сентября 1828 года в своей речи профессор поучал студентов любить наставников, быть послушными перед волей царских слуг и надеяться на Бога.

Лекции по истории, которые П. Гулак-Артемовский читал по произведениям М. Карамзина, не удовлетворяли студентов. Это было преподавание, не выходящее за рамки духа и формы официальной учености. Профессор произносил холодные важные речи, говорил высоким стилем, пересыпая рассказ церковными оборотами и цитатами из древнегреческих поэтов и философов. Вспоминая время своего пребывания в Харьковском университете, Костомаров писал в автобиографии по этому поводу: «Русскую историю читал П. Гулак-Артемовский, человек бесспорно с поэтическим дарованием, но в своих лекциях по русской истории он отличался пустым риторством и напыщенностью».

Деятельность именно в таком ключе быстро укрепляла авторитет П. Гулака-Артемовского. Понимание того, что «степеней высоких» проще и быстрее можно достичь другими путями, перевесило. Поэтому административные дела стали интересовать П. Гулака-Артемовского больше, чем ученые поиски и исследования. Он всегда стремился быть на виду у начальства, завоевывать расположение к себе знатных особ и высоких сановников, искал и находил «всемилостивейших покровителей».

Надо отдать должное П. Гулаку-Артемовскому как администратору. Служебные обязанности он выполнял честно, добросовестно и достигал этим заметных «положительных результатов» (А. Рославский-Петровский). Как декан и ректор университета, он не ограничивался лишь буквальным исполнением возложенных на него обязанностей. К примеру, в 1830-х гг. именно он инициировал для студентов университета «ученые беседы, которые возбуждали деятельность мысли и слова», под руководством профессоров. Став ректором, П. Гулак-Артемовский для побуждения студентов к научно-литературным занятиям предложил совету университета издавать в печати лучшие студенческие произведения и кандидатские диссертации, проявляя готовность в случае необходимости использовать на это дополнительные средства, которые он получал как плату за ректорскую должность. Совет не принял такую «жертву», но его предложение поддержал. «Следствием этого, – писал А. Рославский-Петровский, – был выход в печать довольно объемной книги под названием „Опыт в сочинениях студентов императорского Харьковского университета“ (1846 г.), которая свидетельствовала не только о трудолюбии и талантах тогдашних воспитанников, но и включала в себя статьи, не лишенные научного значения. Таким, например, является трактат „О материальных средствах к письменному сообщению мыслей у римлян“ нынешнего директора этого же заведения Г. С. Шведова».

Но, с другой стороны, как свидетельствуют современники, административная деятельность не позволяла П. Гулаку-Артемовскому серьезно сосредоточиться на педагогической и научной работе, на каком-то одном предмете; поэтому его лекции не отличались особой глубиной знаний, хоть он и увлекал слушателей блестящим красноречием, «изобретательностью и умением вызвать и оживить внимание у своей аудитории».

Петр Гулак-Артемовский, писал А. Рославский-Петровский, не оставил такого «основательного памятника своей научной деятельности», которым мог бы похвастаться его предшественник Г. Успенский, автор известного «Опыта о русских древностях» (1811 г.) и других работ. Единственным оригинальным научным исследованием П. Гулака-Артемовского была торжественная академическая речь (произнесенная на прекрасной латыни) в университете в 1827 году, которая была посвящена некоторым «запутанным вопросам славянской древности». Речь эта сразу же привлекла внимание многих специалистов, в том числе и Московского общества истории и древностей российских, избравшего автора своим членом (12 января 1828 г.). В своей речи П. Гулак-Артемовский выступил с критикой некоторых положений М. Карамзина в «Истории государства Российского», в частности, относительно «происхождения Литвы от славян», «единоплеменности литовского народа с русским», «значения славянского слова „блюдо“» и др. «Дерзкая критика» П. Гулаком-Артемовским признанного авторитета не всегда была научно обоснована, поэтому вызвала резкие возражения со стороны некоторых тогдашних историков, в частности С. Русова, который в своем пространном «разборе академической речи…» (1829 г.) упрекал ее автора в поверхностных выводах и т. д. П. Гулак-Артемовский историку не ответил, при том что сам оставался убежденным сторонником и поклонником Карамзина и строил свои лекции почти исключительно на основе его «Истории».

Петр Гулак-Артемовский постоянно интересовался событиями культурной и литературной жизни, историей и творчеством украинского народа, вел по этому поводу переписку с украинскими и российскими учеными – В. Г. Анастасевичем, М. А. Максимовичем, М. П. Погодиным, И. И. Срезневским, Г. П. Данилевским и другими.

П. Гулак-Артемовский уделял пристальное внимание вопросам межславянских литературных взаимодействий, изучению фольклора и этнографии славянских народов. Показательной в этом плане является составленная им «Инструкция в руководство г. адъюнкту Срезневскому по случаю назначаемого для него путешествия по славянским землям с целию изучения славянских наречий и их литературы» (1839 г.). Путешественник, подчеркивал П. Гулак-Артемовский, должен обратить особое внимание на «узнание характеристики славянских народов», их быта, обычаев, языка, их «увеселений», «преданий и поверий»; должен осуществлять свои «ученые экскурсии пешком», «входить под мирную кровлю поселянина, сдружиться с ним душой и беседой выпытывать от него все, что только напоминает в нем славянина…». Здесь же он писал, что нельзя оставаться «равнодушным к важным заслугам мужей, подвизавшихся с честию и пользою на поле славянской литературы», – Шафарика, Ганки, Линде, Стефановича и других.

В 1830-е годы, когда карьерные амбиции вышли на первое место, Петр Гулак-Артемовский отошел от активной литературной деятельности, тогда же изменилась и общественная атмосфера: на смену относительно либеральному правлению Александра I пришло административное ужесточение периода царствования Николая I, давление усилили и неудачные попытки мятежей и восстаний, – современники, а за ними и исследователи отмечают «глубокое раздвоение» душевного склада П. Гулака-Артемовского, перелом в его психологической и мировоззренческой позиции. Современники говорили о раздвоении личности поэта: будто это один человек для себя, другой – для других. Равнодушный к роскоши, но стремящийся к наградам и начальственному признанию. Постоянно носил много бриллиантовых колец на обеих руках. Как вспоминали современники, даже на домашнем халате он носил орден.

Интересный случай из жизни поэта связан с князем М. Г. Репниным: в 1830–1831 гг. князь хотел зачислить П. Гулака-Артемовского в регулярное войско казаков Полтавского и Черниговского полков. Однако подобные действия вызвали у казаков «недоумение и ропот». Тогда князь прибегнул к «личному нравственному воздействию на казаков П. П-ча», и тот, по словам его супруги, так успешно выполнил это поручение, что сам Николай I называл его «мой милый дипломат». Далее же корреспондент пишет, что «чистая народная речь была для него обычным языком… он действительно был способен на такое публичное слово к народной массе, которое могло успокоить ее даже в минуты острых недоразумений и глухого ропота…».

П. Гулак-Артемовский обладал педагогическим талантом, благодаря которому умел выявлять среди студенчества способных молодых людей, поддерживать их в профессиональном становлении.

Так, в практике профессоров университета было приглашать своих студентов квартирантами. Двое из них – Н. Костомаров и А. Метлинский – жили у Гулака на квартире и вместо платы за жилье обучали его детей. Профессор П. Гулак экзаменовал так либерально, что можно было не готовиться, вспоминал Н. Костомаров. Дом профессора стоял на окраине города, дальше – старое кладбище, где юный Н. Костомаров любил гулять. Петр Петрович серьезно посоветовал ему гулять в более веселом месте, чтобы не нажить ипохондрии. Сам еще не забыл, как легко в юности угаснуть от горя. Впрочем, именно философское отношение к смерти делало его поэзию оптимистичной: если все равно умирать, то надо как следует пожить на этом свете. В его стихах часто упоминаются девушки, и льется рекой горилка.

Видимо, личное общение с профессором-поэтом (хотя он и не всегда отзывался о его лекциях одобрительно) способствовало тому, что молодой Н. Костомаров окончательно определился: его выбор – история… Пройдет время, и Николай Иванович напишет: «История стала для меня бесконечно любимым предметом; я читал много исторических книг, задумывался над ними и пришел к следующему вопросу: почему это во всех историях говорят о выдающихся исторических деятелях, иногда – о законах и институтах, но при этом совсем пренебрегают жизнью народных масс? Бедный мужик, земледелец-труженик, словно бы и не существует для истории; почему история ничего не повествует нам о его быте, о его духовной жизни, о его чувствах, способах проявить свои радости и печали? Вскоре я пришел к убеждению, что историю надо изучать не только по мертвым летописям и запискам, но и в среде живого народа. Не может быть, чтобы века прошлой жизни не нашли отражения в жизни и воспоминаниях потомков: надо лишь поискать – и наверняка найдется многое, что до сих пор упущено наукой. Но откуда начать? Конечно же, с изучения русского народа, а поскольку я жил тогда в Малороссии, то и начал с его малорусской ветви. Эта мысль привлекла меня к чтению народных памятников. Первый раз в жизни я получил малороссийские песни издания Максимовича 1827 года, великорусские песни Сахарова и принялся читать их. Меня поразила и захватила неподдельная красота малороссийской народной поэзии, я даже и не подозревал, что подобное изящество, невероятная глубина и свежесть чувств существовали в произведениях народа, столь близкого мне и о котором я, к сожалению, ничего не знал».

Через время квартиранты профессора П. Гулака-Артемовского Н. Костомаров и А. Метлинский, успешно сдав экзамены, также станут не только профессорами университетов – Харьковского, а затем Киевского, но и известными поэтами, прозаиками, учеными-славяноведами.

Будучи деканом словесного факультета университета (1838–1841), П. Гулак-Артемовский вместе с коллегами П. И. Кеппеном и А. А. Валицким поддержал кандидатуру молодого ученого Измаила Срезневского для участия в проекте, предложенном Министерством народного образования, по которому исследователю нужно будет осуществить длительную научную командировку в славянские земли, чтобы основательно подготовиться к работе на новообразованной кафедре истории и литературы славянских наречий («Инструкция в руководство г. адъюнкту Срезневскому по случаю назначаемого для него путешествия по славянским землям с целию изучения славянских наречий и их литературы», 1839 г.). Результатом этой командировки стала докладная министру народного просвещения, в которой И. Срезневский отмечал: «…едучи с запада на восток по Южным отрогам Карпатского хребта, в Ужгороде… путешественник слышит уже южнорусское наречие, господствующее в народе». Носители этого наречия, по его мнению, «родные братья украинцев», и «житель Харькова может разговаривать с жителями Ужгорода, как разговаривает москвич с коломенцем».

