Розалин Майлз

Кто готовил Тайную вечерю? Женская история мира

Rosalind Miles

Who Cooked the Last Supper: The Women’s History of the World

Copyright © 1988 by Rosalind Miles

© 1988 by Rosalind Miles

© Холмогорова Н.Л., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Отзывы с обложки

Одна из лучших книг об истории женщин… подробная, остроумная, гармоничная и непреклонная.

Антония Сьюзен Байетт

Мужчины главенствуют в истории, поскольку мужчины пишут историю. В ней было много героев, но мало героинь. Перед вами книга, которая опровергает «ориентацию истории на фаллос» и дает право голоса настоящей истории мира – а она, всегда и неизменно, должна говорить о вкладе миллионов женщин, которым так и не воспели хвалу. Такой истории вы никогда не учили – но должны были бы учить!

Без политики и без полемики эта блестящая и остроумная книга опрокидывает вверх дном века предрассудков и возвращает женщинам положенное им по праву место в центре культуры, революций, империй, войны и мира. А истинным украшением книги стали истории о женщинах, придавших облик нашей цивилизации, – и благодаря им «Кто готовил Тайную вечерю?» переопределит наши представления об исторической реальности.

Поскольку Майлз оглядывается на историю в гневе, наше счастье, что она обладает прекрасным чувством юмора… Ее книга написана, чтобы облегчить боль от настоящей несправедливости – от игнорирования женских ролей в истории.

Антония Фрейзер

Розалин Майлз, доктор философии – автор многих романов и эссе, лектор и участница радиопрограмм, достигшая известности у читателей и признания у критиков. Она училась в Оксфорде и университетах Лестера и Бирмингема, а в Университете Ковентри основала «Центр исследований, посвященных женщинам». Ее романы, в том числе «Гиневра: королева страны лета» и «Рыцарь священного озера», стали международными бестселлерами. Свое время она проводит в Англии и Калифорнии. Адрес ее сайта: www.rosalind.net.

Похвала книге

Величайшая история, которую еще никто не рассказывал… это история о любви, о жизни и обо всем на свете.

The Times of London

Самое потрясающее в этой потрясающей книге – то, что никто не написал ее прежде… Поразительно ясная и при этом остроумная.

Booklist

Остроумная и очаровательная… великолепный пример восстановления постыдного дисбаланса.

Newsday

У женщин есть история, и эта история чудесна. И если мы осознаем ее богатство и ее масштаб, превзойти который просто невозможно, мы восстановим свое прошлое и уверенно и вдохновенно двинемся дальше, в лучшее будущее.

Cosmopolitan

Розалин Майлз, с ее язвительной, хлесткой сатирой, освещает извечные образы нашей истории – и наблюдает за тем, как они начинают рушиться.

New Society

Всем женщинам мира,

у которых до сих пор не было истории

Женщина творит историю; женщина и есть история.

Мэри Риттер Берд

Введение

Кто готовил Тайную Вечерю? Будь это мужчина – неужто его не прославили бы во святых, и знаменитые повара не считали бы его своим небесным покровителем?

Вопросы вроде этого не давали мне покоя с первых школьных дней, когда казалось, что история – как и все остальное на свете – принадлежит мужчинам. На любой картинке из учебника для начальной школы, изображающей «начало истории», гордо шагает в будущее первобытный мужчина – один, без всяких спутниц. Мужчина-Охотник перешел к поеданию мяса и тем увеличил размер нашего мозга; Мужчина-Мастер изготовил первые наконечники для стрел; Мужчина-Художник, впервые расписав стены пещеры, изобрел искусство. Складывалось впечатление, что этот мужчина взбирался по древу эволюции в одиночку. Ни слова о том, что хоть какое-то отношение к этому имели и женщины.

Неспешно проходили века и тысячелетия, а женщины почти не появлялись на горизонте. В пестрой исторической череде войн, королей и пап женщины всплывали на поверхность лишь за отсутствием мужчин. Жанна д’Арк возглавила французов, потому что подходящих мужчин на эту роль не нашлось. Елизавета I правила Англией, потому что закончились мужчины-наследники престола. Более поздние героини – Флоренс Найтингейл или Сьюзан Браунелл Энтони – старались держаться подальше от мира мужчин; еще одно необходимое условие для женщины, чтобы войти в историю. Однако их мужественное и суровое одиночество, как и мученичество Жанны, и девственность Елизаветы, было не слишком привлекательно для моего юного ума.

И как же их мало – женщин, попавших в учебники истории! А где все остальные? Я не могла об этом не думать. И в конце концов написала «Кто готовил Тайную Вечерю?» – чтобы ответить на этот вопрос хотя бы самой себе. Исходной точкой для меня стало бескомпромиссное определение Гиббона, великого летописца Римской империи: «Что такое история? Немногим более, чем летопись преступлений, глупостей и несчастий мужчин». Искушение было непреодолимо. «Наконец-то, – смело провозгласила я, – рука, качающая колыбель, взялась за перо, чтобы исправить эту ошибку! Ведь в истории были и женщины!»

В этом утверждении, предварившем первое издание моей книги, звучало куда больше уверенности, чем ощущала я на самом деле. Я ведь понятия не имела, как будет встречен мой труд. Но, как оказалось, не я одна размышляла над отсутствием женщин в учебниках истории. Отклик на книгу превзошел все мои ожидания. После своего первого появления под названием «Мировая история женщин» (The Women’s History of the World) моя книга выдержала еще множество изданий. Ее перевели на многие иностранные языки, а в прошлом году она впервые вышла в Китае. Разноязычные цитаты из нее украшают интернет; по ней проводятся конференции, снимаются телесериалы, а недавно даже был поставлен моноспектакль.

И на личном уровне реакция на «Мировую историю» была потрясающей. Моя книга тронула сердца и умы по всему земному шару. В Европе и в Америке женщины подходили ко мне, чтобы – иногда со слезами – за нее поблагодарить. Многие писали мне или являлись лично, чтобы сказать простые слова: «Эта книга изменила мою жизнь». Одна бабушка восьмидесяти с лишним лет написала, что купила по экземпляру книги для всех своих дочерей и внучек: «Для меня уже слишком поздно, для них – еще нет». Женщина-психотерапевт из Бельгии рассказала, как одна из ее клиенток вошла в кабинет, сжимая в руках мою книгу, раскрытую на посвящении: «Всем женщинам мира, у которых до сих пор не было истории». «Это обо мне! – воскликнула она. – Это моя история!» А вот, быть может, самый дорогой дар: молодая женщина из Юго-Западного Университета в Джорджтауне, штат Техас, прислала мне прекрасное хрустальное ожерелье и такие же серьги, принадлежавшие ее покойной матери, и с ними письмо, которое я бережно храню и по сей день. Вот что она писала: «[Читая вашу книгу], я впервые смогла понять, какое место занимает мой личный опыт в мировой истории женщин. Отныне это стало сутью моей жизни – и никогда прежде я не ощущала, что моя жизнь так наполнена смыслом. Пожалуйста, носите эти украшения и вспоминайте обо всех в Техасе, чья жизнь преобразилась благодаря вам».

На это я хотела бы ответить: эта честь принадлежит не мне, а тем женщинам, чьи истории я вывела на свет. Первый издатель этой книги и ее истинный отец, Роджер Хафтон, назвал ее «величайшей историей, никогда не рассказанной». Правда в том, что на протяжении всех эпох существования человечества женщины играли активную и важную роль – и если мы не понимаем этого, то обрекаем себя на гибель. Жизненная сила, отвага и мощь открытых мною героинь изо дня в день вдохновляли и меня, помогая не пасть духом при изучении бесконечных летописей угнетения и преступлений против женщин. Ибо я понимала: просто чествовать «знаменитых женщин в истории» недостаточно. Истинная история женщин должна включать в себя все, что происходило с женщинами, а через них – с мужчинами, с детьми и со всем миром.

В этом переиздании, выходящем под новым интригующим названием и в пересмотренном формате, читатели впервые увидят текст во всей его полноте. В предыдущих изданиях редакторы приглаживали язык и убирали юмор: мол, предмет книги слишком серьезен, чтобы над ним шутить. Но мне думается, говоря на столь серьезную тему, не шутить просто невозможно; да и история не будет верна жизни, если в ней не найдется места смешному. Я очень рада снова видеть текст именно таким, как его написала. Это переиздание книги в ее изначальном виде греет мне душу, доказывая, что интерес к моей теме не угас. Напротив: все больше людей по всему миру стремятся как можно больше узнать о затерянной Атлантиде женщин в истории, о забытой летописи множества жизней.

Зачем нужна история женщин?

Однако меня могут спросить: зачем вообще писать отдельную историю женщин? Ведь мужчины и женщины всегда были вместе, разделяли все радости и беды. Да, общее убеждение состоит в том, что перед тяготами истории оба пола были равны. Но подумайте вот о чем: как бы ни был угнетен средневековый крестьянин, у него всегда оставалось право бить свою жену. Черный раб весь день работал на белого господина – но не был обязан ублажать его по ночам. Та же печальная тенденция сохраняется по сей день: любые беды наносят женщинам двойной удар, любые испытания взваливают на них двойную ношу. Это хорошо видно по искалеченным войной судьбам женщин в Восточной Европе. Их мужчины сражались и умирали; но поголовные систематические изнасилования – часто сопровождавшиеся пытками и убийствами не менее жестокими, чем те, что терпели мужчины – выпадали лишь на долю женщин. Именно из таких прозрений вырастает история женщин; и само осознание этого различия возникло совсем недавно. Лишь в наше время историки начали рассматривать исторический опыт мужчин и женщин по отдельности – и осознавать, что большую часть нашего прошлого интересы женщин были противоположны интересам мужчин. Противостояли интересам женщин и сами мужчины: очень неохотно они распространяли на женщин те права и свободы, на которые претендовали сами. В результате все исторические достижения выглядят «чисто мужскими». Но когда исторические исследования принимают в расчет лишь половину человечества, история отрывается от реальности. Мужчины господствуют в истории, поскольку историю пишут; и их рассказы об активных, отважных, умных или воинственных женщинах постоянно тяготеют к сентиментальности, мифологизации или к попыткам втиснуть женские образы в прокрустово ложе некоей «нормы». В результате многие так называемые исторические факты оказываются попросту лживы. Например, Жанну д’Арк сожгли не за ересь, а за то, что она носила мужскую одежду – как казнили за это и других женщин, вплоть до XVIII века. Флоренс Найтингейл прозвали не «леди со светильником», а «леди с молотком» – но военный корреспондент «Таймс» решил, что это звучит чересчур грубо. И прозвище свое она получила не потому, что ночами обходила палаты с самодельным фонарем, а за то, что, когда командир отказался выдать ей необходимые медикаменты, взяла молоток и своими руками разнесла запертую дверь склада.

История женщин необходима еще и потому, что слишком часто заслуги женщин откровенно отрицают в бесконечных попытках утвердить «естественное» превосходство мужчин. Кто в наше время помнит, что Круглый стол принадлежал не Артуру, а Гиневре? Кто знает о поколениях воинственных правительниц Индии и Аравии, благодаря которым эти страны обрели свой нынешний облик? И такие искажения уродуют не только далекое туманное прошлое. В наш век двух мировых войн кто слышал о женских батальонах? Кто знает, какую роль сыграли женщины в открытии квазаров и ДНК? А как насчет женской космической программы НАСА в славную эпоху высадки на Луне – программы, прикрытой внезапно, тишком, без объяснений, хотя результаты женщин были по меньшей мере не хуже, чем у мужчин?

О центральной роли женщин в истории человечества важно напоминать еще и для того, чтобы противостоять по-прежнему распространенному ощущению: мол, дискриминация женщин – это «нормально». В январе 2000 года журнал «Тайм» объявил двумя из трех «Людей столетия», прославившихся мудростью, лидерскими качествами и ценностью для человечества, Ганди и Черчилля. Из биографий обоих «великих» точно известно, что Ганди жестоко обходился с женщинами, а Черчилль всю жизнь был пламенным антифеминистом; но никто не считает, что это ставит под вопрос их величие. Поставьте на место женщин – чернокожих, а на место антифеминиста – расиста, и любой сочтет, что этим людям не место в пантеоне героев человечества! Сейчас, на заре нового тысячелетия, мы переоцениваем многие прежние представления об истории: эта переоценка идет и на страницах журналов, и в толстых исторических томах. Но самое большее, чего по-прежнему удостаиваются женщины – снисходительного кивка. Как видно, нам еще предстоит отвоевать свое место в истории.

Кроме того, я чувствую, что история женщин поможет закрыть многие фактические пробелы и осветить скрытые движущие силы истории. Возможно, ответит она и на величайшую загадку нашего времени: почему вообще женщины заняли подчиненное положение? Иные говорят, что разделение полов обусловлено «самой природой»: мы разные – вот, мол, и весь ответ. Другие рассматривают отделение мужского от женского с точки зрения социобиологии, видя в этом первый пример разделения человечества – до племенного, до расового, до всякого другого. На протяжении столетий и мужчины, и женщины принимали как должное, что оба пола действуют «в разных сферах»: таково, мол, их предназначение – и природное, и установленное на небесах. Этот половой апартеид, юридически, религиозно, социально и культурно настаивающий на второстепенной роли женщины, узаконивал и охранял ее «неполноценность» – хоть при этом нередко славил женственность и превозносил «прекрасных дам».

Нам говорят: Мать-Природа возложила на женщин основной труд по рождению и выращиванию детей, поэтому женщинам приходится подчиняться мужчинам, чтобы получать от них обеспечение и защиту для себя и своего потомства. Но исторические данные ясно показывают: в «первобытных» обществах у женщин больше шансов на равенство, чем в более «цивилизованных». Быть может, женщину необходимо поставить в центр истории, чтобы разрешить этот центральный парадокс нашей эпохи: почему в древние времена женщины были свободнее, чем сейчас? Доисторические женщины охотились наравне с мужчинами, свободно бегали по лесам, бродили где хотели и сами выбирали партнеров себе по вкусу. Изготовляли орудия и посуду, расписывали стены пещер, выращивали растения, ткали, пели и танцевали. Без еды, добытой женщинами, племени было не выжить. И над этими женщинами не стояли мужчины, не командовали, не указывали им, что делать. А в «цивилизованных» обществах мужское господство проникло во все стороны жизни и со всех сторон осыпает нас религиозными, биологическими, «научными», психологическими и экономическими аргументами против женского равенства. Историки невольно улыбаются, глядя на популярность неодарвинизма, захватившего воображение публики на излете XX столетия. Генетикой нынче оправдывают все, от маниакальной погони за юбками до мужской агрессии; при этом прочно держится миф о том, что женщинам секс почти не нужен (если так, откуда в любом обществе столько ограничений, запретов и наказаний, призванных держать под контролем женскую сексуальность?). В сущности, наивное представление, что мужчина «природой запрограммирован» повсюду разбрасывать свое семя, а женщине, мол, не требуется ничего, кроме защитника – всего лишь новое издание старой сказки о превосходстве мужчин. Традиционные аргументы в пользу мужского господства оказываются удивительно живучи; и в наше время женщинам, якобы «биологически низшим», по-прежнему отказывают в праве человека на полное самоопределение.

Где мы теперь?

И где же мы находимся теперь, после стольких лет самой активной борьбы за права и интересы женщин, какую только знает история? Начиная с 1960-х годов женщины собирают митинги и марши, поднимаются к новым высотам осознанности и исследуют свои внутренние глубины. То личное и социальное брожение, что переживаем мы в эти десятилетия, можно сравнить лишь с продолжительной и болезненной борьбой за избирательные права. Но сейчас мы боремся уже не за какую-либо одну цель. Женщины хотят изменить мир – не меньше! И уже достигли на этом пути больших успехов. В эту поразительную эпоху, короткую и яркую, женщины добились большего, чем за предыдущие тысячелетия. За какие-то сто с небольшим лет отвоевали себе права на образование, на гражданскую эмансипацию, на доступ к «мужским» профессиям, в правительство, в армию, в Церковь. Эта социальная революция принесла женщинам экономическую силу, равные возможности, право голоса, лифчики, право на аборт, тампоны и колготки. Женщины XX века покорили Эверест, вышли в открытый космос, а свои обручальные кольца забросили на Луну. Стали военными летчицами, бизнес-магнатами, судьями верховного суда. Они правят странами и компаниями – и с многомиллионными бюджетами управляются так же ловко, как в былые времена управлялись с младенцами.

Этот взлет свершился в эпоху великих перемен для всего и вся – мужчин, женщин, мира вокруг них. Он резко отличается от достижений предыдущих веков, принадлежавших прежде всего отдельным людям – когда, например, успех первой женщины-врача почти ничем не помогал остальным представительницам ее пола. Но мы выросли в мире, где женская солидарность сильна как никогда – это и определило собой многие прославленные победы нашего времени. Покончив с самыми древними и откровенными несправедливостями в отношении женщин, теперь мы можем направить все силы на борьбу с теми неправедными деяниями, что еще остались. Наконец-то мы видим последовательную попытку искоренить вековую дискриминацию женщин – попытку, в которую как государственные власти, так и общественные организации вкладывают деньги, время и реальную политическую волю. И этот дивный новый мир ставит нас перед некоторыми парадоксами и поднимает любопытные вопросы. В последние сто лет женщины сделали больше гигантских шагов к независимости и полноценной жизни, чем за все предыдущие тысячелетия вместе взятые. Но что сказать в целом об эпохе, в которой две самые знаменитые женщины, Жаклин Кеннеди Онассис и принцесса Диана Уэльская, обрели славу не благодаря своим талантам, а лишь благодаря мужчинам, за которых вышли замуж? В которой Диана, самая популярная женщина в истории человечества, прославилась, воплотив фантазию о Золушке, вышедшей замуж за принца, и вызывала восхищение, демонстрируя свою «уязвимость»? Или, обращаясь к более общим понятиям: почему цветным женщинам по-прежнему так трудно достичь равенства с белыми женщинами, не говоря уж о господствующей расе белых мужчин? А что сказать о женщинах-воротилах секс-индустрии, производящих те же предметы и услуги, которые мы проклинаем, когда этим занимаются мужчины? Или о женщинах в боксе – спорте, который многие считают слишком жестоким и унизительным для гладиаторов-мужчин?

Женщина-боксер на Западе по крайней мере может выбирать. Но для большинства женщин в мире свобода выбора остается воображаемым райским садом, в котором реальны только змеи. В Китае, Индии, Африке, на Ближнем Востоке женщина вынуждена изо дня в день иметь дело с мужчинами, которые глубоко и искренне верят, что женщины – низшие существа и нуждаются в мужском контроле. Верят, потому что так им говорит их Бог. Во всех «великих» мировых религиях – иудаизме, христианстве, исламе, буддизме и конфуцианстве – неполноценность женщины является предметом веры. За тысячи лет некоторым женщинам удавалось преодолеть эту стену, и в наше время многие сообщества отвергают столь откровенно ложные идеи. Однако каждый новый всплеск фундаментализма возрождает и эти древние предрассудки и стремится отнять у женщин все их завоевания.

Современные условия жизни тоже не всегда означают прогресс; порою побежденное зло возрождается в них под новыми масками. Являются новые виды угнетения – как и их предшественники, лишь симптомы фундаментального неравенства, корни которого трудно определить, а выкорчевать еще труднее. Задача истории женщин теперь, как и прежде – возвышать голос против дикостей прошлого, возрождающихся в новом облике. Здесь не получится уйти от парадокса: в то время как для многих и многих жизнь становится лучше, некоторые используют открывшиеся возможности, чтобы делать ее гораздо хуже. Невиданный материально-технический прогресс породил немыслимые извращения и садистические злоупотребления властью – и их жертвами, как всегда, становятся женщины. Приведем пример: он так ужасен, что его одного будет достаточно. В Китае и Индии желание контролировать рост населения вызвало страшные волны массовых убийств девочек, как до рождения, так и сразу после. Пятнадцать лет назад я вместе со многими другими протестовала против пункции плодного пузыря: эта процедура, позволяющая взять на анализ околоплодную жидкость, была разработана для проверки здоровья будущего ребенка, но стала широко использоваться для «выявления» и абортирования нежеланных девочек. Известно, что в 1984–1985 годах в одной только клинике в Бомбее были уничтожены шестнадцать тысяч эмбрионов женского пола. Наступает новое тысячелетие – а в мире открыто и бесстыдно процветает «патриархат сыновей», все то же вечное предпочтение мальчиков девочкам. В других восточных странах, пока женщины борются за независимость и право на образование, мужчины-судьи оправдывают так называемые «убийства чести», утверждая древнее право каждого мужчины убить забеременевшую дочь, жену-изменницу или только заподозренную в измене. В последнее время в Пакистане и некоторых арабских странах это «право» распространилось и на «обесчестившую себя» сестру, мать или мачеху. Миллионы африканских девочек по-прежнему подвергаются уродованию гениталий, а в Кувейте женщины все еще лишены права голосовать. В Саудовской Аравии женщин-нарушительниц правил ждут жестокие мучения, пытки и смерть. В Афганистане кошмарный Талибан развязал кровопролитную войну против всех женщин страны: их лишают работы, пытают и убивают за «нарушения» якобы религиозных законов – более жестоких, чем те, что применяли нацисты к евреям во время Холокоста. Но в таких системах женщины, как и евреи в прошлом, попросту не считаются людьми. По всему незападному миру в последнее время восстанавливаются законы, основанные на убеждении двухтысячелетней давности – что свидетельство в суде одного мужчины стоит свидетельства четырех или более женщин.

И, если женщина ХХ века свободна стать Цзян Цин или Индирой Ганди – так же верно, что за это ее ожидает впечатляющее наказание: остаток жизни в одиночном заключении или пуля в живот. Один из уроков, который преподают нам биографии этих женщин: пора навсегда отказаться от идеи, что «феминизация политики» приведет нас в лучший мир, что женщины-лидеры будут мягче и добрее мужчин. На самом деле неограниченная власть идет рука об руку с потерей здравого смысла и самой отвратительной алчностью. Как говорится, прежде чем судить Имельду Маркос, пройдите хоть милю в одной из ее 2047 пар туфель! Жены тиранов, как модница Имельда или алчная Елена Чаушеску, супруга безжалостного румынского диктатора, даже по стандартам международной клептократии находятся где-то ниже дна. А тем временем у большинства женщин мира есть возможность приобрести кока-колу, сигареты и порнофильмы – но нет доступа к чистой воде, средствам контрацепции и лекарствам для детей.

Все это показывает: тем, кто изучает историю женщин, следует уделять больше внимания женщинам из иных миров, тем, на фоне проблем которых – насильственных и ранних браков, принуждения к деторождению, постоянного насилия, ранних смертей – наши западные несправедливости и обиды выглядят сущими пустяками. Однако чем более развивается и глобализируется общество, тем больше ограничений встречают в нем женщины, тем более изощренными становятся механизмы мужского контроля: отрезвляющая мысль для тех из нас, кто живет в «цивилизованных» обществах Запада! Ведь даже на Западе, считающем себя лидером земного шара, женщины живут в мире, где в политике, юриспруденции, бизнесе, производстве и во власти по-прежнему господствуют мужчины. Женские права еще не воспринимаются на равных с «правами человека» – теми, что формально принадлежат всем, а на деле мужчины стараются распространить их лишь на себя. И самое важное, что мужчины по-прежнему – будь то через масс-медиа или через диктат корпораций, определяющий, что нам носить, есть, читать, во что верить и что думать – контролируют основное и важнейшее право всякого человека: право самому себя определять.

Но женщины никогда не отступали перед испытаниями. Пусть вековые социальные, юридические, политические и религиозные системы унижали нас на протяжении всей истории; пусть на каждую кровью и потом завоеванную победу приходится десять отчаянных попыток повернуть время вспять – женщины не сдаются. Мы – не низшие существа, никогда такими не были, никогда себя такими не считали. Везде, где старое угнетение, пусть и под какой-нибудь новой, неожиданной личиной, становится нестерпимо, ему отвечает новая революция; и поколение за поколением женщин заново открывает свою силу, солидарность, свою политическую историю. Это нелегко, даже в наше время. На протяжении последнего столетия в мире, охваченном мужским соперничеством и мужской жаждой войн, женщинам снова и снова затыкали рот, не позволяли работать, отправляли по домам, изолировали друг от друга и от общественной деятельности. Только по этой причине женщинам не удалось создать или укрепить такую же последовательную, активную, всеми признанную и прогрессивную традицию общественного и политического действия, какие представляют собой профсоюзы или политические партии у мужчин. При каждой новой революции женщинам приходится все открывать и изобретать заново. Так было до сего дня.

Но теперь мы наконец сумели переломить ситуацию. Нынешняя эпоха для женщин – эпоха не только серьезных вызовов, но и неизмеримых возможностей. Миллионы женщин, публично осуждающих феминизм, тем не менее обеими руками хватаются за шансы, которые он открывает. Больше чем через сто лет после слов Шарлотты Перкинс Гилман: «Жена нужна в доме не более, чем муж» – женщины на Западе наконец освободились от тирании домашних обязанностей, понимаемых как «предназначение женщины», и от жизни в оковах навязанных традиционных ролей. Жизнь домохозяйки стала выбором по собственному желанию; ни одна женщина больше не обязана следовать сценарию «доброй женушки, хранящей очаг», если ей это не по душе или достигается за чужой счет. Теперь, пережив эйфорию от первой пригоршни гражданских и юридических побед, искупавшись в сиянии славы «первых женщин» (первая, пробежавшая марафон; первая женщина-пилот «Боинга-747», первая женщина-нобелевский лауреат), женщины XXI века готовы вырваться из порочного круга, в котором после каждой выигранной битвы враг перегруппировывается и наносит новый удар. Историческое чувство, обостренное повторяющимися разочарованиями, привело женщин к осознанию, что их борьба идет по кругу – и к пониманию, что те обстоятельства, в которых они добиваются для себя прав и свобод, сами подрывают столь дорогой ценой завоеванные права и свободы, ибо женщины движутся вперед во времена социальных перемен, когда привычные силовые блоки трещат и рушатся, позволяя женщинам и другим «изгоям» проникать туда, куда прежде вход им был закрыт. Продвижение женщин в общественную жизнь или в мир мужского труда всегда связано со смутными временами и нелегкими обстоятельствами; женщины на передовых рубежах сражаются и стреляют, женщины-иммигрантки открывают свой бизнес или организуют профсоюзы. Борьба за эмансипацию, развернувшаяся в эпоху после 60-х – прямое следствие серии мировых экономических кризисов, благодаря которым доля женщин в рабочей силе, например, Великобритании, дошла до 47 %; то же происходило во время двух мировых войн, когда женщины миллионами меняли метелки для пыли на станки – и клялись никогда больше не возвращаться к «домашнему рабству».

Разумеется, потом вернулись. Домашнее рабство скоро получило более пристойное название, и в конце Второй мировой войны целое поколение «клепальщиц Рози», умелых мастеров и начинающих инженеров, было грубо вышвырнуто из квалифицированного труда и возвращено «хранить очаг». Дело в том, что, как ни важна была для женщин того времени работа, собственная машина, ясли и детские сады – эти признаки эмансипации воспринимались лишь как временный ответ на кризис, а значит, оставались недолговечны. Атмосферу неуверенности, неудовлетворенности и страха, вызванную кризисом в целом, начали связывать с тем, что женщины теперь работают – и больше не ждут мужей дома, встречая их на пороге теплой улыбкой и вкусной выпечкой. И неважно, что такой безмятежной семейной идиллии не существовало уже несколько десятилетий (а может, и вовсе никогда). В сознании общества достижения женщин соединились с тревогой от перемен – и сделались ответственны и за перемены, и за тревогу. И так мыслили не только мужчины. Сами женщины тоже переживали кризис, также испытывали и неудовлетворенность, и страх; в довершение всего этого, ощущать свою ответственность за происходящее для многих оказывалось неподъемной ценой. Так что женщины en masse разошлись по домам – двинулись изучать «домашнюю экономику» и «науку ведения хозяйства» и яростно драить стены своих клеток под пропаганду «идеального дома» и сладкие песенки Дорис Дэй о «руках женщины, творящих чудеса». И так – до следующей итерации, когда недовольство жизнью вновь стало нестерпимым.

Отсюда и циклический характер женской борьбы, и те долгие сроки, что требуются нам, чтобы хотя бы заговорить о своих интересах. Для множества женщин прервать молчание, заявить о себе и поныне грозит бедой или требует неподъемной цены. Я говорила, что моя «Мировая история женщин» – история миллионов и миллионов задушенных голосов; то же верно и для сего дня. Особенно больно сознавать, что многим затыкают рот, едва они начинают говорить. Назову лишь одну: Дельмира Агустини, уругвайская писательница, выпустила три сборника стихов, прогремевших во всем испаноязычном мире – а затем, в возрасте 24 лет, была убита своим мужем, с которым разошлась.

И таких историй много. Несомненно, бесчисленное множество женщин ведут безрадостную жизнь и умирают тяжкой смертью лишь потому, что родились женщинами. Но подавляющее большинство из нас – не безропотные жертвы своего рождения. И трудности нас не страшат. История полна женщин, которые среди моря бед не теряли мужества, вздымали меч и отважно сражались на стороне жизни. Прошлое нашего мира изобилует рассказами об амазонках, воинственных царицах, богинях-матерях и «великих слонихах», о женах и наложницах императоров, бравших в свои руки бразды правления, о женщинах-ученых, женщинах-психопатках, женщинах-святых и грешницах. О Феодосии, Ипатии, У Цзэтянь, Виктории Клафлин Вудхалл, Хинд аль-Хинд. А ведь есть еще миллионы и миллионы тех, кто просто вставал каждое утро, разжигал огонь, согревал воду, кормил людей и животных, заботился о посевах. Дома эти женщины имели дело с ночными горшками и грязными тряпками, с новорожденными и умирающими. Вне дома торговали на базарах и подметали ступени храмов. О большинстве из них мы никогда не слышали – и не услышим. Но само выживание человечества доказывает: каждая из этих скрытых от глаз жизней окончилась невоспетой победой.

Именно в контексте этой простой и монументальной истины свершаются личные победы и успехи всех женщин мира. И наш век доказал как нельзя более ясно: природная мощь женщины слишком велика, чтобы ее сдерживать. Некоторые женщины благодаря своему полу ощущают себя свободнее. «Будь я мужчиной, – говорила британская женщина-авиатор Эми Джонсон, – я могла бы исследовать Северный полюс или восходить на Эверест; но и сейчас мой дух возносит меня в небеса». Повсюду теперь женщины получили шанс быть свободными, как никогда ранее: ведь даже самые тоталитарные режимы не в силах больше прятаться от мнения мира или перекрывать гражданам интернет. Истинная свобода для женщин означает не только свободу работать, путешествовать, самим себя определять, но и свободу отличаться друг от друга в каких-то важных вопросах. Прогресс на этом пути можно измерять по тому, далеко ли мы ушли от недоуменного возгласа Фрейда: «Чего же хотят женщины?» Мы взрослеем – и теперь можем признать: у нас нет одной-единственной цели, нет единой программы общественных реформ, того, что удовлетворит разом желания и потребности всех женщин. Мужчины принимают, что состоят из разных групп, и их интересы порой неизбежно противоречат друг другу; так же и мы теперь знаем, что женщины не обязаны всегда друг с другом соглашаться. Мы признаем, что серьезно отличаемся друг от друга, что принадлежим к разным группам – по религии, расе, гражданству, сексуальной ориентации, социальному классу. И сейчас ведем борьбу за то, чтобы каждая женщина – гетеро– или гомосексуальная, замужняя или одинокая, мать или бездетная, богатая, бедная, высокая, маленькая, толстая или стройная – любая женщина была свободна и имела право использовать все свои человеческие возможности. А наша свобода не имеет смысла, если ее нельзя распространить на всех обитателей Земли. Сейчас мы знаем, что человечество нельзя мерять по мужской мерке – однако и женщины здесь не одни. В какой-то момент в последнее тридцатилетие ХХ века женщины взглянули друг на друга новым взглядом – и вздохнули при мысли о том, сколько еще предстоит сделать, понимая: все, что будет сделано ради спасения мира для женщин, придется делать и для мужчин, и для детей. Лишь понимание, что мужчины и женщины могут объединиться против всего, что тянет нас вниз, дает прочную опору для стремления к общему благу. Такова стоящая перед нами задача, и нам нельзя проиграть.

Трудно снести с лица земли бастионы открытой дискриминации, но еще труднее побороть бессознательные предрассудки. По этой причине, как и по всем, изложенным выше, потребность в истории женщин за годы, прошедшие с первого издания этой книги, не стала меньше, а лишь увеличилась. В сущности, мы только начали. Нам предстоит откопать из песков времени еще сотни тысяч впечатляющих историй: от женщин-правительниц европейской «эпохи королев» до хозяйственных крестьянок, пивоварок, торговок, мудрых деревенских знахарок, что по всему миру хранили свои общины и тем обеспечивали выживание человечества. Знать об этих женщинах совершенно необходимо, чтобы вернуть женщине ее законное место в мире, в нынешнем веке и в грядущих. Сейчас, пробивая себе путь в новое тысячелетие с твердой решимостью достичь наконец своих целей, мы особенно в этом нуждаемся. Потрясающие истории о том, что совершили женщины за прошедшие пять тысяч лет, вдохновят нас строить новый и лучший мир. Но и не дадут витать в облаках: примеры их мужества станут для нас неисчерпаемым источником отваги и решимости. А прежде всего эти истории напомнят о том, на что способна женщина и какой долгий путь мы прошли. Говорят, в конце исторического одиннадцатилетнего правления Маргарет Тэтчер в Британии какой-то мальчик спросил: «А мужчина может стать премьер-министром?» Тем же вопросом могли задаваться дети во времена египетских женщин-фараонов или русской императрицы Екатерины Великой. Разница в том, что Тэтчер и другие женщины премьер-министры – уже не редкие аномалии, а избранные представительницы своего народа, и их истории не единичны, а повторяются многократно. Женщина – больше не прислужница мужчины по умолчанию. Мы здесь, чтобы в полной мере занять место рядом с мужчиной и разделить с ним тяготы жизни в этом мире.