С 1841 года и до выхода в отставку в 1849-м Петр Гулак-Артемовский – ректор Харьковского университета. Он продолжает поддерживать И. Срезневского, который за время командировки сформировался как профессиональный ученый-славист, при составлении программы по новой дисциплине – «предмету истории и литературы славянских наречий», рассчитанной на три года обучения в университете; и при избрании Срезневского на должность и. о. экстраординарного профессора (1843 г.). Лекции профессора И. Срезневского имели потрясающий успех. Вот что писал один из его харьковских слушателей: «Студенты всех факультетов… толпами шли слушать красноречие профессора; самая большая университетская аудитория… не вмещала всех желающих. Новизна предмета, живость изложения, то увлекательного и приправленного цитатами из Коллара, Пушкина и Мицкевича, то строго критического, но не лишенного юмора и иронии, – все это увлекало студенческую молодежь, все это было таким необычным, и еще ни разу до того времени, как рассказывали, такого не случалось на университетской кафедре».

В этом есть заслуга и Петра Гулака-Артемовского, который хоть и не проявил себя как ученый-славист, однако показал себя талантливым организатором научной школы славистики в Харьковском университете.

В 1855 году П. Гулака-Артемовского избрали почетным членом Харьковского университета, а еще раньше – членом Копенгагенского общества северных антикваров, членом-корреспондентом статистического отделения при Министерстве внутренних дел, членом Королевского общества друзей науки в Варшаве.

Как мы видим, административная деятельность приносила честолюбивому П. Гулаку-Артемовскому генеральские чины, многочисленные подарки от «августейших особ императорского дома». На гражданской службе он дослужился до чиновника IV класса – действительного статского советника (что приравнивается к воинскому званию генерал-майора, это давало его наследникам право на потомственное дворянство), был награжден орденами Российской империи: Святой Анны III, II степеней, II степени с императорской короной, Святого Станислава II степени и Святого Владимира IV степени.

В педагогической деятельности и жизни Петр Гулак-Артемовский оставался человеком ярко выраженных консервативных убеждений.

Глава девятая

Инспектор

Долгой и плодотворной была работа профессора Харьковского университета Петра Гулака-Артемовского в Харьковском институте благородных девиц. Сначала он преподавал в институте французский язык, в 1827 году его назначили классным инспектором, а с 1831-го он руководил учебной частью и Харьковского, и Полтавского институтов благородных девиц.

П. Гулак-Артемовский первым в Российской империи предложил вести преподавание всех предметов на русском языке вместо французского и немецкого, но его предложение было реализовано лишь в конце 50-х гг. ХIХ века. За тридцать один год службы в Харьковском институте (с 1818-го по 1849 год), как уже отмечалось, П. П. Гулак-Артемовский тринадцать лет работал без жалованья. Лишь в 1831 году по приказу императора Николая I он стал получать ежегодно две тысячи рублей.

В Харькове Петр Гулак-Артемовский подружился с Григорием Квиткой-Основьяненко. Своему другу он посвятил первое собственное стихотворение «Настоящая Доброта», прислал ему басню «Пан и Собака». Эта дружба продолжалась до самой смерти Григория Квитки-Основьяненко, который умер на руках Петра Гулака-Артемовского.

Гулак-Артемовский становится одним из соратников Григория Квитки-Основьяненко в деле открытия и организации деятельности Харьковского института благородных девиц.

Первые институты благородных девиц в Украине – Харьковский, Полтавский, Одесский, Керченский – появились исключительно благодаря местной инициативе, поддержанной царским правительством. Институты благородных девиц в Украине были основаны по аналогии с открытым в Санкт-Петербурге (в 1764 году по инициативе императрицы Екатерины II) при Воскресенском Новодевичьем монастыре Воспитательным обществом для 200 благородных девиц (именно так тогда назывался Смольный институт).

Исследователи высказывают различные мнения относительно времени основания институтов в украинских городах: в Харькове (1812 или 1818 год), Полтаве (1817 или 1818 год), Одессе (1828 или 1829 год), Киеве (1838 год). Школы эти были невелики. Бюджет институтов благородных девиц состоял из дворянских средств, правительственного вспомоществования, частных пожертвований, городских доходов и собственно платы за обучение (в среднем 300 руб. в год).

Открытию института благородных девиц способствовали благотворительная деятельность и содействие делу просвещения граждан города Харькова, в частности неутомимая деятельность братьев Андрея и Григория Квиток и Петра Гулака-Артемовского.

Институт благородных девиц в Харькове был основан по инициативе дворянского благотворительного общества. Основная же заслуга в получении разрешения на открытие этого учебного заведения принадлежала выдающемуся государственному деятелю, сенатору Андрею Федоровичу Квитке, харьковскому предводителю дворянства (1810–1828 гг.).

29 апреля 1812 года совет дворянского общества во главе с Григорием Федоровичем Квиткой внес предложение учредить особый институт, в котором должны были воспитываться 20 девушек из бедных дворянских и обер-офицерских семей, чтобы дать воспитанницам педагогическое образование, обеспечить должным образом усвоение ими нескольких полезных курсов наук, с помощью которых они могли бы потом, после окончания института «добывать себе благородное пропитание в имениях богатых помещиков для обучения их дочерей». То есть чтобы они имели возможность и необходимые знания для работы гувернантками или домашними учительницами в обеспеченных семьях.

Первое здание, в котором размещался институт, принадлежало священнику Вознесенской церкви Василию Фотиеву; оно находилось на Вознесенской площади (ныне – площадь Фейербаха).

В 1813 году дом Фотиева уже стал маловат, поэтому нашли другой, дом госпожи Зарудной, с земельным участком и садом, «благодаря чему воспитанницы будут избавлены от поисков места для прогулок и необходимости ходить по улицам, где есть возможность встретить нечто неподобающее их полу и возрасту». В этом особняке институт пребывал на протяжении 1817 года, пока благотворительное общество не приобрело два здания с дворовыми постройками и садом в Дмитриевском приходе; в это новое помещение институт переехал в следующем году, а до этого один год находился в доме Г. Ф. Квитки. Деньги, необходимые для покупки дома, были собраны путем пожертвований от разных лиц.

В 1829 году император Николай I повелел отдать Харьковскому институту дом на Сумской улице, который предназначался для кадетского корпуса. В одном из помещений была построена церковь Св. Марии Магдалины.

18 августа 1812 года на общем собрании благотворительного общества в торжественной обстановке был утвержден устав института, написанный Афанасием Ивановичем Стойкевичем. Устав имел 12 положений – об учебных предметах, которыми необходимо было овладеть воспитанницам, о сроках воспитания в институте – не менее 6 лет; о предметах воспитания, которые распределялись в соответствии с их важностью на три отделения, или класса.

Г. Квитка, который возглавлял совет института, лично подбирал преподавателей и решал все организационные вопросы. Сохранилось его письмо к харьковскому генерал-губернатору от 12 июля 1818 года, в котором Г. Квитка поднимает проблему обеспечения Института благородных девиц продуктами, дровами и свечами. Писатель почти все свое состояние потратил на институт. П. Гулак-Артемовский писал: «Страстный энтузиазм, неутомимая деятельность бескорыстие Квитки в осуществлении этого полезного дела (имеется в виду создание Института благородных девиц в Харькове) побороли все препятствия».

С 1812-го по 1818 год институт функционировал как частное заведение. Его деятельность стала возможной только благодаря бесплатному преподаванию в нем учителей из других учебных заведений города Харькова. Но дальнейшее существование института на таких условиях становилось все более затруднительным. Возникла мысль обратиться за помощью к дворянству всех малороссийских губерний, чтобы на базе Харьковского института создать Малороссийский девичий институт. Эта идея так и не осуществилась, а проблему материального обеспечения заведения решили другим путем. В 1818 году благодаря заботам Г. Квитки Харьковский институт был принят под покровительство императрицы Марии Федоровны. Это существенно улучшило его положение, ведь из ведомства учреждений императрицы Марии Федоровны стали ежегодно поступать три тысячи рублей. Обнаружили интерес к заведению и частные лица. Существенный вклад в развитие института внес и ректор Харьковского университета П. Гулак-Артемовский.

Содержание образования было определено в уставе института. В нем преподавались: закон Божий (православного, римско-католического и лютеранского вероисповедания), русский язык и словесность, история (русская и всемирная), география (отечественная и общая), арифметика и основы геометрии, физика (общие основы), естественнонаучная история, французский, немецкий, польский языки, рисование и каллиграфия. Главной целью женского образования считалось повышение нравственности и приобретение знаний не столько научных, сколько общих, «энциклопедических», полезных в быту. Именно поэтому большое внимание уделялось преподаванию иностранных языков, девушки обучались музыке, танцам, светским манерам, рукоделию. Музыка, танцы и иностранные языки были необязательными и преподавались за отдельную плату. Институт предназначался для девушек из бедных семей, которым вряд ли придется бывать в высшем обществе, поэтому характер обучения и воспитания должен быть чисто практическим; это и обусловило необязательность изучения иностранных языков, в отличие от программы Смольного института.

Довольно своеобразными были и правила поступления в институт. Да, для поступления, помимо заявления, нужно было предоставить также и справки о происхождении (принимались только дворянки) и о состоянии здоровья. Девушки с физическими недостатками в институт не принимались. Приказ о зачислении в институт подписывала лично императрица.

В 1818 году, когда институт перешел под опеку императрицы Марии Федоровны, был принят новый устав, в соответствии с которым срок обучения составлял шесть лет. Увеличилось количество учебных предметов, в частности благодаря включению в их число иностранных языков – французского и немецкого. Все предметы были разделены на три класса, каждый по два года. Воспитанницы делились на штатных (их было 20), находящихся на полном содержании института; пансионерок, которые платили в пользу института установленную сумму – 655 рублей ассигнациями; полупансионерок, которые получали от института только учебу (без пансиона).