Итак, женщины заслуживают собственной правдивой истории. В сущности, и не одной: мне хотелось бы увидеть, как женщины по всему миру пишут свои истории, истории своих праматерей и прабабушек, а мужчины-историки исследуют эту россыпь новых источников. Нам необходимы книги по истории женщин – и их никогда не станет слишком много.

Здесь перед вами история женщин, а не феминизма. Я поставила своей целью воздать должное проблемам и заботам всех женщин нашего времени – да и мужчин постольку, поскольку их действия влияют на женщин. В «Кто готовил Тайную Вечерю?» вы не найдете традиционных для историков претензий на беспристрастность. Женщины – самое угнетенное, страдающее, несправедливо обойденное большинство в мировой истории; об этом невозможно говорить ни слишком долго, ни слишком громко. Разумеется, я уже слышу мужские голоса: «Как так? Это же нечестно! Несправедливо пренебрегать мужчинами!» – все громче звучащие с тех пор, как общество пытается проявить хоть какую-то справедливость к другой стороне. От некоторых даже можно услышать: мол, женщины победили в войне полов и теперь, опьяненные властью, сделались необузданны и свирепы, а мужчины стали их жертвами. «Мужской вопрос» поднимается нынче с энтузиазмом пресловутого «женского вопроса» в XIX столетии – по мере того, как школьные успехи демонстрируют интеллектуальное преимущество девочек над мальчиками, спортсменки пробегают дистанции во много раз быстрее, чем золотые медалисты первых Олимпийских игр, а чемпион по теннису Бобби Риггз проигрывает малютке Билли Джин Кинг. Каждый успех, каждое достижение женщин воспринимается как способ обойти и унизить мужчин. На мой взгляд, разумнее было бы поставить вопрос иначе. В последние тридцать лет женщины напрягают все силы, чтобы добиться успеха, неустанно трудятся над изменением себя и мира – а чем в это время заняты мужчины? И когда наконец сподобятся присоединиться к нам и поддержать?

Наша идея проста и так ясна, что отрицать ее невозможно. Каждая революция в мировой истории, каждое движение за равенство тормозило, дойдя до вопроса о равенстве полов. И теперь, по прошествии нескольких тысячелетий, настало время это изменить. Мы не опустим руки, пока каждая из нас не станет свободной.

РОЗАЛИН МАЙЛЗ,

Лос-Анджелес, 2000 год

I. В начале

Ключ к пониманию истории женщин – в том, чтобы признать, как бы неприятно это ни было, что речь идет об истории большей части человечества.

Герда Лернер

1. Первые женщины

Господствующая теория культурной эволюции человека – это по-прежнему «Мужчина-Охотник». Гипотеза, по которой прародителем человечества стал властный и агрессивный обезьяний самец с дубиной в лапах, столь широко распространена, столь общепринята в качестве научного факта, что популярной культурой воспринимается как самоочевидность.

Профессор Рут Блейер

Для мужчины без женщины нет рая ни в небесах, ни на земле. Не будь женщины, не было бы ни солнца, ни луны, ни посевов, ни огня.

Арабская пословица

История человечества начинается с женщины. Женщина, с седой древности до сего дня – носительница изначальной человеческой хромосомы; эволюционная адаптация женщины обеспечила выживание и успех нашего вида; материнский труд женщины стал хребтом человеческого общения и социальной организации. Но для многих поколений историков, археологов, антропологов и биологов единственной звездой, озаряющей рассвет человеческой истории, остается мужчина. В каждой из известных версий происхождения нашего вида по первобытной саванне гордо шествует в одиночестве мужчина: мужчина-охотник, мужчина-изготовитель каменных орудий, мужчина – господин творения. Однако в реальности будущее человечества без помпы и фанфар обеспечивала именно женщина: ее труд, ее навыки, ее биология стали ключом к нашей судьбе.

В наше время ученые признают, что «женщины составляют человечество в собственном смысле, являясь первичным и более сильным полом, в то время как мужчина в биологическом смысле вторичен»[1]. В структуре клетки человека женская хромосома Х – основная: ребенок женского пола просто получает в момент зачатия еще одну хромосому Х, в то время как создание мужчины требует отхода от этого образца и введения новой хромосомы Y, которую некоторые считают генетическим сбоем, «сломанной, деформированной Х». Женская яйцеклетка, в несколько сот раз больше, чем оплодотворяющий ее сперматозоид, несет в себе все первичные генетические сведения, которые получает ребенок. Именно женщины являются изначальным, первым полом, биологической нормой; мужчины – отклонение от этой нормы. Историк Амори де Риенкур говорит об этом так: «Женственность – отнюдь не неполноценная форма мужественности, как гласит традиция от библейской Книги Бытия и Аристотеля до Фомы Аквинского; женственность и есть норма, основная форма жизни»[2].

Так кто же наш Отец – или Мать? Если верить Найджелу Колдеру, «первыми властелинами вселенной были крохотные шарики разноцветной слизи»[3]: всего лишь молекулы протоплазмы или примитивные бактерии, но, как видим, уже мужского рода. Однако этому вековому биологическому предрассудку противоречит недавнее открытие: оказывается, все люди на планете произошли от одного первобытного гоминида, и этот общий предок был женщиной. Используя новейшие техники исследования ДНК, молекулярной структуры, несущей в себе информацию о нашем генетическом наследстве, ученые в университетах Беркли, Калифорнии и Оксфорда независимо друг от друга выделили один «отпечаток пальца» ДНК, общий для всего человечества. Этот «отпечаток» остается константой на протяжении тысячелетий, у всех народов и рас – и он, несомненно, женский. Это исследование прямо указывает на одну женщину, ставшую «источником генов» для всех людей земли. Она жила в Африке около 300 тысяч лет назад, а ее потомки позднее мигрировали из Африки, рассеялись по всему земному шару и дали жизнь всем, ныне живущим[4].

Исследование женщины, которая могла бы быть нашей праматерью Евой, пока делает лишь первые шаги, и выводы из него противоречивы. Не последняя из ее проблем для сыновей Адама в том, что она имплицитно опровергает христианский миф: «генетическая мать», несомненно, в свою очередь родилась от матери, а личности или число ее сексуальных партнеров несущественны – ведь выжила и передала свою генетическую информацию потомству именно ее клетка. Однако центральная роль женщин в эволюции нашего вида теперь неоспорима. Вся генетическая информация, необходимая новому существу, чтобы стать человеком, вносилась именно женщинами и передавалась через женщин. В этом смысле каждый и каждая из нас – дитя Евы: в собственных телах мы носим живые «ископаемые» свидетельства о первых женщинах, бродивших бок-о-бок с мужчинами по африканским равнинам.

Как видим, ничто не может быть дальше от истины, чем стереотипное представление о первой женщине как «самке охотника», какой-то расплывчатой фигуре, съежившейся в пещере у огня. Пятьсот тысяч лет назад рядом с Homo erectus впервые гордо выпрямилась под солнцем Femina erecta; и много перемен потребовалось им обоим, чтобы вместе стать сапиенсами. Из разных мест эпохи плейстоцена до нас дошло множество согласующихся друг с другом свидетельств, указывающих на важнейшую роль женщин во всех сторонах выживания и эволюции племени – вовсе не ограниченных, как нам привычно считать, охотой и прочими «мужскими» занятиями.

На самом деле женщина древнейших времен трудилась от рассвета до заката. Жизнь ее была недлинной – согласно научному анализу ископаемых останков, женщины-гоминиды, как и их мужчины, в большинстве своем умирали, не дожив до двадцати. Лишь горстке удавалось дотянуть до тридцати, а сорокалетний человек был большой редкостью[5]. Но и за это короткое время древние женщины успевали многому научиться и очень многое сделать. Археологические свидетельства, как и культуры уровня каменного века, сохранившиеся до наших дней, так обрисовывают нам обычные занятия женщины:

• Собирательство.

• Забота о детях.

• Выделывание кожи.

• Изготовление одежды, слингов и мешков из шкур животных.

• Приготовление пищи.

• Гончарное дело.

• Собирание травы, ветвей и коры для плетения корзин.

• Изготовление бусин и украшений из зубов и костей.

• Строительство убежищ, временных или постоянных.

• Изготовление орудий для самых разных целей, не только сельскохозяйственных: каменные скребки для шкур, острые каменные ножи для вырезания звериных сухожилий, предназначенных для изготовления одежд.

• Сбор целебных растений и их применение в широких медицинских целях, от лечения болезней до аборта.

Среди обязанностей женщины на первом месте стояло, разумеется, собирательство пищи: без этой работы племя бы не выжило. В доисторический период не было такого момента, когда женщины, будь то с детьми или без детей, полностью полагались бы в добывании еды на охотников-мужчин. Разумеется, мужчины охотились, как и сейчас охотятся во многих «первобытных» обществах. В наше время антропологи наблюдают в Океании, Азии, Африке и Америке около 175 охотничьих/собирательских культур. В 97 % из них охотой занимаются исключительно мужчины, да и в оставшихся 3 % она является преимущественно мужским делом. Но эти широкие и хорошо задокументированные исследования показывают также, насколько неэффективна охота как способ добывания пищи. Мясо убитых животных поступает нечасто и нерегулярно – так, например, бушмены из племени кунг в Ботсване напрягают все силы на охоте в течение недели, а потом остаток месяца отдыхают – а хранить его, особенно в жарком климате, невозможно. В результате повседневную жизнь племени обеспечивает не охота мужчин, а собирательство женщин. Неустанно работая с утра до вечера, женщины поставляют племени до 80 % от общего объема пищи. Одна из интерпретаций этих цифр говорит, что мужчины-члены племени выполняют лишь одну пятую работы, необходимой для выживания группы, а остальные четыре пятых ложатся на плечи женщин[6].

В древнейшие времена собирательство, которым занимались женщины, не только обеспечивало выживание племени – оно помогло человечеству сделать первые робкие шаги к цивилизации. Дело в том, что успешное собирательство требует развитых навыков различения, оценки и запоминания; а разнообразие семян, трав и ореховых скорлупок, найденных на стоянках первобытного человека в Африке, указывает, что собирательницы не хватали первое, что подвернется, а умело и компетентно выбирали самое питательное[7]. Кроме того, эта работа дала толчок первым технологическим экспериментам человечества. Из-за сосредоточивания на Мужчине-Охотнике антропологи склонны видеть во всех первобытных орудиях оружие[8]. Но охота как таковая появилась гораздо позже, так что первые кости, камни или палки, которые начал использовать человек, предназначались для помощи в собирательстве – чтобы выкапывать корни, сбивать плоды с веток, размалывать в муку волокнистые растения. Все это были орудия женского труда; а открытие на первобытных стоянках палок-копалок с заостренными и обожженными концами доказывает изобретательность этих древнейших тружениц – они поняли, что заостренную палку можно обжечь на слабом огне, чтобы она стала суше, тверже и лучше служила для их целей[9].

Однако, в отличие от кремневых топоров, наконечников копий и стрел, очень немногие из этих первых орудий дошли до нас, чтобы поведать об изобретательности женщин. Кроме того, палкам-копалкам в глазах археологов недостает мрачного величия, каким обладают орудия убийства, да и в историю Мужчины-Охотника их не впишешь. Молчит археология и о другом женском изобретении – мешке древней собирательницы, куда она складывала и несла в лагерь все, что сумела отыскать, сорвать, поймать, выкопать за свой трудовой день[10].

Необходимый объем еды и разнообразие доступных источников пищи были таковы, что для собирательниц было просто немыслимо нести все собранное в руках, в подоле или за пазухой. Их «добыча» включала в себя не только травы, листья, ягоды и корни, но и жизненно важный белок в форме ящериц, муравьев, улиток, слизней, лягушек и личинок. Яйца и рыба были довольно редкими, но известными лакомствами; а на берегу моря неисчерпаемый и питательный источник представляли собой прибрежные моллюски. Что бы ни попалось на дороге, мертвая саранча или разлагающаяся змея – собирательница не могла себе позволить ею пренебречь; не могла и двинуться к дому, пока не наполнит свой мешок – ведь на ее плечах лежало бремя поддержания жизни всего племени. А к вечеру, вернувшись домой, она бралась за новую задачу: превратить всю эту сырую жуть во что-то, хоть отдаленно напоминающее съедобную пищу.

Труд женщин-собирательниц неизбежно становился и еще более напряженным, и еще более необходимым, когда приходилось кормить не только себя, но и младенца. Первая задача матери состояла в том, чтобы превратить свой мешок в слинг для переноски ребенка – ведь, отправляясь на ежедневную «охоту», ей предстояло брать дитя с собой. В те древнейшие времена большинство женщин не доживали и до двадцати, так что не существовало ресурса «бабушек», готовых присматривать за следующим поколением детей. Маленькие гоминиды были тяжелыми – и становились все тяжелее по мере того, как развивался их мозг, а с ним увеличивалась черепная коробка. Тела матерей тоже эволюционировали: на них оставалось все меньше шерсти, за которую мог цепляться младенец. Детей приходилось привязывать поперек груди или носить за спиной, как поступают и сейчас матери в индейских племенах в Новом Свете. Как выглядели древнейшие слинги? Увы, об этом археология нам не расскажет.

Выращивание детей включало в себя и другие задачи, столь же важные и для первобытных женщин, и для будущего цивилизации в целом. Два фактора сделали эту работу для человеческой женщины куда более сложной, чем для ее прабабки-обезьяны. Во-первых, человеческий ребенок растет и остается несамостоятельным куда дольше обезьяньего детеныша – и все это время о нем нужно заботиться: его не выйдет просто ссадить с груди и указать ему на ближайший банан. А во-вторых, чтобы вырастить человека, требуется не только физическая забота. Человеческого детеныша необходимо ввести в систему общественного взаимодействия и интеллектуальной работы, куда более сложной, чем у любого другого животного; и в подавляющем большинстве человеческих обществ за это первичное научение и социализацию младенца несет ответственность в первую очередь мать. Судя по тому, какого успеха достигли в истории их потомки – первые матери человечества отлично с этим справились!

Первостепенное место материнского труда в истории эволюции человечества еще ждет своего признания. Из-за всеобщей завороженности образом Мужчины-Охотника повсеместно принимается как должное, что коллективная охота мужчин требовала больше навыков коммуникации и социальной организации, а следовательно, именно она повлекла за собой развитие и усложнение мозга и даже положила начало человеческому обществу. На это решительно возражает Салли Слокум:

Необходимость организовать питание детей после отъема от груди, обучение все более сложным социально-эмоциональным связям, новые навыки и культурные изобретения, связанные с более экстенсивным собирательством – все это требовало большего размера мозга. Мы уделяем слишком много внимания навыкам, необходимым для охоты, и слишком мало – тем, что требуются для собирательства и выращивания малолетних детей [курсив мой][11].

Именно женщины изобрели систему «общего котла» и дележки еды на всех детей – и это стало не менее важным шагом к групповому сотрудничеству и социальной организации, чем труд Мужчины-Охотника/Вождя, возглавляющего свою стаю. Кроме того, труд женщины – матери младенца, которому нужно много времени и пространства для взросления, включает в себя и другие многочисленные стороны материнской заботы (укрывать от холода и дождя, утешать, развлекать), игру, социальное взаимодействие с другими матерями и другими детьми. Современная психология убедительно показывает, что вся эта деятельность повышает то, что называется «коэффициентом интеллекта» – и, по всей видимости, именно она сыграла критическую роль в нашем интеллектуальном и психическом «отрыве» от человекообразных обезьян. Разумеется, баюкать ребенка, стимулировать его и играть с ним могут не только матери. Но все эти виды деятельности очень далеко отстоят от стереотипного образа свирепого первобытного охотника-мужчины[12].

Значение связи между матерью и ребенком на этом не заканчивается. В мифе о Мужчине-Охотнике он изобретает и семью. Оплодотворив самку и загнав ее в пещеру поддерживать огонь, Охотник создает базовую ячейку общества, а затем обеспечивает ее, принося добычу. Американский журналист Роберт Ардри, главный популяризатор «гипотезы охотника», так наивно изображает половое разделение труда в обычной первобытной семье: «Мужчины отправляются на охоту, а женщины остаются на стоянке – по-нашему, одни идут на работу, другие сидят дома»[13]. Однако масса свидетельств опровергает этот сценарий «большого папочки», показывая, что древнейшие семьи состояли из женщин и их детей, поскольку все племенные охотничьи сообщества сосредоточивались и организовывались вокруг матери. Молодые мужчины уходили сами или их выгоняли, а молодые женщины оставались с матерями на изначальной стоянке и приводили туда своих мужчин. В этой женско-центрированной семье мужчины были чем-то случайным и периферийным: и ядро семьи, и основные связи в ней оставались женскими. Те же условия сохраняются и во множестве современных племен, так называемых «живых ископаемых», оставшихся на уровне каменного века. Как подчеркивает антрополог Уильям Айзек Томас: «Итак, дети принадлежали женщине и оставались членами ее группы. Ячейкой социальной организации всегда была женщина, ее дети и дети ее детей»[14].

В сущности, чем больше биологических свидетельств мы изучаем, тем лучше узнаем, чем обязано человечество первым женщинам. Например, именно благодаря ним большинство из нас – правши. Как объясняет Найджел Колдер: «Более умелое владение одной рукой – у современного человека, как правило, правой – женский феномен»[15]. С незапамятных времен женщины приобрели привычку носить младенца на левом боку, там, где его успокаивало биение сердца матери. Это освобождало правую руку для работы – и, по всей видимости, подтолкнуло эволюцию человека в направлении доминирующей праворукости. В поддержку «женской природы праворукости» Колдер указывает на тот факт, что вплоть до наших дней маленькие девочки осваивают преимущественное владение одной рукой, как и речь, быстрее и увереннее мальчиков.

И наконец, еще одно биологическое наследие, полученное мужчиной от женщины – и заслуживающее большей благодарности, чем получает сейчас. Мужской половой орган у приматов не слишком впечатляет. Средний Кинг-Конг не напугает женщину размерами своего мужского достоинства, а скорее вызовет сочувствие: на фоне этой горы мускулов его скромный пенис будет смотреться жалко. Однако самец человека обладает в этом плане непропорционально крупными размерами, позволяющими ему с гордостью считать себя властелином творения – по крайней мере в области ниже пояса. И этим он обязан женщине. Объясним попросту: когда femina сделалась erecta, когда поднялась на задние лапы и зашагала на двоих, угол ее вагины сместился вперед и вниз, а сама вагина сдвинулась глубже в тело. Соответственно этим изменениям развился и мужской пенис, по тому же эволюционному принципу, что и шея жирафа: вырос, чтобы достичь того, до чего иначе добраться не получалось[16]. Той же необходимостью обусловлен уникальный человеческий эксперимент: секс лицом к лицу. Будущее вида требовало, чтобы мужчина все-таки как-то входил в женщину. Однако та легкость, с которой большинство пар во время сексуального контакта переходят от фронтальной позиции к позе «сзади» и наоборот, постоянно напоминает нам о вкладе женщины в эволюционную биологию.

В сущности именно биология женщины заключает в себе ключ к истории человечества. Триумф эволюции состоялся в женском теле, воплотившись в одном ключевом адаптационном приспособлении, обеспечившем будущее нашего вида. Это был биологический переход от течки приматов к человеческой менструации. Об этом редко говорят, обычно не упоминают вовсе, однако именно ежемесячная женская менструация сохранила род человеческий от вымирания, обеспечила ему выживание и успех.

Дело в том, что течка самок у высших приматов – механизм крайне неэффективный. Самки крупных обезьян, шимпанзе, горилл и орангутанов, входят в течку редко и рожают по одному детенышу раз в пять-шесть лет. В результате весь вид оказывается под угрозой вымирания; в наше время крупных человекообразных обезьян мало, и сохранились они лишь в самых благоприятных условиях. Но самка человека может зачать не раз в пять-шесть лет, а двенадцать раз в году: выходит, ее репродуктивные возможности в шестьдесят раз выше, чем у ее сестер-приматов. Не охота, а именно менструация стала грандиозным эволюционным скачком. Благодаря женской, а не мужской адаптации человек выжил, распространился и покорил землю.

А ведь женская менструация – не просто телесный феномен, такой же, как прием пищи или дефекация. Современные комментаторы указывают, что это так называемое «женское проклятие» помогло не только увеличить потомство первых людей, но и рассеять тьму первобытного разума. В своем прорывном труде о менструации «Рана мудрости» (The Wise Wound) Пенелопа Шаттл и Питер Редгроув подчеркивают связь между лунным и менструальным циклами, существующую в первобытных обществах, и предполагают, что именно эта особенность женской физиологии пробудила в человечестве способность понимать абстракции, строить связи и мыслить символами. По мнению Элизы Боулдинг, эти ментальные функции родились на той стадии развития древнего общества, когда женщины научили мужчин пониманию чисел, счету и календарю: «У каждой женщины есть «календарь тела» – ежемесячный менструальный цикл. Несомненно, она первой заметила связь между лунным циклом и циклом собственного тела»[17]. Другие женщины-ученые посмеиваются над наивностью известного профессора Джейкоба Броновски, в документальном телесериале «Возвышение человечества» пресерьезно описавшего доисторическую оленью кость с тридцать одной зарубкой как «пример первобытного календаря, отражающего лунный месяц». В своей заметке «Появление сами-знаете-кого» Вонда Макинтайр пишет: «Да неужели? Лунный месяц длиной в тридцать один день? По-моему, куда более вероятно, что на этой кости зафиксирован женский менструальный цикл»[18].

Объективно говоря, это молчаливое свидетельство невосполнимо утраченного прошлого может фиксировать и лунный цикл, и менструальный, и тот и другой, и вообще что-нибудь третье. Однако характерно это привычное, бессознательное отрицание женских действий, женского опыта, женских ритмов, даже женской способности считать, из-за которого даже не рассматривается версия, что оленья кость принадлежала женщине и отражала события ее личной жизни.

Никакого внимания не уделяется и последствиям того, что легкая и нерегулярная течка сменилась у женщин полноценной менструацией, с кровотечениями в различном, но всегда значительном объеме, занимающими одну неделю из четырех. Как справлялись с этим первобытные женщины? Просто присаживались на груду листьев и ждали, пока пройдет? Уж очень похоже на пассивную «хранительницу очага» из мифа о Мужчине-Охотнике – и вряд ли стоит ожидать, что собирательницы пищи, от которых зависело выживание племени, могли 25 процентов своего времени просиживать без дела. Но если во время менструации женщины двигались, поток крови должен был раздражать кожу на внутренней поверхности бедер и заставлять ее болезненно трескаться, особенно в холодную и ветреную погоду, а в жарком климате к этому добавлялась опасность инфекции. Причем такие повреждения едва ли успевали бы зажить до следующей менструации.

Женщины должны были искать решение; и нетрудно предположить, какое. Известно, что в дикой природе самки обезьян во время течки подтираются охапками листьев. В современных культурах, находящихся на уровне каменного века, женщины шьют или вяжут одежду, слинги для детей, сумки или мешки для того, что им удается собрать. Скорее всего, первые женщины изобрели себе менструальные слинги или пояса с какими-то подушечками, впитывающими кровь. И в наши дни как маори, так и эскимоски пользуются «прокладками» из мягкого мха, а индонезийки изготавливают своего рода «тампоны» из растительных волокон. Женщины племени азимба в Центральной Африке делают из растительных волокон «прокладки» и удерживают их на месте при помощи овального слинга из мягкой козьей шкуры, прикрепленной к ременному поясу[19]. Сложно не прийти к выводу, что женщины, сумевшие благополучно вынянчить и вырастить человечество, способны были эффективно решать и проблемы с собственным телом.

Несомненно одно: подобные предметы, как и другие свидетельства технологий первобытных женщин, не могли дойти до наших дней. Да если бы и дошли, кто бы счел их достойными внимания? На всех уровнях, от научных исследований до художественных фантазий, общий интерес вызывают все стороны жизни первобытного мужчины. Но ни в научных, ни в популярных сочинениях мы не встретим ни малейшего внимания к тому, что антрополог Дональд Джохансон, первооткрыватель первобытной женщины-гоминида «Люси», презрительно отметал как «аргумент от течки» – хотя бы упоминания о важности биологического перехода женщин к менструации. Как писал Джохансон: «Я не верю в то, чего не могу увидеть и потрогать – а ископаемой течки я никогда не встречал»[20]. И в самом деле, как ее потрогаешь?

Целые поколения комментаторов-мужчин, как и Джохансон, сознательно закрывают глаза и на сами факты эволюции первобытной женщины, и на их важные последствия. Вместо этого они настаивают на изображении первобытных женщин как сексуальных игрушек для мужчин. «Их откармливали для брака, этих скво каменного века, – писал Герберт Джордж Уэллс. – Женщины были рабынями старшего из мужчин, он распоряжался ими и их защищал». Какова эротическая фантазия![21] Для Роберта Ардри появление менструации – всего лишь удача для мужчин. Когда самка примата входила в течку, рассказывает, истекая слюнками, Ардри – она «ловила сексуальный джекпот… устраивала развлечение для всех, и сама получала максимум мужского внимания»[22]. Но течки случались нечасто и продолжались недолго; чтобы привлечь охотника домой с холмов, требовалось что-то посерьезнее. Так что первобытная женщина научилась обращать течку в менструацию. Это сделало ее сексуально доступной и готовой к мужским ласкам круглый год; теперь она в любой момент могла отдаваться своему повелителю и получать за это долю добычи – первый исторический пример освященного временем quid pro quo.

Теория ранней сексуальной эволюции женщины как «развлечения для всех» звучит и в объяснении физических особенностей тела современной женщины. Мужчина-Охотник, встав на две ноги, разумеется, возжелал секса во фронтальной позиции. Как игриво объясняет нам Десмонд «Голая Обезьяна» Моррис, женщина повиновалась его желанию «сделать секс сексуальнее», отрастив груди. Когда обнаружилось, что «пара мясистых полукруглых ягодиц» уже не привлекает мужчин так, как прежде, женщине пришлось «сделать более стимулирующим вид спереди»[23]. А то, что размеры женской груди увеличились вместе с размерами новорожденного младенца – разумеется, простое совпадение.

Из такого андроцентричного взгляда на эволюцию женщины выходит, что все изменения ее тела совершались ради блага мужчины, а не ее собственного. Ради мужчины развился женский оргазм – достойная награда усталому добытчику в конце дня. «Тогда на помощь мужчине приходила женская изобретательность, – снисходительно хвалит женщин Ардри. – Мужчина мог вернуться усталым, но желание женщины придавало ему сил»[24]. Так в последнем своем эволюционном воплощении Мужчина-Охотник становится секс-гигантом – а женщина, этакая плейстоценовая Девушка «Плейбоя», жаркая, страстная, готовая к ласкам 365 дней в году, ждет его в пещере, чтобы продемонстрировать полный набор забавных игр со своими новыми приобретениями, грудями и клитором.

В свете всех известных нам свидетельств, всего богатства научных источников, указывающих на центральную роль женщины, чем объяснить господство и стойкость мифа о Мужчине-Охотнике? В представлениях Чарлза Дарвина о возникновении человечества такого персонажа нет: у него первобытный человек – общественное животное, он трудится в «общем теле» своего племени и без племени не выживет. Но более поздние дарвинисты, такие как Томас Гексли и Герберт Спенсер («величайший сукин сын во всем христианском мире», по Карлайлу), переосмыслили эволюционную битву за выживание как соперничество не между генами, а между индивидуумами. К 1925 году ученые уже воспринимали это как факт: профессор Карвет Рид из Лондонского университета открыто предлагал переименовать первобытного человека в ликопитека [волко-человека] за его якобы хищную волчью алчность – предложение, с энтузиазмом поддержанное его коллегой из Южной Африки, еще одним несостоявшимся беллетристом, Раймондом Дартом:

Предшественники человека отличались от ныне живущих человекообразных обезьян тем, что были мясоедами и убежденными убийцами: они набрасывались на живую добычу, забивали до смерти, расчленяли, разрывали на куски, утоляли свою хищную жажду горячей кровью жертв и жадно пожирали их теплую, еще трепещущую плоть[25].

Как видим, здесь образ Мужчины-Охотника раскрыт так, чтобы подпитывать и раздувать мужские фантазии о насилии и разрушении. «Мы – дети Каина, – торжественно провозглашает Ардри. – Мужчина – хищник, убийство с помощью оружия – его естественный инстинкт». За ним это повторяют множество крутых парней, от Конрада Лоренца до Энтони Сторра: «Простая истина в том, что мы [кто эти «мы»??] – самый жестокий и безжалостный вид, когда-либо ходивший по земле»[26]. Естественная агрессия мужчины находит себе естественный выход в подчинении всех вокруг: «Женщины, мальчики и девочки, – писал Герберт Уэллс, – жили в страхе перед старшим мужчиной». Для Ардри «доминирование, революционная социальная необходимость даже в беззаботной лесной жизни, сделалось для охотников повседневным условием выживания»[27]. Так «охотничье прошлое» мужчины позволяет оправдывать любые акты мужской агрессии, от нечестности в бизнесе до изнасилования или избиения жены, а «право на власть», якобы присущее «первобытному вожаку», очень удобно распространяется на цивилизованную жизнь.

В сущности, почти нет таких сторон современной жизни, таких лестных заблуждений о «естественном» инстинкте мужчины подчинять и разрушать, которые не искали бы себе происхождения и объяснения в мифе о Мужчине-Охотнике. Поколения самых авторитетных ученых воспевали хвалы ему и его товарищам: «Наш разум, интересы, эмоции, общественная жизнь, – сладко поют американские профессора Уошберн и Ланкастер, – всем этим мы обязаны охотникам былых времен». Стоит ли говорить, что это совершенно безосновательно: Дональд Джохансон называет «охотничью гипотезу» продуктом «живого воображения» Ардри и «позором антропологов». В профессиональных кругах вся эта концепция теперь изгнана в пустыню между посмеянием и забвением, и психолог доктор Джон Николсон – не единственный специалист, признающийся теперь: ему, мол, «стыдно, что когда-то и он был ею увлечен»[28].

Однако Мужчину-Охотника, раз уж он овладел коллективным воображением и рыщет теперь по его полям и лесам, чрезвычайно сложно оттуда изгнать. Немногие замечают даже самое очевидное: почему на протяжении тысячелетий он бегает по лесу в полном одиночестве? Где в его истории женщина? О ее развитии – если не считать эволюции сексуального аппарата – не говорится ни слова. «В ходе эволюции, – заявляет ведущий французский авторитет, – мужчина увеличивал размеры тела, мышечную силу и скорость, развивался его разум, знания и воображение, однако женщина едва ли разделяла с ним все эти достижения»[29]. То же, каждый по-своему, твердит и бесчисленное множество историков, археологов, антропологов, биологов по всему миру. Такое впечатление, что мужчина в одиночку эволюционировал за всех нас! А что же первобытная женщина? А она, ленивая и зависимая, этакая первобытная «душечка», слонялась вокруг пещеры, ожидая, когда господин и повелитель вернется с охоты – и эволюционировать ей не требовалось.

Однако, прославляя достижения первобытной женщины и разоблачая льстивые выдумки мифа о мужчине-охотнике, важно не удариться в другую крайность – не начать отрицать реальную деятельность мужчин так же, как историки прошлых лет отрицали деятельность женщин. Вклад мужчины в выживание нашего вида становится более нормальным, естественным и даже, парадоксальным образом, более заслуживающим восхищения, как только мы признаем, что первобытные люди не могли выжить друг без друга и действовали в тесном сотрудничестве.

Охота была не одиночным героическим приключением, а групповой деятельностью

Как объясняет Майра Шекли: «Успешная охота, особенно на крупных животных, бродящих стадами – оленей, лошадей, мамонтов, бизонов и шерстистых носорогов – требовала объединяться в стаи»[30]. И до наших дней в охотничьих сообществах, когда нужно загнать или убить добычу, ради этой цели объединяются все, включая женщин и детей. Да, и женщины прекрасно охотятся на более мелких, неторопливых или безопасных животных. Так, в XVIII веке один торговец из «Компании Гудзонова залива» в Канаде обнаружил эскимоску, которая в течение семи месяцев выживала с помощью охоты там, где «на тысячу миль вокруг не было ничего, кроме ледяной пустыни»[31].

Охота не означала борьбу и драку

Напротив, вся цель групповой организации состояла в том, чтобы первобытному человеку не приходилось встречаться со своей добычей лицом к лицу и с ней сражаться. Первые люди, как показывает Шекли, вместе трудились над тем, чтобы этого избежать: «Животных гнали к обрыву и заставляли бросаться навстречу гибели (именно это, несомненно, произошло на месте верхнепалеолитической стоянки в Солютре), или при помощи огня загоняли в болото (этот метод использовался в Торральбе и Амброне)»[32]. Кроманьонская пещерная живопись из Дордони во Франции выразительно изображает мамонта, упавшего в яму и напоровшегося на острые колья: такие ловушки известны по всему миру. Такой метод охоты даже не включал в себя убийство – достаточно было дождаться, пока животное умрет само. Вообще большинство способов охоты не предполагает прямую агрессию, нападение, смертельную схватку со зверем: гораздо чаще добычей охотников становятся медленные и безобидные животные вроде черепах, больные и раненые, рожающие самки или же туши, убитые и брошенные другими, более свирепыми хищниками.