Образ жизни девушек в институте был довольно стандартным – занятия чередовались с приемом пищи, отдыхом и молитвами. Согласно уставу, среди воспитанниц избиралась дежурная, которая следила за порядком не только в классе, но и на кухне, о чем отчитывалась начальнице. Устав запрещал родным забирать девушек домой до окончания срока обучения. Свидание разрешались в выходные и праздники и только в присутствии воспитательницы. Такой порядок сохранялся во всех институтах до второй половины XIX века, до того времени, когда начали создаваться всесословные открытые учебные заведения для женщин. Кроме девушек, которые обучались на полном пансионе, в институт имели право приходить и полупансионерки и девушки-вольнослушательницы. Несмотря на то, что институты благородных девиц были закрытыми заведениями, допуск учениц-вольнослушательниц был новшеством, которое ввел именно Харьковский институт.

Институт давал девушкам не только необходимое образование и воспитание, но и занимался их судьбой. Например, один из пунктов устава предусматривал рассмотрение просьб от желающих жениться на той или иной воспитаннице, если у нее нет родных. В этом случае девушка получала материальную помощь. Такие дела рассматривал комитет института, который также помогал выпускницам в вопросе трудоустройства. Практически с первых лет существования учебного заведения начала распространяться практика оставлять способных выпускниц в институте как помощниц воспитательниц и учительниц. В 1816 году возник даже конфликт, когда 15-летнюю выпускницу оставили служить помощницей надзирательницы с назначенным жалованьем в размере 150 рублей. Мария Ружицкая была из числа первых выпускниц института, которая осталась в нем работать. Конечно, юной девушке довольно непросто было трудиться на такой должности, рядом со своими почти сверстницами в качестве подопечных. Но с этим фактом пришлось смириться из-за нехватки в Харьковской губернии образованных женщин.

В институте была хорошо налажена система контроля за учебной деятельностью воспитанниц. Экзамены проводились не только в конце каждого года, но и ежемесячно. Итоговые экзамены были в конце июня, они проводились публично. В августе на собрании коллектива института отмечались и награждались лучшие ученицы.

Одним из самых болезненных вопросов в работе Института благородных девиц, как и всех учебных заведений того времени, было обеспечение их квалифицированными педагогическими кадрами. В этом плане Харьковский институт благородных девиц был в гораздо более выгодном положении. По уставу от 1818 года все служащие Харьковского института носили мундир и получали предусмотренные для государственных служащих законом права и материальное обеспечение. Для преподавания наук и искусств совет института совместно с инспектором классов привлекали наставников, «которых только было можно в Харькове отыскать». Благодаря существованию в Харькове университета, коллегиума и гимназии преподавателями институт был обеспечен всегда; многие из преподавателей изъявили желание преподавать «по скудности средств» без какой-либо оплаты, за что совет института был им безмерно благодарен.

Основную часть учителей составляли профессора Харьковского университета, которые преподавали без жалованья, учителя мужских гимназий, а также студенты университета. Занятия в Харьковском институте вели профессора П. Гулак-Артемовский (первый преподаватель французского языка), С. Дочевский-Александрович, Т. Степаков, В. Цих, М. Клобуцкий, В. Лапшин и др.

Как и все прочие женские учебные заведения того времени, Харьковский институт испытывал материальные трудности. Особенно остро ощущалась нехватка денег в 1812–1813 гг., то есть в самом начале основания института. Так, сумма содержания всего учебного заведения в этот период составляла всего 14 104 руб. Начальница работала бесплатно, на оплату труда ее помощниц, приобретение книг, письменных принадлежностей выделялось 3750 руб., на содержание двадцати воспитанниц – 2881 руб., на приобретение одежды и вещей первой необходимости – 986 руб., на содержание институтского помещения – 5960 руб. Поэтому для сбора средств проводились различные аукционы, на которых продавались изделия воспитанниц. Например, в 1816 году благодаря таким благотворительным мероприятиям было получено 1720 руб. После получения институтом статуса государственного ситуация несколько изменилась. Если раньше основным источником дохода была плата девушек за обучение (с 1812-го по 1816 год – 250 руб., в 1817 г. – 300 руб., с 1817-го по 1821 год – 500 руб., с 1821 г. – 655 руб.), то теперь государство тоже начало выплачивать вспомогательные суммы. Так, за период с 1827-го по 1830 год институт получил от государства почти 20 000 руб. Частные лица также охотно вносили пожертвования на содержание учебного заведения. Среди них были А. Квитка – 10 000 руб., граф Каменский – 5000 руб. Но самым крупным среди взносов было пожертвование от известного на всю страну благодетеля и мецената П. Демидова (20 000 руб.). Институт даже получил разрешение приобрести за счет благотворительных взносов новое здание стоимостью 30 500 руб. Стали активно закупать новые учебники и учебные пособия, наглядные материалы, что стало залогом качества образования. Эти положительные изменения способствовали тому, что с каждым годом количество желающих поступить в институт увеличивалось. Поэтому в 40-х гг. XIX века набор резко возрос (почти в десять раз) и, как следствие, плата за обучение увеличилась (с 655 до 850 руб.). Авторитет Харьковского института благородных девиц возрастал, выпускницы высоко ценились не только на территории Украины, но и по всей империи. В связи с этим государство увеличило финансирование института почти втрое по сравнению с первыми годами его существования.

Институт довольно часто посещали коронованные особы и известные общественные деятели, среди них Александр I, Николай I, императрица Александра Николаевна, Александр II, поэт В. Жуковский и другие. Все они были очень довольны устройством институтской жизни, уровнем подготовки воспитанниц. Как уже отмечалось, это способствовало улучшению материальной базы учебного заведения и его финансирования. Так, в 1830 году по приказу Николая I институт стал получать 6000 руб. ежегодно. Но такое пристальное внимание со стороны императора имело и свои недостатки: постоянный надзор за жизнью института полностью ликвидировал возможность любых нововведений. И как следствие этого – стабильная неизменность правил и программ института до 1855 года.

За 100 лет существования института состоялось 72 выпуска, его окончили 2129 воспитанниц.

Институт благородных девиц в Полтаве был открыт по инициативе Варвары Алексеевны Репниной, супруги малороссийского губернатора князя Николая Репнина. Будучи дочерью министра народного образования графа А. К. Разумовского, она активно взялась за составление проекта устройства института. Предполагалось содержать его за счет дворянства: каждый дворянин должен был внести определенную сумму в зависимости от количества крестьян, которыми владел. Среди членов совета, руководившего институтом, были известный поэт и политический деятель Василий Капнист и декабрист, основатель масонской ложи в Полтаве Николай Новиков. Помещение для заведения предоставил губернский маршал, член украинской масонской ложи «Любовь к истине» Семен Кочубей. В письме к В. Репниной от 24 августа 1817 года он извещает о намерении подарить ей свой дом в Полтаве со всеми помещениями и землей «для человеколюбивых дел». Но в имеющихся зданиях невозможно было разместить всех желающих учиться. Решили строить новое помещение, а председателем комиссии по строительству стал сам М. Репнин. Из воспоминаний современника, товарища по службе князя М. Репнина, И. Сердюкова мы узнаем о скандале, который возник в связи с этим строительством. Во время пребывания М. Репнина за рубежом (1838–1842) граф Строганов доложил правительству о значительных нарушениях – отчетность не предоставлялась, учетные книги были без печати, по устному распоряжению Н. Репнина из приказа общественной опеки были взяты 20 тыс. руб. По этой причине на имения князя был наложен арест. Дело закончилось тем, что из всех имений Н. Репнина с 22 тысячами крестьян у него остался один Яготин с 5 тысячами крепостных, а все прочие были распроданы комиссией с торгов, чтобы покрыть недостачу. И. Сердюков считал, что и речи быть не могло о том, чтобы Н. Репнин совершал злоупотребления. Сама ревизионная комиссия оценила указанное здание в 465 000 руб., из которых 200 000 руб. предоставило правительство, 200 000 руб. были заимствованы из приказа общественной опеки, а остальные 65 000 руб. потрачены из личных средств Репниных. Использование собственных денег для постройки здания Полтавского девичьего института оправдало Н. Репнина в этом деле.

Найти преподавателей и остальной персонал для Полтавского института оказалось довольно непростой проблемой. Случалось даже так, что какой-либо предмет вообще не изучался из-за невозможности отыскать преподавателя. Это объяснялось тем, что частные занятия в городе почти не практиковались, а из числа образовательных учреждений в Полтаве функционировала только мужская гимназия (позже – кадетский корпус). Директриса, инспектриса по учебным вопросам и учительница рукоделия были приглашены из Парижа. Большую роль в подборе кадров для института сыграл его инспектор П. Гулак-Артемовский, также входивший в ученый совет института. Полтавчане отмечали его высокий профессиональный уровень и бескорыстную заботу о повышении образовательного уровня воспитанниц института.

Из-за того что дворянство обещанные средства вносило нерегулярно, Полтавский институт стал испытывать значительные материальные трудности. На помощь пришло правительство, которое согласилось на преобразование частного учреждения в государственное с соответствующим финансовым содержанием.

Инспекторская карьера П. Гулака-Артемовского, по мнению одного из исследователей, свидетельствовала, что он, очевидно получив в наследство от своих предков склонность к казачьей бродячей жизни, имея большую семью, постоянно пребывал в дороге где-то между Харьковом и Полтавой.

Можно сказать, что институты благородных девиц, по образной оценке писателя Б. Лавренева, стали «инкубаторами образованных невест».

Весомый вклад в развитие женского образования в Украине сделал П. Гулак-Артемовский, который очень много сил отдавал упорядочению всевозможных дел Полтавского и Харьковского институтов благородных девиц, заботясь о том, чтобы их воспитанницы получили всесторонние общеобразовательные знания.

Глава десятая

В кругу харьковских романтиков

Романтическое изображение жизни возникало параллельно с реалистическим еще в глубокой древности. Проявлялось оно в произведениях различных старинных жанров: сказках, легендах, мифах, идиллиях, приключенческих повестях и романах, позже – в балладах, феериях и т. д. Само название такого метода возникло спустя много веков; оно происходит от слова «романский», употреблявшегося вначале для обозначения произведений, написанных не на латыни, а на каком-либо из языков романской группы индоевропейской семьи – французском, итальянском, испанском, португальском, румынском.

В первой половине XVIII века в английской литературе в слово «романский» начали вкладывать иной смысл: это было непременно что-то сверхъестественное, необычное, странное, таинственное.