До, во время и после охоты мужчины и женщины полагались на умения друг друга

Антрополог Констебл описывает первобытное племя юкагиров в Сибири, у которых при проверке ловушек мужчины шли впереди, а женщины, следуя за ними, брали на себя разделку туш и доставку их на стоянку[33]. Поскольку туши животных использовались для еды, изготовления одежды, укрытий, орудий из костей, украшений – словом, для самых разных ремесел, большинством из которых занимались женщины – неудивительно, что разделка туш была их обязанностью. Как напоминает нам Майра Шекли:

Помимо еды на животных охотились ради их шкур, костей и сухожилий, необходимых для изготовления одежды, палаток, ловушек и множества разных бытовых предметов. Подходящие шкуры высушивали, а затем размягчали животным жиром. Одежду кроили каменными орудиями, а затем сшивали сухожилиями, продетыми сквозь дырки, проделанные каменным орудием или костяным шилом… Нет причин полагать, что одежда неандертальцев была так примитивна, как любят изображать на картинках… Остатки скорлупы от страусовых яиц на мустьерских стоянках в пустыне Нигер заставляют предположить, что неандертальцы хранили в них воду, как и нынешние бушмены… А как использовались перья экзотических птиц? Археологических свидетельств о таких украшениях не сохранилось, так что неудивительно, что им совсем не уделяется внимания[34].

Как видим, мужчина-охотник не был бесстрашным одиноким агрессором, героем тысячи смертельных схваток. Единственным регулярным и неизбежным занятием, в котором находилось место мужской агрессии, была защита своих: забота о младенцах и защита группы – вот единственные занятия приматов и первобытных людей, в которых наблюдается несомненное половое разделение труда. Так что, когда первым мужчинам приходилось сражаться и убивать – этим они занимались не для развлечения, а ради выживания, в смертельном страхе, защищая свою жизнь и жизнь своих близких.

Поскольку столь важной частью работы мужчины была защита своей группы, важно пересмотреть и общепринятые представления о половом разделении эмоционального труда, согласно которым нежность, ласку и заботу проявляли только женщины, а мужчины бродили где-то поодаль от костра – этакие огромные волосатые громилы, существующие лишь затем, чтобы трахаться и драться. В реальности первые мужчины, как и первые женщины, стали людьми, только научившись заботиться о других. Согласно антропологу Джону Стюарту, скелет, открытый в пещерах Шанидар в современном Ираке, рассказывает любопытную историю:

Этот мужчина был искалечен… потерял правую руку выше локтя. Он был стар – лет сорока, что по неандертальским меркам равно нашим восьмидесяти – и страдал артритом. Кроме того, он был слеп на левый глаз: это показывает шрам на черепе с левой стороны. Очевидно, что такой калека не смог бы выжить без активной помощи… То, что у его семьи было и желание, и возможность поддерживать функционально бесполезного члена сообщества, много говорит об их развитом общественном сознании[35].

Так что там насчет «безжалостного мужчины-охотника, гордо шагающего в будущее»?[36] Не правда ли, он становится более человечным и живым?

Это не значит, что доисторические женщины не сталкивались с насилием и даже насильственной смертью. В Эрингсдорфе (Германия) были найдены остатки женщины – жертвы каннибальского убийства, погибшей от 150 до 200 тысяч лет назад. Она была ранней неандерталкой. Ее забили до смерти каменным топором, после смерти отделили голову от тела и вскрыли основание черепа, чтобы извлечь мозг. Рядом лежали останки погибшего одновременно с ней десятилетнего ребенка[37].

Знали доисторические времена и сексуальное насилие. В Истурице (Атлантические Пиренеи) найдена необычная кость, вырезанная в форме рукояти ножа: на ней графично изображен пронзенный копьем бизон, который, извергая фонтан крови, бьется в предсмертных судорогах. А на другой стороне рукояти, в очень похожей позе – пронзенная женщина: она ползет на четвереньках, а сзади над ней похотливо склонился мужчина, явно намеренный с ней совокупиться, хотя набрякшие груди и округлый живот ясно показывают, что она беременна. Французский антрополог Жорж Анри Люке видит в этом мрачном предмете «любовный амулет» – хороша любовь![38]

Однако любопытно, что женщины в первобытных обществах зачастую находятся в куда менее подчиненном положении, чем мог бы ожидать современный, особенно западный наблюдатель. Это отнюдь не жалкие рабыни мужских желаний и потребностей. В сущности, у женщин глубокой древности было больше шансов обрести свободу, достоинство и значимость, чем у многих их сестер из более «цивилизованных» обществ. Ключ здесь лежит во взаимоотношениях племени с тем, что его окружает. Когда жизнь представляет собой каждодневную борьбу за существование, равенство женщины – вопрос выживания. В этих культурах женщины играют слишком важную роль, не позволяющую держать их взаперти или затыкать им рот; их знания и опыт – ценнейший ресурс, принадлежащий всему племени. Как основные добытчицы пищи, владеющие секретом выживания, женщины обладают свободой, властью и статусом – и они об этом знают.

Мужчины в охотничье-собирательских обществах не распоряжаются трудом женщин и его не эксплуатируют. Они не присваивают и не контролируют то, что производят женщины, не ограничивают свободу их передвижения. У них нет или почти нет власти над телами женщин и детей; они не делают фетиша ни из девственности, ни из целомудрия и не требуют от женщин сексуальной эксклюзивности. Общая база знаний группы доступна всем – не только мужчинам; творческие способности женщин не отрицаются и не подавляются. Нынешние «цивилизованные» сестры этих «примитивных» женщин поистине могут с завистью взирать на то, как в первобытном обществе соблюдаются их основные права.

И более того. Свидетельства культур уровня каменного века, существующих в наши дни, убедительно показывают, что женщины в них занимают места мудрецов, советчиц, руководительниц, рассказчиц, знахарок, ведуний и законодательниц[39]. К тому же они никогда не забывают о своей уникальной власти, основанной на женской магии плодородия и деторождения, со всей присущей ей маной. Все доисторические свидетельства подтверждают, что женщины занимали в племени особое положение именно как женщины. Из множества изображений женщин, совершающих религиозные ритуалы, обратим внимание на два: наскальный рисунок из Танзумайтака, Тассилин-Адджер, на котором две женщины, увешанные браслетами, ожерельями и диадемами из бус, исполняют церемониальный танец среди стаи гусей – и одну из самых знаменитых доисторических картин, так называемую «Белую Даму» из пещер Драконовых гор в Южной Африке, где Белая Дама ведет хоровод мужчин и женщин в племенном ритуальном танце[40].

Итак, с самого начала роль первых женщин была шире, а вклад их в эволюцию человека неизмеримо значительнее, чем признавалось когда-либо прежде. Именно женщина на заре человечества, вместе со своей матерью и бабушкой, сестрами и тетками, и даже с небольшой помощью мужчины-охотника, сумела достичь почти всего, в дальнейшем обеспечившего виду Homo гордое наименование sapiens. И все указывает на то, что это признавал и сам мужчина. По всему миру, от древнейших проблесков европейского сознания до мифов о «времени сновидений» на другой стороне земного шара, у аборигенов Австралии, широко распространены образы, в которых женщина совершает священные ритуалы или посвящена в самые тайные мистерии племенной жизни.

Ведь именно женщина, с ее необъяснимыми лунными ритмами и способностью создавать новую жизнь, и была главной священной тайной своего племени. Могущественная, способная творить чудеса, она неизбежно должна была казаться чем-то большим, чем мужчина – большим, чем человек. И, начав мыслить символически, первобытный человек нашел этому лишь одно объяснение. Женщина стала первым символом, воплощением некоей величайшей сущности – не более и не менее, чем богиней.

2. Великая богиня

Великая Богиня – это воплощение Женской Самости, раскрывающейся как в истории человечества, так и в индивидуальной истории каждой женщины.

Эрих Нойман. Великая Мать

Матерь песен, Матерь всякого семени родила нас в начале начал. Она – Мать всех человеческих рас, всех племен. Она – Мать грома, и рек, и деревьев, и зерна. Она – единственная наша Мать, она лишь одна – Мать всех вещей. Она одна.

Песня индейцев кайяба (Колумбия)

Около 2300 года до н. э. верховный жрец Шумера составил хвалебный гимн Богу. Это восхваление всемогущего божества, «Превознесение Инанны», исполненное поразительной силы и страсти, вошло в историю как первое известное миру стихотворение. Но вот на что стоит обратить внимание: и первый жрец-поэт, и первый воспетый им Бог… были женщинами!

Да: в начале начал, когда человечество явилось на свет из доисторической тьмы, Бог был женщиной[41]. И какой! Шумеры, обитатели нынешнего Ирака, воспевали ее в гимнах, полных бесстрашного эротизма – возносили хвалы ее густым волосам, «медовому лону», вульве, «подобной кораблю небес», и всем природным богатствам, которые она «изливает из своего чрева» так щедро, что каждую травку следует почитать, как лобковые волосы «Госпожи». Однако Высшее Существо дарило не только плотские утехи. Не менее восхвалялся и почитался ее воинственный гнев: для первой в истории жрицы-поэтессы Энхедуанны ее Госпожа была «драконом, уничтожающим огнем и потопом», «наполняющим кровью реки». Сама Энхедуанна, дочь Саргона I, тоже некоторое время стояла у власти. Однако истинный ее авторитет заключался в роли главной «лунной прислужницы Госпожи». Ибо Энхедуанна, поэтесса, жрица и пророчица Инанны, стала голосом божества, служение и поклонение которому были стары, как само время, и охватывали весь мир – Великой Матери[42].

Власть и центральная роль этого первого Бога-женщины – одна из самых тщательно охраняемых тайн в истории. Сегодня мы помним множество богинь с разными именами – Исида, Юнона, Деметра – и давно забыли о том, что пять тысяч лет назад было известно каждой школьнице: какое бы имя, какой бы облик ни принимал Бог – он был един, и имя ему было Женщина. Римский юрист и поэт Луций Апулей, описывая «Богиню», обратившуюся к нему в видении, старательно собрал весь компендиум штампов своего времени:

– Я – природа, всеобщая мать, повелительница стихий, первое дитя времени, властительница всего духовного, царица мертвых… Меня почитают во многих обликах, знают под бесчисленными именами, свершают в мою честь всевозможные ритуалы – однако мне поклоняется вся земля[43].

Последующие эпохи отметали рассказы о поклонении Богине как мифические или сводили их к отдельным «культам». Но с тех пор, как сэр Артур Эванс, на рубеже веков открывший утерянную минойскую цивилизацию, заявил, что бесчисленные найденные им фигурки богинь представляют «одну и ту же Великую Мать… поклонение которой, под разными именами и титулами, совершалось в большей части Малой Азии и за ее пределами», современные ученые признали «как факт мирового значения» то, что «в основе всех мифологий находится Великая Богиня, “Изначальная Мать, не знавшая Супруга”»[44].

Этот феномен не ограничен ни местом, ни временем. Комментаторы подчеркивают распространенность и значимость культа Великой Богини-Матери как существеннейшего элемента жизни человечества, начиная с самого его рассвета. Родившись где-то в южнорусских степях, почитание Великой Матери распространилось оттуда в Средиземноморье, в долину Инда, в Азию вплоть до Китая, в Африку и Австралию. Еще более поражает его историческая продолжительность:

• 25 000 – 15 000 лет до н. э.: так называемые «палеолитические Венеры» из камня и слоновой кости, найденные как в Европе, так и в нильском иле, «показывают, что Великая Мать… ворвалась в мир мужчин и завоевала его почти мгновенно»[45].

• 12 000 – 9 000 лет до н. э.: в Дольни-Вестонице, Чехословакия, и в Шанидаре, Ирак, совершаются церемониальные погребения тел, покрытых красной охрой – ритуал, обычно связанный с поклонением Б огине.

• 7000 лет до н. э.: первые святилища Богини-Матери в Иерихоне.

• 6000 лет до н. э.: в деревенском поселении Чатал-Хююк в Турции, на площади всего в тридцать два акра, расположено не менее сорока святилищ Богини в ее трех воплощениях: девы, матери и старухи.

• 5000 лет до н. э.: статуэтка из поселка Хаджилар, Турция, изображает Богиню, занимающуюся любовью.

• 4000 лет до н. э.: первая известная нам надпись – в храме Богини, которой поклонялись под именем Царицы Небес в Эрехе (современный Урук) в Шумере.

• 3000 лет до н. э.: Богиня появляется повсюду – во всем известном мире мы встречаем ее статуи, святилища и посвященные ей тексты.

• 200 лет до н. э.: кельтские племена отправляют своих жрецов Богини на великое священное празднество Кибелы в Анатолии.

• 200 год н. э.: в Траллах (Западная Анатолия) женщина по имени Аурелия Эмилия воздвигает в храме Богини стелу с надписью, гласящей, что верно исполнила свое сексуальное служение (священное совокупление во славу Богини), как и мать ее, и бабка, и все предки по женской линии.

• 500 год н. э.: христианские императоры насильственно искореняют почитание Богини и закрывают последние из ее храмов.

Как видим, священный статус женственности сохранялся не менее 25 000 лет; некоторые комментаторы отодвигают его возникновение еще дальше в прошлое, на 40 или 50 тысяч лет назад. В сущности, на этой стадии человеческой истории вообще не было времени, когда женщина не была бы особенной, таящей в себе магию[46].

По мере того как борьба за существование постепенно ослабевала и на смену ей приходила куда более сложная борьба за осмысление жизни, женщина стала и центром, и орудием первых попыток древнего человека мыслить символически. Французский археолог Андре Леруа-Гуран разрешил загадку древней пещерной живописи, ставившей в тупик антропологов из более пуританских культур, когда понял, что повторяющийся загадочный символ «двойной глаз» – не что иное, как изображение вульвы. Схожим образом в замечательной каменной резьбе из Англь-сюр-л’Англен, изображающей человека и животное, женские образы представлены подчеркнуто абстрактно, в форме треугольников, причем заметно выделен треугольник, указывающий на сексуальную сторону женского тела[47].

Как женщина получила этот особый статус? Одним из его источников, несомненно, стала менструация, таинственно связанная с лунным циклом, и сама по себе загадочная – регулярное не смертельное, но и неисцелимое кровотечение. Другим источником стала уникальная и тесная связь женщины с природой: когда собирательство уступило место огородничеству, женщины укрепили свою роль основных подательниц пищи. Но истинный ключ к разгадке в другом. Древнейшие женские изображения с огромными грудями и животами указывают нам, куда смотреть – на тайну родов. До того, как люди поняли суть репродуктивного процесса, дети просто рождались у женщин. Люди не видели связи родов с совокуплением (австралийские аборигены и по сей день верят, что духи детей обитают на деревьях или в воде и просто входят в первую попавшуюся женщину, когда хотят появиться на свет). Получалось, что мужчины не принимают участия в смене поколений. Лишь женщины способны создавать новую жизнь – и женщины пользовались соответствующим почитанием: в них воплотилась власть над природой и силы самой природы[48].

Так сложилась вера, что женщина – существо не человеческое, а божественное, наделенное самой священной и значительной властью в мире; так родилось поклонение Великой Матери. Рождение новой жизни из тела женщины люди уподобили рождению посевов из тела земли, и так с самого начала женское и земное плодородие сплелись в едином понятии женского божества, куда более сложном и влиятельном, чем принято считать сегодня. Самое древнее воплощение Богини – мать: но множество местных и национальных вариаций этого довольно однозначного, казалось бы, архетипа свидетельствуют о мощности и неукротимости «Бого-Матери нашей страны», как именуют ее тибетцы, о его отказе подчиняться стереотипной сентиментализации. Например, в Индии Мата-Деви – традиционная мать: на изображениях ее огромные груди питают молоком все человечество. Но в других мифах о творении, в таких далеких друг от друга странах, как Ассирия и Полинезия, Великая Мать порождает не человечество, состоящее из отдельных людей, а некое огромное единое «мировое яйцо». А в Греции, в священнейшей кульминации таинственных Элевсинских мистерий, Богиня (или ее земная заместительница) каждый год «рожала» пучок колосьев: вот открытая связь между плодородием женщины и природы, архетипической «Матери-Земли».

Однако в некоторых версиях Великой Богини ее почитатели стремились подчеркнуть: какой бы древней она ни была, сам принцип женственности ей предшествовал. Так Гея, греческая Мать-Земля, появилась на свет из первичной вагины, бездны, заключающей в себе все знания и все ощущения; а Иштар вавилонян и есть эта космическая матка в блистающем одеянии из звезд. Историческое смягчение или цензурирование материнской роли Богини затемнило эту чисто функциональную природу ее материнства: так, Имир, бог ветра (т. е. дыхания жизни) из норвежской мифологии, выходит «из п. ды Всеобщей Матери Гиннунгагап». И парадоксально, что отрицание этих «бесстыдных» физических реалий ведет к отрицанию и метафизической высоты, ключевого элемента божественности Великой Матери: «Я чревата всякой силой, – говорит о себе богиня Вак в индуистском ведическом гимне. – Я обитаю в водах морских, распространяюсь оттуда во все живое, касаюсь небес своим венцом; как вихрь, мчусь я сквозь все творение». А на стене храма «Святой» Нут в Египте было выбито еще более сильное заявление: «Я та, что есть, что будет, что была. Наготы моей не открывал ни один человек, и солнце – плод чрева моего»[49].

Кроме того, чрезмерное внимание к доброй матери, рождающей и кормящей, отрицает ее опасную, темную, разрушительную противоположность – злую мать. Однако ранние цивилизации очень ясно ощущали тесную связь божественной женщины со смертью и подчеркивали: Богиня, что приводит человека в мир – та же, что, когда настанет срок, милостиво (или не очень милостиво) его из мира выпроводит. В Ирландии около 1000 года до н. э. зловещая триада богинь, три Морриган, бродили по полям битв, собирали отрубленные головы и являлись тем, кому настало время умирать. В других культурах Богиня загоняет мертвых в подземный мир, как пастушья собака загоняет стадо; греки называли умерших «народом Деметры».

В самом темном своем воплощении злая мать не просто ждет смерти человека, но приказывает ему умереть. Так, персидская Ампуса, как верили ее почитатели, облетает мир в кровавом пузыре, выискивая, кого бы убить. Ее жажду крови можно удовлетворить лишь жертвоприношениями. Около 1500 года до н. э. в Таршиене на Мальте служители семифутовой каменной богини с безобразно раздутым чревом подносили ей кровь жертв в глубоких сосудах, символизирующих божественную вагину. Яркое описание злой матери, одержимой жаждой крови, мы встречаем в индуистском рассказе о видении «Черной Матери», Кали-Ма:

Вот она – Кали-Ма, Темная Мать! Она ослепительно черна. Руки и ноги ее распростерты, в обеих руках обоюдоострые мечи, орудия потрошения, и человеческие головы. Руки ее покрыты кровью, в пылающих глазах – алые зрачки; кроваво-красный язык ее вытянут над огромными заостренными грудями и спускается до небольшого округлого живота. Ее йони велика и выпукла. Спутанные волосы слиплись от крови. Сверкают зубы, подобные звериным клыкам. На шее у нее гирлянда из черепов; серьги у нее в виде мертвецов; пояс – сплетение ядовитых змей[50].

Нам, привычным к стереотипному взгляду на материнство как воплощение безграничной любви и всепрощения, на первый взгляд кажется сложным примирить этот ужасающий образ злой матери с матерью доброй. Но в изначальной фигуре Богини между ее «светлой» и «темной» стороной нет противоречия: дело в том, что исходным принципом ее существования является не материнство, а сексуальность. Именно своей изначальной сексуальной активностью она создает жизнь: но в сексе она требует себе всего мужчину, само его существо, быть может, требует даже его смерти. И здесь истинная природа Богини и ее действий пала жертвой стеснительности и ханжества позднейших веков. Если о ней вообще упоминают, то лишь робко лепечут что-то о ритуалах и тотемах «плодородия», как будто Великая Богиня выполняет свои сексуальные обязательства из одного лишь альтруизма или чувства долга, чтобы не оставлять людей без пищи. Пора исправить это историческое заблуждение. Плодоношение растений и животных – лишь побочный продукт личной сексуальной активности Богини. Ее тело принадлежит лишь ей самой; она наслаждается всеми его проявлениями; и, как подчеркивают ранние сообщения о ней – когда занимается сексом, то, как любое вменяемое живое существо, делает это по собственному желанию и ради самой себя.

Однако она не одинока. В каждой культуре у Богини множество возлюбленных. И это демонстрирует нам еще одну слабость позднейшего понимания ее роли как Великой Матери. Для детей в патриархальном обществе «мать» – всегда «жена»: Мать – это женщина, которая замужем за Отцом. Это накладывает на идею хорошей матери новые ограничения. Она не может даже выбрать себе мужчину – ее саму выбирает Отец. Отсюда неразрешимый парадокс Богини для поборников позднейшей морали: всегда не замужем – и никогда не целомудренна. У эскимосов она носит титул: «Та, у которой никогда не будет мужа». И речь здесь не только о сексуальной свободе. Как источник и сила жизни, Великая Мать существует не во времени и не имеет конца. Мужчины же, напротив, приходят и уходят; их задача лишь в том, чтобы служить божественному «чреву» или «вульве» – именно такое имя носит Богиня в большинстве культур[51].

Однако любовник Богини был не просто, как может показаться, грубо функциональной фигурой. В некоторых репрезентациях божественной сексуальности подчеркивается ее мощь и ужас: на вавилонских могильных плитах из ритуально демонстрируемой вульвы Богини вылетают скорпионы, а в шумерском эпосе о Гильгамеше, относящемся к III тысячелетию до н. э., богиня Иштар, которой помешали удовлетворить свою страсть, угрожает снести ворота, сравнять с землей дома, «мертвых поднять из могил, чтобы пожрали живых»[52]. Но куда более часты нежные, почти трогательные поэтические хвалы сексуальным талантам возлюбленного и красоте его тела, какие мы встречаем, например, в этой песни Инанны, сложенной более 4000 лет назад, но и по сей день свежей, словно утро в объятиях любимого:

Брат мой привел меня в дом свой,

Уложил на благоуханную медовую постель,

Драгоценный мой лег на сердце мое,

Брат мой сделал это пятьдесят раз,

Один за другим, лаская языком[53].

А дальше на север, в легендарной Ниневии, неизвестный поэт описывает, как богиня Иштар по-матерински воркует, укладывая в постель ассирийского царя Ашшурбанапала:

Лицо мое укрывает твое лицо,

Как мать склоняется над плодом чрева своего.

Положу тебя, как драгоценное украшение, меж грудей моих,

Всю ночь буду укрывать тебя,

Весь день буду одевать тебя,

Не страшись ничего, о мой малютка, мое дитя[54].

Брат? Малютка? Кто же были эти возлюбленные Богини, и почему их так называют? Ответ на этот вопрос ведет нас к самому ясному указанию на неоспоримую власть Богини, какое только можно найти в исторических свидетельствах.

Дело в том, что изначально Великая Мать обладала предельной властью – властью самодержавной правительницы, властью над жизнью и смертью. Там, где женщина – божественная царица, царь должен умереть. И мифологически, и исторически необузданная чувственность Великой Богини и ее кровожадность соединяются в архаической, но неоспоримой практике убийства царя. «Царь» – в сущности, лишь почетный титул для мужчины, избранного, чтобы спать с Божественной Царицей, воспроизводя ту изначальную драму, которую историки и антропологи описывают как «священный брак», где мужчина «является божественным принцем-консортом» Богини. Однако можно ли представить себе что-то более противоположное этим вялым, анахронистическим попыткам облагородить и возвысить роль мужчины в этой процедуре, чем дикая, неописуемая логика этого ритуала? Ведь если всякая жизнь исходит от женщины, через нее протекает и к ней возвращается, то высшая надежда мужчины – в том, чтобы избежать участи всего живого и связать себя с божеством, пусть и ценой возвращения в землю.

Если говорить о мифологии, ритуальное жертвоприношение юного «царя» засвидетельствовано в тысячах различных версий этой истории. В них всегда бессмертная мать принимает смертного любовника не для того, чтобы зачать от него ребенка (хотя у них часто рождаются дети), а лишь ради удовлетворения и прославления своей женственности. Всегда это женщина постарше – и юный, но недолговечный мужчина: Иштар и Таммуз, Венера и Адонис, Кибела и Аттис, Исида и Осирис. В истории Деметры еще более заметен функциональный мотив этого сюжета: отважный Иасион «возлежит» с богиней посевов на пшеничном поле, в борозде, и сразу после этого его поражает молния. Возлюбленный богини всегда стоит ниже ее: он смертен – она бессмертна, он юн – она вечна и не имеет возраста, он безвластен – она всесильна, он даже физически «мельче» ее: все эти черты сочетаются в частом именовании любовника Богини ее «младшим братом» или «сыном». И всегда, всегда он умирает! Судьба возлюбленных Великой Богини не была ни для кого тайной – вот почему Гильгамеш отвечает на приказ «славной Иштар» такой отповедью: «Кого из своих возлюбленных любила ты вечно? Какой твой пастух ублажал тебя все время?.. И если мы с тобой станем возлюбленными, не послужу ли я тебе так же, как те, кого любила ты когда-то?»[55]

В исторических источниках встречается много различных версий убийства царя. Богиня Анаит из Ниневии ежегодно требовала себе в любовники/жертвы прекраснейшего из юношей: одетый в красное, с лабрисом богини на поясе, увешанный золотыми украшениями и умащенный благовониями, проводил он день и ночь в оргии со жрицами богини под пурпурным балдахином, на глазах у всего народа – а затем ложился на кровать из самой драгоценной древесины, вокруг него воскуряли благовония, укрывали его покрывалом, расшитым золотом, и поджигали. «Мать забирает его к себе!» – пели почитатели богини[56]. В Ирландии главная жрица Великой Богини Луны убивала избранного мужчину своими руками – обезглавливала над серебряным кубком «возрождения» и собирала туда его кровь. На одном из таких сосудов, «ютландском котелке», хранящемся ныне в Копенгагенском музее, графически изображена сама богиня в ключевой момент ритуала[57].

Эти ритуальные убийства «царственных супругов» продолжались до сравнительно недавних времен. До XIX века королевства банту в Африке знали только королев – ни принцев, ни консортов: правительницы выбирали себе любовников из числа простых людей или рабов, после использования пытали их и обезглавливали. Последняя королева ашанти, согласно гневным сообщениям британской колониальной администрации Золотого Берега, регулярно ликвидировала по несколько десятков «мужей»: ей нравилось то и дело уничтожать весь свой гарем и начинать с чистого листа. Даже там, в Африке, где утвердилось мужское правление, королева, как отмечает Фрэзер, имела право приговаривать короля к смерти и определять время казни. Однако в других культурах постепенно развились заместительные жертвоприношения: сперва вместо жизни молодой мужчина начал жертвовать мужественностью в ритуальной кастрации, церемонии, широко практиковавшейся по всей Малой Азии (отметим, впрочем, что ацтеки в Центральной Америке не выбирали между тем и этим – до конца своей цивилизации они делали и то, и другое); затем вместо мужчин начали приносить в жертву детей, животных, даже куклы мужчин, как те «манекены», что западные весталки каждую весну топили в Тибре[58].

Однако обычным мужчинам не приходилось особенно опасаться Богини или поклонения ей. В культурах, где высшее божество – женщина, женщины находятся в центре общественного внимания: именно от них общество черпает свои структуры, ритмы, даже цвета. Так, например, особая магия женской сексуальности, от таинственных менструаций до дара создавать новую жизнь, выражается в повсеместной во время распространенности культа Богини практике красить некоторые особенно почитаемые погребения красной охрой. Яркий красный цвет во многих религиях ассоциируется с кровью из женских гениталий, а на связь между красной охрой и кровью ясно указывает ее второе название «гематит». Таким образом, с помощью красной охры почитатели Богини символически выражали надежду на перерождение своих мертвых через мощную субстанцию менструальной крови и родов. Как буквальную, так и символическую ценность женской менструальной крови, этого «лунного дара Богини», демонстрирует древнегреческий обычай окроплять ею семена при ежегодном посеве, как «лучшим удобрением»[59].

Такое открытое почитание женских природных ритмов и ежемесячных кровотечений составляет странный контраст с той аурой тайны, стыда и «проклятия», которая окружила менструацию в более поздние времена. Но когда Бог был женщиной, все женщины и всё женское имели более высокий статус, сохранившийся до наших дней лишь в очень немногих странах мира. Где господствовала Богиня, там женщины были хозяйками. Значит ли это, что было время, когда женщины правили мужчинами – когда естественной и неоспоримой формой правления был матриархат?

«Век цариц»: есть ли за настойчивыми мифами о женщинах, правивших мужчинами, какая-то историческая правда? Подходы к этому вопросу немало замутнены историками, настойчиво ищущими такие общества, где женщины обладали абсолютной властью, а мужчины, как неизбежное следствие, находились на положении униженных рабов – в сущности, «зеркало» любого патриархата. Неудивительно, что поиски такого «патриархата наоборот» никаких конкретных результатов не дают. Еще одно сбивающее с толку убеждение, возникшее у ученых в XIX веке – что матриархат когда-то был универсальной ступенью развития человечества: мол, человеческое общество освободилось от промискуитета, присущего животным, когда женщинам удалось победить своих похотливых мужчин и установить собственную власть. В созданном тогда общественном порядке женщины обладали первенством на всех уровнях, от человеческого до божественного, а исключенные из цивилизации мужчины, грубые и брутальные, рыскали где-то на границах «гинократий», замышляя свирепую месть. Ибо матриархат оставался лишь одной из ступеней восхождения человечества к цивилизации. В конечном итоге (на взгляд мужчины-историка, вполне логичном) мужчины сумели свергнуть матриархат и установить патриархат, высшую стадию развития цивилизации, ее прекраснейший цветок[60].

Едва ли стоило ожидать, что феминистские историки примут все это в миссионерской позиции. Еще в 1949 году Симона де Бовуар бросила этой теории громкий вызов:

Золотой век женщины – не более чем миф… Мать-Земля, Богиня не была для мужчины таким же существом, как он сам; власть ее исходила из-за пределов человеческого мира, и сама она была не от мира сего. Общество всегда было мужским; политическая власть всегда была в руках у мужчин[61].

Современный ортодоксальный феминизм отрицает идею изначального правления женщин, подчеркивая, что миф о женщинах у власти – всего лишь удобное орудие для оправдания господства мужчин.

Однако по самой природе вещей матриархат и не мог быть системой политического правления, такой же, как та, что была позже разработана мужчинами: ведь патриархат развился постепенно и вырос из неизвестных прежде идеологических корней. Нет смысла и искать единую универсальную систему в мире, разные общества которого чрезвычайно различались по уровню развития: создание каменных или железных орудий, изобретение гончарного круга или соседской общины в одном обществе могло произойти на 30 000 лет раньше, чем в другом. Возвращаясь к неоспоримой массе свидетельств как о Богине, так и о тех социальных системах, осью и движущей силой которых она была, мы видим, что намного разумнее понимать «матриархат» как форму общественной организации, в центре которой стоит женщина, однако по сути приветствующей равенство, в которой не считается неестественным или ненормальным, когда женщина обладает властью или занимается любыми общественными делами наравне с мужчинами. Если исходить из этого определения, то в четыре тысячелетия, прошедшие между возникновением цивилизации и явлением Единого Бога (будь то Будда, Христос или Аллах), матриархат преобладал повсюду, и даже в обществах, где власть явно находилась в руках мужчин, имелись серьезные матриархальные черты – свободы, впоследствии утраченные и так и не возвращенные множеству женщин в «цивилизованном» мире, известном нам сейчас.

В чем состояли эти свободы? Вот каким бескомпромиссным призывом начинается надпись на постаменте гигантской статуи египетского фараона Рамзеса II (XIII век до н. э.): «Слушай, что говорит Богиня-Жена, Царственная Мать, Повелительница Мира!»[62]

Женщины обладали властью, от которой привычно отстраняли мужчин

Женщины считались воплощениями Богини на земле, ее представительницами или потомками, а между священной и светской властью почти не делалось различий: и греческий историк Геродот, описывая вполне реальное правление совершенно земной царицы Шаммурамат (Семирамиды), которая сорок два года правила Ассирией, провела по всему Вавилону оросительные каналы и отправляла войска даже в Индию, называет ее то «дочерью Богини», то самой «Богиней». Это показывает, что власть Богини была наследственной и передавалась по прямой линии, от матери к дочери. Мужчина становился царем, лишь женившись на источнике власти; собственного права на власть он не имел. Так, фараон Тутмос I из XVIII династии египетских монархов после смерти жены принужден был уступить трон своей юной дочери Хатшепсут, хотя у него было еще двое сыновей. Передача «царской крови» и наследование по женской линии сохранилось в культурах многих народов: так, у индейцев-натчезов, живущих на берегу Мексиканского залива, верховным жрецом Великого Солнца становится лишь сын старейшей женщины в племени, Белой Женщины. Когда она умирает, Белой Женщиной становится ее дочь, и далее престол наследует ее сын: таким образом, царский титул передается по женской линии и всегда остается в женском роду. Эта традиция еще держалась в Японии во времена царства Вэй (220–264 гг. н. э.), когда смерть царицы-жрицы Химико привела к жестокой гражданской войне, окончившейся лишь коронацией ее старшей дочери.