Под влиянием Великой французской революции конца XVIII века в Европе и Америке усилились антифеодальные и национально-освободительные движения. К тому же идеалы революции – «свобода, равенство, братство» – в буржуазном обществе так и не были воплощены в жизнь. Капитализм утвердил господство «денежного мешка», новые формы эксплуатации и угнетения человека человеком, бездуховность, мещанство. Это вызвало у прогрессивно настроенных кругов тогдашнего общества уныние, разочарование, неприятие существующих порядков. И это подтолкнуло их к поискам нового идеала. Однако передовые люди, категорически не принимая современный им строй, смутно представляли себе то государственное устройство, которое могло бы обеспечить счастливую жизнь всем гражданам.

В украинском литературном процессе распространение романтизма приходится на конец 20– 40-х гг. XIX века. Первыми произведениями, заронившими зерно нового направления, стали стихи П. Гулака-Артемовского «Рыбак» и Е. Гребенки «Лодка».

Литературоведы утверждают, что начало романтизма в украинской литературе приходится на момент публикации в журнале «Вестник Европы» в 1827 году произведения П. Гулака-Артемовского «Рыбак». Писатель указывал на особые причины, побудившие его передать средствами своего родного языка одноименную балладу Гете: «Хотел попробовать: нельзя ли малороссийской речью выразить чувства нежные, благородные, возвышенные, не вынуждая читателя или слушателя смеяться, как от „Энеиды“ Котляревского или других, с той же целью написанных стихов?»

Но ведущая роль принадлежит так называемой харьковской школе романтиков – кружку, основателем которого был профессор И. Срезневский. В разное время в его работе принимали участие преподаватели и студенты университета Л. Боровиковский, А. Метлинский, Н. Костомаров, А. Шпигоцкий, П. Гулак-Артемовский, С. Писаревский, М. Петренко.

Кружковцы писали не только романтические художественные произведения, но и научные исследования по проблемам истории и филологии, собирали образцы фольклора, печатали их отдельными книгами, издавали журналы и альманахи.

К романтическому направлению относится творчество и таких писателей, как А. Афанасьев-Чужбинский, В. Забила, О. Бодянский, П. Белецкий-Носенко и др. Наивысшего развития романтизм достиг в раннем творчестве Т. Шевченко.

Начало литературной деятельности Петра Гулака-Артемовского относится еще ко времени учебы поэта в Киевской академии. Ранние произведения он писал на русском языке, сделал также несколько вольных переводов с французского. В Харькове он впервые обратился к украинскому языку, поскольку этот город в то время был одним из крупнейших культурных центров Украины. Харьковский университет того периода стал одним из крупнейших культурных центров. Здесь впервые на Украине увидели свет литературные журналы «Харьковский Демокрит» (1816) и «Украинский вестник» (1816–1819). Среди сотрудников журнала «Украинский вестник» был и П. Гулак-Артемовский. Он пробует свои силы в оригинальном творчестве на украинском языке: пишет басни, баллады, прозаические послания, критические статьи. Первые его произведения – «Пан и Собака», «Солопий да Хивря», «Тюхтий и Чванько» – вызвали серьезный интерес не только в рядовых читательских, но и в литературных кругах. О молодом преподавателе университета заговорили теперь, как о выдающемся украинском поэте.

Петр Гулак-Артемовский искренне интересовался украинской литературной жизнью, поддерживал обширные связи с российскими, украинскими, польскими деятелями культуры. Он всячески способствовал распространению в харьковском обществе произведений украинских поэтов-романтиков, свободолюбивых идей А. Мицкевича, чем пробуждал интерес к изучению не только польского, но и украинского фольклора и истории.

Говоря о П. Гулаке-Артемовском и о его связях с кружком харьковских романтиков, нельзя обойти вниманием и его знакомство с известным польским поэтом-романтиком Адамом Мицкевичем. Знакомство двух творческих личностей состоялось в декабре 1825 года, когда польский поэт приехал в Харьков повидаться со своим университетским учителем, профессором Виленского университета Г. Даниловичем, переведенным в Харьковский университет. Между поэтами зародилась симпатия и взаимопонимание, следствием чего стал перевод на украинский язык баллады «Pani Twardowska» (под названием «Твардовский»). Как утверждал товарищ Гулака-Артемовского Данилович, «баллада „Твардовская“ в казацком костюме понравилась всем чрезвычайно». О популярности перевода свидетельствует тот факт, что в 1827 году он был напечатан четыре раза, в том числе в польском журнале «Dziennik Warszawski», куда его послал Данилович. В эпистолярии Гулака-Артемовского находим весьма благосклонные и почтительные характеристики классика польского романтизма: «Мое уважение и почет несравненному господину Мицкевичу», «Он (барон Дельвиг. – Авт.) мне передал поклон от моего доброго знакомого г-на Мицкевича»; «Незабвенного, доброго моего знакомого Мицкевича». Дружеские отношения между двумя писателями сохранились на долгие годы.

К сожалению, успешно начатая литературная деятельность П. Гулака-Артемовского быстро обрывается. Увлекшись административной работой, он забывает о литературном творчестве. В произведениях 1830-1850-х гг. поэт все больше отходит от идей своей юной музы. Т. Шевченко, который с приязнью относился к творчеству П. Гулака-Артемовского 1820-х, в предисловии к «Кобзарю» 1847 года с осуждением писал: «Гулак-Артемовский хоть и слышал (народную речь), да забыл, потому что в паны постригся», имея в виду такой разрыв в мировоззрении поэта.

Но все же Гулак-Артемовский пронес свою пылкую любовь к слову через всю жизнь, сохранив и в старости свой поэтический талант.

Глава одиннадцатая

Первый украинский баснописец

Начало XIX века ознаменовалось развитием российской и украинской литературы, а журналы начинают печатать художественные произведения и переводы как отечественных, так и зарубежных писателей. Студенческая молодежь под влиянием популярной поэзии Г. Державина, В. Жуковского, И. Котляревского и др. увлекается стихосложением, пересказами и переводами.

Сохранился листок бумаги с отрывком перевода поэмы «Налой», сделанного П. Гулаком-Артемовским в 1813 г. Эта поэма одного из виднейших представителей французского классицизма Н. Буало («Le Lutrin») принадлежала к жанру героико-комических бурлескных произведений. О других ранних произведениях Гулака-Артемовского, кроме «Налоя», не известно ничего, но исследователи считают, что такие произведения существовали.

На формирование поэта оказали влияние французские и польские классицисты и просветители, которых он переводил.

Литературоведы разделяют творчество Петра Гулака-Артемовского на три периода: первый (1817–1827) – самый плодотворный этап в творчестве поэта, он переводил произведения греческих классиков (Горация), французских и польских классицистов (Расина, Вольтера, Красицкого), написал на украинском языке поэзии, басни, баллады, прозаические произведения; получил известность после публикации басни «Пан и Собака»; второй период (1828–1849) – бурлескные обработки од Горация, лирические стихи; третий период (1850–1865) – Гулак-Артемовский перевел на украинский язык псалмы, написал шуточные послания к друзьям, юмористические стихи, оды, лирические стихи, песни («Где ты бродишь, моя доля»).

Первый сборник его стихов увидел свет только в 1877 году, уже после смерти автора. В этот последний период своего творчества П. Гулак-Артемовский написал ряд интересных поэтических произведений. Это, с одной стороны, небольшой цикл «перепетых псалмов» (1857–1858 гг.), отмеченных философско-медитативным настроением. Отталкиваясь от библейских тем и образов, автор истолковывал их в просветительско-гуманистическом духе – выступал против существующего зла и несправедливости, возвеличивал человеческую личность, ее естественные неотъемлемые права на земное счастье. Перепевы псалмов выполнены в формах, присущих в то время украинской литературной традиции, в народно-разговорной и бурлескной стилевой манере. С другой стороны, это яркие лирические медитации: «Не выглядывай, матушка…», «Текла речка…», «Ой не вода клубком крутит…», «К Любке» (перевел на русский язык А. Фет) и др. Написанные в народном стиле, с использованием фольклорных тропов и ритмики, средств синтаксического параллелизма, они отличались лирической задушевностью и печалью, искренностью чувств, свидетельствовали об устойчивом интересе поэта к творчеству народа, его морали, языку, устно-поэтическим приемам стихосложения и благодаря высокой художественной ценности пользовались среди читателей большой популярностью (в списках).

Ориентируясь в своих художественных поисках на опыт предшественников, на достижения современных ему прогрессивных украинских, российских, польских и чешских писателей, плодотворно используя богатейшие сокровища фольклора, П. Гулак-Артемовский способствовал утверждению реалистических тенденций в украинской литературе первых десятилетий XIX века, усвоению им новых стилевых направлений, новых жанров, тематически проблемного арсенала, народного языка. Поэт положительно повлиял на демократизацию и гражданскую направленность литературного процесса в Украине, на расширение связей национальной словесности с мировой культурой.

По приезде в Харьков П. Гулак-Артемовский становится одним из постоянных авторов ежемесячного журнала «Украинский вестник» (в течение 1816–1819 гг.), в котором он и дебютирует в 1817 году.

Журнал «Украинский вестник» возник по инициативе И. Срезневского, одного из профессоров Харьковского университета, а первое время его непосредственными руководителями были писатель Г. Квитка и преподаватели университета Р. Гонорский и Е. Филомафитский. Со временем Г. Квитка оставил руководство журналом, а Р. Гонорский умер, поэтому в течение 1818–1819 гг. фактическим редактором «Украинского вестника» становится Е. Филомафитский, «магистр изящных искусств и наук», ставший близким другом молодого П. Гулака-Артемовского.

На раннее творчество Петра Гулака-Артемовского оказывал влияние Я. Карнеев, вице-президент Библейского общества в Петербурге, масон-мистик, который в марте 1817 года заменил С. Потоцкого. Став харьковским попечителем, он начал насаждать в университете православное благочестие. По словам современника, у себя дома Карнеев «устраивал собрания мистиков, на которых сам читал и объяснял мистические произведения», а эти собрания посещали «молодые адъюнкты и кандидаты университета», среди которых был и юный П. Гулак-Артемовский. По словам того же современника, «эти мистики, по сути, не были мистиками, по крайней мере большинство из них, а только притворялись ради корысти… Например, Артемовский-Гулак переведет раздел из пророка Исаии и прочтет его в собрании громко, выразительно».

После выхода в октябрьском номере «Украинского вестника» за 1817 год первого печатного произведения П. Гулака-Артемовского – русского перевода «Ослепление смертных»

Ж.-Ж. Руссо – на страницах журнала друг за другом печатаются его вольные переводы и пересказы на русском языке произведений Дж. Мильтона, Ж. Расина, Ж. Делиля, Горация, П.-Ж. Кребийона, а также первые оригинальные стихотворения: «Мудрость» и «Ее с-ву графине А. А. Г-вой». П. Гулак-Артемовский становится убежденным и последовательным классиком, сторонником французского и польского классицизма XVII–XVIII веков.

В эти же годы П. Гулак-Артемовский проявляет глубокий интерес к польскому просветительству, в частности, к выдающемуся польскому писателю И. Красицкому, которого сравнивал с «бессмертным Ломоносовым и Державиным».

Одновременно с русскими произведениями и переводами П. Гулак-Артемовский пишет и украинские поэтические сочинения. 17 сентября 1817 года он записывает свое первое украинское стихотворение «Настоящая Доброта (Писулька к Грицку Проказе)», по своему содержанию являющееся своеобразным посланием Г. Квитке-Основьяненко как одному из руководителей Благотворительного общества.

Об этом произведении заговорил М. Петров, процитировав несколько строк из него и высказав предположение, «что оно было своего рода прославлением Квитки, который оставил монастырскую жизнь, и попыткой доказать, что настоящая доброта возможна и в мирской жизни, в гармоничном сочетании человеческих склонностей и пристрастий». «Настоящую Доброту» связывают с активной деятельностью Квитки в харьковском Благотворительном обществе; деятельность эта отнимала все его силы и внимание в 1812–1817 гг., вызывая у одних вдохновенное сочувствие, а у других – злобное возмущение, так как подобное занятие якобы не подобает дворянину.

Но само стихотворение не было напечатано и много лет хранилось в бумагах поэта, пока автор не подарил его одному из своих друзей, заметив, что это произведение «никогда не было ни продлено, ни закончено». Но вслед за этим сочинением на страницах «Украинского вестника» одно за другим появляются другие творения Гулака-Артемовского, которые сразу же принесли молодому поэту широкую известность среди украинских читателей. Предпосылками столь плодотворного творчества Гулака-Артемовского на родном языке стали несколько факторов: во-первых, прекрасное знание украинского языка с самого раннего детства и, во-вторых, большой интерес к украинскому народному быту, народному творчеству, который проявляли различные общественные круги Харькова в первые два – два с половиной десятилетия XIX века, в чем Гулак-Артемовский принимал деятельное участие. Именно в это время в Харькове очень часто – гораздо чаще, чем в дальнейшем, через двадцать пять – тридцать и более лет, – можно было слышать на улицах, в домашнем быту украинскую речь, народные песни, наблюдать старинные украинские обычаи.

Первые поэтические выступления П. Гулака-Артемовского в печати на украинском языке связаны с именем великого польского поэта-классика И. Красицкого. Широко образованный, передовой человек своей эпохи, остроумный публицист-сатирик, драматург, беллетрист, И. Красицкий был провозглашен своими современниками-поляками «польским Вольтером» и «князем всех поэтов XVIII века».

В общем П. Гулак-Артемовский перевел около десяти басен И. Красицкого. Н. Зеров отмечал, что украинский поэт использовал басни И. Красицкого в трех направлениях: в первых своих переделках он расширял коротенькую четырех– или восьмистрочную басню до крупной сатирической «сказки»; позже он перешел к басням «несколько более расширенного типа, но без склонности к сатире»; и, наконец, воспроизвел образчики точных, таких же как и в оригинале, предельно сжатых и лапидарных переводов «басен-присказок» («басен-миниатюр»).

Литературно-эстетические принципы П. Гулака-Артемовского как просветителя находят конкретную реализацию в его лучших баснях и «писульках» и «жалобах» – «Пан и Собака», «Солопий да Хивря», «Тюхтий и Чванько», «Отец и Сын», «Дурень и Умник», «Любопытный и Молчун», «Лекарь и Здоровье», «Две пташки в клетке», «Рыбка»…

В 1818 году в журнале «Украинский вестник» была напечатана басня-сказка «Пан и Собака», которая вошла в украинскую литературу как первый классический образец сатирической басни. Использовав в «сказке» фабульную канву одноименной четырехстрочной басни И. Красицкого (а также отдельные эпизоды из его сатиры «Pan nie wart slugi»), П. Гулак-Артемовский значительно расширил ее, обогатил яркими бытовыми зарисовками, жизненными реалиями, комично-драматическими коллизиями, эмоциональным диалогом, ввел моральную сентенцию и т. п., а главное – перенес действие в украинскую среду, актуализировал условно-абстрактный смысл «первоисточника», то есть создал совершенно самостоятельное произведение в духе нового, идейно-тематического, направления на злобу дня. Главными предпосылками написания «Пана и Собаки» были прежде всего активизация передовой общественной мысли и подъем народного самосознания, вызванные победным завершением Отечественной войны 1812 года, настроения, порожденные либеральными обещаниями Александра I относительно возможной отмены крепостного права. Поэтому не случайно в басне «Пан и Собака» с просветительских позиций решается одна из кардинальных проблем социальной и политической жизни эпохи – проблема крепостного права. Перед нами недвусмысленно возникает развернутая в бурлескно-юмористических тонах инвектива против паразитизма, самодурства и распущенности дворянства, суровая правда о рабском существовании простых тружеников. Введя в басню острый социальный конфликт, автор рисует характеры ее главных персонажей – и Пана, и Рябка – как представителей двух противоположных общественных «сфер» в реалистично-бытовой конкретности и выразительности. Это уже не статичные классицистические «портреты», не условно-аллегорические маски (хотя весь смысл басни остается аллегорическим), а жизненные образы-персонажи, которые раскрываются в динамике – в диалогах, поведении, в самохарактеристиках, а также в рассказе «простодушного» автора, который выступает стержневой фигурой, направляет внимание читателя на общественный конфликт. Во всем этом, несомненно, сказалось новаторство П. Гулака-Артемовского как баснописца.

Литературоведы Б. Деркач и В. Косяченко характеризуют в наследии поэта эту басню как выдающееся произведение: «Несмотря на присутствие в басне несколько натуралистических черт в изображении отдельных явлений, чрезмерного увлечения грубоватой лексикой и т. д., она стала несомненным творческим достижением поэта. Антикрепостническая заостренность, яркий народный колорит, свежесть сатирически-юмористических красок в изображении тогдашней действительности – эти черты… способствовали пробуждению и усилению антикрепостнических общественных настроений, развитию реалистической басни на Украине. Именно начиная с „Пана и Собаки“ в новой украинской литературе басня приобретает четкое социальное звучание».

В 1819 году П. Гулак-Артемовский опубликовал в «Русском вестнике» еще две басни – «сказку» «Солопий да Хивря, или Придорожный Горох» и «побасенку» «Тюхтий и Чванько».

В басне «Солопий да Хивря» автор в юмористически-сатирическом ключе показывает жадного и недальновидного Солопия, который, несмотря на советы Хиври, посеял горох между пшеницей и рожью, из-за чего потерял и горох, и рожь, и пшеницу, а сам пошел с сумой по миру. Поэт, с одной стороны, в лукаво-язвительной форме высмеивает барское ничтожество и эгоизм, неумелость и ограниченность отдельных современников, которые восхищались бессмысленными прожектами хозяйственных нововведений («как варит лапшу для войска из бумаги»), а с другой – призывает к умственной, общественно полезной деятельности как единственному, по его мнению, пути к добру и справедливости. В «сказке» имеются реалистические зарисовки крестьянского быта, яркие диалоги, фольклорные элементы, в частности поговорки и пословицы и т. д., но в целом по художественному мастерству она уступает «Пану и Собаке». Эта «сказка» написана в той же бурлескно-комической манере, однако стилистическая «простоватость» (многословие, вульгаризмы и др.) проявилась значительно резче.

Побасенка «Тюхтий и Чванько» стала откликом на определенные реальные события. Здесь автор со свойственным ему насмешливым юмором укоряет «рифмоплетов»-графоманов, которые своими «творениями» никому не приносили эстетического удовольствия. Тюхтия не знает никто, поэтому девять лет он пишет в стол, Чванько – пишет, его печатают, но никто не читает. В приложенной к «Тюхтию и Чваньку» публицистической заметке «Кое-что о Гараське» П. Гулак-Артемовский, развивая ироничный взгляд на ничтожных писак того времени, выступает как представитель просветительской позиции – настойчиво проводит мысль о необходимости художника вникать в реальную жизнь и правдиво изображать ее в соответствии с собственными представлениями.

В 1820 году следующим шагом в поэтической деятельности П. Гулака-Артемовского становится небольшой цикл басен-миниатюр «Дурень и Умник», «Любопытный и Молчун», «Лекарь и Здоровье». По определению автора, эти «присказки», в отличие от предыдущих басен, не выходят за пределы узко-бытовых тем, аллегорических поучений; они написаны в форме кратких поэтических юморесок или развернутых пословиц, где те или иные жизненные ситуации передаются с помощью предельно лаконичного рассказа. При жизни автора «присказки» не были опубликованы. Цикл басен-миниатюр продемонстрировал творческие поиски поэта, который впоследствии утвердил в украинской литературе новый тип басни – миниатюрную басню-присказку.

С 1820-го по 1827 год Гулак-Артемовский не написал ни единого произведения. Общая политическая реакция в стране, особенно после подавления декабристского движения, стала причиной ухода поэта от реализма не только в освещении общественных, но даже и бытовых тем. Распространение в то время в российской и западноевропейской литературе пассивного романтизма захватывает и П. Гулака-Артемовского. Он ищет новые формы и новые художественные средства, которые дали бы возможность отменить, убрать заурядное, будничное путем изображения благородных чувств, романтических мечтаний и порывов.

В эти годы, как известно из биографии поэта, он занимался своей карьерой. Всеми силами стремился прочно утвердиться и в университете, и в Институте благородных девиц, не оставляя мысли о научной деятельности, переводил произведения польских историков, обрабатывал собственные научные работы, которые, к сожалению, не сохранились.

Как известно, в конце 1819 года прекратил издаваться «Украинский вестник». В 1824–1825 гг. в Харькове начал выходить новый «Украинский журнал», где П. Гулак-Артемовский напечатал несколько стихотворений на русском языке в духе своих первых поэтических попыток, но ни одного произведения на украинском языке. Возможно, здесь сыграло свою роль негативное отношение издателя «Украинского журнала» А. В. Склабовского к произведениям молодой украинской литературы.