Власть царицы была особенно велика в Египте, где на протяжении тысячелетий она была правительницей, богиней, женой бога, верховной жрицей и предметом поклонения – все в одном! Хатшепсут, которая, как и Шаммурамат, сама водила в бой свои войска, притязала и на мужскую власть и прерогативы, и носила соответствующие титулы, сохранившиеся и через 800 лет после ее смерти: «Царица севера и юга, Сын Солнца, золотой Гор, податель лет, Богиня рассветов, повелительница мира, госпожа обеих стран, желание всех сердец, могущественная женщина»[63]. Однако частое появление «цариц» – не царских жен, но самостоятельных правительниц – ни в коей мере не ограничивалось египетскими династиями. Женское правление у британских кельтов было столь обычным делом, что пленные кельтские воины, в 50 году н. э. триумфально приведенные пред очи римского императора Клавдия, самого императора словно не заметили, а вместо него изъявили повиновение и воздали почести императрице Агриппине. Но, пожалуй, самая любопытная «царица» – Девора, предводительница израильтян, жившая около 1200 года до н. э.: в четвертой и пятой главах Книги Судей она открыто и очевидно командует мужчинами-вождями племени, чья зависимость от нее столь очевидна, что их полководец Варак без нее даже не выходит на поле битвы. Вообще ранняя иудейская история изобилует отважными и могущественными женщинами:

Принцесса иудеев? Юдифь, спасшая свой народ: обольстила вражеского полководца, напоила до бесчувствия, затем вместе со служанкой (имя которой в историю не вошло) отсекла ему голову, положила в корзинку для еды и убежала назад, в иудейский лагерь. Голову евреи повесили высоко над воротами, так что вражеские воины, пойдя на приступ, немедля увидали окровавленную голову своего командира – развернулись и бросились бежать изо всех своих гойских сил! Своей служанке Юдифь даровала свободу, и все женщины плясали в ее честь. Вот это принцесса иудейская![64]

Однако женская власть и женские привилегии принадлежали в те времена не только царицам и царевнам. Со всех сторон сыплются на нас свидетельства, что, «когда охоту сменило сельское хозяйство… и общество облачилось в одеяния матриархата», все женщины «достигли высокого общественного и экономического статуса»[65] и получили определенные базовые права.

Женщины владели и распоряжались деньгами и имуществом

В Спарте две трети всей земли принадлежало женщинам. Арабские женщины владели стадами, которые их мужья просто пасли, а у индейцев мономини зафиксированы случаи, когда женщины имели в личной собственности от 1200 до 1500 лодок из ивовой коры. Согласно поразительно эгалитарному Кодексу Хаммурапи, принятому в Вавилоне около 1700 года до н. э., приданое женщины получает не муж, а она сама; вместе с землей или любой другой собственностью оно остается в ее владении до конца жизни, а после смерти отходит ее детям. В Египте женщина обладала такой финансовой независимостью от мужа, что, если он занимал у нее деньги, она могла даже взимать с него проценты![66]

Брачный контракт уважал права женщины как личности и признавал ее равноправным партнером

Как Кодекс Хаммурапи, так и другие более или менее современные ему своды законов решительно отметают позднейшее представление о жене как «движимом имуществе» мужа. В Вавилоне, если мужчина «унижал» жену, она могла обвинить его в жестокости и формально подать на развод. После развода дети оставались с женщиной, а отец был обязан платить на них алименты. Греческий историк Диодор приводит египетский брачный контракт, в котором муж дает будущей жене такие обещания:

Я склоняюсь перед твоими правами жены. С этого дня никогда не возражу тебе ни единым словом. Я признаю тебя перед всеми как свою жену, хоть и не имею права называть тебя своей, ибо я всего лишь муж и супруг твой. Только ты имеешь право меня покинуть… Куда бы ты не захотела идти, я не вправе перечить твоему желанию. Я отдаю тебе… [дальше идет перечисление имущества жениха][67].

Еще более яркое указание на заботу и долготерпение, которых могла ждать от мужа египетская жена, мы встречаем в «Речениях Пта-Хотепа» – быть может, старейшей книге в мире, чей возраст составляет более пяти тысяч лет:

Если ты мудр, оставайся дома, люби жену свою и не спорь с ней.

Корми ее, украшай и ублажай.

Исполняй все ее желания, будь внимателен к тому, что занимает ее ум.

Ибо это единственный способ убедить ее остаться с тобой.

Если начнешь с ней враждовать, тебя ждет падение[68].

Женщины обладали физической свободой

Уважение к женщинам в браке отражает ту независимость, которой они часто пользовались до брака. Девушки Древней Греции в раннеклассический период вели свободную жизнь на открытом воздухе, занимались гимнастикой и атлетическими упражнениями, развивавшими в них как силу и ловкость, так и красоту. На Крите избранные молодые женщины обучались искусству тореро и принимали участие в ритуальных прыжках через голову быка; ионийские женщины с копьями и сетями участвовали в охоте на кабанов. На тысячах аттических ваз («греческих урн» Китса), дошедших до нас сквозь медленные молчаливые столетия, мы видим дев, что бегают, пляшут, плавают или скачут верхом нагими. В Спарте эта свобода молодых незамужних женщин была так заметна, что стала притчей во языцех в других греческих городах. Среди прочих возмущался даже Еврипид:

Дочери Спарты не сидят дома!

Они смешиваются с юношами в борцовских состязаниях,

Сбрасывают с себя одежду, обнажают бедра.

Позор, да и только!

Силу и ловкость женщины тренировали не только для забавы, как показывает история римской героини Клелии. Взятая в заложницы этрусским царем Ларсом Порсеной во время его нападения на Рим в VI веке до н. э., она бежала, украв коня, переплыла Тибр и невредимой вернулась в Рим. Римляне поспешно вернули ее обратно, однако храбрость Клелии получила заслуженную награду: Ларс Порсена был так впечатлен ее отвагой, что в знак восхищения освободил и ее, и остальных заложников[69].

Женские отряды и полки сражались наравне с мужскими

Занятия спортом, позволявшие женщинам закалять тело, и повседневная привычка к наготе имели широкие последствия и помимо отдельных личных подвигов. По всему Древнему миру имеются разрозненные, но многочисленные свидетельства о воительницах, с оружием в руках сражавшихся на передовой – занятие, которое нынешняя расхожая мудрость считает исключительно мужским. Царицы сами водили в бой свои войска, и не формально, как церемониальные фигуры, а как эффективные военные вожди: так, Томирис, скифская царица-воительница, правительница племени массагетов на территории нынешнего Ирана, разбила орды Кира Великого, вторгшегося на ее землю, и убила в бою самого царя, мстя ему за смерть в битве своего сына. Случалось правительницам возглавлять и морские битвы, как египетской царице Клеопатре в битве при Акции, когда необычный для нее нервный срыв стоил ей победы, империи, возлюбленного Антония и самой жизни. Особенно почитались царицы-воительницы в кельтской Британии, где у великой богини всегда имелся выраженный воинственный аспект. Дохристианские хроники сообщают нам о множестве женщин-военных вождей, подобных королеве Медб (Мэйв), которая сама водила в бой свои войска и, враждуя с королевой Финдмор, в сражении при Дун-Собхайре (Dun Sobhairche) в графстве Антрим своими руками пленила пятьдесят вражеских воительниц[70].

Кельтские воительницы вошли в легенды благодаря своей мощи и ярости. Пораженный римский историк Дион Кассий так описывает появление на поле боя Боудикки, царицы иценов: «С копьем в руках, огромная телом и устрашающая видом»[71]. Такая же воинственность была характерна и для ее сестер по оружию: еще один римский хронист, видевший кельтских женщин в деле, предупреждал соотечественников, что и целому отряду римских солдат не устоять перед одним галлом, если он позовет на помощь жену: «вздувая шею, скаля зубы и размахивая огромными ручищами, она раздает удары и пинки, словно пускает снаряды из катапульты»[72].

Рассказы о воительницах упорнее всего держались в Средиземноморье и на Ближнем Востоке; с древнейших времен письменные и устные источники этих мест сообщали о существовании племени воинственных женщин, оставшихся в истории под именем амазонок. Отсутствие каких-либо «надежных» исторических данных (например, археологических остатков города или надписей, повествующих о славных победах) привело к тому, что эти рассказы трактуются исключительно как миф или легенда, «не более чем обычные байки путешественников о далеких странах, где все наоборот», – так отмахивается от этого сюжета Оксфордский классический словарь. Историки-феминисты ХХ века также не спешат принимать историю амазонок, видя в ней чересчур удобное свидетельство в пользу неизбежности мужского господства – ведь во всех этих историях амазонок рано или поздно побеждают и насилуют/женятся на них герои вроде Тесея. Еще одна проблема коренится в очевидно фантастической и неверной этимологии слова «амазонка», якобы от греческого «а» (без) и «мазос» (грудь). Сейчас известно, что это лингвистическая фантазия, не имеющая никаких оснований и в анатомии – у многих ли женщин правая грудь так велика, чтобы не давала отвести руку? – так что и сама идея племени женщин, отрезавших себе груди, чтобы лучше сражаться, оказалась дискредитирована.

Но полностью отметать возможность существования амазонок значит вместе с водой выплескивать и ребенка. Письменные источники, от баек путешественников до трудов вполне надежных во всем прочем историков, слишком многочисленны и хорошо согласуются друг с другом, чтобы их игнорировать; право, потомкам не стоило бы так легкомысленно отмахиваться от того, чему такие разные авторы, как Плиний, Страбон, Геродот, Эсхил, Диодор и Плутарх уделяли серьезное внимание и считали истиной. Кроме того, миф и легенду об амазонках поддерживают многочисленные ритуалы, жертвоприношения, игровые сражения и церемонии позднейших веков, происхождение которых общество уверенно приписывало амазонкам и видело в них отражение эпизодов их исторического прошлого[73].

Как и в случае с более широким вопросом о матриархате, с которым тесно связано представление о самоуправляющемся племени воинственных женщин, ответ лежит в синтезе мифов и легенд с неопровержимыми событиями «реальной» истории. Женщины действительно сражались, как во главе армии, так и в ее рядах; женщины участвовали в войнах; и не случайно важнейшим символом Великой Богини по всему Средиземноморью и Малой Азии был лабрис – двусторонний боевой топор. Кроме того, имеются бесчисленные аутентичные свидетельства: например, греческая воительница и поэтесса Телесилла в V веке до н. э., во время осады Аргоса, своими гимнами и воинскими песнями пробудила боевой дух в горожанках. Аргосские амазонки взялись за оружие, совершили успешную вылазку и после продолжительного боя отогнали врага, а затем посвятили Телесилле храм Афродиты; она же сложила победный гимн в честь Великой Матери богов[74]. Поставим рядом многочисленные схожие свидетельства об «амазонках» в разное время и в разных местах – и станет ясно: как и в случае с матриархатом, речь идет не о каком-то одном племени, но об общей исторической реальности, в которой женщины сражались наравне с мужчинами.

Женщины притязали на полную свободу

Физическая независимость, проявлявшаяся в занятиях спортом и войной, свидетельствует и о более глубокой свободе – той, к которой последующие эпохи были всего нетерпимее, так что у нас она даже не имеет адекватного названия. Обычаи менялись от страны к стране, от культуры к культуре; но очевидно, что при рождении цивилизации женщины в целом пользовались куда большей свободой от ограничений «скромности» или даже целомудрия, чем в любую последующую эпоху. Например, многие общества совершенно не стеснялись женской наготы – и речь не только о нагом теле юной спортсменки или гимнастки. Взрослые женщины также регулярно раздевались на публике в культовых целях, практикуя в обнаженном виде важные церемонии и ритуалы, как юмористического, так и серьезного характера. Свидетельства аттических ваз, датируемых IX–VIII вв. до н. э., неоднократно показывают, как за погребальной процессией афинского гражданина идут обнаженные плакальщицы, а с ними обычно и сама вдова.

Рука об руку с физической свободой шли и ключевые сексуальные свободы такого рода, какого можно ожидать от матриархального общества. Там, где женщины правят, женщины проявляют инициативу и в любовных делах: из двадцати любовно-эротических песен, дошедших до нас из Египта XIII века до н. э., шестнадцать принадлежат женщинам. Одна из них без всякого стыда сообщает: «Я влезла в окно, нашла брата моего в постели – и сердце мое преисполнилось радости». Другая еще более откровенна: «Мой милый, мой красавец! Я умираю от желания стать твоей супругой и хозяйкой всего, что у тебя есть!»[75] Из других частей света до нас дошли не столь цветистые, более приземленные обычаи. Когда Юлия Августа, жена римского императора Севера, стала расспрашивать пленную шотландку о сексуальной свободе, которой, по рассказам, пользовались британские женщины, та ответила ей таким упреком: «Мы исполняем требования природы куда лучше, чем вы, римлянки, ибо открыто сожительствуем с лучшим из мужчин, в то время как вы втайне позволяете себя растлевать самому порочному»[76]. И это «исполнение требований природы» относилось не только к людям, как показывает Элиза Боулдинг:

Свобода, с которой кельтские женщины пользовались сексом, очевидна из рассказов о королеве Медб, которая предложила «дружбу чресел» хозяину быка в обмен на сдачу животного в аренду [для покрытия ее коров]. «Дружбу чресел» предлагала она и за помощь в рейдах и битвах. Судя по всему, все стороны, включая и ее мужа, считали такую сделку вполне благоразумной[77].

Не менее благоразумными, судя по всему, считались те права и обязанности, на которые женщины претендовали не ради собственного удовольствия, а во славу Великой Богини. Они были обширны и разнообразны: от ритуального обнажения до гораздо более темных мистерий, рассказ о которых грозил предательнице смертью. Даже на самом базовом уровне служение Богине, по-видимому, требовало наготы или полуобнаженности: на пещерной росписи из муниципалитета Когуль близ Лериды в Каталонии мы видим, как девять женщин с тяжелыми отвисшими грудями, в одних лишь шапках и колоколообразных юбках, исполняют ритуальный танец плодородия вокруг маленькой мужской фигурки с непропорционально крупным пенисом. Плиний также рассказывает, что женщины в древней Британии совершали свои ритуалы, раздевшись и выкрасив себя коричневой краской[78]. Ключевым элементом поклонения Богине был священный, часто оргиастический танец, стандартной практикой – употребление опьяняющих веществ или галлюциногенов: Богиня требовала полного самозабвения.

В некоторых культурах Богиня требовала и сексуального служения, которое, совершенно не понятое позднейшими историками, как следствие, получило в дальнейшем откровенно неверный ярлык. Вот как описывал этот ритуал Геродот в V веке до н. э.:

Но худший из вавилонских обычаев – тот, что принуждает каждую женщину в стране раз в жизни воссесть в Храме Любви и совершить соитие с каким-нибудь незнакомцем. Мужчины проходят мимо и выбирают, а женщина не может отказаться: отказ считается грехом. После совокупления она становится святой в глазах богини и возвращается к себе домой[79].

Везде на Ближнем Востоке или в Средней Азии, где историки встречают эту практику, ее неизменно именуют «ритуальной проституцией». Поистине, невозможно сильнее унизить истинную функцию кадишту, священных женщин Богини! Ибо в акте любви мужчины почитали в лице этой женщины саму Богиню, восхваляли ее дар секса, столь мощный, святой и драгоценный, что в благодарность за него стоит возводить храмы и воздавать поклонение. Совокупление с незнакомцем было чистейшим выражением воли Богини и не несло на себе никакой печати позора. Напротив: этих святых женщин неизменно именовали «священными», «непорочными» или, как в шумерском Уреке, ну-гиг – «незапятнанными»[80].

Эта антиисторическая проекция позднейших предрассудков («секс = грех, секс вне брака = проституция») противоречит историческим источникам, подтверждающим высокий статус этих женщин. Например, Кодекс Хаммурапи тщательно разграничивает пять разрядов храмовых женщин и защищает их право служить Богине так же, как служили их матери. Он также проводит четкое различие между священными женщинами и светскими проститутками; ведь в самой фразе «ритуальная проституция» заключено любопытное предположение, что обычной проституции в те времена не существовало.

Разумеется, она существовала; и характерная для всех эпох меркантильность «девушки, живущей от себя» ярко проявляется в дошедшем до нас анекдоте об одной из самых знаменитых египетских куртизанок, Архидике. Слава о ее сексуальном искусстве была столь велика, что мужчины губили себя ради ее благосклонности. Один искатель, отвергнутый, поскольку не мог заплатить требуемую цену, вернулся домой, лег спать и увидел сон о том, как занимается любовью с Архидикой. Узнав об этом, разъяренная Архидика привлекла его к суду, заявив, что он все же насладился ею и должен уплатить положенную цену. Суд признал законность этого требования, однако, после долгих обсуждений, включил в решение такой пункт: поскольку клиенту всего лишь снилось, что он наслаждается Архидикой, пусть он во сне ей и заплатит![81]

Поэтессы, жрицы, царицы, матери, влюбленные, спортсменки, воительницы и алчные куртизанки – отдельные женщины, чьи имена впервые звучат в истории человечества, являют собой впечатляющее зрелище. Никто еще не внушал им, что женщины физически слабы, эмоционально нестабильны или не тверды умом, так что они вошли, например, в анналы минойского Крита как купчихи, ремесленницы, мореплавательницы, крестьянки, колесничие, охотницы и служительницы Богини, явно не ведая об открытии более «цивилизованных» обществ, что женщины якобы «от природы неспособны» ко всем этим ролям. Женщины оставили о себе память на всех уровнях, во всех родах занятий: от блестящей Аспазии, куртизанки, ученой и политика, подруги Перикла в Афинах V века до н. э., до ее современницы Артемисии, первой известной нам женщины-капитана корабля, чье командование флотом в битве при Саламине было столь гибельным для греков, что афиняне объявили огромную награду за ее голову. К несчастью, Артемисия выжила в Греко-персидских войнах лишь для того, чтобы умереть от любви – броситься в море с утеса, когда ее отверг некий юноша.

Все это были реальные женщины, абсолютно живые даже в миг смерти – женщины, хорошо знавшие свою силу. Их сильные стороны признавались и утверждались множеством общественных обычаев и законных прав, о которых рассказывают многочисленные исторические свидетельства: правом на физическую и сексуальную свободу, доступ к власти, образованию, полноценное гражданство, правом распоряжаться своим состоянием и имуществом, правом на развод, на опекунство над детьми и совершение финансовых сделок.

Ценность, которую придают женщине законы и обычаи тех времен, восходит к особому женскому статусу; а он, в свою очередь, исходит напрямую из восприятия женщины как воплощения Великой Богини. Разумеется, у каждой страны, племени, города и даже деревни была своя версия «Госпожи»: однако эта фигура универсальна. Своим почитателям она казалась вечной:

Я Исида, повелительница всех земель. Я установила законы для всех, назначила то, чего никто не может изменить… Я та, кого среди женщин именуют божественной: я отделила землю от неба, сделала ясными пути звезд, предписала путь солнцу и луне… Я свела вместе мужчин и женщин… То, что я предписала как закон, ни одному мужчине не разрушить[82].

Что побудило мужчину принять этот вызов? Или сперва следует спросить: какова была роль мужчины в изначальной драме поклонения Великой Матери? Временный любовник, жертвенный царь, легко заменяемое орудие. Женщина была всем, он – ничем. Не слишком ли это? В огромной и все расширяющейся вселенной человеческого сознания необходимо было какое-то место, какое-то значение и для мужчины. Однако, когда борьба за осмысление жизни вошла в свою следующую стадию, люди сочли, что единственный выход – перевернуть существующее вероучение вверх тормашками. Мужская гордость восстала, бросила вызов женской власти и начала войну полов, разделившую человечество на грядущие тысячелетия; мужчина принялся утверждать свою мужественность через смерть и разрушение всего, что делало женщину Великой Матерью, Богиней, воительницей, возлюбленной и царицей.

3. Восстание фаллоса

Святой Шива, Божественный Линганавт,

Небесный Корень, Надмирный Пенис,

Господин Фаллос, твой сияющий лингам

Столь велик, что ни Брахма,

Ни Вишну не в силах измерить его протяженность.

Индуистская молитва

Он пустил стрелу, и она пронзила ее чрево,

Он распластал ее внутренности, рассек ей сердце,

Он погубил ее жизнь,

Он поверг ее тело и встал над ним, как победитель.

Царь Мардук побеждает Великую Мать в вавилонском эпосе о сотворении мира, около 2000 года до н. э.

Мужчины стремятся уничтожить в женщине все свойства, придающие ей мужскую силу, ибо в их глазах она уже вооружена ни с чем не сравнимой силой – способностью приводить их в мир.

Норман Мейлер

«В начале, – пишет Мэрилин Френч, – была Мать». Эта мать, какой видели ее «дети», остается с нами и по сей день: ее великанские груди, выпирающий живот и ягодицы, широко раскрытая вульва и толстые, как бревна, ноги дошли до нас в знакомых статуэтках, которых в одной только Европе находят десятки тысяч. Рядом с этой мощной стихийной силой человеческий мужчина и впрямь выглядит довольно жалко. Каждый миф, каждая хвалебная песнь Великой Богине по контрасту подчеркивает незначительность мужчины, часто в едко сатирических тонах: так, иллюстрированный Папирус Тамениу времен XXI египетской династии (1102–952 гг. до н. э.) изображает нагую Богиню накрывающей собой весь мир: ее усеянные звездами груди, живот и промежность сияют в небесах, а бог-мальчик Геб, распростертый под ней на земле, тщетно старается достать до нее воздетым фаллосом; хоть он и изображен преувеличенно крупным, но для такой задачи явно не подходит. И этим сексуальные унижения со стороны Великой Матери не ограничивались. У канадских виннебаго храбрец, хоть однажды увидевший во сне Богиню, знал, что отныне ему предназначена ужасная судьба кинэда: его принуждали носить женскую одежду и во всем подчиняться сексуальным желаниям других мужчин. Подобных примеров страшной и неоспоримой власти Богини известно бесчисленное множество, в самых разных культурах; как объясняет Роберт Грейвз, «под властью Великой Матери господствующим полом была женщина, а мужчина – ее запуганной жертвой»[83].

Ибо, когда весь смысл, вся магия, вся жизнь принадлежали женщине, в жизни мужчины вовсе не оставалось ни значения, ни цели. «Младенец, кровь, крик, танец – все это дело женщины, – говорил один австралийский абориген. – Мужчинам остается только совокупляться». По мере того как пробуждалось и углублялось сознание человека, на место этой пустоты приходила зависть – «зависть к матке, протест мужчины, пораженного, по-видимому, эксклюзивной властью женщины создавать новую жизнь». Оскорбленные монополией женщин на все природные ритмы, мужчины начали изобретать свои собственные. Однако поначалу эти мужские ритуалы были всего лишь попытками подражать биологической работе женского тела – что многие ныне существующие первобытные культуры открыто признают: «В начале у нас не было ничего… все это мы взяли у женщин»[84].

Подобных имитаций множество по всему миру: типичный случай – отвратительный ацтекский ритуал, при котором жрец, совершающий жертвоприношение, надевает содранную кожу жертвы. Затем он «разрывает кровоточащую человеческую кожу и является из нее, как росток из зерна», становясь одновременно и самой новой жизнью, и тем, кто дарует новую жизнь силой своей магии[85]. Еще более ужасное испытание ждало каждого мальчика, проходящего инициацию, в австралийском племени аранда:

…ритуальный «хирург» берет пенис мальчика, вводит глубоко в уретру длинную тонкую кость, а затем снова и снова рассекает пенис заостренным кремнем, используемым как скальпель. Он прорезает слои плоти, пока не достигнет кости, а рассеченный пенис не вскроется, словно вареная сосиска[86].

Эта отвратительная церемония, которую белые поселенцы окрестили «подрезанием», не давала покоя их цивилизованным умам: зачем такое творить? Если бы они понимали язык аранда, им все стало бы ясно. Слово, означающее «рассеченный пенис», у аборигенов происходит от слова, означающего вагину, а все мальчики, прошедшие это испытание, получают почетный титул «обладатель вульвы». Последующие ритуалы включали в себя также регулярное открытие ран, дабы показать, что инициированный способен «менструировать»[87].

Говоря словами Маргарет Мид: «Как будто мужчины могут стать мужчинами, лишь принимая на себя те функции, которые женщинам даются от природы»[88]. Для Юнга секрет всех мужских ритуалов инициации в том, чтобы «снова пройти через мать», ощутить страх, боль, кровь – и родиться заново, уже не как младенец, а как мужчина и герой. Однако это «через мать» не означает какого-либо эмпатического отождествления с женщиной. Напротив, ключевой элемент здесь в том, что таинство рождения отнимается у женщин и становится мужской мистерией, первым «оружием в борьбе мужчин против оков женского владычества, установленного матриархатом»[89]. Мужчины стремились не просто имитировать и превзойти, но и отобрать у женщин способность создавать новую жизнь. Эта борьба происходила на всех уровнях: не случайно Зевс порождает из своей головы Афину – «перевертыш» изначального мифа о творении, находящий себе параллели и во многих других мифологиях. Это настоящая революция: бунт слабых против сильных, угнетенных против угнетателей, переворот ценностных структур и интеллектуальных привычек.

И сама человеческая мысль в своем развитии двигалась путем, облегчающим переход к господству мужчин. Едва люди пересекли ментальный порог, отделяющий символическое и магическое мышление от понимания причин и следствий, стала ясна роль мужчины в появлении детей. Женские ритмы теперь виделись не божественными, а человеческими, а понимание, что именно мужчина становится причиной беременности, завершило революцию, уже начатую его обидой и сопротивлением. Вот как пишет об этом историк Джин Маркдейл:

Когда мужчина начал понимать, что играет ключевую роль в оплодотворении, прежнее понимание мира внезапно рухнуло. Это была важнейшая революция в истории человечества, и поразительно, что ее не рассматривают на одном уровне с изобретением колеса, сельского хозяйства или использования металла… Много веков мужчину дурачили… так что равенства теперь было недостаточно. Теперь он ясно сознавал свою власть – и желал господства[90].

А какое орудие господства лучше фаллоса – который к тому же всегда под рукой? Мужчина восстал против вечного, прирожденного могущества женщины, начал отвоевывать собственный смысл и значение: что здесь могло послужить ему эффективнее, чем лучший друг каждого мужчины, его пенис? В своей реальной ипостаси, хрупкий и капризный, подверженный то нежеланному возбуждению, то упрямым отказам и непредсказуемым падениям, пенис не смог бы состязаться с непоколебимой и надежной мощью женской матки. Но, вознесенный над реальностью и превращенный в символ, ставший «фаллосом», навеки запечатленный в материалах, доказавших свою стойкость перед лицом времени – в металле и камне, – он отлично сыграл свою роль.

Свершился переворот, и сила оказалась на стороне мужчины. Из жалкого последыша творения, в чьей мужественности никто, кроме него самого, никакой магии не видел, он превратился в тайну и источник жизненной силы Великой Матери. Теперь власть принадлежала не ей, а ему. Он владел священным органом, порождающим новую жизнь: фаллос, а не матка, стал теперь источником всего живого. Власть фаллоса сделалась императивом: все, что существует – из него, от него, через него, ради него. Так родилась новая религия.

Это не означает, что пенис и его символический эквивалент фаллос были неизвестны ранним человеческим обществам до того, как в начале железного века – приблизительно 3500 лет назад – по миру распространилось понимание биологической роли отцовства. Фаллические эмблемы появляются уже на древнейших стоянках человека, а со времен «Неолитической революции» (на Ближнем Востоке около 9000–8000 лет до н. э.) начинают впечатлять как своей распространенностью, так и размерами. Например, на алтаре, обнаруженном в Граймс-Грейвс в Норфолке, Англия, во чреве заброшенной неолитической каменной шахты, стояла чаша, семь пар оленьих рогов и мощный фаллос, высеченный из мелового камня – все в качестве приношений Великой Богине, фигура которой высилась перед алтарем. Так что, каковы бы ни были их пропорции (а иные из этих любовно изготовленных каменных или глиняных моделей явно отражают самые смелые мужские фантазии!), эти эмблемы создавались лишь как элемент поклонения Богине, и сами по себе священными не были.

Да, как ни парадоксально, культ фаллоса изначально ввела сама Великая Богиня. В мифе об Исиде, поклонение которой распространилось с Ближнего Востока по всей Азии и даже по Европе, Богиня приказывает воздвигнуть в своем храме в Фивах деревянный лингам Осириса. Следовательно, поклонение Богине включало в себя изготовление приношений в виде фаллических символов или эмблем: египетские женщины в своих священных процессиях носили изображения Осириса, и каждое было снабжено подвижным фаллосом «непропорциональной величины», по замечанию одного недовольного наблюдателя; схожую модель поклонения Богине мы встречаем и у греческих женщин, использовавших в своих ритуалах фаллос на веревочках. В экстатическом воодушевлении бога вносили в храм, где самые почтенные городские дамы увенчивали фаллос цветами и покрывали поцелуями во славу Великой Богини, как знак, что она принимает это приношение[91].

Однако, пойдя на повышение – из необязательного дополнения превратившись в ведущего актера изначальной драмы – пенис оказался на удивление жаден до фимиама и рева толпы. В Греции фаллосы начали вырастать повсюду, словно зубы дракона: гермы-хранители (колонны-фаллосы) демонстрировали свою мощь на каждом углу, а Делос в III веке до н. э. хвалился целой аллеей исполинских пенисов, воздвигнутых на таких же гигантских тестикулах, словно тяжелая артиллерия, грозящая небесам. На другом берегу Адриатического моря, в Италии, бог Фаллес был знаком каждой семье как одно из обычных домашних божеств, а многие города, как Помпеи, были всецело преданы поклонению богу-фаллосу Приапу – факт, которым суровые позднейшие мудрецы поспешили объяснить гибель Помпей в 79 году н. э. от извержения Везувия. В Дорсете, Англия, древние бритты воплотили гордость своей созидательной силой в исполинской фигуре «Великана из Серн-Эббас»: сорока футов ростом, с эрекцией до груди, гордо вздымает он массивную фаллическую дубину, наглядно демонстрируя, кто круче всех в истории человечества.

Однако ни одна страна мира не предавалась поклонению фаллосу с таким энтузиазмом, как Индия. Здесь, как настаивают творцы ее мифов, можно найти «величайший в мире фаллос», «небесный жезл» бога Шивы, который рос, пока не пронзил все нижние миры и не уперся в небеса. Это зрелище так потрясло двух других основных богов индуистского пантеона, Брахму и Вишну, что они пали ниц и поклонились ему и приказали всем мужчинам и женщинам поступать так же. О том, как неукоснительно выполнялась эта заповедь на протяжении многих тысячелетий, можно судить по изумленным рассказам западных путешественников о местном старинном обычае. Купцы, миссионеры и колониальные захватчики сообщали, что каждый день жрец Шивы нагим выходит из храма и проходит по улицам, звоня в колокольчик: по этому сигналу все женщины выходят на улицу и целуют его святые гениталии, представляющие лингам бога[92]. Как мог воспринимать это средний англичанин викторианской эпохи? Да это какая-то страна чудес!

Завоевав себе священный статус, фаллос возрос в значении, размере и святости. Начиная с этой эпохи, мужское превосходство выражается именно через этот орган, неотступно напоминающий о мужской силе и власти. В расширенном (до бесконечности) восприятии фаллос становится источником не только силы, но и всякого культурного строя и смысла. Обращение к пенису для мужчин подкрепляет все приветствия, все обещания: за словом testament [завет, завещание (англ.). – Прим. пер.] стоит римское testes [мужские гениталии (лат.). – Прим. пер.], а арабы восклицали: «О Отец Мужских Органов, будь свидетелем моей клятвы!» и в качестве знака уважения разрешали шейху или главе рода при встрече осмотреть свои гениталии[93].

Все сильнее и все разнообразнее начала ощущаться власть священного фаллоса над женщинами. В храмах Шивы «священному пенису» посвящали девушку-рабыню, специально выбранную за ее «подобную лотосу красоту»: на груди и на выбритом лобке ей татуировали эмблему бога. Как письменные источники, так и археологические свидетельства по всему миру подтверждают, что женщины массово взывали к «господу фаллосу», прикасались к священным деревянным или металлическим фаллосам, целовали и даже садились на них в надежде излечиться от бесплодия; вполне возможно также, что в некоторых случаях эти фаллосы лишали их девственности. В отдаленных деревнях Южной Франции, к большому смущению и недовольству Католической Церкви, еще в XVII веке процветал во всем своем приапическом величии провансальский культ «святого» Футена. Статуе «святого» не давали покоя женщины, стремившиеся отколоть от его деревянной части щепочку, сварить в кипятке и выпить воду в надежде, что это поможет им зачать; однако священники постоянно его подновляли, поддерживая репутацию «неистощимого пениса»[94]. Быть может, самым извращенным был кельтский ритуал, соблюдаемый в Уэльсе еще в правление Хивела Да ап Каделла (Хивела Доброго), в 909–950 гг. н. э. Здесь, если женщина хотела привлечь мужчину к ответу за изнасилование, она должна была поклясться в правдивости своего обвинения, положив одну руку на святые мощи, а другой взявшись за «согрешивший член» своего обидчика[95] – быть может, чтобы возбудить в нем совесть? Это напоминание о том, что мужской орган может быть не только инструментом любви, но и оружием войны, как нельзя лучше иллюстрирует монументальный фаллос из Карнака, воздвигнутый в XIII столетии до н. э. фараоном Египта Мернептахом: надпись на нем гласит, что после боя царь отсек пенисы у всех побежденных врагов и привез домой в общей сложности 13 240 штук.

Как показывает датировка этого эпизода, восстание фаллоса не означало немедленного свержения Великой Богини. Напротив, очень интересно наблюдать за тем, как мифы, сюжеты и ритуалы, связанные с ее почитанием, в течение значительного временного периода адаптировались и приспособлялись к потребностям рвущегося к власти мужского принципа. Этот переход власти от Богини к Богу, от Царицы к Царю, от Матери к Отцу происходил ступенчато, и стадии его запечатлены в мировой мифологии, словно геологические формации в скале. На первой стадии Великая Мать одна творит мир – или же она и есть мир: у нее множество детей, бывают случайные любовники, но она первична и не знает себе равных. На второй стадии рядом с ней описывают или изображают спутника – возможно, сына, младшего брата или юного возлюбленного: изначально он намного ее младше, но затем возрастает в силе и становится ее супругом. На третьей стадии Бог-Царь-Супруг правит с Богиней на равных – эта стадия готовит ее свержение: и наконец Мужчина-Бог царствует в одиночестве, а Богиня, мать и женщина, низвергнута, всего лишена, заперта в ловушке нисходящей спирали, по которой начало спускаться человечество – и путь этот будет долог, очень долог![96]

Мифологии никогда не бывают статичными; даже разделяя этот процесс на стадии, мы вносим в него организационную логику, которой исторические процессы обычно не обладают. Различные изменения в разных местах происходили в разное время; и даже сделавшись царями, подчинив себе и богов, и богинь, мужчины порой считали разумным почитать старые обычаи и отдавать Великой Матери должное. «Богиня Иштар возлюбила меня – так я стал царем», – объявлял в VIII веке до н. э. Саргон Ассирийский[97].

И другие сообщения о религиозных и политических ритуалах в этих ранних мужских царствах обильно свидетельствуют, что власть царя была хоть и велика, но не абсолютна: так, король кельтской Ирландии, чтобы народ признал его королем, должен был совершить banfheis rigi – «священный брак» с «Великой Королевой», духом Ирландии. Для царей Вавилона этот долг был не символическим, а вполне буквальным. Их право на престол требовалось обновлять каждый год, и лишь тогда власть царя считалась подтвержденной, когда на публичной церемонии, на возвышении перед всем народом, царственное воплощение священного фаллоса совершало «божественный брак» с верховной жрицей Великой Матери[98].

Таким образом, Великая Богиня все еще обладала некоторой властью, и источники свидетельствуют, что правители, пренебрегавшие своим долгом перед ней, обычно плохо кончали. Однако уже готовилась серия глубоких социальных перемен, которым предстояло потрясти эти ранние цивилизации до основания, и сила этих событий придала агрессивному фаллическому культу новую мощь, позволившую скинуть остаточные элементы власти Богини и связанное с ними «материнское право». В целом эти перемены были связаны с ростом населения, который обеспечила первая в истории успешная социальная организация. Исходили они из самого настойчивого императива – потребности в пище. Найджел Колдер так рассказывает о сущности перемен, которые помогли сбросить женщин с центрального места в жизни и оттеснить к краям:

Из Южного Египта 18-тысячелетней давности исходят древнейшие свидетельства о выращивании в речной долине ячменя и пшеницы… несомненно, женский смех вспугивал речных птиц, когда женщины явились сюда с мешочками зерен, чтобы изобрести земледелие. Быть может, они даже не стали рассказывать об этом мужчинам – в конце концов, что из этого может выйти, кроме потери хорошей еды? Всего несколько минут потребовалось им, чтобы бросить зерна в трещины в грязи… Женщины мало знали о генетике растений, однако зерно проросло, и посевы заколосились прежде, чем солнце иссушило эту землю; и, возвращаясь с каменными серпами на свое поле, женщины, должно быть, чувствовали себя богинями[99].

Такими «богинями», повелевающими природой, женщины оставались, по оценке Колдера, от 10 до 15 тысяч лет. Но примерно восемь тысяч лет назад взрывной рост населения вынудил людей изменить методы производства продуктов. На смену женскому выращиванию и сбору съедобных растений пришло куда более тяжелое и интенсивное хлебопашество. Туда, где женщины творили своего рода симпатическую магию, воспринимая природу как свою союзницу – теперь пришел мужчина, готовый укрощать и подчинять природу, чтобы получить от нее то, что задумал. Новые методы земледелия болезненно отразились в изменении мужских/женских ролей и отношений, о чем ясно свидетельствует индуистский текст «Установления Ману» (100 г. н. э.): «Женщину закон считает полем, мужчину – зерном». Прежде Богиня была единственным источником жизни – теперь за женщиной не осталось ни семени, ни яйцеклетки: она – пассивное поле, плодородное, только если его вспахать, а мужчина, опьяненный мощью своей новооткрытой фаллоцентричности – сразу и плуг, и зерно, и сеятель.

Чем более окультуривание и одомашнивание земли заменяло случайную культивацию, тем более укреплялась и выходила на центральное место роль мужчины. Парадоксальным образом, верно это было и для тех групп, которым не удавалось питаться от земли. Племена, которых неурожай или недостаток зерна вынуждал переселяться, неизбежно начинали войны с соседями, а те группы, что обитали на плодородных территориях, сплачивались, чтобы давать отпор захватчикам[100]. И в групповых блужданиях кочевников, и в неизбежных при этом стычках и схватках мужчины имели преимущество – они были физически сильнее и подвижнее женщин, обремененных детьми. Все добытые тяжким трудом женские навыки культивации растений теперь, когда племя перешло к кочевой жизни, оказывались бесполезными. Тем временем мужчины, ведомые темной стороной фаллического культа, брали верх в племени благодаря агрессии и военной организации. Столкновение сил неизбежно порождало победителей и побежденных, господ и рабов, создавало иерархию, встраивания в которую не могли избежать и женщины. Они оказались в ловушке между мечом и плугом: победить для них было немыслимо.

Оставался лишь один возможный исход. У всех народов, во всех обстоятельствах, во все века первого тысячелетия перед Рождеством Христовым звучит один и тот же миф: о поражении Великой Богини-Матери. В самой простой версии этой истории, как у семитов-вавилонян, бог-царь Мардук идет войной на Тиамат, Мать Всех Вещей, и рассекает ее на части. Лишь после ее смерти – из частей ее тела – ему удается создать мир таким, каким он должен быть. Удивительно, но тот же мотив повторяется в самых разных культурах. Вот, например, миф о творении центральноафриканского народа тиви:

В первый раз страну создала Пуви. Море тогда было полно пресной воды. Она создала землю, море и острова… Пурити сказала: «Не убивай нашу мать». Но Ирити вышел вперед и убил ее. Он ударил ее по голове. Дух ее улетел на небеса, а моча ее сделала море соленым[101].

В других версиях этой истории Великая Богиня терпит поражение, но остается жива. Так, кельтский миф рассказывает о том, как Три Мудрые Старицы (Богиня в троичной форме), Эриу, Банба и Фёдла, встретились в битве с сыновьями Мила, бога войны, и после многих жестоких схваток сдались и покорились власти победителей. Но, какую бы форму ни принимал этот переход власти от женского принципа к мужскому, он отражен во всех мифологиях. У греков Аполлон захватывает священнейший оракул Богини в Дельфах; африканский народ кикуйю и по сей день рассказывает, как их предки победили женщин, сговорившись и изнасиловав их всех в один день, так что девять месяцев спустя легко смогли взять власть над беременными; у ацтеков Матерь богов Коатликуэ породила сына Уицилопочтли, который убил ее дочь, Богиню Луны, поубивал или изгнал и всех прочих ее детей и начал единолично править на небесах.

Эта модель поражения и частичного выживания часто находит свое воплощение в популярном мотиве – победе солнечного бога над богиней луны, всегда женщиной. В японской версии богиня Аматэрасу, высшее божество синтоистского пантеона, терпит нападение бога Сусаноо: он уничтожает ее рисовые поля, оскверняет ее священные места фекалиями и мертвечиной. Она сражается с ним, но он «крадет ее свет»; оставшись лишь с половиной своей былой силы, она теперь может светить только ночью[102]. Как и в историческом переходе от выращивания и сбора растений к хлебопашеству, за этим, казалось бы, естественным развитием событий стоят глубокие и необратимые перемены в отношениях между мужчиной и женщиной и даже в образе мышления:

Божественность солнца, повелителя пространства и времени, в сущности маскулинна: фаллические солнечные лучи падают на Мать-Землю, оплодотворяют ее и побуждают зерно давать всходы. От Испании до Китая доисторическое солнце символизирует мужественность, индивидуальное самосознание, интеллект и ослепительный свет знания – все противоположное луне, повелительнице приливов, чрева, океанских вод, тьмы и сноподобного бессознательного… соляризация, победа мужественного солнечного бога над женственной богиней луны… включала в себя гибель преимущественно женских цикличных культов плодородия и победу мужской концепции линейной истории, состоящей из неповторяющихся событий[103].

Победа над женщинами не осталась чисто мифологической темой. И в реальной жизни женщины, обладающие властью, сделались мишенями атаки: самыми разными способами мужчины старались отбить у них власть. Там, где престол передавался по женской линии, смелый искатель приключений мог стать царем, навязав царице брак или просто овладев ею насильно. Томирис, правительница скифов, в VI столетии до н. э. отбилась от такого «предложения» Кира Великого Персидского с оружием в руках. Но не всем так везло. Когда Береника III Египетская в 80 году до н. э. отказалась выходить замуж за своего юного племянника Птолемея Александра, он приказал ее убить. Чудовищность этого преступления для той страны и эпохи подтверждается тем, что после этого александрийцы, до того верные Птолемею, восстали и убили его[104]. Но в целом царям более или менее удавалось удержать захваченную власть. Из этого периода агрессивного наступления мужчин на женские прерогативы берет свое начало царский инцест: царь, не желавший освобождать трон после смерти жены, женился на законной наследнице – своей дочери. Или же он мог женить на новой царице кого-нибудь из своих сыновей; в этом случае царь получал двойную выгоду – оставлял монархию под мужским контролем и постепенно вплетал в ткань наследования престола сыновей, пока их право не перевешивало право дочерей.

При таких обстоятельствах женщины-правительницы быстро становились пешками в силовых играх мужчин; их значимость признавалась лишь в той мере, в какой готовы были признавать ее мужчины. Галла Плацидия, дочь римского императора Феодосия Великого, во время взятия Рима попала в плен к готскому вождю Алариху, а после его смерти Галлу унаследовал его брат, Атаульф. Убили и брата, Галлу вернули римлянам, те насильно выдали ее замуж за своего победоносного полководца Констанция; император Гонорий, брат Галлы, дал ей титул Августы, а Констанций стал «Августом» и ее соправителем. По смерти Констанция Гонорий занял ее престол, а ее изгнал в Константинополь; и лишь в 425 году н. э., когда императором стал ее сын, она наконец достигла покоя и безопасности.

Бесчисленные исторические примеры из самых разных стран повествуют о женщинах, имевших наследственные или иные права на престол, которых использовали, словно пешки, в мужской борьбе за власть, а затем от них избавлялись. Вот, например, классическая история Амаласунты, королевы остготов: в 526 году н. э., когда умер ее отец, король Теодорих, она стала править страной от имени своего малолетнего сына, но после его смерти была насильно выдана замуж за племянника покойного короля, а тот, едва укрепив свою власть, предал ее казни.

Не только женщины королевской крови испытывали на себе мужскую ярость, мужское желание господствовать, унижать и уничтожать. В письменных источниках этого периода мы встречаем первую организованную атаку на природу женщин, их права на детей, даже право на полноценное человеческое существование. Дуализм солнца и луны расширяется и превращается в космическую систему полярных противоположностей: что есть у мужчины – того нет у женщины; и этот принцип контрастирования по полу постепенно ведет к тому, что мужчина превращается в средоточие всех человеческих способностей и возможностей, а женщина – в его противоположность, нечто неоформленное и недоделанное. В IV веке до н. э., рассуждая о половых различиях, заключенных в человеческой природе, Аристотель говорил лишь то, что принимали как факт все мужчины и женщины того времени:

Мужчина активен, полон движения, проявляет творческое начало в политике, торговле и культуре. Мужчина выковывает общество и мир, определяет его форму. Женщина, напротив, пассивна. Она остается дома – такова ее природа. Она – материя, от активного мужского принципа ждущая своего оформления. Разумеется, активные элементы на любой шкале измерения стоят выше, и в них больше божественного. Следовательно, мужчина играет в воспроизведении основную роль; женщина лишь пассивно вынашивает его семя… мужская сперма запекает менструальную кровь и творит из нее новое человеческое существо[105].

Однажды начатое, дальше очернение женщин начинает литься потоком, когда военные вожди, политики и историки, такие как Ксенофонт, Катон и Плутарх, рассуждают о «женском вопросе»:

Боги создали женщину для выполнения домашних дел, мужчину – для всех остальных. Боги поместили женщину в дом, поскольку она менее способна терпеть холод, жару и войну. Честно для женщины оставаться в стенах дома, бесчестно бродить где попало – для мужчины же позор запираться в доме и не заниматься внешними делами[106].

Ее нужно держать на коротком поводке… Женщины жаждут абсолютной свободы или, вернее сказать, вседозволенности. Если позволить им достичь полного равенства с мужчинами, думаешь ли ты, что с ними станет легче жить? Вовсе нет. Едва достигнув равенства, они обратят тебя в раба[107].

Разумеется, я не назову то чувство, что питаем мы к женщинам и девушкам, «любовью» – разве лишь в том смысле, в каком мухи любят молоко, пчелы мед, или скотоводы своих коров и гусей, которых откармливают на убой[108].

Как напоминает нам здесь Плутарх, для греков существовала «лишь одна подлинная любовь, та, которую внушают мальчики». Гомосексуальность в Древней Греции, по сути, представляла собой институционализованную фаллократию: за женщинами здесь отрицались любые социальные или эмоциональные роли, кроме вынашивания детей. Но для мужчины, едва открывшего в себе сознание и думающего фаллосом, казалось очевидным, что и к детям подобное существо должно иметь как можно меньше отношения: отсюда знаменитый «Суд Аполлона» в кульминации Эсхиловых «Эвменид», где солнечный бог объявляет свое решение:

Мать – не родительница того, кого называет своим ребенком; она лишь взращивает брошенное в нее семя. Родитель – тот, кто его посадил.

В этом простом и безжалостном речении фаллическая мысль переворачивает с ног на голову изначальный взгляд на творение, державшийся тысячи лет. Женщина – больше не орудие природы, творящей нового человека. Теперь мужчина творит женщину как орудие для себя. Как солнце победило луну, царь поборол царицу, так и фаллос узурпировал матку как источник и символ жизни и власти.

В этой новой атмосфере права женщин уступили место женским обязанностям, и в городах и государствах от Пекина до Перу женщины оказались в положении, немногим отличающемся от рабства. Они сделались собственностью – и обнаружили, что их достояние попросту украли. Новые социальные и психологические системы лишили их свободы, независимости, власти – даже самых базовых прав контроля над собственным телом. Теперь они принадлежали мужчинам – точнее, каждая своему мужчине. В какой-то неизвестный нам, но поворотный момент истории женщины подпали под тиранию сексуальной монополии: едва стало понятно, что для зачатия требуется всего один мужчина, от этой мысли остался всего один шаг до той, что прочие мужчины не нужны.

Однако эксклюзивное владение женщиной и исключительное право на ее сексуальные услуги всегда можно отменить, если возникнет нужда. Например, в эскимосских племенах принят обмен женами. Для мужа-эскимоса это «мудрая инвестиция в будущее, поскольку тот, кто ссужает, знает, что однажды сможет и занять», когда ему понадобится женщина, которая «сделает иглу пригодным для жилья, высушит его носки… и будет готовить принесенную им добычу». И не только – об объеме обязанностей заемной жены можно судить по особому термину, которым называют эскимосские дети любого, кто ведет дела с их отцом: «тот-кто-спит-с-моей-матерью»[109].

Став собственностью мужчин, женщины в этих древних обществах оказались полностью в их распоряжении; и теперь, когда женщины больше не были ни основным ресурсом племени, борющегося за жизнь, ни священным источником жизни и надежды на будущее, ничто не мешало мужчинам в борьбе за власть использовать против них силу. У древних китайцев, как отмечал греческий писатель II века н. э. Посидипп, «даже бедняк станет растить сына, но даже богач избавится от дочери»[110]. А на другом конце земли вождь с Огненной Земли говорил Дарвину во время его путешествия на «Бигле»: чтобы выжить во время голода, их племя никогда не ест собак – только старух[111]. Как из письменных источников, эпосов и хроник, так и из антропологических и археологических свидетельств мы узнаем бесчисленные примеры половой вражды, выраженной в действиях, иногда доходящих до крайности: женщин порабощали, женщинами торговали, их насиловали, продавали в публичные дома, убивали над гробом их мужа или господина, вообще угнетали и мучали, как только пожелают.

Добавим мяса на скелет этого мрачного обобщения, припомнив историю, произошедшую в одном из англосаксонских поселений языческой Англии. В одной могиле дохристианского периода были найдены два женских скелета. Старшая из женщин, лет двадцати с небольшим, была похоронена обнаженной – и живой: положение скелета после смерти показывает, что она пыталась выбраться из могилы, когда на нее бросали землю. Младшая, девушка лет шестнадцати, носила на себе следы, «типичные для результата жестокого изнасилования при отчаянном сопротивлении жертвы», в том числе углубление в кости под левым коленом: туда насильник ударил ее ножом, заставляя раздвинуть ноги. После этого нападения она прожила еще шесть месяцев – и также была похоронена обнаженной, со связанными руками и ногами и, вполне возможно, заживо, как и ее сестра по несчастью из той же могилы. Археологи предполагают, что она была казнена за потерю девственности, возможно, всплывшую на свет в результате беременности.

Мы можем лишь догадываться, за какое преступление претерпела наказание старшая из женщин… Но для юной девушки, обнаженной, связанной, покрытой шрамами и, возможно, еще живой, окруженной зверями в человеческом облике, эта грязная канава, скорее всего, открыла дорогу к милосердному забвению[112].

Утратив священный статус, женщины превратились в расходный материал. Одно из ацтекских человеческих жертвоприношений представляло собой прямую насмешку над былым могуществом женщин: каждый год в декабре женщину, одетую как Иламатекутли, Старая Богиня земли и зерна, обезглавливали и приносили ее голову жрецу, наряженному в такой же костюм и маску, а он вместе с другими жрецами в таких же одеяниях исполнял праздничный ритуальный танец. И это лишь один из множества ацтекских ритуалов такого рода. Каждый год в июне таким же образом приносили в жертву женщину, изображавшую Ксиулонен, Богиню молодого маиса, а в августе обезглавливали и свежевали женщину, игравшую роль Тетеоиннан, Матери Богов; жрец обряжался в ее содранную кожу и исполнял роль Богини в последующей церемонии. Мотив «убей-свою-мать» еще яснее звучит в одной детали этой кошмарной процедуры: одно бедро женщины-жертвы свежевали отдельно и изготавливали из этой кожи маску, которую надевал жрец, изображающий сына мертвой «матери»[113]. Схожие обычаи были распространены по всему миру: так, в дофеодальном Китае каждый год избирали молодую женщину, «невесту Желтого Князя», год откармливали ее и украшали, а затем бросали в Янцзы[114]. От ритуальных жертвоприношений до насильственных браков девочек – уничтожение женщин, как чума, распространилось от Индии, Китая, Европы и Ближнего Востока до самых отдаленных человеческих поселений; в сущности, повсюду, где к власти пришел фаллос.

По мере развития общества мужской контроль при помощи грубой силы уступал место контролю закона. В Риме pater familias обладал неоспоримой властью над жизнью и смертью всех членов семьи: в глазах закона он единственный из всего своего дома был полноценным человеком. В Греции, где в 594 году до н. э. начал работу законодатель Солон Афинский, одним из первых принятых им законом стал запрет для женщин выходить из дома по ночам; с этого началось, и чем дальше, тем больше их привязывали к дому и при свете дня. В Древнем Египте женщины сделались не просто собственностью, но юридически «частью тела» своих отцов или мужей, так что должны были разделять с ними любую их участь. Как рассказывает в своей «Мировой истории» потрясенный греческий историк Диодор (60–30 гг. до н. э.), ни в чем не повинные женщины даже пополняли ряды жалких рабов, принуждаемых к строительству пирамид:

…закованные в цепи, трудятся они, ни днем, ни ночью не зная отдыха. Нет у них даже тряпки, чтобы прикрыть наготу; ни дряхлость, ни женская немощь не дают им избавления – они работают под градом ударов, пока не упадут замертво[115].

Однако не все женщины жили как жертвы и умирали рабской смертью: было бы и неточно, и исторически несправедливо изображать весь женский пол пассивным и безропотно терпящим угнетение. Даже в то время, когда Аристотель всерьез обсуждал со своими учениками врожденную неполноценность женщины, в IV веке до н. э. некая Агнодика сумела проникнуть в чисто мужской мир науки. Она брала уроки медицины, а затем, переодевшись мужчиной, начала лечить женские болезни, да с таким успехом, что другие врачи, позавидовав ее успеху, обвинили ее в соблазнении пациенток. В суде, чтобы спасти себе жизнь, Агнодика принуждена была раскрыть свой пол; за этим последовало новое обвинение – в том, что она занялась делом, которое закон предназначал лишь для мужчин. Но и в этом Агнодика сумела оправдаться и продолжила свою практику. Так она стала первой известной нам женщиной-гинекологом[116].

Это показывает нам, что и в самых неблагоприятных обстоятельствах женщины не смирялись с судьбой. Верно, их топтали, как только могли; но чем выше вздымался фаллос нового властелина мира, тем встречал все более упорное и изобретательное сопротивление. Не так уж много трудов потребовалось, например, чтобы выстроить свои подпольные «коридоры власти»: распространившаяся во всем мире система менструальных табу – исключения менструирующих женщин из общества, чтобы они не заразили мужчин, не осквернили пищу или даже (в это верил Аристотель) не замутили своим дыханием зеркала – в сущности, предоставила женщинам широкие возможности для создания альтернативных властных центров и связей, тем более эффективных, что они оставались незримы. Того, что происходило в «менструальных хижинах» или на женских половинах, куда женщины заходили отнести еду, новости или что-то передать своей менструирующей сестре, мужчины не замечали – однако это неизбежно ощущалось в их жизни.

Нечасто женское сопротивление мужскому контролю выражалось открыто, даже насильственно; но и с таким пришлось столкнуться римским сенаторам в 215 году до н. э., когда, желая снизить инфляцию, они издали закон, запрещающий женщинам владеть более чем пол-унцией золота, носить разноцветные платья или ездить в экипаже, запряженном парой лошадей. Когда об этом разнеслась весть, толпы разъяренных женщин заполнили Капитолий и повалили по улицам: ни укоры чиновников, ни угрозы мужей не заставили их тихо разойтись по домам. Несмотря на яростное сопротивление печально известного женоненавистника Катона, закон был отозван: так состоялась, быть может, одна из первых побед сестринства и женской солидарности.

В игре в доминирование и подчинение женщины не всегда проигрывали: анналы исследователей XIX века богаты рассказами о первобытных африканских племенах, где женщины успешно отбили атаку фаллоса и продолжали править мужчинами. Большинство из них ныне исчезло, как племя валонда, о котором Ливингстон писал, что муж в нем находится в полном подчинении у жены, не осмеливается ничего сделать без ее одобрения. Но и по сей день ученые открывают и исследуют новые племена, такие, например, как каннибальское племя мундугума на реке Юэт в южной части Тихого океана, в котором женщины – такие же свирепые охотницы за головами, как и мужчины, и решительно отказываются иметь детей. Вековое сопротивление традиционной роли жены отражено и в поговорке, имеющей хождение в этом же регионе, на Островах Мануа: «Совокупление так мерзко, что единственный муж, которого можно вытерпеть – тот, которого и не почувствуешь»[117].

Это показывает, что женщины вовсе не легко и не без сопротивления принимали служебную роль, для которой, по мнению господ из всех известных нам фаллократий, они «предназначены самой природой». Многочисленными и разнообразными путями женщины подрывали и отвергали власть мужчин, утверждая свою независимость и свободу. Ведь новая политическая система мужского доминирования не была ни монолитной, ни единообразной: в ней находилось множество трещин, через которые могла проскользнуть предприимчивая женщина. Кроме того, хоть абстрактный фаллос и мог почитать себя властелином всего и вся – на деле мужчинам волей-неволей приходилось и жениться на женщинах, и становиться отцами женщин. Все эти факторы, взятые вместе, создавали множество опорных точек, в которых женщины могли действовать более или менее как мужчины.

Женщины могли становиться членами правящей элиты

Этот классический путь к власти пролегал через постель обладающего властью мужчины или родство с ним, зеркально тому, как обстояло дело для мужчин при матриархате. Один из ярчайших примеров такого пути – впечатляющая карьера «Юлий», могущественной женской династии из двух сестер и их дочерей, правивших Римом в III веке н. э. Старшая сестра, Юлия Домна, впервые ворвалась в римскую большую политику, став женой императора Севера. После его смерти в 217 году инициативу перехватила младшая сестра, Юлия Меса: двух своих дочерей, также Юлий, она выдала замуж столь удачно, что они сделались матерями следующих двух императоров, так что все три женщины с успехом правили страной вплоть до 235 года. Еще одной мастерицей этой игры была византийская императрица Пульхерия (399–453 гг. н. э.). Всего в пятнадцать лет став регентшей при своем слабоумном брате, позже Пульхерия отбила притязания на первенство жены брата, а после его смерти начала править уже самостоятельно, при поддержке своего мужа, отважного полководца Маркиана. Этот Маркиан был ей мужем только по имени: Пульхерия не допускала его в свою постель, ибо приняла обет целомудрия, что после смерти позволило канонизировать ее как святую.

Женщины могли обыгрывать мужчин в искусстве политики

Как показывает история Пульхерии, женщины очень рано научились управлять механизмами власти и успешно маневрировать в обстоятельствах, которые, быть может, стесняли их действия и ограничивали возможности, но не мешали добиваться своих жизненных целей. Так, великолепная Феодора, в молодости циркачка и куртизанка, воплотившая в жизнь фантазию о Золушке – в 525 году она вышла замуж за принца Юстиниана, наследника Византийской империи – предлагала свои меры Государственному совету, «всегда извиняясь за то, что берет на себя смелость говорить, будучи женщиной»[118]. Но, укрывшись за этим скромным фасадом, Феодора ввела законодательство, дававшее женщинам права на собственность, наследование и развод, а также на собственные средства выкупила девушек, проданных в публичные дома, и изгнала из страны сутенеров и сводней.

В отличие от Феодоры, использовавшей полученную власть с поистине царственным великодушием, другие женщины демонстрировали аппетиты к realpolitik в самых жестоких ее формах. Римские императрицы Ливия Друзилла (около 55 г. до н. э. – 29 г. н. э.) и Валерия Мессалина (22–48 гг. н. э.) относились к тем, кто интриговал без устали и для устранения препятствий со своего пути не гнушался ядом. Яд был одним из любимых орудий и легендарной красавицы Зенобии. Эта скифская царица-воительница разбила римскую армию, совершала завоевательные походы в Египет и в Малую Азию, а будучи наконец побеждена и пленена римлянами, избежала смерти, соблазнив римского сенатора. Затем она вышла за него замуж и остаток жизни, вплоть до смерти в 274 году н. э., провела в мире и благополучии.

Настоящей «Синей бородой» женского пола в мире династических интриг, бесспорно, следует назвать Фредегонду, королеву франков, умершую в 597 г. н. э. Начав как служанка при королевском дворе, она сделалась любовницей короля, убедила его прогнать с позором одну жену и убить другую. Когда в результате Брунгильда, сестра погибшей королевы, сделалась ее злейшим врагом, Фредегонда подстроила убийство мужа Брунгильды и ввергла два королевства в сорокалетнюю войну. Среди следующих жертв Фредегонды – все ее пасынки и падчерицы, муж-король и, наконец, старая врагиня, королева Брунгильда: ее Фредегонда подвергала публичному унижению и самым ужасным пыткам на глазах у армии в течение трех дней, пока смерть Брунгильды не положила конец развлечению. Сама же Фредегонда мирно скончалась в собственной постели.

Всегда оставались возможны личные достижения

Труды множества одаренных женщин, известных по именам – вот благотворное напоминание о том, что женщинам, как большинству человеческого рода, всегда принадлежала и большая часть интеллекта и творческих талантов, распределенных в человечестве. От поэтессы Сафо (VI век до н. э.), впервые начавшей писать субъективную лирику и раскрывшей в стихах мир женских чувств и переживаний, до китайской ученой Бань Чжао, прославившейся около 100 г. н. э. успехами в истории, поэзии, астрономии, математике и педагогике – диапазон поражает. Какое поле ни возьми, везде женщины, слишком многочисленные, чтобы перечислять их по именам, вносили свой вклад в развитие знаний, а следовательно, и в благосостояние общества: например, римлянка Фабиола, умершая в 399 году н. э., основала больницу, в которой сама работала врачом и медсестрой, и стала первой известной женщиной-хирургом[119]. В разных областях женщины становились не только почитаемыми авторитетами, но и зачинательницами новых традиций: такова Клеопатра, «александрийская женщина-алхимик», автор классического текста «Хризопея» («Изготовление золота»), активно использовавшегося в средневековой Европе; такова и китайская художница Вэй Фу Чжэнь, как и Клеопатра, работавшая в III веке н. э.: по сей день она считается величайшим каллиграфом в Китае и создательницей целой школы каллиграфического письма.

Не все женщины и не везде были призваны оставить свой след в истории. Но это не значит, что они неизбежно терялись в великом молчании прошлого. Народные сказки всех культур сохранили память о героинях обыденной жизни, которые укрощали жестоких или глупых мужей, обводили вокруг пальца алчных господ, ловко устраивали благополучие своих детей и радовались внукам. Иногда в этих историях звучит что-то очень личное, как в китайской сказке времен ранней династии Тан (618–907 гг. н. э.), в которой маленькая героиня, отчаянно желающая учиться, приходит в школу, переодевшись мальчиком – «счастливая, словно птичка, что вырвалась из клетки». Еще больше боли звучит в более ранней истории «Поиск мужа у Великой Стены» (около 200 г. до н. э.), в которой жена, совершив в поисках мужа долгое и трудное путешествие, преодолев множество опасностей, узнает, что все это было зря – ее любимый давно уже мертв[120].

Ибо любовь между мужчинами и женщинами не умирала: новые господа творения могли убеждать всех вокруг, что «мужчина – лишь система жизнеобеспечения своего пениса»[121], но жена всегда видела в муже нечто большее. В тайне супружеской постели создавались узы, пережившие время – как показывает нам эта пространная эпитафия, выбитая на могиле жены безутешным древнеримским мужем. И сейчас, почти две тысячи лет спустя, она читается как письмо к умершей возлюбленной:

Нам выпал жребий сорок один год прожить в счастливом супружестве… К чему вспоминать твои семейные добродетели, твою доброту, послушание, нежность, ласку… к чему говорить о твоей привязанности и преданности родным, если о моей матери ты думала не меньше, чем о собственной семье?.. Когда я был в бегах, ты продала свои драгоценности, чтобы меня поддержать… и позже, ловко обманывая наших врагов, снабжала меня всем необходимым… когда банда, собранная Милоном… попыталась ворваться к нам в дом и его разграбить, ты отбила их нападение и защитила наш дом[122].

Поставьте эту эпитафию рядом с мизогинными высказываниями большинства римских авторов, и трудно будет поверить, что речь идет об одном и том же существе – о женщине! В сущности, становится все более ясно, что опыт реальных женщин на микроуровне входил в противоречие с тем, что на макроуровне старались навязать мужчины.

Однако невозможно отрицать, что приблизительно с 1500 года до н. э. – со времени распространения фаллопоклонства по всему миру – женщины столкнулись с серьезной угрозой. Многовековая мужская обида на женщин, их борьба за свою значимость и признание роли мужчины в деторождении привели к сокрушительной атаке на былые женские прерогативы. Богиня-Мать утратила свой священный статус, а с ним и власть; и потеря этого «материнского права» отразилась жестоким унижением на всех царицах, жрицах и обычных женщинах, на всех стадиях их жизни, от рождения до смерти. Фаллос, отделенный от ритуалов поклонения матери, теперь сам по себе становится предметом почитания, затем – центром силы творения, смещая с этой роли женское чрево, и наконец превращается в символ и инструмент господства над женщинами, детьми, Матерью-Землей и другими мужчинами. Во времена, когда вся жизнь исходила из чрева женщины, тварный мир был един; когда стихии разделились, мужчина сделался движущим духом, а женщина редуцировалась до материи. Мужчины, снедаемые страхом превратиться в рабов бога-женщины, начали поклоняться богу-мужчине и обращать женщин в рабство.

Что это означало для женщин, может проиллюстрировать история Ипатии, греческой женщины-математика и философа. С рождения (в 370 г. н. э.) учившись думать, рассуждать и задавать вопросы, она сделалась ведущей интеллектуалкой Александрии, в университете которой преподавала философию, геометрию, астрономию и алгебру. Известно, что она создавала оригинальные труды по алгебре и астрономии, изобрела астролябию и планисферу, аппарат для очистки воды, а также гидроскоп или аэрометр для измерения плотности жидкостей. Ученики обожали Ипатию: на нее смотрели как на оракула, повсюду называли просто «Философом» или «Ученой». Но ее философия научного рационализма, как и само положение прославленной и почитаемой женщины, противоречили догматам новой религии – набирающего силу христианства. Против Ипатии была совершен своего рода террористический акт – увы, первый из множества подобных нападений на женщин: в 415 году н. э. Кирилл, патриарх Александрийский, возбудил против нее толпу фанатиков, возглавляемую его монахами. Ипатию стащили с колесницы, раздели догола и замучили до смерти, срезая плоть с ее костей острыми раковинами и осколками кремня[123].