В 1827 году поэт еще раз возвращается к жанру басни. Он пишет басни «Отец и Сын», «Две пташки в клетке», «Рыбка» (первая и последняя были напечатаны в том же году на страницах «Вестника Европы»). В них, как и в ранних «сказках», поэт затрагивает гражданские мотивы.

В басне «Две пташки в клетке» (старый снегирь рад, что живет в клетке, потому что у него все есть, а молодой хочет на свободу) Гулак-Артемовский, искусно пользуясь средствами аллегории, зоологическими уподоблениями, четко выражает мысль, что свобода лучше рабства, даже «лакомого». Идея произведения, прогрессивная по своей сути, не раз находила художественное воплощение у других баснописцев (например, у Г. Сковороды – «Чиж и Щелчок», у И. Хемницера – «Волк и неволя», позже у Л. Глебова – «Волк и Кундель»).

В басне «Рыбка», для которой были характерны стремительное развитие действия, «трагикомические» ситуации, критические выпады против «больших» рыб-хищников, у которых «глотка и живот» размером «с кузнечный мех». Правда, автор призывает «малых» не завидовать «большим», а довольствоваться тем, что послала им судьба. В этом проявилась ограниченность просветительских взглядов П. Гулака-Артемовского. Весьма жизненную основу имеет художественно решенная басня «Отец и Сын», в которой в духе остроумного народного юмора высмеяна схоластическая система обучения в старой школе дьячков.

И последний цикл басен П. Гулака-Артемовского связан с творчеством И. Красицкого. Однако, как и ранее, украинский поэт вовсе не занимался повторением польского баснописца. Используя его темы, мотивы, образы, Гулак-Артемовский художественно переосмысливает, оригинально их интерпретирует в соответствии со своими эстетическими вкусами, наполняет конкретно-бытовым национальным содержанием. Выстроенные на реальной почве, эти произведения принадлежали к другой жанровой разновидности басни. По характеру обработки традиционной фабулы они приближались к сложившейся к тому времени басенной форме в русской литературе, создателем которой выступил И. Крылов.

Опираясь на богатейшие достижения мировой и российской басенной культуры (не забывая, разумеется, и о предшествующей украинской традиции), П. Гулак-Артемовский создавал оригинальные стихи. В своей поэтической практике он использует, по сути, все главные разновидности жанра, идя от пространной басни-«сказки» Ж. де Лафонтена и И. Хемницера через байку-«присказку» И. Красицкого (эту традицию продолжил Л. Боровиковский) к классической крыловской басне, с которой впоследствии успешно выступил Е. Гребенка.

Жанр басни позволял поэту, используя собственную наблюдательность и фольклорные источники (в частности, изобразительные элементы сказки, присказки и т. п.), давать персонажам своих басен социально-конкретную определенность, изображать общественные явления действительности под аллегорическим прикрытием и оценивать их с позиций общегуманистических идеалов.

Безупречность лучших басен П. Гулака-Артемовского способствовала донесению авторской мысли до широкого читателя во всей ее полноте. Свои басни он не случайно называл «присказками», поскольку именно из народных поговорок он почерпнул исключительно точные, афористически лаконичные сатирические образы. Из них в басни вливалась мощная струя юмора и ярких оттенков речи, народная мудрость щедро питала их моралью.

Вот почему эти басни обладают непреходящей ценностью и ценятся читателями уже не первый век.

В новой национальной литературе Петр Гулак-Артемовский первым создал высокохудожественные образцы просветительской реалистической басни, чем вместе с остальными прекрасными своими произведениями активно способствовал демократизации и интенсификации литературного процесса в Украине.

Поэтому можно со всей определенностью сказать, что басни П. Гулака-Артемовского обогатили украинскую литературу новыми темами, образами и жанровыми разновидностями. Им присущи народность, реалистичность, бытовая детализация, местами – бурлескная стилизация.

Одновременно с баснями П. Гулак-Артемовский создает и первые в украинской литературе примеры баллад в романтическом духе – «Твардовский» и «Рыбак». «Твардовский» – пересказ известной баллады А. Мицкевича «Пани Твардовская», написанной по фольклорному сюжету о повесе-шляхтиче, продавшем душу черту. Подобные предания о казаке-повесе существовали и в украинском народном творчестве; П. Гулак-Артемовский удачно использовал в своей балладе отдельные мотивы и бытовые детали из них.

По сравнению с А. Мицкевичем украинский поэт придает своему произведению яркий юмористический колорит и этим достигает еще большего комизма. Значительно шире, чем А. Мицкевич, П. Гулак-Артемовский использует этнографически-бытовой материал, простонародную лексику, фольклорные средства образности.

Полемизируя с романтиком А. Мицкевичем и используя в балладе простонародные элементы, украинский поэт будто пытался показать, что народный колорит можно передать, не отказываясь от принципов классической поэтики, а последняя совсем не противоречит (а, возможно, даже способствует) использованию в поэзии народно-бытовых деталей, народной речи, средств народной образности, именно тех элементов романтической поэтики, на которые ее сторонники настойчиво заявляли свои исключительные, неоспоримые, с их точки зрения, права.

Национально-народный колорит балладе «Твардовский» придают вступление и финал, вкрапления разговорной речи и песенные вкрапления. Украинский колорит в балладе подчеркивается и такими реалиями, как кабак, шинкарка, музыкальные инструменты (бандура, свирель), горшки на полке и др. Не случайно М. Максимович, готовя к изданию сборник народных песен, обратился к П. Гулаку-Артемовскому с просьбой дать для издания и свою балладу. Тот был очень тронут предложением ученого: «Ограничиваюсь на этот раз только самыми сердечными благодарностями за благосклонность и приятную внимательность Вашу к моему ничтожному „Твардовскому“, которого я полностью поручаю Вашей опеке и благодетельной заботе. Делайте с ним все, что Вам кажется нужным, лишь бы это не повредило вашей интересной книге». М. Максимович напечатал «Твардовского» в приложении к сборнику «Малороссийские песни» (1827 г.). Если не брать во внимание негативный отзыв русского поэта и журналиста Ореста Сомова, помещенного в альманахе «Северные цветы на 1828 год», баллада принесла П. Гулаку-Артемовскому огромную популярность. Она распространялась в рукописных списках, перепечатывалась в журнале «Славянин» (1827 г.), а также в «Дзеннику Варшавскему». Высоко оценил балладу украинского поэта А. Мицкевич, который, «не жалея своего авторского самолюбия, говорил, что малороссийский перевод выше оригинала».

В таком же романтическом ключе написана баллада «Рыбак», что также отметил М. Каченовский: «Как в „Твардовском“ создателем выдержан тон мужественно-гайдамацкий, так и здесь (в „Рыбаке“. – Ред.) он склоняется к женскому малороссийскому способу высказывания». В балладе, создавая живые образы и картины, поэт Гулак-Артемовский раскрывает захватывающий сюжет, рисуя не свойственный ему ранее романтический мир.

Баллада «Рыбак» – пересказ баллады И. В. Гете, раннее творчество которого связано с традициями народной поэзии, отмеченной искренностью и непосредственностью чувств. Это и привлекло украинского поэта. Содержание баллады построено на основе народных преданий о русалках с их фантастичностью и таинственностью. Ее романтизм – в исключительности события (девушка-русалка заманивает юношу в подводное царство), в обаянии героини («Аж гульк!.. з води / Дівчинонька пливе. / І косу зчісує, і брівками моргає!.. / Вона й морга, вона й співа…»), в условном пейзаже, что подчеркивает исключительность события во времени и пространстве.

Изменение стиля П. Гулака-Артемовского обусловлено и той дискуссией, которая велась вокруг вопроса о возможностях украинского языка и дальнейших перспективах развития национальной литературы. Писатели дошевченковской эпохи были вынуждены теоретически и практически отстаивать свое право создавать литературу на родном языке. Ситуация осложнялась острыми нападками российской критики на каждую украинскую книгу. Авторами нападок часто оказывались люди, которые не умели читать «ни по-малороссийски, ни по-польски, а понимали и того меньше». Предостерегая себя от незаслуженных критических стрел, П. Гулак-Артемовский опережает их «писульками…», адресованными к рецензентам, издателям, редакторам журналов: он то оправдывается перед воображаемыми оппонентами, то полемизирует с ними, а то и извиняется. М. Каченовский в предисловии к балладе «Рыбак» сообщает читателям о полученном от автора письме, в котором объясняется причина обращения к украинскому языку. «Вспомнив о некоторых особых мотивах, – писал редактор „Вестника Европы“, – которые заставили его передать родным языком балладу Гете…, что между прочим и ради любопытства захотел он попробовать, нельзя ли малороссийским языком передать чувства нежные, благородные, возвышенные, не вынуждая читателя или слушателя смеяться, как от „Энеиды“ Котляревского и от других написанных… стихов? Указывая далее на некоторые песни малороссийские, на песни нежнейшие и трогательнейшие, он с благородной неуверенностью в успехе издает балладу свою как простую попытку». Попытка оказалась удачной. Публикация «Рыбака» имела важное значение как первый серьезный отход от бурлеска и первый шаг в романтическом направлении, а следовательно, и доказательство способностей украинского языка не только развлекать и смешить, но и раскрывать внутренний мир человека. П. Кулиш, упрекая новую литературу в «котляревщине», с помощью которой «чуть-чуть не погубили земляки самостоятельно свое новорожденное слово», по достоинству оценил первые усилия П. Гулака-Артемовского.

Вслед за балладами «Твардовский» и «Рыбак» в том же «Вестнике Европы» в 1827 году были напечатаны два стихотворения П. Гулака-Артемовского «К Пархому» – переработки двух од Горация; переработки эти были написаны в течение двух дней, 4–5 ноября 1827 года. Через четыре с лишним года (20–26 февраля 1832 г.) были написаны еще три переработки.

В конце 1830-х гг. объектом для бурлескных переработок П. Гулака-Артемовского становятся произведения древнеримского поэта Горация, которые своими идеями были созвучны взглядам украинского поэта. Некоторый интерес к Горацию у Гулака проявился еще в 1819 г. Журнал «Украинский вестник» за этот год напечатал его произведение в прозе «Кое-что о Гараське», представляющее собой примечание к басне «Тюхтий и Чванько».