Жестокая расправа над Ипатией стала чем-то большим, чем просто убийство ни в чем не повинного ученого. В Кирилле и его мракобесах всякая думающая женщина могла разглядеть облик грядущего мужчины. Агрессивное восстание фаллоса совершило революцию в мышлении и поведении; но этого было еще недостаточно. Мужское господство оставалось не абсолютным, системы власти несовершенными: слишком много пространства для маневра – и контроль за ним невозможно было основывать на органе, который сам не всегда поддается контролю собственного хозяина. Требовалось нечто большее: идея вечной, имманентной мужественности, нематериальной, незримой, непогрешимой; мужественности того, кто неизмеримо выше всех женщин, ибо неизмеримо выше и мужчин, всесильного, чья власть неоспорима – единого Бога, Бога-Отца, которого ныне изобрел мужчина по образу своему.

Мужчины позволяют женщинам становиться основательницами религий.

Страбон (64 г. до н. э. – 21 г. н. э.)

За всеми россказнями мужчин о своем превосходстве стоит вековая зависть к женщинам.

Эрик Эриксон

II. Падение женщины

Не дух ли мщения побудил мужчину на много столетий сделать женщину своею рабой?

Эдвард Карпентер

4. Бог-Отец

Человек вообразил себя богом? В этом нет ничего нового!

Турецкая пословица

Каков человек, таков и его Бог – и это объясняет, почему Бог нередко так нелеп.

Джайлз и Мелвилл Харкурт. Короткие молитвы на долгий день

Благословен будь, Господи наш Боже, Царь Вселенной, за то, что Ты не сотворил меня женщиной.

Ежедневная молитва мужчины-иудея

«В начале было Слово, – объявил святой Иоанн, – и Слово было Богом». На самом деле это слово было ложью. Никакого Бога в начале не было. Но по мере того, как разные народы свершали свой исторический путь, появилась надобность его изобрести.

Дело в том, что приписывание божественной власти и достоинства чисто физическому явлению страдало серьезнейшими ограничениями. Как ни надувай человеческий пенис, какой магически-религиозный статус ему ни приписывай, до божества он все-таки не дотягивает. До определенного момента фаллократ, расправивший плечи, все свое носил с собой – точнее, перед собой. Традиционная власть женщин, основанная на природной силе творения, теперь очернялась и отметалась. Священный Царь украл у Великой Царицы ее технику отбора мужчин и распоряжения ими по принципу салфеток «Клинекс» – «используй и выброси» – и теперь применял ее к женскому полу в целом. Но на голой силе далеко не уедешь. Пока женщины сохраняли за собой атавистическую власть даровать жизнь, их все еще не удавалось лишить всякой связи с божественным.

Кроме того, с изобретением земледелия и переселением племен в города человеческие сообщества становились все более сложными, требовали все более изощренных систем, структур и администраций. Выживание теперь было обеспечено, избыток превратился в собственность, и мужчина наслаждался новооткрытым положением господина и повелителя. Охрана собственности и защита прав наследования в более сложно устроенном обществе требовала чего-то потоньше, чем неразборчивое применение самых грубых мужских инструментов. А с усложнением организационных структур открывались и новые возможности заговора или мятежа; в каждом племени, городской общине, тронном зале или храме имелись изобретательные женщины, готовые продемонстрировать, что, каковы бы ни были притязания мужчин на власть, другая сторона не станет принимать их без спора. Нельзя было уничтожить всех этих женщин, как Беренику или Боудикку – всех их бросить псам и воронам или затолкать в безымянные могилы. Достигнув власти, мужчина потянулся к тайне авторитета и, взглянув наконец дальше своего пениса, обнаружил более могучего, более великого господина – Бога.

В самой фигуре мужского божества не было ничего нового. У Исиды имелся Осирис, и Деметре пришлось склониться перед местью Господина подземного мира. По мере того как мир захлестнула фалломания, божественность мужчины получила новый инструмент измерения – количество порванных девственных плев: Зевс, царь бессмертных, демонстрировал свое превосходство, насилуя женщин толпами. Все новые боги, боги силы и власти, были агрессивны и не знали удержу в своих желаниях. Разница лишь в том, что теперь каждый из них считал себя единственным: Бог – это только он, нет другого Бога, кроме него, и другим игрокам на этом поле не место.

Итак, в течение какой-то тысячи лет, отделяющей формирование иудаизма от рождения ислама, появляются на свет одна за другой все крупные мировые религии. Каждая немедленно берет на себя двойную задачу: создать собственное сообщество верующих – и уничтожить всех инакомыслящих. Там, где все прочие мужские божества приговорены к уничтожению, чего ждать женским? Гуляя по саду, бывшему когда-то Эдемом, Мать-Природа повстречала там Бога-Отца – и свой приговор. В дуэли за обладание душой человечества она потеряла собственную душу, а Бог-Отец, говоря словами Энгельса, принес «поражение женского пола на мировой исторической сцене».

Не все эти новые религии строились вокруг бога. Архетипическую патерналистскую веру предложил миру иудаизм, после вавилонского пленения (около 600 года до н. э.) возвысив второстепенного племенного божка Яхве до существа, стоящего на совершенно ином уровне бытия. Также и ислам, родившийся вслед за пророком Мухаммедом (незадолго до 600 года н. э.), запатентовал девиз: «Нет Бога, кроме Бога». А в срединной точке между этими двумя, словно оседлав этот бурный период, явился реформированный иудаизм, названный христианством: в нем у старого Бога евреев родился сын, которым – омоложенной версией себя – Бог, разумеется, остался весьма доволен[124].

Не менее важны, соответственно, для Индии и Китая стали буддизм и конфуцианство – религии, родившиеся вместе со своими человеческими основателями, но распространившиеся далеко за пределы такого обманчиво скромного начала. Ни Будда, ни Конфуций никогда не притязали на божественность, и их учения по сути являются скорее ценностными системами, чем религиями. Но основа их убеждений была бескомпромиссно патриархальной; самих основателей на протяжении всей истории почитали как богов; идеологии обеих систем оказали такое же несомненное и значительное влияние на жизнь женщин, как и религии, организованные вокруг центральной идеи Бога-Отца. Таким образом, как бы ни было упаковано сообщение о мужском превосходстве, для женщин результат был один. Все эти системы – иудаизм, конфуцианство, буддизм, христианство и ислам – преподносились им как святые, как результат божественного откровения, исходящего от великого мужского начала, к мужчинам, которых Всевышний Властелин ради этой цели облекает властью – таким образом, мужское начало и власть прочно связывались друг с другом, и сама эта связь становилась священной.

Историки, как мужчины, так и женщины, не всегда противятся искушению увидеть в распространении единобожия заговор против женщин – ведь последствия его оказались для всех женщин одинаково разрушительны. Но, как бы ни льстила мысль о мировом заговоре женским чувствам выученной слабости и беспомощности, она отказывается замечать, что многие элементы этих древних религий были весьма привлекательны для обоих полов, и даже для женщин в особенности. Быть может, организованная религия и стала основной причиной исторического поражения женщин – Ева пала не сама, ее толкнули – но возникла она вовсе не для этого. Если мы рассмотрим эти пять патриархальных религий в более широком контексте борьбы человечества за более глубокое понимание смысла своей жизни и роста духовности, нам сразу станет понятно, чем они привлекали умы и сердца.

Начнем с того, что они предлагали ясность, определенность, связный и законченный взгляд на мир, полный глубокой и убежденной веры – в отличие от путаницы и тумана, окутывавшего старых богов (как и поклонение богине). Например, афинская роженица V века до н. э., чтобы помолиться о благополучных родах, должна была выбрать между Великой Матерью Кибелой, Афиной Палладой и даже девственной охотницей Артемидой (у римлян Дианой) – все они оказывали женщинам в родах особое покровительство. А кому должен был принести жертву ее муж по случаю рождения сына? Аресу – если хотел вырастить сына воином, Аполлону – если поэтом или музыкантом… но боже упаси пренебречь Зевсом, царем богов! Едва все эти соперничающие божества слились в фигуру единого всемогущего отца, у которого и воробьи все сосчитаны, не говоря уж о людях, или в единое жесткое понятие «Просветления», «Единого Пути» – в жизни верующих появилась определенность, о которой прежде оставалось только мечтать.

Ведь эти боги-новички оказались на удивление самоуверенны. «Я Господь Бог твой, – объявил Иегова иудеям, – да не будет у тебя иных богов перед лицом моим» – и то же послание, с той же уверенностью, озвучили боги христианства и ислама. Но за этой внешней простотой скрывались богатство и сложность гармонизированной вселенной, предложение верующим единого метафизического контекста, в котором у каждого человека, сколь угодно жалкого и неприметного, имелась своя законная ниша. Рабыня-христианка Фелицитата, вместе со своей госпожой Перпетуей принявшая мученическую смерть во время преследований христиан в Риме в 203 году, в ночь перед казнью родила ребенка. Пока она кричала в родах, стражники насмехались над ней, говоря: «Сейчас ты так страдаешь, а что же с тобой будет, когда тебя бросят зверям?» Но на следующее утро, встретившись на арене с дикими зверями, Фелицитата была спокойна, даже улыбалась – и умерла, не издав ни единого стона[125].

Это показывает нам, как древние верующие в боли и страдании находили ответ на тяготы человеческой участи, прозревали смысл во внешней бессмысленности человеческой жизни. Вместе с этой верой пришло более глубокое и четкое ощущение своего «я»: верующий освободился от роли беспомощного раба Богини-Матери или ее фаллических преемников, капризных и вздорных мужских божеств. Теперь была важна отдельная личность – бог интересовался именно личностью и ее потенциалом: «Я Бог твой, – объявлял Иегова, – ходи предо мною и будь совершен». И верующему – но только верующему – обещалась за это немыслимая награда: не менее чем райский сад! Вслушайтесь в гордую похвальбу девственницы-мученицы Гирены в пьесе первого европейского драматурга, саксонской писательницы Хротсвиты, которая, как женщина, видимо, отождествляла себя со своей бесстрашной героиней:

Несчастный! Красней, красней, Сисинний, и стыдись того, что побежден слабой и нежной девушкой… Ты будешь проклят в Тартаре; а я, с пальмовой ветвью мученичества и увенчанная венцом девства, войду в эфирные покои вечного царя[126].

Такое сочетание мести с сублимированным удовлетворением подавленной чувственности должно было очень утешать и радовать женщин в их унижении. Кроме того, сама система наказаний и вознаграждений предполагала: чем больше женщина угнетена, чем сильнее страдает, тем больше будет ее награда на небесах.

Любопытно: самые сообразительные женщины в ранних монотеистических религиях быстро поняли, что Бог, в сущности, предлагает чек на будущую дату – и что, если чек не будет оплачен, никто жаловаться не придет. Так что они рьяно предавались не вполне добродетельным похождениям, заботясь лишь об одном: ближе к концу жизни проявить такое благочестие, чтобы мирно и безопасно отойти в мир иной. Настоящей мастерицей этой техники оказалась русская княгиня Ольга. Став регентшей после смерти своего мужа, князя Игоря, она первой ответила на его убийство настоящим массовым террором: главарей мятежников заживо сварила в кипятке, а затем расправилась еще с несколькими сотнями. А после двадцати лет правления, отмеченного самой бессердечной жестокостью, отдалась христианской вере – с таким усердием, что стала первой святой Русской Православной Церкви!

Уверенность, с которой женщины в церквях древности приняли новые патриархальные установки и даже принялись манипулировать ими в своих целях, дает нам еще одно указание на причину их успеха. В своих истоках вера в Бога лишь на несколько шагов отстояла от веры в Богиню: у нас имеется изобилие свидетельств, что на протяжении многих сот лет женщины, поклонявшиеся богам-отцам, наряду с новыми правилами продолжали соблюдать старые, традиционные женские ритуалы. Пророк Иезекииль (VI век до н. э.), впервые поднявший иудаизм над уровнем разрозненных племенных верований, с ужасом смотрел, как иудейские женщины «рыдают по Таммузу» – оплакивают смерть жертвенного царя, которого, под именем Таммуза, Аттиса или Адониса, вспоминали каждый год в День крови в конце марта (позже христиане присвоили этот праздник, назвав его Страстной пятницей). И не только женщины: на глазах у возмущенного пророка Иеремии этому безобразию предавались все подряд – мужчины, женщины и дети:

Не видишь ли, что они делают в городах Иудеи и на улицах Иерусалима? Дети собирают дрова, а отцы разводят огонь, и женщины месят тесто, чтобы делать пирожки для богини неба [Великой Матери] и совершать возлияния иным богам, чтобы огорчать Меня[127].

В сущности, всем патриархальным религиям удалось лишь присвоить (а иногда и поглотить) формы, эмблемы и священные предметы религии Богини, которую они так старались выкорчевать. Значительная часть современной теологической мысли посвящена новому открытию того, что в былые времена знала каждая школьница: что за христианской троицей стоит Великая Богиня в своей троичной ипостаси (дева, мать и мудрая старица), что Дева Мария – не что иное, как переработка образа богини молодой, едва народившейся луны, и так далее. До наших дней о праздниках в честь Богини напоминают такие события, как Майский день или Женский день: в особенности первый, праздник «возвращения весны», в ходе которого девушки, убранные цветами (символ силы плодородия Матери-Земли), водят хороводы вокруг Майского шеста – фаллического символа, воплощения мальчика-царя/жертвенного любовника рощи (Таммуза, Аттиса, Адониса, Вирбия), убитого так, как срубают дерево. Та же преемственность наблюдается и в этических системах, где открытое использование образа Бога-Отца не практикуется: так, китайский иероглиф, означающий «предка», в прошлом имел значение «фаллос», однако еще раньше, на самых древних священных бронзовых сосудах и в прорицаниях, нацарапанных на костях, мы встречаем его в значении «земля». Как видно, китайское поклонение предкам, воплощающее в себе дух патриархального превосходства (только сын мог совершить ритуальные жертвоприношения, освобождающие душу отца и позволяющие ей присоединиться к предкам), вырастает из поклонения Великой Богине/Матери-Земле, обильно дававшей плоды и порождавшей потомство для первых «предков»-мужчин[128].

Из всех религий этот процесс «угона ценностей» наиболее откровенно проявился в исламе. Повсюду в нем, от полумесяца на флаге до тайны самого священного святилища, присутствует Богиня, как верно писал в своих путевых заметках сэр Ричард Бертон:

В Каабе в Мекке почиталась Аль-Узза, одна из сторон трехликой Великой Богини Аравии; там служили ей жрицы древности. Она была специальным божеством женщин, их защитницей. Кааба сохранилась до наших дней и является теперь самым священным местом в исламе[129].

Даже когда жрицы Великой Богини были заменены жрецами, ее власть сохранилась. Эти мужчины-служители называли себя Бану Шайба, что означает «Сыны Старухи» – одно из фамильярных прозвищ Великой Матери. Еще яснее становится связь, если взглянуть на то, что именно они охраняли: очень древний черный камень, посвященный Аллаху и накрытый черным покрывалом, которое называли «рубахой Каабы». Но под «рубахой» на камне имелся знак, называемый «изображением Афродиты» – овальная выемка, символизирующая женские гениталии; в глазах одного очевидца «это знак… Богини необузданной сексуальной любви, ясно показывающий, что Черный Камень в Мекке изначально принадлежал Великой Матери»[130]. Женщины-почитательницы знали, что их «Госпожа» по-прежнему в камне, а камень в ее святилище – и поначалу их не волновало, что теперь она получила другое имя: в конце концов, у нее и так не меньше десяти тысяч имен! Таким образом, принимая новых богов-отцов, женщины не утрачивали полностью связь со своей первой матерью, и это, несомненно, помогало новым патриархальным системам привлекать их на свою сторону в борьбе со старым порядком.

В этой изначальной борьбе за существование лежит еще одна причина первоначального успеха всех этих «мужских» религий у женщин. В борьбе за признание и выживание любая идеология привлекает и использует всех, кого может: не случайно первыми новообращенными в веру Будды и Мухаммеда стали их жены. В результате женщины оказались, так сказать, на переднем крае, получили центральную роль и немало возможностей. Совершенно очевидно, например, что именно Хадиджа, успешная деловая женщина, не последний человек в ведущем мекканском племени курайшитов, открыла Мухаммеда, когда в сорок лет дала работу двадцатипятилетнему малограмотному пастуху-эпилептику, затем приняла его в свой дом как мужа и поощряла его откровения.

Ранние иудейские летописи также полны образами сильных женщин, в самых страшных бедствиях не теряющих присутствия духа. Так, хорошо известна мать Маккавеев: семерых ее сыновей по очереди пытали и сожгли у нее на глазах во время холокоста 170 года до н. э., а она увещевала их держаться твердо. Без нее, уверены исследователи, Бог бы не справился: «Кровь маккавейских мучеников… спасла иудаизм»[131]. Так же и в раннем христианстве женщины находили себе не просто роль, но инструмент борьбы с мужским господством: выбирая стать невестой Христовой, женщина неизбежно показывала фигу земным женихам. Тысячи молодых женщин своим телом, кровью и костями помогали строить церковь Бога, в то время как разъяренные отцы, мужья и женихи предпочитали увидеть их на костре или в зубах диких зверей, чем позволить избежать «женского предназначения».

Не менее важным, чем бесстрашное самопожертвование девственниц-мучениц, был труд женщин, готовых безвозмездно вкладывать время, деньги, энтузиазм, даже отдавать дома и детей в распоряжение основателей новых религий. Даже апостол Павел, позднее упорный проповедник неполноценности женщины, вынужден был признать, что получил важную помощь от Лидии, купчихи, торговавшей пурпурной краской в Филиппах. В сущности, самые первые христианские церкви и в Риме, и в других городах размещались в домах богатых вдов, и все христианские общины, упомянутые в Деяниях апостолов, собирались под крышами у женщин: «Церковь в доме Хлои, в доме Лидии, в доме Марии, матери Марка, в доме Нимфы, в доме Приски…» Но самое важное, как показывает один ведущий современный теолог, то, что среди обязанностей верных в церкви в первые годы христианства – проповедовать, молиться, пророчествовать, произносить благодарения над хлебом и вином, заниматься административно-хозяйственной работой – «не было ничего такого, чего не могла бы делать женщина»[132].

В сущности, раннее христианство устами своих пророков объявляло, что освобождает женщин от традиционного положения прислуги и предоставляет им полное половое равенство с мужчинами. «Во Христе, – писал апостол Павел, – нет ни раба, ни свободного, ни мужчины, ни женщины». Буддизм при своем возникновении также привлекал сторонниц уклончивыми обещаниями равенства: тройственная истина – «жизнь есть страдание, все преходяще, Я не существует» – была так же доступна женщинам, как и мужчинам. Кроме того, Будда учил, что жизнь или форма – лишь одно из двадцати двух свойств, составляющих личность: таким образом, пол здесь имел минимальное значение. И, как и в раннем христианстве, в раннем буддизме были свои героини, идеализированные примеры страсти, чистоты и возвышенной веры:

Субха воплощает мысль [Будды] в действие, [когда] злодей увлекает ее в лес и пытается соблазнить. В ответ Субха проповедует ему учение. Но злодей видит лишь красоту ее глаз и не обращает внимания на возвышенные слова. Чтобы показать ему, как мало значат ее женский пол и красота для внутренней жизни, Субха вырывает себе один из этих прекрасных глаз и протягивает ему. Он немедленно обращается[133].

Из всех ранних патриархальных систем, пожалуй, самое удивительное отношение к женщинам мы встречаем в исламе: отвратительные притеснения женщин, развившиеся в нем позднее – ношение паранджи, запирание в доме, уродование гениталий (так называемое женское обрезание) – затмили намного более свободные и гуманные нравы более ранних времен. Например, из доисламского общества женщины унаследовали право сами выбирать себе мужей – «мужей» во множественном числе, ибо в племенах и селениях арабских государств все еще процветало «материнское право», как отмечает историк-феминистка Наваль ас-Саадави:

До ислама женщины могли практиковать полиандрию и быть замужем более чем за одним мужчиной. Забеременев, женщина посылала за всеми своими мужьями… Собрав их вокруг себя, она называла того, кого хотела считать отцом ребенка, и этот мужчина не мог отказаться[134].

Когда бедуинка хотела развестись с одним из своих мужей, то просто разворачивала свой шатер к нему спиной, показывая, что ее дверь больше не открыта для него. Мусульманские женщины последующих поколений, должно быть, воспринимали предания или воспоминания об этих свободах как жестокую шутку или чистую фантазию. Однако доказательство того, что они существовали, можно найти в истории женитьбы самого пророка Мухаммеда, основателя ислама. Хадиджа, как видно, была вполне в себе уверена: пожелав Мухаммеда, она отправила к нему доверенную женщину с приказом сделать ей предложение – и он повиновался.

Еще более, чем свободное право сексуального выбора, впечатляет то, с какой готовностью женщины раннего ислама брались за оружие и сражались бок о бок с мужчинами. Одной из таких прославленных героинь-воительниц стала Умм Сулейм бинт Милхан, которая на последних месяцах беременности, перетянув живот перевязью с мечами и кинжалами, сражалась в рядах Мухаммеда и его последователей. Еще одну женщину называют ответственной за счастливый для мусульман поворот событий в битве с византийцами: бой был упорный и жестокий, в какой-то момент мусульмане дрогнули, но вид некоего высокого воина, одетого в черное и яростно сражающегося, устыдил их и заставил остаться на месте. После победы «воин» неохотно открыл лицо: это оказалась арабская принцесса Хавла бинт аль-Азвар аль-Киндийя.

Даже поражение в бою не могло лишить Хавлу твердости духа. Плененная в битве при Сабуре близ Дамаска, она обратилась к другим пленницам с такой пламенной речью: «И вы принимаете этих мужчин как своих господ? Хотите, чтобы ваши дети сделались их рабами? Где же ваша прославленная отвага и воинское искусство, о которых столько толков и в племенах арабов, и в городах?» Рассказывают, что женщина по имени Афра бинт Гифар аль-Хумарийя дала ей такой ответ: «Мы отважны и искусны в битве, точь-в-точь как ты говоришь. Но в таких случаях нужен меч, а нас захватили врасплох, невооруженных, словно стадо овец». Тогда Хавла приказала каждой женщине вооружиться палаточным шестом, выстроила их фалангой, повела на битву за свободу – и победила. «Почему бы и нет, – заключает рассказчик, – если поражение для них означало порабощение?»[135]

Еще одной воительницей ислама, равно хорошо владеющей мечом и словом, была прославленная Аиша. Младшая из двенадцати жен полигамного пророка, выданная замуж за Мухаммеда, когда ей было всего девять лет, и овдовевшая еще до восемнадцати, Аиша, однако, прославилась умом, храбростью и упорным сопротивлением субординации, которую навязывали мужчины добродетельным исламским женам. Без малейших сомнений она спорила с самим Мухаммедом или поправляла его, порой пускалась с ним в богословские дискуссии на глазах у его последователей-мужчин и демонстрировала при этом такую сокрушительную логику и интеллектуальную мощь, что сам Мухаммед наставлял их: «Половину своей веры черпайте у этой розовощекой женщины». Отвага ее простиралась до того, чтобы противостать наставлениям Пророка, исходившим «по горячей линии» от самого Аллаха. Когда в ответ на желание Мухаммеда взять еще одну жену ему открылась новая порция коранических стихов, заверявших, что Аллах разрешает своему пророку жениться столько раз, сколько тот пожелает, Аиша резко ответила: «Как всегда скоро отвечает Аллах на твои желания!»[136]

Но чего еще ждать от Бога-Отца? И как реагировать на это женщинам? Когда Мухаммед умер, Аише было всего восемнадцать; но, мудрая и решительная не по годам, она сделалась в исламе ведущей фигурой, чью политическую силу, активность и влияние на последующую эволюцию и традицию ислама сложно переоценить. Однако брошенный ею вызов так и остался без ответа – и в последующие годы становился все актуальнее.

Дело в том, что, на какие бы потребности ни отвечали новые патриархальные религии в период своего возникновения и роста – так или иначе, это не были глубинные потребности женского пола. Разумеется, в них было немало привлекательного: не могло не быть, иначе женщины не глотали бы эту идеологическую наживку, не различая за ней ни крючка, ни грузила из ядовитого свинца. Ни одну из этих систем не удалось бы навязать женщинам против воли. Ревнители новых богов просто не смогли бы вербовать себе прозелитов ни в одном племени, городе или народе, не будь на это согласия местных женщин. Однако, принимая привлекательную обертку, могла ли женщина знать, на что обрекает себя, своих дочерей, внучек и правнучек на ближайшие две тысячи лет? У истории в запасе множество трюков и фокусов; но едва ли где-то найдется больше печальной иронии, чем в том, как женщины радостно принимали и продвигали новые идеи, не подозревая, что очень скоро эти идеи двинутся войной на их независимость, сокрушат их индивидуальность и поставят под вопрос законность самого их существования.

Падение женщины

С того неведомого исторического момента, когда был раскрыт секрет человеческого рождения, начался закат богоподобного величия женщины. Но самовозвышение мужчины до бога не означало просто урезания женщины до нормального человеческого размера: мужчина подчинил ее себе как низшую форму бытия. Все пять крупных мировоззренческих систем – иудаизм, буддизм, конфуцианство, христианство и ислам – каждая по-своему, по самой своей природе настаивали на неполноценности женщин и требовали от них подчинения ценностям и императивам, направленным на продвижение превосходства мужчин.

Как это произошло? Ведь Будда, Иисус, Мухаммед и другие пророки новых религий, в сущности, учили любви к женщинам: последний особенно прославлен тем, с каким энтузиазмом воспринял речение Аллаха, что женщина – величайший дар Божий мужчине. Теоретически женщины вовсе не были как-то специально отстранены от духовных плодов этих новых вер. Будда утверждал категорически, что женщина так же, как и мужчина, способна разрушить «пять проклятий» грешного человечества и достичь просветления, а внимание христианства и ислама к индивидуальной душе наделяло ценностью даже новорожденного младенца, не говоря уж о его матери. Мухаммед учил своих последователей почитать достойных женщин, и даже после его смерти женщины продолжали пользоваться уважением: так, Зубейда, блистательная царица из сказок «Тысячи и одной ночи», в реальности спасла свою страну от гражданской войны, отказавшись мстить за убийство сына. Это, вместе с неустанным трудом на благо страны (она организовала постоянное водоснабжение на паломническом маршруте из Ирака в Мекку, составлявшем 900 миль [ок. 1450 км]), сделало ее национальной героиней.

В самом деле, отдельные патриархи могли увиливать от обязанности ненавидеть женщин; ключ к самым безобразным издевательствам, которым подвергались женщины во имя патриархата, лежит в природе самой системы. Ведь монотеизм – это не просто религия; это распределение власти. Во всякую идею «Единого Бога» встроено представление о первенстве и превосходстве: Единый Бог – бог над всеми прочими, его последователи превосходят всех неверующих. То ли дело многолюдный пантеон, в котором на первенство претендуют все! Даже самому Зевсу, царю бессмертных, могла устроить скандал рассерженная жена или бросали вызов обиженные сыновья. Древний мир купался в изобилии мифов и верований, персонажей которых – богов, богинь и мелких божков – охотно терпели правители Месопотамии, Индии, Египта, Рима и Греции. Яркий пример тому – Александр Великий, явивший своей родине высшее проявление мудрости в утверждении, что ни одна система, ни один бог не владеет монополией на истину.

Патриархат все это изменил. Вместе с искренней верой в Единого Бога пришел неизбежный долг навязывать эту веру другим; с притязанием на абсолютную истину впервые явились идеи ортодоксии и ереси, мракобесные нравы и практика преследований. Любые противники новообращенных ревнителей беспощадно уничтожались, как требовал того иудейский завет: «Всякий, кто не ищет Господа Бога Израилева, должен быть предан смерти, мал он или велик, мужчина или женщина». Евреи беспощадно преследовали иные племена и их ненавистных идолов, бросавших вызов Единому Богу – и эту привычку от них унаследовали христиане. Ислам, в свою очередь, враждовал и с иудеями, и с христианами; Мухаммед отправлял на войну кровожадные орды своих приспешников, которые убивали и умирали с равным торжеством, надеясь завоевать себе обещанный их Пророком рай. Так в список врагов христианства, которых следовало вырезать во имя Господа Бога нашего, наряду с «жидами» вошли «сарацины». Как видим, мужчинам тоже приходилось несладко.

Будучи системой распределения власти, монотеизм неизбежно создает иерархию – одного бога над другими, сильных над слабыми, верующих над неверующими. Кроме того, новое представление о личных отношениях между человеком и его богом, поскольку Бог пожелал создать человека по образу своему, вело к идее, что образ Бога-Отца запечатлен в каждом человеческом патриархе. Так что мужчины страдали двояко, как враги и как подчиненные: патриархальные наставления Экклезиаста предписывают «хлеб, исправление и труд для слуги» и абсолютное подчинение для сыновей – «гните шею от юности своей».

Однако мужчин преследовали по внешним причинам – не просто из-за того, что они мужчины. И по самой своей природе такая система предоставляла им возможность улучшить свое положение, даже отомстить, поднявшись на верхнюю ступеньку в иерархии и начав, в свою очередь, «клевать нижних». Враги веры могли обратиться – и очень часто так и делали: отсюда всемирный успех религий Бога-Отца. Еще легче было молодому человеку превратиться в старика; сыновья становились отцами, слуги – надсмотрщиками над слугами, и даже раб мог получить свободу. Но для женщин все эти пути были наглухо закрыты. При патриархальном монотеизме принадлежность к женскому полу означала приговор к пожизненному существованию в роли существа второго сорта – приговор без права апелляции.

Ведь женщина никак не могла избавиться от своего первичного и всепоглощающего «дефекта» – того, что она не мужчина. Следующий силлогизм являл собой триумф маскулинной логики. Если Бог – мужчина, а женщина – не мужчина, следовательно, всем, чем является Бог, не является женщина. Святой Августин произнес это вслух: «Итак, женщина не есть образ Божий; образ Божий – только мужчина». Мужчина в иерархии стоит ниже Бога, а женщина, как более далекое от Бога существо, идет следом за мужчиной: на практике это означало, что каждый мужчина стоит выше каждой женщины – отец выше матери, муж выше жены, брат выше сестры, внук выше бабки. В каждой из этих новых систем Бог освободил мужчину из рабства и пригласил с собой в жизнь вечную, но женщины в эту небесную корпорацию не вошли даже на правах стажеров. Мужчина может подниматься по социальной лестнице и в конце концов стать господином себе и своей семье – женщине это недоступно; она заперта в капкане вечной второсортности. Мухаммед объяснил это со своей обычной ясностью, сопроводив традиционными патриархальными угрозами в адрес ослушниц:

Мужчины ответственны за женщин, ибо Аллах сделал так, что они их превосходят. Так что добрые женщины послушны и хранят втайне то, что хранит и Аллах. Что же до тех, от которых вы страшитесь мятежа, увещевайте их, отказывайте им в супружеском ложе и бичуйте[137].

При Боге-Отце лишь мужчина может достигнуть полной, нормальной для взрослого человека свободы и контроля над своей жизнью. Женщины, напротив, призваны к двойной субординации – подчинению Богу и мужчине, как апостол Павел наставляет коринфян: ибо «мужчина есть образ и слава Божья, а женщина – слава мужчины… не мужчина создан для женщины, но женщина для мужчины».

Как видим, первенство мужчины не просто подразумевает неполноценность женщины: оно ее требует. Но как донести это требование до всех и каждой? Первым шагом должно было стать уничтожение всех следов былого превосходства женщин. Это означало беспощадную атаку на почитание Богини-Матери, на ее почитательниц и, по смежности, на право женщин командовать или управлять. Лаконический рассказ Второй книги Паралипоменон показывает нам женоборца в деле:

И Мааху, мать свою, царь Аса лишил царского достоинства за то, что она сделала истукан для дубравы. И ниспроверг Аса истукан ее, и изрубил в куски, и сжег на долине Кедрона. И сердце Асы было вполне предано Господу во все дни его[138].

Это лишь одна из множества атак на Богиню, ее храмы, писания, ритуалы и последователей. Многие из них подробно описаны в Ветхом и Новом Заветах, поскольку христианство не менее иудаизма ясно давало понять с самого начала, что Великую Богиню, «которую почитает Азия и вся вселенная», терпеть нельзя, и «ниспровергнется ее величие» (Деян 19:27).

Разумеется, женщины сопротивлялись. Более чем через тысячу лет после событий, описанных в Книге Паралипоменон, Мухаммед едва не заплатил жизнью за требование, чтобы его «Единый Бог» занял место «Госпожи», «Царицы Небесной», «Матери Жизни и Смерти». Забаррикадировавшись в собственном доме от разъяренной толпы поклонников Богини, он очень вовремя получил очередное откровение: оказывается, троица старых богинь, Аль-Узза, Аль-Манат и Аль-Уззат – Великая Богиня в своем троичном воплощении – продолжает существовать наряду с новичком Аллахом. В сущности так и было – но лишь до тех пор, пока у Мухаммеда не появилась возможность перегруппировать силы, отменить это откровение и начать новую атаку.

Бесчисленные женщины восставали против этой тирании с оружием в руках. Ярче всех выделялась среди них арабская воительница Хинд аль Хиннуд по прозвищу «Хинд аль Хинд», то есть «несравненная». Она возглавила оппозицию своего племени, богатых и могущественных курайшитов, насильственному навязыванию ислама. Апогеем ее кампании стала жестокая битва при Бадре в 624 году н. э., где были убиты ее отец, брат и дядя, а сама она сразилась с самим Мухаммедом. Потерпев поражение, еще некоторое время она вела партизанскую войну, но в конце концов, окруженная врагами, принуждена была сдаться и принять ислам. В дни своих военных успехов Хинд была не только военным вождем, но и жрицей «Госпожи Победы», в честь которой женщины распевали священные воинские гимны. После того как она склонилась перед волей Аллаха, все следы этой необыкновенной женщины затерялись в истории.