Появление двух переводов Гулака-Артемовского из Мицкевича и Гете стало для украинской литературы весьма значительным фактом. Эти переводы открыли и показали путь дальнейшего плодотворного развития украинской поэзии; они стали примером и образцом для поэтических попыток украинских романтиков. Вслед за двумя балладами Гулака-Артемовского появляются, частично на страницах того же «Вестника Европы», аналогичные перепевы Л. Боровиковского, А. Шпигоцкого, распространяются рукописи малоизвестных или совсем неизвестных подражателей вроде П. Науменко, М. Шрамченко и других. Молодые украинские поэты смотрят на П. Гулака-Артемовского как на своего учителя, основателя нового направления в украинской литературе, как на строгого и справедливого судью своих поэтических попыток.

Однако сам Гулак-Артемовский не удержался на достигнутых рубежах и очень быстро разочаровался в тех возможностях украинского поэтического языка, которые сам недавно доказывал в письме к редактору «Вестника Европы». Об этом разочаровании не раз вспоминал Г. Ф. Квитка. Еще 2 июня 1834 года в письме к М. П. Погодину он сообщал, что его «„Малороссийские повести“ написаны в разрешение спора, что на нашем наречии нельзя написать ничего серьезного, нежного, а только лишь грубое, ругательное, кощунское».

Через несколько лет, 15 марта 1839 года, почти теми же словами он рассказал об этом и П. А. Плетневу: «По случаю был у меня спор с писателем на малороссийском наречии. Я его просил написать что-то серьезное, трогательное. Он мне доказывал, что язык неудобен и вовсе ни на что не способен. Зная его удобство, я написал „Марусю“ и доказал, что от малороссийского языка можно растрогаться». И наконец, еще позже снова о том же: «Чтобы доказать одному неверующему, что на малороссийском языке можно писать нежно, трогательно, я написал „Марусю“». То, что во всех этих случаях речь шла именно о П. Гулаке-Артемовском, объяснила вдова Квитки, Анна Григорьевна, когда вскоре после смерти мужа на вопрос И. Срезневского «Как он дошел до того, что начал писать на малороссийском наречии?» – ответила: «Артемовский говорил, что малороссийский язык груб, тогда Григорий Федорович написал „Марусю“».

Во всех описанных случаях спор профессоров Г. Квитки и П. Гулака-Артемовского не относится к какой-то определенной дате. Но, очевидно, эти дни следует отнести к 1831 году и связать с выходом гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки»; появление этого сборника, его огромный успех у читателей, обострение в связи с ним интереса к украинской тематике – все это актуализировало проблему творческих возможностей украинского литературного языка.

Для самого П. Гулака-Артемовского спор с Г. Квиткой означал недовольство своими балладными попытками, – это недовольство побудило его вскоре обратиться к переводам Горация.

В 1850 году И. Срезневский задумал издание сборника, в который должны были войти и украинские произведения П. Гулака-Артемовского, но это издание так и не осуществилось.

В 1860–1861 гг. П. Гулак-Артемовский передал П. Кулишу собственноручно переписанную тетрадь «малороссийских небылиц». Часть произведений из этой тетради вышли в свет в «Основе», но не в оригинальном своем виде, а после редакторской правки П. Кулиша. В обоих случаях П. Гулак-Артемовский быстро откликнулся на приглашение, несмотря на то, что, как он писал, «наинеприятнейший труд – собрать и переписать», а также несмотря на опасения: «Пройдут ли они благополучно горнило цензуры». Посылая И. Срезневскому и П. Кулишу свои «басни», П. Гулак-Артемовский делал, собственно, то же самое, что и многократно перед тем, даря свои стихи различным Лонгиновым, Вагнерам, Засядькам и прочим.

Очень редко поэт обращался к темам, не связанным непосредственно с кругом его знакомых, и тогда из-под его пера выходили произведения более широкого литературного интереса: «К Любке» (позднее – в 1856 г. – попытка переработки оды Горация), «Упадок века» (перепев лермонтовской «Думы»), переводы псалмов и т. д. Но в этих произведениях уже не было огня поэтических исканий, увлеченного экспериментаторства, того стремления к новому, что отмечало ранние стихотворные попытки Гулака-Артемовского. И очень мало было таких стихов, которые бы выходили за пределы интересов относительно узкого круга ближайшего окружения поэта.

В 1908 году В. Доманицкий писал, что «собственно украинская карьера Гулака-Артемовского закончилась еще на студенческой скамье, когда он случайно (в чем потом, видимо, горько раскаивался) согрешил „Паном и Собакой“… Позже, став профессором и отчаянным карьеристом, П. Гулак-Артемовский истратил свой талант на компоновку по-украински истинно патриотических од, панегириков господам, от которых зависело еще какой-нибудь орден получить, и на жалобы, почему же не прилетает та самая „белая ворона“… Не с таких людей нужно нам брать пример и вдохновляться к работе на украинской ниве».

Конечно, П. Гулак-Артемовский не мог похвастаться гражданскими доблестями, как, впрочем, не могли ими похвастаться и многие другие украинские писатели того времени, за исключением, может быть, самого Т. Шевченко. Но, во-первых, круг поэтических интересов П. Гулака-Артемовского вовсе не исчерпывался упомянутыми Доманицким «одами» и «панегириками»: рядом с ними, наряду с произведениями позднего периода, которые названы выше, можно вспомнить и ряд его лирических медитаций, в которых четко выражено восхищение родной Украиной.

Одним из последних известных нам стихотворений Гулака-Артемовского является его послание к И. Сливицкому и П. Кулишу («Казацкая мать»), написанное в связи с выходом «Основы».

В 1840-1850-х гг. творчество П. Гулака приобретает ярко выраженное консервативное направление. Он выступает сторонником монархизма, проповедует смирение, говорит о необходимости искупить грехи перед царем и Богом. Характерными в этом отношении являются также и переводы псалмов. В то же время в отдельных произведениях – «Прошение к Григорию Квитке» и в послесловии к нему «Кое-что о Гараське» – встречается критика попыток шаржирования русского языка.

Большое количество стихов П. Гулак-Артемовский написал по случаю различных конкретных общественных событий. В 1853 году он пишет стихотворения, откликаясь на современные темы: «На победы русских над турками», «Совет султану на его пожелание перенести свой двор, флаг и рубаху Магометову в Адрианополь» и др., в которых он высмеивает турок, превозносит царизм и военную доблесть русских войск. В юмористическом насмешливом духе написано и «воззвание к Франции по случаю ее союза с Англией в 1853 г. против России по восточному вопросу».

Последний цикл стихотворений П. Гулака-Артемовского посвящен семейно-бытовым событиям, личным чувствам и переживаниям. Поэт выражает любовь своим детям («В Полтаву, моей милой Полинушке» – 1855 г., «К Любке» – 1856 г., «Сыну моему» – 1857 г.), жене («Моей жене» – 1836 г.), обращается к друзьям и знакомым по разным поводам. В цикле личных стихотворений Гулак-Артемовский пытается использовать народную поэзию, ее стилистику.

Последние пять лет жизни Гулак-Артемовский ничего не писал, а то, что написал в 1830-1850-х гг., было напечатано уже после его смерти.

В историю новой украинской литературы начала XIX века П. Гулак-Артемовский вошел прежде всего как новатор-баснописец, который в лучших своих произведениях продолжал реалистические традиции И. Котляревского. Используя сокровища украинского фольклора, его юмор, методы, народную разговорную речь, поэт создал и развил жанр басни и присказки, сделал первую попытку романтической баллады. Ранние произведения П. Гулака-Артемовского свидетельствуют о попытке поэта реалистично изобразить жизнь. Вслед за И. Котляревским П. Гулак-Артемовский в своих произведениях обогащает народный живой язык новыми поэтическими формами, синонимами, пословицами, эпитетами, сравнениями и т. д.

Петр Гулак-Артемовский был инициатором создания первых образцов прозы на украинском языке, его начинания в эпистолярно-прозаическом жанре, такие как обращения, послания, объяснения, были едва ли не первыми подобными попытками в украинской литературе.

При жизни писателя ни одно его собрание сочинений издано не было. Поэтическую практику сам П. Гулак-Артемовский считал делом не очень важным и поэтому не придавал ей большого значения. Почти все его произведения печатались в журналах «Украинский вестник» и «Вестник Европы». Первую попытку собрать значительную часть наследия поэта сделал П. Кулиш, напечатав и объяснив в «Основе» (1861 г., кн. III) двенадцать стихов. В 1877 году была предпринята попытка уже отдельного издания – сборника стихов. Таким изданием стал «Кобзарь П. П. Артемовского-Гулака» с предисловием Ф. Пискунова. Литературное наследие П. Гулака-Артемовского увидело свет только в ХХ веке – из печати вышло три полных издания сочинений поэта, в которых были собраны все его произведения – как известные, так и малоизвестные.

Глава двенадцатая

В отставке. Семья

В 1849 году Гулак-Артемовский выходит в отставку, при этом продолжая служить инспектором институтов благородных девиц. Несмотря на избрание почетным членом университета, увольнение он переживал очень болезненно, надеясь все же вернуться. Писал: «Была работа – была и охота, было дело – и делать хотелось, а теперь лежим, едим, спим, встаем и снова лежим. Облачно ли, ясно – нам и так прекрасно. А надо хлеба? Упадет с неба. А в небе не станет – жена достанет».

Он все больше «одомашнивается», погружается в быт, проводя время в кругу своего большого семейства и продолжая следить с большим интересом за современными политическими событиями. Даже накануне смерти он читал наизусть целые пассажи из любимой им «Энеиды» Вергилия (А. Рославский-Петровский).

Творческая инертность Гулака-Артемовского была обусловлена и общественно-политическим положением Приднепровской Украины. После разгрома Кирилло-Мефодиевского общества литературная жизнь почти замерла. За несколько лет не было опубликовано ни единой строчки на украинском языке. Только Крымская война (1853–1856 гг.) и поражения русской армии навели местную русскую администрацию на мысль о насущной необходимости поднять патриотический дух населения. Припомнили старые казацкие традиции борьбы с турками; начали публиковать фольклорные романтические произведения, если в них было хоть одно упоминание о борьбе с турками. П. Гулак-Артемовский откликнулся на это событие стихами: «На победы русских над турками…», «На разбитие… турецкого корпуса…», «Совет султану…». Объективную оценку этим произведениям дал Драгоманов: «Гулак-Артемовский, а за ним и другие пошли писать „Сидит Абдул, губы надул“ и т. д. Эти стихи имеют небольшую литературную, а моральную цену еще меньшую; но в свое время они послужили пробуждению украинской идеи, как и формирование „погонцов“ и „казаков малороссийских“. Наивная провинциальная публика и школьники помещали их в рукописные тетрадки рядом с поэмами Шевченко – и все-таки они являли собой образчик того, что украинским словом можно говорить и о современных делах, которые тогда были у всех в мыслях. Это был первый, хотя и весьма несовершенный образчик практической украинской литературы… Лед, который покрывал украинское слово и казацкие традиции, тронулся: после „Абдула“ вынырнули „Записки о Южной Руси“… „Черная рада“… „Проповеди“ Гречулевича…».

В последние годы жизни Гулак-Артемовский почти ничего не пишет. Исключение составляют разве что посвящения своим детям («В Полтаву моей милой Полинушке», «Песня кормилицы Сонички», «Сыну моему»), супруге и друзьям («Приглашение на вечер с танцами», «Моей жене (на вечер с танцами у нас 21 января 1856)», «На смерть Н. А. Купчинова», «К Варке»). Записываются они преимущественно в письмах.

Был он человеком старосветским, даже во времена ректорства жил в простом деревянном одноэтажном доме, который стоял на улице, выходящей в поля. В Харькове о нем как о семьянине ходили легенды, так как судьба детей для него всегда была на первом плане.

Петр Гулак-Артемовский был женат дважды, от второй жены, Елизаветы Федоровны Панютиной, имел «чуть ли не около 10» детей (по другой версии – 14), которые отличались необычными именами: Эпильдафор, Изумруд, Клеопатра, Неонила, Аполлинария…

Источники сохранили нам и тот факт, что после родов его жена Елизавета Федоровна, похоже, пережила глубокую послеродовую депрессию, даже потеряла память (временная амнезия). В письмах к Н. Н. Лонгинову Петр Гулак-Артемовский пишет об ужасном горе, которое постигло его жену и всю семью: «Ужаснейшее несчастие сразило меня и совершенно почти уничтожило: обожаемая моя жена поражена страшным помешательством рассудка, происшедшим от испуга после родов. Все усилия врачей восстановить рассудок страдалицы – тщетны. Дети мои, и в том числе новорожденная, скитаются по чужим домам, и я едва перевожу дыхание». Об этом же горе чуть позже Г. Ф. Квитка так писал М. П. Погодину: «Петра Петровича постигло величайшее несчастие. Его молодая, прекрасная, добрая жена после первых родов вскоре после святой была испугана, отчего потеряла рассудок в точном смысле сего слова…» Но впоследствии выздоровела, пережила своего мужа, и бывало так, что сам Петр Петрович забывал свои старые стихи, а она их помнила.

А еще исследователи называют среди детей дочерей Сонечку и Полинушку, сына Клеоника. Как-то Петр Гулак-Артемовский подарил сыну-студенту Клеонику портфель. К подарку сделал стихотворную приписку: «Когда-то, во времена Богдана Хмеля, писалось и без портфеля. А теперь вся сила в портфелях, зато пишут – как с похмелья!» Правда, Клеоник Петрович Гулак-Артемовский так и не пристал к писательской братии, он стал талантливым скрипачом-виртуозом. Известно, что Клеоник выехал в Петербург вместе со своим двоюродным братом Семеном Гулаком-Артемовским, который будет учиться у Анри Вьетана (1820–1881), известного бельгийского скрипача, педагога, солиста оркестра императорских театров в Санкт-Петербурге), а впоследствии станет выдающимся певцом, композитором, автором первой украинской оперы «Запорожец за Дунаем». Сам Клеоник прославится как композитор и скрипач-виртуоз. В 1903 году в газетах был размещен некролог, посвященный Клеонику Петровичу Артемовскому-Гулаку. Он был председателем съезда мировых судей в г. Кишиневе. Оказывается, К. П. Гулак-Артемовский тоже учился у Анри Вьетана, сам сочинял музыкальные произведения и участвовал в создании оперы «Запорожец за Дунаем». Все свое состояние Клеоник Петрович завещал использовать на благотворительные дела: разделить между различными учебными заведениями (не обойдя вниманием и Харьковский университет), учредить стипендии детям бедных чиновников, а также выделить 10 000 руб. для Кишиневского музыкального общества.

В начале 1890-х гг. известный в то время композитор Николай Лысенко инициирует организацию платного хора, с которым можно было бы выезжать на длительные гастроли по Украине. Старостой этого хора некоторое время был Яков Гулак-Артемовский. «Концертов за время с 1890-го по 1906 год включительно, насколько я могу вспомнить, произошло от 50 до 60, и вечеров также до 50, – вспоминает Яков Петрович, – причем концертов пять прошло под эгидой фирмы музыкального общества „Боян“, которое в 1908 году прекратило свое существование из-за нехватки средств».

Яков Гулак-Артемовский родился уже после смерти Кобзаря – в ноябре 1861 года – на Богуславщине. О его судьбе известны лишь скупые сведения. Знаем, что, окончив духовную семинарию, он в течение недолгого времени был священником, позже переехал в Петербург, где организовал украинский хор из числа солдат и чиновников.

Музыкальная деятельность Якова была замечена Николаем Лысенко, и он предложил одаренному юноше поступить в Киевское музыкальное училище. Учась там, Яков зарабатывал на кусок хлеба работой делопроизводителя в управлении Юго-Западной железной дороги. В Киеве арендовал большие квартиры, не для себя, конечно, а для проведения репетиций хора Лысенко. Организуя прогрессивную интеллигенцию, он проводил в Киеве знаменитые украинские вечерницы.

В 1886 году Яков Петрович впервые посетил могилу Тараса Шевченко на Чернечей горе. После смерти смотрителя Кобзаревой могилы в 1901 году Яков переехал в Канев и занял эту должность.

Яков Петрович приложил массу усилий для благоустройства территории Чернечей горы – ведь кому-то нужно же было заниматься и таким прозаичным, но крайне необходимым делом. Особенно мешала вода, размывающая гору, и оползни. Яков Гулак-Артемовский обращается к Каневской думе с заявлением о необходимости навести порядок в захоронении Кобзаря, убежденно доказывая важность этого памятника для Украины. Именно Якову Петровичу принадлежит идея завести Книгу для приезжающих поклониться на могилу Тараса Шевченко.

Эльпидафор Петрович Гулак-Артемовский был титулярным советником в Киеве, почетным гражданином нашей столицы. Похоронен он на Аскольдовой могиле.

Потомки по линии Петра Петровича Гулака-Артемовского живут не только на Черкасщине, но и во Франции, Киеве, Львове, Одессе.

К смерти Петр Петрович относился философски:

Людей питай, свій розум май!

Як не мудруй, – а вмерти треба!

И добавлял:

«Як умру – я вам дулю покажу».

Когда же это произошло, жена написала на оборотной стороне фотографии: «Умер тихо 1 (13 по ст. ст.) октября 1865 года во время утреннего богослужения в церкви Покрова Пресвятой Богородицы, особенно любя это праздник».

Похоронен Петр Гулак-Артемовский в Харькове. На месте бывшего кладбища теперь находится городской парк, но могила осталась. Уцелела и надмогильная плита, на которой написано: «Памяти действительного статского советника П. П. Артемовского-Гулака. Скончался 1-го октября 1865 года. Преданная жена».

После смерти П. Гулака-Артемовского его жена Елизавета Федоровна переехала в Финляндию, купила на берегу моря небольшой дом, в котором доживала свой век, там она и умерла. Остались некоторые воспоминания, записанные со слов самой Елизаветы Федоровны. Так она вспоминала, что после смерти Петра Петровича к ней заехал хороший знакомый покойного Алексей Стороженко и, осмотрев его бумаги, с разрешения вдовы забрал некоторые рукописи, возможно, лучшие и самые ценные.

Использованная литература

Айзеншток І. Гулак-Артемовський П. // П. Гулак-Артемовський. Твори. – К., 1964.

Антологія української поезії. В 4 т. – К.: Держ. вид-во худож. літ-ри, 1957.

Борзенко О. Сентиментальна «провінція»: Нова українська література на етапі становлення. – Харків, 2006.

Грушевський М. Історія української літератури. – К.: Либідь, 1993.

Гулак-Артемовський П. Поезії. – К., 1989.

Деркач Б. П. Гулак-Артемовський // П. Гулак-Артемовський. Поезії. – К., 1989.

Енциклопедія «Черкащина» / упор. В. Жадько. – К., 2010.

Жадько В. Український некрополь. – К., 2005.

Задорожня Л. Є. Гребінка. Літературна постать. – К., 2000.

Зубков С. Євген Гребінка. Життя і творчість. – К., 1962.

Історія української культури. – Т. 4, кн. 2. – К.: Наук. думка, 2003.

Історія української літератури ХІХ ст.: в двох кн. – Кн. 1. – К.: Либідь, 2005.

Історія української літератури, кінець ХІХ – початок ХХ ст. (в двох кн.). – Кн. 2. – К.: Либідь, 2006.

Куліш П. Приказки Гребінки (От іздателя) // П. Куліш. Твори: у 2 т. – Т. 2. – К., 1989.

Литвин В. Історія України. – К.: Наук. думка, 2006.

Мариновський Ю. Гулаки на Правобережжі Дніпра: родовід і власність правобережних Гулаків з Артема: матеріали до біографії. Ч. 1. / Ю. Мариновський. – Черкаси: Вертикаль, 2014.

Осипенко О. Дивосвіт С. Гулака-Артемовського / О. Осипенко. – Черкаси: ІнтролігаТОР, 2013.

Федченко П. Петро Гулак-Артемовський. Євген Гребінка // П. Гулак-Артемовський, Є. Гребінка. Поетичні твори, повісті та оповідання. – К., 1984.

Хропко П. Становлення нової української літератури. – К., 1988.

Чос В. Городище: велика історія маленького міста – Черкаси: Вид-во Ю. Чабаненко, 2011.

Content

Игорь Анатольевич Коляда, Юлия Игоревна Коляда, Александр Юрьевич Кириенко, Евгений Викторович Биба
Петр Гулак-Артемовский

Глава первая Славный казацко-шляхетский род

Глава вторая Городещина – малая родина Гулаков-Артемовских

Глава третья Городищенская Гулаковщина – родовое гнездо

Глава четвертая Детство. Юность. Бурса. Академия

Глава пятая Первая любовь

Глава шестая Учитель

Глава седьмая Студент университета

Глава восьмая Профессор. Ректор

Глава девятая Инспектор

Глава десятая В кругу харьковских романтиков

Глава одиннадцатая Первый украинский баснописец

Глава двенадцатая В отставке. Семья

Использованная литература