Имея дело с Богиней-Матерью и ее поклонницами, Мухаммед рассчитывал не менее чем на «историческую ликвидацию женского элемента», говоря словами мусульманской женщины-историка Фатны А. Саббах. Но чтобы упрочить победу Бога-Отца, и этого было недостаточно. Женщины, как и мужчины, должны были уверовать в неполноценность женщин, в то, что законное место женщины под мужчиной – во всех смыслах. Так что патриархи Единого Бога начали громкую и истеричную пропагандистскую кампанию, в которой как средство порабощения женщин использовались мифы. Сущность этих мифов аккуратно подытожил святой Амвросий: «Адам был введен в грех Евой, а не Ева Адамом. Поэтому справедливо и верно, чтобы женщина принимала как своего господина и повелителя того, кого ввела в грех»[139]. Обязанность женщин бесконечно расплачиваться за грех Евы зафиксирована и в исламе – он даже развивает эту мысль: мусульманский мудрец Газали объявил, что «когда Ева съела плод, который Он запретил ей, Господь, будь Он благословен, наказал ее восемнадцатью наказаниями». В список входили: менструация, деторождение, отделение от семьи, брак с незнакомцем и заключение в четырех стенах – а также тот факт, что из тысячи элементов добродетели женщина обладает лишь одним, а у мужчины, как бы грешен он ни был, всегда остаются остальные девятьсот девяносто девять.

Миф об Адаме и Еве, быть может, самый эффективный пример вражеской пропаганды в долгой истории войны полов, имел и другие серьезные последствия. Он выполнял важнейшую задачу постановки мужчины на первое место в мироздании: ведь во всех религиях Бога-Отца, в иудаизме, христианстве и исламе, Бог сперва создает мужчину: женщина появляется на свет позже, она сотворена из «лишней», незначительной части тела – ребра, и исходит из мужчины, как ребенок из матери. В сущности, это еще одна из бесчисленных попыток мужчин, одержимых завистью к матке, присвоить себе женскую способность рожать: фокус-покус – и ловким движением патриархальной руки Бог переворачивает вверх дном и эволюцию, в которой мужчина и женщина развиваются вместе, и саму биологию, в которой женщина рожает мужчину, а не наоборот. Теперь вся власть творить новую жизнь принадлежит Богу – все монотеистические религии учат, что один лишь Бог создает каждый зародыш и вдыхает в него жизнь, используя женщину, в которой зарождается плод, лишь как «оболочку», по исламскому выражению.

Но и на этом отцы патриархальных религий не закончили унижать женщин. Наряду с представлением о низшем статусе женщины расцвело убеждение в ее внутренней и неизбежной неполноценности. Иудеи были настолько уверены во врожденной порочности женщин, что муж у них имел право вести жену на суд всякий раз, когда «находил на него дух ревности», независимо от того, имелись ли у него какие-либо доказательства ее неблаговидного поведения. Приведя жену в храм, он передавал ее священнику; тот обнажал ей голову в знак унижения, заставлял пить «горькую воду», смешанную с грязью с пола храма и с желчью, и проклинал, говоря: «Да соделает Господь лоно твое опавшим и живот твой опухшим». Муж при этом получал от Бога полное оправдание и одобрение: «И будет муж чист от греха, а жена понесет на себе грех свой»[140]. Вестник Аллаха, в свою очередь, в одном из своих откровений лично удостоверился в женской испорченности: «Я стоял у врат Ада, – рассказывал он, – и большинство тех, кто шел туда, были женщины»[141].

Как видим, при власти Бога-Отца мужчина сделался судьей, примером и высшим образцом человека, а женщина – всего лишь испорченным инструментом, орудием, которое создал Бог, чтобы привести в мир мужчину. Но, несмотря на мощное давление пропаганды, живым мужчинам все же сложно было видеть в любимых ими женщинах «сосуды, полные ада похоти», выражаясь словами святого Августина. А о том, легко ли женщины подчинялись иудейскому закону, предписывавшему им обращаться к мужьям словами «баал» (господин) и «адон» (повелитель), словно рабы к хозяевам, можно судить по тому, сколько внимания уделяется во всех письменных источниках молчанию, послушанию и полному повиновению женщин – например, как в этом довольно-таки раздраженном увещевании из индуистской «Кама-Кальпы»:

Нет иного бога на земле для женщины, кроме ее мужа. Лучшее из добрых дел, на которое она способна – стремиться ублаготворить его безупречным повиновением… Будь муж ее уродлив, стар, зол, раздражителен, жесток, будь он слепым, глухим или немым… женщина создана, чтобы повиноваться на каждой ступени своего существования[142].

Подчинение мужу было не просто духовным упражнением. Гротескное упражнение в повиновении своему господину и повелителю можно найти в этом «Совете жене», исходящем из популярного японского сочинения VIII века:

Самое важное – уважение, которое оказывает жена своему мужу… Пусть рисует в уме все, что может увеличить его удовольствие, ни в чем ему не отказывая. Если его влечет к мальчикам, пусть жена подражает им, вставая на колени, чтобы он мог брать ее сзади. Но пусть не забывает она, что муж не осознает, как нежен женский анус, и будет стараться войти со своим обычным пылом. Поэтому лучше будет женщине неторопливо подготовить себя, используя крем сидзишуми[143].

Но и на этом не заканчиваются обязанности японской жены: после того, как дело сделано, она, в каком бы ни была состоянии, обязана воспеть мужу дифирамбы: «Всегда говори о его membrum virile, что он огромен, великолепен, больше любого другого; больше, чем ты видела у своего отца, когда он обнаженным принимал ванну. И добавляй к этому: “Приди же и заполни меня, о чудо мое!” – и другие хвалы в том же роде»[144].

Такое слепое и тупое послушание стало в глазах патриархов единственным способом для женщины искупить вину своего существования. Коран ясно дает понять, что единственная добродетельная женщина – мать: «Когда женщина зачинает от мужа своего, в Раю ее называют мученицей, и труд ее в родах и в заботе о детях защищает ее от адского огня»[145]. Женщина, когда-то вознесенная на престол богини за свою таинственную способность давать жизнь, теперь превратилась в ходячую матку, обязанную рожать; прежде Мать всего живого – стала просто вместилищем для младенца; Великую Богиню, «Возлюбленную тысячи любовников», принудили теперь раздвигать ноги перед каждым бессовестным хреном.

Но здесь мы сталкиваемся с причудливым парадоксом: акцент на женской обязанности рожать не несет никаких следствий, связанных с женской сексуальностью. Женщин лишили не только полноценной и полноправной роли в появлении на свет новых людей, но и удовольствия от участия в процессе! В сущности, решили отцы и опекуны, чем меньше женщины знают о сексе, тем лучше. Так перевернулась с ног на голову еще одна установка времен общества, ориентированного на матерей: высшей ценностью обладала теперь не зрелая женственность, гордая своим плодородием, а невежественное девичество. Высшим типом женщины стала та, что «еще не женщина» – неиспорченная девушка-ребенок; а крохотная пленочка, остаток атавистической мембраны, так называемая «девственная плева», забытая природой при эволюции в укромном уголке женского тела, оказалась главным женским достоянием. Девственность сделалась призом и проклятием: каждый будущий патриарх теперь ощущал свое божественное право на свеженькую, только что с конвейера вагину в вакуумной упаковке, со встроенной плевой, гарантирующей, что товар не бывал в употреблении.

Столь мощен был этот фетиш на девственность, что новый идеал женщины теперь казался вечным. Один раннехристианский отец Церкви, святой Иероним, активно убеждал отцов отдавать своих дочерей в монахини при рождении, а другой, святой Мартин Турский, постоянно сравнивал «чистое, неистоптанное поле девственности» с «полем брака, по которому бродят свиньи и всякий похотливый скот». Как видим, христианская церковь с самого своего возникновения видела в женской сексуальности проблему: «Обнимать женщину, – пишет в XII веке Одо Клюнийский, – все равно что обнимать мешок с навозом». Видение женского тела как мешка с навозом вообще преследовало ранних христиан: «Если бы вскрыть тело женщины, – предлагал монах по имени Роджер Солсберийский, – ты бы увидел, что за грязь скрывается под ее белоснежной кожей. Когда чудное пурпурное покрывало прикрывает зловонную кучу дерьма, не глупцом ли будет тот, кто ради пурпура полюбит дерьмо?»[146]

Однако Христос родился от женщины. Решение этого затруднения было найдено лишь после продолжительных богословских дебатов, на которых святые отцы пресерьезнейшим образом обсуждали, как могло божественное семя проникнуть сквозь плеву Девы, или как Христу удалось выбраться из ее матки, не пробив ту же самую плеву святой младенческой головой. Ясно было одно: Господь наш, Сын Божий, Искупитель человечества не мог появиться на свет из мешка с дерьмом! Чтобы защитить его чистоту, святым отцам пришлось защищать чистоту Марии. Было решено: Благословенная Дева Мария оставалась девственницей не только до рождения Христа, но и после! Кровь, боль, разрывы, знакомые всем рожавшим женщинам, остались ей неведомы; Христос был огражден от всякого соприкосновения с мерзкими, отвратительными потрохами своей матери. И это не какое-то чисто христианское извращение. Навязчивое желание патриарха не только обладать и пользоваться чистой, незапятнанной вагиной, но и на свет появляться из такой же, как нельзя лучше иллюстрирует тот факт, что, помимо Иисуса, Будда, Платон, Кетцалькоатль, Монтесума и Чингисхан – все они якобы родились от девственниц.

Сведя женственность к самому незрелому ее аспекту, мужчина взваливает на себя задачу ее регуляции и контроля. Во всех случаях дело сводится к отъему у взрослой женщины былых свобод; лишившись их, она оказывается на положении вечного подростка, зависимого, обязанного сидеть дома и слушаться старших – то есть выполнять все предписания патриархов. Очень иллюстративно в этом плане конфуцианство, стремительно распространившееся в Китае и на всем Дальнем Востоке после смерти в 478 году до н. э. его основателя Кун Фу-цзы, «учителя Куна». В феодальные времена простой народ в Китае отмечал ежегодный весенний праздник, когда юноши и девушки из соседних деревень сходились в лесах, тешили себя вином и закусками и играли в ту освященную временем игру, что в шекспировской Англии именовалась «показывать зверя с двумя спинами». Эти сексуальные связи не накладывали никаких обязательств: они перерастали в брак лишь осенью, и только если девушка была беременна и хотела замуж. Ее право свободного выбора в ходе всего этого как нельзя лучше иллюстрирует девичья песня, сложенная около 800 года до н. э. в феодальном государстве Чэнь:

На пустоши, где стелется трава,

Покрытая тяжелой росой,

Стоял молодой красавец,

Тонкобровый и ясноглазый.

Мы встретились случайно,

И мое желание было удовлетворено,

Мы встретились случайно

И были счастливы вместе[147].

В китайской истории также встречается бесчисленное множество сильных женщин, таких как императрица У из династии Тан (VII век). Став в тринадцать лет императорской наложницей, У Цзэтянь правила Китаем больше полувека, а в 696 году объявила себя «высшим божеством». Многие обычные женщины по всему Китаю торговали, выращивали зерно и скот, овладевали разными ремеслами – как и другие женщины, всегда и повсюду. Но «великий мудрец» Конфуций вывел свои «пять фундаментальных отношений», вместе составляющих «порядок природной гармонии»: отношения между мужем и женой, отцом и сыном, старшим и младшим братом, другом и другом, правителем и министром – и из всех, кроме первого, женщины оказались исключены.

Настоящим достижением патриархии стало создание системы, в которой женщины божественным мандатом навсегда исключены из всего, что имеет значение. Все монотеистические религии построены на мысли о мужчине и женщине как противоположностях, двух сторонах одной монеты. В этом корень неравенства женщин: раз мужчины обладают неким набором характеристик – женщины по определению их лишены, и поскольку мужчины с присущей им скромностью приписывают себе исключительно сильные стороны и добродетели, женщины неминуемо оказываются хуже: мужчины сильны – женщины слабы, мужчины храбры – женщины трусливы, мужчины умны – женщины глупы. Эту дуалистическую оппозицию афористично формулирует Зороастр:

Два первичных духа, что открылись мне в видении как близнецы – это Доброе и Дурное в мыслях, речах и поступках. Между этими двумя сумеет верно выбрать мудрый, но не сумеет глупец[148].

В переводе на человеческий язык, для женщин это означает то, о чем говорит лаконическая арабская пословица: «Мужчина – рай, женщина – ад». В результате все женское население оказалось навечно выключено из жизни, превращено в парий: самая многолюдная и долгосрочная группа изгоев в истории человечества! Едва ли возможно перечислить все ограничения и запреты, что наложили на женщин эти ложные боги, прикинувшись любящими отцами; едва ли возможно отдать должное масштабу этой дискриминации и ее последствиям.

Женщины лишились всякой возможности брачного выбора

Прежде Мать свободно выбирала своих многочисленных любовников – теперь же как в Индии и Китае, так и в странах, находящихся под влиянием иудаизма, христианства и ислама, женщина сделалась пассивной участницей событий: ее выбирал муж и выдавал замуж мужчина-опекун.

Женщины лишились безопасности в браке

Развод, как и выбор жены, сделался исключительно мужской прерогативой; согласно печально известной исламской формуле, для развода не требуется ничего, кроме желания мужа. Еще одним новшеством, подрывающим безопасность женщины в браке и лишающим ее возможности равного партнерства, стало многоженство.

Женщин принуждали жить только в кругу семьи

Доступ во внешний мир за воротами был запрещен; женщин приговорили к вечному домашнему аресту, в восточных странах усугубленному затвором, ношением паранджи и гаремами, где женщины вели существование кур в курятнике. На Западе для женщин была под запретом любая общественная деятельность: ирландские законы VII века, запретившие женщинам участвовать в военных операциях, положили конец кельтской традиции женщин-воительниц, насчитывавшей не менее трех тысяч лет[149].

Патриархальные законы виктимизировали женщин

Так называемые «законы Божьи» в реальности выражали волю мужчины. Новое законодательство, распространившееся по всему миру, сделало мужчин господами и повелителями всего, в том числе женщин и детей. Женщины потеряли право на собственность, на наследство, даже право контролировать собственное тело или иметь голос в воспитании потомства. В знаменитом китайском судебном деле IX века женщина получила семь десятых поместья своего умершего отца на условии, что вырастит младшего наследника, его маленького сына. Но тут вмешалось государство и отменило завещание: по решению суда семь десятых получал мальчик, а женщина – всего лишь три десятых, но по-прежнему с обязанностью растить и обеспечивать брата, в пользу которого ее ограбили.

Женщин лишили не только прав человека, но и самой принадлежности к человеческому роду

Женщины перестали быть личностями в полном смысле слова; их систематически описывали как неполноценных; они были обречены на вечные негативные сравнения с маскулинной нормой – с целостным, идеальным, безупречным образом несравненного мужчины и его Бога. В исламе женщины, говоря словами Фатны А. Саббах, «искалечены». «Я чувствую тошноту, – добавляет она, – когда слышу навязшую в зубах вступительную фразу: “С седьмого века женщины в исламе занимали привилегированное положение…” Чтобы разглядеть в Коране что-то положительное для женщин, надо быть мужчиной»[150]. А в Японии, пока жена встречала восторженными воплями изнасилование в анус, ее новорожденная дочь, согласно тому же сочинению, должна была три дня и три ночи пролежать на голой земле, «ибо женщина – Земля, а мужчина – Небо». «Закон дарует мужчине, а не женщине право на последнее слово и на принятие любых решений… В руках мужчины женщина – лишь инструмент. Ее повиновение абсолютно и должно простираться даже до смерти»[151].

Куда было бежать конкретной женщине из этого царства тьмы, где правила бал мужская жажда обладания и разрушения? Новые боги-отцы, явившиеся на Востоке в ключевое тысячелетие, центром которого стало рождение Христа, были непохожи на своих фаллических предшественников, хоть и не уступали им ни в бездумной агрессии, ни в маниакальном упорстве. Но теперь Бог был не в громе, не далеко в облаках, клубящихся над вершиной отдаленной горы – он был в каждой фигуре мужчины, обладающего властью, в каждом священнике, судье и короле, в отце, брате или дяде каждой женщины; он был в ее муже, сидел с ней за столом и лежал в постели. И наконец, что важнее всего, Бог был у нее в голове.

Если история когда-нибудь призовет патриархальных богов к суду, им будет за что ответить. Бесчисленны и тяжки их преступления против женщин. Они уничтожили поклонение Великой Богине, присвоив из него все, что служило их целям, сведя былую Мать-Землю к образам невинной девочки и безропотной девственницы. Они исказили или отвергли женскую сексуальность, свели тело женщины к сексуальному инструменту воли Божьей, принадлежащему ее мужу, который воплощает в себе Бога и, следовательно, требует повиновения и обожания. Наконец, они совершили первый и величайший акт дискриминации, первый сознательный апартеид в человеческой истории: женщин превратили в недолюдей, в отдельный и второсортный разряд человечества. И вот что хуже всего: женщин заставили во все это поверить.

Не всякая женщина подчинялась беспрерывной идеологической бомбардировке новых патриархальных систем; не каждая система была так плотно пригнана и непроницаема, как хотела бы о себе думать. Боги патриархов сжимали кулак медленно, и зазор между тем, что предписывали авторитеты, и тем, что делали люди в действительности, оставлял одаренным и сообразительным женщинам больше пространства для маневра, чем (в основном) открывают нам исторические источники. Но с этих самых пор сопротивление женщин стало локальным, очаговым и – слишком часто – недолгим. В борьбе за превосходство новые идеологии изобрели поистине гениальный ход: перенесли поле битвы туда, где женщины и по сей день ощущают себя уязвимыми и беззащитными – в область женского тела. Жестокие атаки на грудь, бедра, ягодицы и, прежде всего, на «ненасытную дыру между ног» оказались почти неотразимы – и слишком многих женщин погубили безвозвратно.

Рай женщины – под ногами ее мужа.

Бенгальская пословица

5. Грехи матерей

Три вещи ненасытны: пустыня, могила и дыра у женщины между ног.

Арабская пословица

Тело женщины нечисто, оно – не сосуд закона.

Будда

Мы имеем дело с экзистенциальным ужасом перед женщинами… глубоко укорененный в мужчинах страх кастрации выражается в ужасе перед чревом… Эти страхи формируют субстрат мифов о зле, исходящем от женщины – мифов, ответственных за несколько столетий массовых убийств женщин.

Андреа Дворкин

Сделав себя Богом, мужчина низвел женщину на ступень ниже человека. «Женщина не может быть сама себе хозяйкой, – писал Лютер. – Бог сотворил ее тело таким, чтобы она принадлежала мужчине, рожала и выращивала детей». В великом замысле мужского монотеизма женщине отводилась роль инкубатора для вынашивания детей, без потребности и без права быть чем-то иным: «Пусть рожают, пока не умрут от этого, – советовал Лютер. – Для этого они предназначены»[152]. Но и это сведение целого пола к одной-единственной задаче деторождения не сделало женщин более приемлемыми в глазах идеологов патриархата. Напротив, женщины, лишенные человеческого достоинства, выглядели теперь «самыми упрямыми и надменными животными»[153]; и этим-то чудовищам, появившимся на свет по какому-то недосмотру богов-отцов, предстояло более тысячи лет нести в себе угрозу для мужчин и не давать им спать спокойно. Последующая кампания вражды против «животной» природы женщин, начавшаяся еще на заре иудаизма и длившаяся до начала нового времени, сейчас предстает перед нами как один из ключевых исторических фактов женской истории.

Ведь история женщин состоит не из описания внешних событий в их хронологической последовательности. Войны, династии, империи приходят и уходят – и оказывают на жизнь женщин меньше влияния, чем, например, менструальные табу или практика убийств новорожденных девочек. Именно подобные темы формируют женский опыт в куда большей степени, чем даты и подвиги: создаваемые ими паттерны постоянны, неистребимы, не меняются в течение многих поколений. Атака на женское тело, одно из самых отличительных следствий патриархального монотеизма, не имела ни выраженного начала, ни хорошо заметного конца, однако в течение длительного времени играла принципиальную, определяющую роль в личной истории каждой женщины. Она возвестила, даже предварила падение женщины в долгую ночь феодального угнетения и почти абсурдных преследований. Это стремительное погружение в глубины физического ничтожества должно было достичь дна, прежде чем сменилось медленным возвращением назад, к обретению человеческого достоинства.

Почему же именно женские тела сделались главным полем битвы в войне полов? Ответ на это лежит в самой сути мужской борьбы за первенство. Определяя женщин как отдельных, иных, низших и, следовательно, предназначенных к подчинению, мужчины сделали женщин первой и самой крупной группой изгоев в истории человечества. Но полностью исключить женщин из всех мужских дел было невозможно. Ни один другой подчиненный класс, каста или меньшинство не были связаны со своими угнетателями так же тесно, как женщины: мужчины, господствующие в обществе, все же не могли изгнать женщин из собственного дома, кухни, постели. Контролировать женщин при таком тесном и интимном взаимодействии можно было лишь одним способом: внушить мысль об их неполноценности им самим. Поскольку сами по себе женщины ничем не хуже мужчин, пришлось бомбардировать их огромным массивом религиозных, социальных, биологических, а позднее и психологических объяснений, почему они второсортны в сравнении с мужчинами и должны быть им подчинены. А чтобы заставить женщин поверить в свою неполноценность, какой предмет лучше подойдет для всех этих религиозных поучений, назидательных баек, шуток и обычаев, чем женское тело? Разрушая базовый источник человеческой уверенности в себе и ощущения себя, связывая образ тела с сексуальной виной и физическим отвращением, мужчины внушали женщинам неуверенность и чувство зависимости. Невозможно ошибаться в истинной природе и цели этих постоянных, согласованных, охвативших весь мир многовековых нападений на женщин. Каждый патриарх, упражняющийся в инвективах против секса, был не менее виновен в жестоком посягательстве на женщин, чем член племени мундуруку из Южных морей, промышлявшего групповыми изнасилованиями, чей девиз звучал как: «Мы укрощаем женщин бананом»[154].

Однако сам объем этих обличений и предписаний, сама многочисленность и разнообразие анти-женских выпадов, отражающие степень мужской тревоги, свидетельствуют о силе женского сопротивления. Женщина в самом деле оказалась «упрямым животным» – и ни в чем ее «животное упрямство» не проявлялось так, как в нежелании смириться со своим подчиненным положением. То, что обличения не прекращались и звучали все более сурово, подсказывает нам, что женщины не переставали нарушать правила. Целые батареи социальных и юридических механизмов контроля также намекают, что мужчинам было чего опасаться; не было ни единой части женского тела, которая не обращала бы мужчин в страх, панику, гнев или неисповедимый ужас.

Женщины были опасны целиком, от макушки до пят. Пышные волосы способны возбудить похоть; иудейский Талмуд с 600 года н. э. разрешал мужчине развестись с женой, если она появлялась на улице с непокрытой головой, а апостол Павел дошел до совета христианам обривать головы тем женщинам, что осмеливаются с открытой головой приходить в церковь[155]. Женское лицо – еще одна ловушка Венеры для беспомощных мужчин: странное богословское рассуждение, принадлежащее раннехристианскому отцу Церкви Тертуллиану (III век н. э.), гласит, что «красота дев» была ответственна за падение ангелов: «итак, лицо, таящее в себе погибель, следует скрывать под покрывалом, ибо оно способно создать соблазн даже на небесах»[156].

За фасадом лица скрывается одно из самых опасных и ядовитых орудий женщины: язык. Почти во всех языках мира можно найти пословицу, нервно настаивающую, что «хорошая жена – та, что молчит»; например, для малоазийских греков в течение многих столетий было самоочевидной истиной, что у «языкастой» девицы невелики шансы найти себе мужа. У монгольских племен более тысячи лет существовали табу для женщин на определенный, довольно большой список слов: эти слова могли произносить только мужчины[157]. Западнее, в исламских странах, худшим пороком жены считалась «шаддака» – слово, означающее «много болтает».

Это навязчивое желание семитов заткнуть рот женщинам впервые прозвучало еще на заре иудаизма, в законе Моисеевом: «Женщины да молчат». Потом в том же виде всплыло на поверхность в христианских заповедях – в Павловом, обращенном ко всем женщинам, требовании «молчания и повиновения». Желание вставить женщинам кляп, чтобы привести к повиновению, распространялось не только на Ближний Восток и Среднюю Азию. Японское учение синто гласило, что при создании мира женщина заговорила первой и в результате породила чудовище. Первый мужчина, ее супруг, понял это как знак от богов, что первое слово должно принадлежать мужчине; так оно с тех пор и пошло.

В Европе Средневековья и раннего Нового времени преследование женщин, отказывавшихся держать язык на привязи, превратилось в изощренную пытку с использованием так называемого «кляпа для сварливых». Например, в Северной Англии с VII по XVII век «крикливые и сварливые женщины» подвергались такому наказанию: их водили по улице на веревке «с надетым на них устройством, называемым «уздечкой для сварливых»: нечто вроде железного венца с забралом, который надевали на голову и лицо, с огромным кляпом или железным языком, который вставляли в рот, раня его до крови». Еще для «сварливых» был приготовлен так называемый утиный стул: деревянное сиденье, расположенное над водой на длинном шесте, на котором женщину через регулярные промежутки времени опускали в воду или в грязь; стоит добавить, что нередко наказуемые при этом тонули[158].

Но, как бы там ни было, в голове у женщины еще могло найтись немного ума. А вот ниже шеи располагалось сплошное «игралище дьявола». «Когда женщина входит в купальню, – объявлял Мухаммед, – дьявол идет с ней вместе»[159]. Как видим, из претензий мужчин на контроль над женским телом рождался неожиданный, но вполне логичный вывод: сама женщина себя контролировать не способна. Она – пустой сосуд, дрейфующий по воле ветров, движимый лишь теми мышцами, что у нее между ног, как гласит средневековое арабское стихотворное обличение женского пола:

Женщины –   демоницы, таковы от рождения:

Всем известно, что им нельзя доверять…

Им нипочем в отсутствие хозяина использовать раба,

Если страсти их возбуждены, они способны на любые

Трюки, и когда вульва их в огне,

Они думают лишь о том, где бы найти возбужденный член[160].

Арабская литература вообще пронизана параноидальным страхом перед «ненасытной дырой» женщин: сами женские гениталии обозначаются в арабском словом аль-фардж – «щель, трещина, пещера»: вход выглядит небольшим, но внутри мужчина может исчезнуть без следа. «Я видел ее вульву! – восклицает в ужасе один влюбленный в эротическом сочинении XV века “Благоуханный сад”. – Она открылась предо мною, словно у кобылы при приближении жеребца». Но это не худшее, чего стоит страшиться арабскому мужчине, как предупреждает автор своих читателей: «Иные вульвы, обезумев от похоти и желания, сами бросаются на приближающийся член». Женский половой орган, жаждущий совокупления, «подобен львиной голове. О вульва! Сколько мужчин пали мертвыми у ее порога!»[161].

Этот неистовый страх перед всепожирающей вагиной приобрел у арабских народов эпидемический характер. Трудно понять, как он сочетался с исламским институтом многоженства: как примирить идею ненасытной женщины с требованием, чтобы она довольствовалась лишь четвертью мужа? Но вампирическая вагина («врата Дьявола») встречается и в других культурах. Иногда эта концепция порождала красочные фантазии о кастрации в процессе соития – как, например, вот эта поистине диснеевская картинка, нарисованная в Германии XV века монахом и охотником на ведьм Якобом Шпренгером:

Что же сказать о тех ведьмах, которые таким образом собирают себе коллекцию из множества мужских органов, иной раз до двадцати или тридцати, и помещают их в птичье гнездо или запирают в ларец, где они двигаются, словно живые, и питаются пшеницей и овсом, как гласит об этом людская молва и как многие видели своими глазами[162].

Любопытно, что тема сексуальной «ведьмы», угрожающей мужскому превосходству своей «ненасытной дырой», звучит не только в высокоорганизованном контексте восточных патриархальных религий. Племя навахо в Нью-Мексико отвечает на вопрос, почему мужчины взяли власть над женщинами, такой историей:

Однажды Первый Человек подшутил над своей женой, сказав, что ее интересует только секс. За этим упреком последовала ссора, в которой жена сказала, что женщины вполне могут обойтись без мужчин. Мужчины приняли этот вызов: переправились на другую сторону реки и разломали плоты, на которых плыли. Шли годы, и женщины становились слабее: им требовалась сила мужчин, чтобы добывать еду, и они сходили с ума от желания. Они пытались удовлетворять сами себя и друг дружку, и в результате рождали на свет чудовищ… Мужчины также предавались извращениям, но их эксцессы не порождали никакого зла. Многие умерли, а оставшиеся жестоко страдали: и наконец женщины сдались и взмолились, чтобы мужчины приняли их обратно. Так те и сделали, и порешили, что отныне главным в семье будет мужчина, поскольку он принадлежит к более сильному полу[163].

Сильный пол? Столетия напряженного мифотворчества говорят скорее об обратном – об атавистическом страхе слабости, которую вызывают в мужчинах женщины. Сама мощь этой пропаганды, местами и временами доходившей до настоящих кампаний ненависти, приводит на мысль какую-то полусказочную древность, когда мир страдал под пятой женского желания, мужчины были хрупки, а женщины неистощимы. Выходило, что в сексе женщина цветет, а мужчина чахнет. В чем-то это правда: член входит в вагину огромным, твердым, на высоте своей силы и мощи, а выходит опавшим, выдоенным, поникшим. Женщины же, напротив, не отдают, а воспринимают и впитывают мужскую силу, сущность, самую суть. Таким образом, вагина – центр и источник неиссякаемой, постоянно возобновляемой энергии, в то время как энергия пениса недолговечна и непрочна. Мужчина отдает женщине все, отдает саму свою мужественность – и не может тут же, по желанию, ее вернуть. Стоит ли удивляться, что он боится и ненавидит это существо, лишающее его силы, восстановить которую не в силах ни один бог?[164]

Ясно, что, оказываясь в объятиях «ненасытной женщины», мужчина сильно рисковал. Проникновение в «обиталище демонов», попытка «накормить зверя, что у женщины между ног», ставила под удар не только тело, но и душу. В религиозной ортодоксии тех времен мы наблюдаем почти истерическую озабоченность женским телом как источником грязи, способным замарать и заразить мужчину. В чем исторические корни этой непрерывной многолетней атаки на цитадель нашего «я» – тело женщины? Ответ на эту загадку приводит нас к центральной проблеме – проблеме крови.

«Женщина в проклятии ее…» Тело не только ставило женщину ниже человека, но и делало хуже животного. Из всех субстанций человеческого тела кровь более всех заряжена силой и угрозой: вспомним детальные предписания воздержания от крови в законах разных народов, от древних иудеев до индусов и индейцев сиу. Менструация – это таинственная кровь, опасная, нечистая, угрожающая:

Менструирующая женщина – это работа Ахримана, дьявола. Женщина в проклятии ее не должна взирать на священный огонь, садиться в воду, смотреть на солнце или беседовать с мужчиной[165].

Менструальные табу вроде предписанных персидским мудрецом Зороастром означали, что четверть своей взрослой жизни, одну неделю из каждых четырех, женщины былых времен были стигматизированы, отделены от общества, воспринимались как инвалиды и были лишены участия в нормальной жизни. Как действует эта система апартеида, лучше всего видно на примерах примитивных обществ, таких как племя каффе в Папуа – Новой Гвинее. Когда у девушки начинались менструации, ее запирали на неделю в темной хижине, не давали есть и учили, что в этот период она будет опасна для себя и других, если не станет соблюдать ритуальные ограничения: из-за ее тела и крови мужчину начнет тошнить, кровь его почернеет, разъест плоть, испортит внутренности и доведет до смерти. Подобные верования и табу во множестве встречаются во всех примитивных культурах, иногда в форме, ясно указывающей, что в деле замешана борьба за власть и подчинение: так, древние коренные американцы на территории нынешнего штата Дакота верили, что вакан (священность или власть) менструирующей женщины может ослабить вакан всех мужских орудий власти, как военных, так и мирных[166].

Какова бы ни была суть этих табу, их суровость и настойчивость свидетельствует о высоком уровне страха и опасности, связываемых с древней тайной женских кровотечений и их неконтролируемой природой: всякая женщина, нарушившая табу, рисковала быть убитой на месте. В обществах, развивавшихся при более жесткой патриархальной организации, менструальные табу были не столь заметны, но столь же суровы. Особенно безжалостны были боги Ближнего Востока, вещавшие через иудаизм, христианство и ислам. В иудаизме раввинистические толкования библейского текста Левит объявляли женщину нидда (нечистой) в течение двенадцати дней до, во время, и после месячных; уже в столь позднем сборнике законов, как «Шулхан Арух», относящийся к 1565 году, «нечистой» женщине под страхом жестоких наказаний воспрещалось:

• Спать в одной постели с мужем.

• Есть вместе с семьей.

• Занимать одну комнату с кем-либо.

• Зажигать свечи в шаббат.

• Входить в синагогу.

• Прикасаться к мужу и даже проходить мимо него.

И последний штрих – мрачное предвестие того, что уготовило евреям будущее: нидда была обязана носить особую одежду, знак ее отделенного и презираемого положения. В результате женщина, чьи права столь регулярно и часто попирались, теряла статус человека; как пишет Хаим Бермант: «В ней видели предельное воплощение нечистоты, ходячую, вонючую, гноящуюся заразу… ее дыхание было ядовито, взгляд пагубен, она отравляла сам воздух вокруг себя»[167].

Как христианство, так и ислам в своих законодательствах многое почерпнули из иудаизма, превратив примитивные племенные табу Палестины в религиозные заповеди. Все три религии строго запрещают доступ мужчин к женщинам «в болезни их» и с древнейших времен соблюдают обычай, зафиксированный в следующих строках Корана: «Спросят тебя так же о ежемесячном истечении женщин; отвечай: это нечистота; итак, отделяйтесь от женщин во время истечения их и не приближайтесь к ним, пока не очистятся». Стоит отметить, что лично Мухаммед пытался обратить вспять эту атаку на самую сердцевину женского бытия – сам он на глазах у учеников оказывал жене в период месячных подчеркнутое уважение, даже брал у нее из рук молитвенный коврик и пил с ней из одной чашки, говоря: «Твоя менструация не в руке у тебя, значит, и не в твоей чашке». Но эта попытка объяснить своим последователям, что женщины в этот период не более «опасны» или «заразны», чем когда едят, спят или опорожняются, хоть и заслуживала всяческого уважения, исторического успеха не имела.

Для понимания патриархальной борьбы за контроль над женскими телами проблема крови особенно важна. Ведь женщины не только кровоточат каждый месяц на протяжении всей жизни, с подросткового возраста до старости: каждая стадия их женского жизненного пути, каждый переход из одного состояния в другое (менархе, дефлорация, роды) также отмечен излиянием крови, которое в этом контексте приобретает пугающую амбивалентность – становится символом и смерти, и жизни. Чем больше опасность, тем строже табу. Все эти женские «проклятия» вызвали к жизни сложный и порой причудливый набор мифов, верований и традиций, в которых культурно обусловленные страхи побеждали любое личное отношение к живой женщине, стоящей в центре всего этого.

Поэтому с изобретения Единого Бога и вплоть до начала ХХ века восприятие, например, первого сексуального опыта девственницы сосредотачивалось исключительно на вагине, «месте демонов» – никогда на ее хозяйке. При первой пенетрации этот орган выглядел наиболее опасным: соответственно, задача состояла в том, чтобы защитить мужчину, который, разрывая девственную плеву, погружал самую уязвимую свою часть в то, что Книга Левит называет «источником кровей ее». На протяжении многих столетий считалось вполне пристойным и даже благочестивым устранять этот риск, например, таким путем:

Со времен Древнего Египта до ныне существующих культов в Индии и Персии… каждая девственница перед свадьбой должна была сесть на золотой фаллос солнечного бога, который пронзал ее и вызывал кровотечение. Этим освящалась кровь ее девственной плевы, в иных случаях почитаемая нечистой; ни один уважающий себя юноша не согласился бы жениться на девушке, не прошедшей через этот ритуал[168].

В других культурах для этой цели мог использоваться человеческий инструмент: «во многих местах на Востоке лишение девственности входило в обязанности привратника»; в особенности мужчины из высшей касты «дефлорировали невесту железным прутом или приказывали лишить ее невинности черному рабу, чтобы не осквернить этим действом себя»[169]. В других странах, особенно в Северной Европе, риск для жениха брал на себя старший мужчина: считалось, что его сила и высший статус, а также отсутствие личной заинтересованности в девушке оградят его от зла. Этим «суррогатным мужчиной» мог быть отец жениха, его дядя, старший брат или феодальный сюзерен. Если молодой человек принадлежал к военной организации, это право сеньора естественно переходило к старшему по званию. Известно, что порой в подобных случаях товарищеская щедрость побеждала всякую заботу о жене – так, в одном случае церемонии, в турецкой армии называемой «открытием сундука», девственная невеста пережила за одну ночь совокупление с сотней мужчин из полка мужа. Неудивительно, что многим странам Малой Азии знакомо, в той или иной версии, арабское слово сейиб: оно означает женщину, испытавшую при дефлорации такую жестокость, что теперь она в шоке бежит из дома жениха. Большинство сейиб после подобного опыта живыми больше не видели[170].

Исторических рассказов о таких событиях с женской точки зрения мы, вполне естественно, почти не найдем. Поскольку женщины в большинстве случаев не знали, чего ожидать, с мужчиной были незнакомы, да и едва вышли из детского возраста, подобное введение в сексуальную жизнь должно было становиться для них очень травматичным. Одно из немногих свидетельств дошло до нас от японской аристократки, госпожи Нидзё, в 1271 году в возрасте четырнадцати лет выданной отцом замуж за императора Го-Фукакусу. Первое, что увидела Нидзё, открыв глаза в новой спальне, был престарелый Го-Фукакуса, который «обращался со мной так безжалостно, – писала она в своем дневнике, – что мне больше нечего было терять, само существование сделалось для меня отвратительно»[171].

Сексуальное насилие, в том числе в якобы «безопасной крепости» брака, было общим местом женского опыта на протяжении столетий. Прославляемые как матери, за процесс, приводящий к материнству, женщины встречали только презрение; собственный пол превратился для них в приговор, а сексуальность – в наказание, в область, в которой мужчины с помощью десятков разнообразных и жестоких техник использовали женское тело как хотели и, когда хотели, от него избавлялись.

Насильственный брак

По всему известному нам миру и закон, и общественные обычаи утверждали право отца выдавать дочь замуж по своему выбору и предпринимать все необходимые шаги, чтобы его распоряжение было исполнено. Когда юная Элизабет Пастон отказалась выходить за старого, безобразного, но богатого жениха, отец запер ее в темной комнате без еды, отрезав от всех связей с людьми, чтобы заставить передумать. Ее избивали раз или два в неделю, «иногда дважды в день, и разбили ей голову в двух или трех местах». Элизабет выстояла – и в дальнейшем вышла замуж по своей воле даже не один, а два раза: эти браки сделали ее одной из богатейших женщин в средневековой Англии. Но не всем так везло. За морем, в Ирландии, в те же годы трое мужчин потребовалось, чтобы протащить полмили до церковных дверей одну бедную девушку, Изабеллу Хирон; в церкви ее встретил отец и побоями погнал к алтарю. Не только отцы принуждали дочерей к браку. Во время помолвки Кэтрин Маккески в той же церкви мать била ее «дубовым дрючком» столь усердно, что Кэтрин выхватила у нее палку и сломала – после чего уже «отец избил ее до бесчувствия»[172].

Маленькие жены

А вот индийским отцам не приходилось сталкиваться с непослушанием дочерей – по очень простой причине: согласно индийским обычаям, каждую девочку следовало выдать замуж еще до года. По всей Европе брачный возраст для женщины составлял двенадцать лет – и даже это кажется слишком ранним сроком для брака, сексуальной жизни и всех ее последствий. Но индийская девочка вплоть до времен Британской империи и даже позже считалась созревшей для материнства через девять месяцев после достижения пубертата (который у девочек в этих местах начинается с восьми-девяти лет), а замуж ее могли выдать и гораздо раньше; достопочтенный муж приучал жену-ребенка к регулярным половым сношениям еще до начала менструаций, чтобы как следует насладиться «первыми плодами» ее юности.

Однако в таких условиях ему зачастую не удавалось собрать урожай. Детские браки слишком уж напоминают изощренную форму избавления от «лишних» девочек, если обратить внимание на то, сколько миллионов таких девочек умирали каждый год от гинекологических травм или от родов. Уже почти в наше время, в 1921 году, Статистическое бюро Британского правительства в Индии зафиксировало за предыдущие двенадцать месяцев смерть 3 200 000 девочек-жен при обстоятельствах, описанных британскими армейскими врачами: «А. Возраст: девять лет. На следующий день после свадьбы. Вывих левой бедренной кости, множественные переломы тазовых костей. Глубокие рваные раны, все в лоскуты. Б. Возраст: десять лет. Не может стоять, обильное кровотечение, крупные рваные раны. В. Возраст: девять лет. Изуродована так, что, по-видимому, хирургия здесь бессильна. У мужа имеются еще две жены, он прекрасно говорит по-английски… З. Возраст: семь лет. Живет с мужем. Скончалась в страшных мучениях, длившихся три дня… Л. Возраст: около десяти лет. Приползла в больницу на четвереньках. Со дня свадьбы не может стоять прямо». Тем больше причин, настаивали мудрецы, ловить момент, пока девушка еще чиста от обычных женских слабостей! «Рано выйти замуж и рано умереть – вот девиз индийской женщины, – гласила пословица. И другая: – Жизнь жены длится два муссона»[173]. При таких обстоятельствах мучительную, но быструю смерть для «маленькой жены», возможно, следовало считать подарком судьбы.

Продажа невест

Любопытное примечание на полях истории насильственного брака – «продажа невест» в средневековой Европе, где юную богатую наследницу без стеснения выставляли на аукцион и вручали жениху, уплатившему самую высокую цену. Дело в том, что хотя, согласно большинству законов того времени, женщина могла владеть землей, наследовать ее, продавать или дарить, на практике вся ее жизнь проходила под надзором опекуна – не только отца или мужа, но и феодального сюзерена этих мужчин. Наследница была просто частью имущества: в 1185 году король Генрих II Английский приказал переписать всех наследниц, как скот, независимо от того, велики или малы были их владения:

В дар от государя предлагается некая Элис де Бофу, вдова Томаса. Ей двадцать лет, у нее имеется сын-наследник двух лет. Земля ее стоит пять фунтов шесть шиллингов восемь пенсов; с ней идет имущество и скот, а именно два плуга, сотня овец, пара тягловых животных, пять свиней, один хряк и четыре коровы[174].

Разумеется, Элис – «вспаханное поле», к тому же обремененная живым наследником – не слишком привлекала охотников за состоянием. За свеженькую, только что с конвейера девственницу цена на этом растущем рынке была выше: так, одна трехмесячная девочка сперва была продана за 100 фунтов, а когда пережила младенчество и приблизилась к брачному возрасту, ее цена составила 333 фунта. Что это означало для женщин, можно понять по одному примеру: в 1225 году король Иоанн отдал юную леди Маргарет, вдову наследника графа Девона, в награду капитану своей наемной армии Фальку де Броте. Этот союз английской леди с французским бандитом поразил даже современника – хроникера Матвея Парижского, восклицавшего по этому поводу: «Благородство породнилось с безродностью, благочестие с безбожием, красота с бесчестием». Маргарет терпела этот союз в течение девяти лет; затем ее муж потерял милость короля, и ей удалось добиться объявления брака недействительным. Но де Броте немедля отправился в Рим и предъявил там претензии на владения своей бывшей жены. Этот спор был окончен, как утверждали современники, ясным знаком с Небес: де Броте умер в Риме, прежде чем святейший папа вынес решение по его делу.

Контроль над гениталиями

Среди мучений и унижений, которым де Броте вполне мог подвергать свою жену, почетное место занимает варварское изобретение, называемое «поясом целомудрия». Это омерзительное устройство проникло в Европу с семитского Востока в XI веке, с началом Крестовых походов на Святую Землю. Как и другие инструменты и техники генитального контроля, «пояс целомудрия» в реальности представлял собой нечто куда более серьезное и страшное, чем можно предположить по его уклончивому названию. По сути, это был железный или серебряный корсет, плотно прилегавший к коже, с металлической перемычкой, проходящей между ног: она также прилегала очень плотно, а для телесных выделений в ней имелись две узкие щели, снабженные острыми «зубами». Женщина в «поясе целомудрия» не могла мыть свои половые органы и обречена была постоянно вонять, поскольку ее моча, менструальные выделения и содержимое кишечника задерживались и оставались на железной перемычке. Кроме того, в этой конструкции было очень сложно передвигаться, так что ее употребление никогда не становилось повсеместным. Однако о распространенности интереса к механизмам генитального контроля можно судить по тому, какую внезапную славу обрел в Средние века мэр Падуи, который изобрел пояс новой конструкции, скрывавший всю нижнюю часть туловища женщины. Даже в XVI веке аббат Брантом упоминает о скобяных лавках, где выставлялся на продажу «десяток поясов для взнуздания женских частей»; и археологические раскопки, особенно в Германии, показывают, что женщины в самом деле были хорошо знакомы с этими пыточными конструкциями[175].

Генитальный контроль в такой форме появился на Западе достаточно поздно; но на Востоке он был известен с незапамятных времен. Первое, что делал с новой рабыней любой рабовладелец – скреплял ей большие половые губы одним или несколькими кольцами, дабы избежать нежелательной беременности и не допустить, чтобы его собственностью пользовались без его ведома. Рабыни, терпящие от хозяев двойной гнет, были особенно уязвимы для форм генитального контроля, уже почти неотличимых от изнасилования и пыток, о чем свидетельствует такой рассказ: «В гаремах Судана после дефлорации своим хозяином женщин… оберегали от похоти евнухов при помощи толстой бамбуковой палки двенадцати дюймов в длину, на треть вдвинутой в вагину и пристегнутой к талии и бедрам, с шерстяным лоскутом спереди, прикрывающим вульву»[176]. Патриархальные религии внесли сюда лишь одно новшество: распространили самые суровые методы контроля на всех женщин с помощью техники, выдающей вполне сознательную решимость разобраться с «проблемой» женской сексуальности, попросту ее уничтожив.

Уродование женских гениталий

Как и в случае с «поясом целомудрия», подлинная суть этой практики затемнена более известным названием «женское обрезание». В реальности это уродование женщин, включающее в себя полную ампутацию всех наружных половых органов, не имеет никакого сходства с удалением мужской крайней плоти. Операции на женских гениталиях, вместе с ростом ислама распространившиеся по всему Ближнему Востоку, а затем и по исламской Африке, где продолжаются по сей день, столь отвратительны, что их существование можно объяснить лишь общим и тотальным непониманием, о чем речь[177].

Вот факты. На церемонии, куда допускаются только женщины, традиционная исполнительница этой функции, «обрезательница», распевая: «Аллах велик, и Мухаммед пророк его; да оградит нас Аллах от всякого зла», оперирует девочку в возрасте от пяти до восьми лет заостренным камнем, стальным лезвием или осколком стекла. На первой стадии она отрезает целиком клитор и его оболочку, затем выскабливает малые половые губы; за ними идет большая часть плоти с внутренней стороны больших половых губ. Оставшиеся лоскуты кожи она стягивает вместе и скрепляет колючками, таким образом закрывая вход во влагалище; чтобы оставить маленькое отверстие, необходимое для вывода мочи и менструальной крови, между губами вставляется небольшая щепка или камышинка. Когда все кончено, девочке крепко связывают ноги от бедер до лодыжек и оставляют так на сорок дней, чтобы сшитая кожа срослась и раны не открывались. Все это время девочка находится в полном сознании; ее держат родственницы.

Последствия этой процедуры, которую, как правило, проводит пожилая женщина со слабым зрением и нетвердой рукой на полу скудно освещенного шатра или грязной хижины, легко себе представить: обильное кровотечение, инфицирование, ранения уретры, мочевого пузыря или ануса, абсцессы вульвы, недержание мочи. Профессиональные врачи привлекаются лишь в случае, если шрамы на вульве мешают девочке ходить. В дальнейшем такие женщины страдают от задержек менструальной крови (один французский военный врач оперировал шестнадцатилетнюю девушку из Джибути и выкачал из нее три-четыре литра черных, разложившихся менструальных выделений), бесплодия, сильных болей во время совокупления и родов.

Последнее, строго говоря, является сознательной целью этой операции: смысл сшивания влагалища («инфибуляция» – таким ученым словом называют это те, кто никогда этого не испытывал) в том, чтобы сделать женщину неспособной принять член. Один исследователь описал ритуал брачной ночи в Сомали: предварительно избив молодую жену кожаным хлыстом, муж «вскрывает» ее ножом. После этого он «совокупляется с ней непрерывно следующие три дня»:

Этот «труд» он предпринимает, чтобы «проделать вход» – помешать ране снова закрыться… Наутро после брачной ночи муж вешает на плечо окровавленный кинжал и отправляется гулять по деревне, вызывая всеобщее восхищение; жена же остается в постели и старается как можно меньше двигаться, чтобы держать рану открытой[178].

Если за соитием следует беременность, женщине требуется новая операция такого же примитивного свойства, чтобы открыть влагалище пошире: ведь в первую рану не пролезет ничего крупнее пениса. Впрочем, в идеале она должна обойтись без этого и родить «естественным» путем, несмотря на разрывы в промежности. Если же ее приходится распороть, чтобы выпустить ребенка, сразу после родов ее зашивают заново. Учитывая высокий уровень рождаемости и детской смертности, эти манипуляции могут повторяться дюжину раз или даже больше.

Окончательное решение

Ампутация гениталий была и остается страшной, но локальной практикой. Но предельное насилие над женщинами – убийство – не привязано ни к месту, ни ко времени. При патриархате родиться женщиной означало приговор к пожизненному заключению, но не все отбывали его до конца: в те мрачные времена это нередко было смертным приговором. Дело в том, что убийство новорожденных девочек носило характер пандемии. Со времен первых письменных источников и до наших дней в Индии, Китае, арабских странах, везде от Марокко до Шанхая было чрезвычайно опасно рождаться девочкой. В дореволюционном Китае в течение тысячелетий подготовка к родам включала в себя установку рядом с постелью роженицы ящика, доверху наполненного пеплом: в нем следовало сразу похоронить младенца, если он окажется женского пола. В Индии методы убийства новорожденных девочек были весьма изобретательны и различались от местности к местности: девочек душили, травили, топили в море, бросали в джунглях, скармливали акулам в виде жертвоприношения или топили в молоке с молитвой, чтобы девочка родилась еще раз, мальчиком. В сравнительно недавние времена, в 1808 году, британская политическая комиссия обнаружила во всем княжестве Кач лишь с полдюжины домов, отцы в которых не убили при рождении всех своих дочерей[179].

В каждом случае жертва умирала по приказу своего отца: ведь иного будущего, кроме брака и материнства, для нее не существовало, а значит, отцу предстояло разориться на приданое, если он сможет выдать дочь замуж, и терпеть позор, если не сможет. Но одни лишь высокие расходы на приданое не могут объяснить эту пандемию убийств, в которой дочери погибали за грехи матерей, а воспроизводство себе подобных превращалось для женщины в труд мучительный в самом жестоком смысле – ибо он был еще и напрасен. Дочерей убивали в ходе спланированной многолетней кампании по уменьшению в мире числа женщин; перед лицом этих систематических массовых убийств блеяние патриархов о расходах на приданое и лишних ртах выглядит откровенным поиском оправданий. Это понимали уже в те времена, о чем свидетельствуют такие строки Корана:

Когда померкнет солнце…

И когда девочка, похороненная заживо, будет спрошена,

За какое преступление ее предали смерти…

Тогда каждая душа узнает, что она сделала[180].

Патриархи стеной встали на пути права женщины явиться в этот мир – и взяли на себя право решать, когда ей уйти. Почти в любой стране мира мужчина был господином, опекуном и единственным судьей своих подданных-женщин, не имевших ни права апелляции, ни возможности побега. История сохранила лишь самые скудные сведения о миллионах женщин, погибших от кулаков, сапог, плетей и дубин своих мужчин. Не защищало и высокое общественное положение: даже царская кровь не спасла русскую княжну Долгорукую, которую ее муж, Иван IV (Грозный) приказал утопить за то, что она не удовлетворяла его в постели.

Эту технику избавления от жен Иван позаимствовал у своего соседа, султана Османской империи, где нежеланных женщин традиционно зашивали в мешок с грузом и топили в Босфоре[181]. Женщины были расходным материалом, и даже на Западе, гордящемся своей христианской моралью и превосходством над «похотливыми турками», ценность женщин вплоть до Нового времени оставалась невысока. Кроме того, женщина теряла всякую ценность, если по любой причине не выполняла свою единственную истинную задачу – деторождение; мужчина же, каковы бы ни были его прегрешения, всегда оставался по природе более ценен. С жестокой ясностью иллюстрирует эту истину история некоей француженки из раннего Средневековья и ее возлюбленного, священника из Ле-Мана, переданная хронистом Григорием Турским:

[Этот священник] частенько грешил с некоей женщиной, свободной и из хорошей семьи; он обрезал ей волосы, обрядил ее мужчиной и повез с собой в другой город, надеясь там, поселившись среди незнакомцев, развеять подозрения в прелюбодеянии. Некоторое время спустя, выяснив, что произошло, ее родные устремились отомстить за свой позор… женщину они сожгли живьем, но за священника, движимые алчностью, согласились взять выкуп… Услышав об этом деле, епископ Этарий сжалился над этим человеком и спас его от неминуемой смерти, выплатив за него двадцать солидов золотом[182].

Видимо, священника еще можно было пустить в дело, а вот сексуальное прегрешение женщины полностью уничтожило ее как человека. Однако реальная проблема здесь не в греховности. Ключ к физическому уничтожению этой женщины – в том, что она, замаранная непозволительной связью, не могла теперь выполнять предписанную роль жены и матери; а без этой функции ценности в ней было не больше, чем в одалиске из султанского сераля. И, разумеется, ей нельзя было позволить выжить – оставить живое доказательство, что женщина способна выламываться из рамок патриархального общества и действовать как свободная личность. Снова ключом здесь является функция: женщина, не скованная цепью обязанностей по отношению к мужу и детям – опасная угроза как стабильности общества, так и себе самой. Хуже того: как и та француженка, которую греховность привела на костер, она больше никому ни для чего не нужна. А в те безжалостные времена от этой мысли был один шаг до убеждения, что лучше ей умереть.

Нечто в том же роде лежит в основе индийской традиции убийства жен, называемой сати или сатти. Согласно этому индуистскому обычаю, с давних лет ставшему законом, когда умирает муж, жене его больше незачем жить; как ясно говорит об этом индусский закон: «Для добродетельной женщины после смерти ее повелителя нет никакого иного долга, кроме как броситься в тот же огонь»[183]. Небольшая разница: умерший муж едва ли ощутит пламя погребального костра, а вот его живую жену придется запугивать, волочить силой и приковывать к месту, чтобы она вместе с трупом приняла ужасную смерть в огне, ибо жить ей больше незачем. Вот как описал очевидец обряд сати в Бенгалии XVIII века:

Родственник, чьей обязанностью было зажечь погребальный костер, шесть раз обвел ее вокруг костра… она легла рядом с телом, положила одну руку ему под голову, а другой обвила его шею. Затем на них высыпали с немалой высоты большое количество высушенных листьев какао и иного горючего материала, и полили сверху гхи, то есть растопленным маслом. В довершение их ложе придавили сверху двумя стволами бамбука и подожгли костер, который сразу разгорелся очень ярко… Едва вспыхнул огонь, все громко завопили… В этом страшном шуме невозможно было различить голос женщины, если она стонала или даже кричала во всю мочь; также для нее невозможно было пошевелиться или попытаться встать, ибо стволы бамбука прижали ее к ложу, как пресс. Мы много спорили об этих бамбуковых стволах, говоря, что это применение силы: ведь они не дают женщине встать, когда ее обожжет огонь. Но они отвечали: бамбук нужен лишь для того, чтобы костер не рухнул. Мы не могли более смотреть и пошли прочь, громко проклиная это убийство, в ужасе от того, чему стали свидетелями[184].

Таким неподдельным гневом, единственным утешением в ситуации полной беспомощности, постоянно отмечены реакции европейцев на восточные социальные практики. Однако стоит отметить: по словам свидетелей, сама жертва выглядела безмятежной, совершенно покорившейся судьбе. Такой эффект, чрезвычайно важный для «святости» мероприятия, достигался сочетанием разных техник: в день церемонии женщину могли грубо принуждать и даже тащить на костер силой, но перед этим она всю жизнь терпела идеологические манипуляции: с младенчества жертв учили, что сати (т. е. «верная») вдова заслуживает себе и своему мужу тридцать пять миллионов лет блаженства на небесах, а та, что отказывается исполнить свой долг, падает на низший из низших уровней спирали реинкарнации, чтобы вернуться на землю в самом презренном и отвратительном виде. К тому же индийский обычай выдавать замуж маленьких девочек приводил к тому, что далеко не все вдовы могли решать за себя: существует бесчисленное множество задокументированных случаев сожжения девочек-вдов десяти, девяти, восьми лет и даже меньше.

Впрочем, моральное негодование европейцев при виде этого обычая не выглядит таким уж оправданным, если вспомнить их собственную привычку сжигать женщин на кострах. Рассказ очевидца сати относится к 1798 году – всего через десять-двадцать лет после того, как в Европе сожгли последнюю «ведьму». Как и женщины сати, ведьмы часто бывали вдовами: ненужными, выбивающимися из общего ряда, аутсайдерами, так или иначе угрожающими патриархальному порядку. Ибо, как свидетельствуют исторические данные, ни в одной стране, ни в один временной период женщины не были свободны от системного сексуального насилия, от убеждения, что их тело вправе существовать лишь в отношениях с мужчиной, ради его удовольствия и продолжения его рода. Выйдя, по любой причине, за рамки этого оправдания своего существования, женщина превращалась в лучшем случае в предмет роскоши, в худшем – в прокаженную, парию, преступницу; и в обоих случаях отцы Церкви и общества знали, что с ней делать.

«Взгляни хорошенько на грехи дочерей…» Быть может, идеальный пример женщины как расходного материала – та, что является во всех смыслах слова добычей для мужчин: проститутка. Порожденная мужской похотью и терпящая наказание за то, что готова ее удовлетворять, проститутка выражает через свое тело вечное сексуальное напряжение между удовольствием и опасностью, а ремесло ее становится полем битвы, где встречаются лицом к лицу мужское желание и презрение к женщинам. Сперва побеждает одно, потом другое; сперва женщину используют, затем карают – это не меняется с древнейших времен. Но даже самый краткий исторический обзор показывает, что за тысячу лет, протекших с победы богов-отцов до начала Нового времени, положение проституток только ухудшалось; парадоксальным образом, чем больше ограничивали жен, матерей и прочих «добродетельных женщин», чем сильнее на них давили, чем суровее наказывали за любое прегрешение – тем тяжелее жилось и их «незаконным» сестрам.

Это совершенно очевидно из того, как ужесточались кары для «шлюх и потаскух» в те же столетия, которые в прочих отношениях являли собой постепенный отказ от варварства, смягчение нравов и избавление от самых ужасных наказаний за иные преступления. Один из древнейших известных нам сексуальных законов, из визиготского кодекса, относящегося к 450 году, предписывает публично бить шлюх кнутом и разрезать им носы в знак позора[185]. К XII веку в Англии статуты короля Генриха II определяют «шлюху» как столь мерзкое, чуждое всему человеческому существо, что, в дополнение к вышеуказанным наказаниям, ей под страхом штрафа, трех недель в тюрьме, посадки на «утиный стул» и изгнания из города запрещается иметь постоянного любовника. Двести лет спустя, в царствование Эдуарда III, проститутка, как нидда в иудаизме, обязана была носить особый знак или капюшон, «чтобы присовокупить к пороку уродство и тем сделать порок более отвратительным». Наконец, по мере того как на горле Европы сжалась хватка пуританства, наказания для женщин достигли беспрецедентного пика жестокости и садизма и палач получил возможность показать все, на что способен, как видим мы из этого списка:

Мари Кюршнерин, молодая проститутка… Отрезаны уши, повешена.

Анна Пейельштайнин из Нюрнберга, имела сношения с отцом и сыном… и таким же образом с 21 мужчиной и юношей, с согласия своего мужа. Обезглавлена мечом, стоя.

Урсала Гримнин, хозяйка гостиницы… проститутка, сводня, содержательница борделя… стояла у позорного столба, бита кнутом, клеймена в обе щеки и изгнана из города.

Магдален Фишерин… незамужняя служанка… имела ребенка от отца и сына… обезглавлена мечом, в виде милости[186].

Милостью, о которой упоминает в своем личном дневнике нюрнбергский палач Франц Шмидт, исполнявший эту должность с 1573 по 1617 год, была замена медленной и мучительной казни через повешение быстрым и относительно безболезненным отсечением головы. Несомненно, сама жертва или какой-то ее запоздалый доброжелатель щедро заплатили палачу за эту «милость»; ясно и то, что никакой иной милости от толпы достопочтенных граждан, собравшихся поглазеть на казнь, как на праздник, ожидать не стоило. Эта бедная женщина, о которой нам неизвестно ничего, кроме ее имени и «преступления», воплощает в себе всех магдалин мира сего, не сумевших исполнить предписанную им роль жены и матери и потому безжалостно выброшенных вон – по классической формуле порнороманов, «умирающих за секс».

От этих безжалостных законов страдали и мужчины. Связь с женской «животной сущностью» неминуемо порочила и их собственную сексуальность. Играя по собственным правилам, они должны были отказаться от всякой возможности заниматься сексом ради удовольствия, а теплые чувства к женщинам – матерям, женам, дочерям, возлюбленным – постоянно входили в противоречие с установками, требующими ненавидеть женщин, бояться их и подчинять себе. Были и мужчины, которым не удавалось жить по правилам – и они тоже за это расплачивались. О преследовании гомосексуалов лучше поговорить в другой книге. Но суровые наказания для мужчин, нарушавших правила и запреты в гетеросексуальных отношениях, ставили их рядом с женщинами, таким же образом нарушавшими патриархальные законы. На вершине ужасов европейской «охоты на ведьм», желая сжечь ведьму, у подножия ее костра, вперемешку со связками прутьев, клали связанными мужчин, обвиняемых в гомосексуальности, «чтобы ведьма горела в поистине нечестивом огне»[187]. Однако мужчина не был обречен на гомосексуальность; а у женщины почти не было шансов избежать ненависти, направленной на ее пол в целом, и связанного с ней желания мужчин унизить ее и уничтожить.

Ибо невозможно сомневаться в том, что наказания, накладываемые на женщин, имели сексуальную и садистскую природу. Печально известный судья Джеффрис, столп закона и порядка в Англии XVII века, вполне ясно выразился на этот счет, приговаривая одну проститутку к наказанию кнутом: «Палач, поручаю тебе оказать этой даме особое внимание. Хлещи ее как следует, парень – хлещи, пока не потечет кровь. Сейчас Рождество, неподходящее время для того, чтобы стоять на площади раздетой. Так что постарайся как следует ее разогреть!»[188]

Секс, грех, страдание: в истории проституции эти темы звучат очень выпукло, однако легко найти их и в жизни замужних женщин. Ибо жены и шлюхи были не «ангелами и демонами», различными и противоположными существами, как уверяла патриархальная пропаганда, а двумя сторонами одной монеты. Будучи женщинами, обе группы подчинялись одному принудительно суженному определению сексуальности и терпели одни и те же ограничения в ее проявлениях. Но, несмотря на беспрестанную идеологическую и физическую бомбардировку, если одни женщины плыли по течению и соглашались зарабатывать респектабельность путем подчинения, другие самым решительным образом от этого отказывались. Откуда же женщины брали силы и знания, чтобы противостоять унижению, где находили собственные определения для себя и своей жизни, как сопротивлялись определениям мужчин?

6. Меньше знаешь – крепче спишь

Клянусь Богом, если бы женщины писали истории

Так, как клерки записывают свои речи,

Они рассказали бы о такой порочности мужчин,

От какой покраснел бы весь Адамов род.

Чосер. Рассказ жены из Бата

Не следует женщинам учиться читать и писать, если они не готовятся стать монахинями, ибо от таких знаний происходит много вреда.

Филипп Наваррский

Собирай все крупицы знания, какие сможешь найти, и почитай их величайшим сокровищем.

Кристина Пизанская

Для бесчисленных поколений женщин тирания богов-отцов и мужчин-женофобов выглядела абсолютной и нерушимой. Но, когда подошло к концу первое христианское тысячелетие, жажда перемен вдруг явилась там, где ее меньше всего можно было ожидать – в стальном сердце самих патриархальных структур. Они были слишком жестки, слишком негибки; шли годы, и мужчинам и женщинам в этих структурах становилось все неуютнее. У баррикады запретов, окружившей секс со всех сторон, имелась и неприятная сторона – ведь эти запреты, очевидно, распространялись и на мужчин: выходило, что патриархи вместе с водой выплескивали ребенка. В раннем Средневековье секс запрещался христианам по воскресеньям, средам, пятницам, во все посты, включая Великий и Рождественский, а также перед причастием. Кроме того, запрещался секс, когда у женщины менструация, когда она беременна и кормит грудью – важное ограничение, регулировавшее частоту беременностей, поскольку предохраняться, разумеется, тоже запрещалось. А когда наконец выпадал какой-нибудь свободный вторник, супругам приходилось учитывать все указания церкви насчет позы и приемов: в миссионерской позиции – еще туда-сюда, а вот «по-собачьи» – ни-ни. Трудно поверить, что даже на вершине церковной антисексуальной истерии не находилось людей обоих полов, которые плевали на все эти запреты!

Пока мужчины и женщины продолжали любить и желать друг друга, атаки на женскую сексуальность не могли окончиться полной победой. Не все женщины соглашались стать заложницами собственной анатомии: многие демонстрировали примечательную неспособность смириться со своей «второсортностью». Воодушевленная отповедь ранним отцам Церкви звучит в учении женщины-богослова XVI века, одной из лидеров Контрреформации, Терезы Авильской:

Когда ты, Господи, пребывал в мире сем, то не презирал женщин, но в них находил больше веры и не меньше любви, чем в мужчинах… несправедливо отвергать умы добродетельные и мужественные, пусть это и умы женщин[189].

Но сам этот пример показывает: чтобы успешно бросить вызов очернению женщин и утвердить ценность женского разума, необходимо было скрестить шпаги с авторитетами-мужчинами на их территории. Женщинам требовался доступ к процессу поиска определений и извлечения смысла. Нужно было научиться читать, исследовать, полемизировать не хуже мужчин. Так следующим полем битвы, сохранившим свое ключевое значение до сего дня, стало образование – ведь без него у женщин не было надежды проникнуть в мир мысли, принадлежавший мужчинам.

Разумеется, у женщин всегда оставалось некоторое собственное пространство. Чаще всего оно базировалось на территории, определяемой как женская благодаря женским коллективным ритуалам и традициям. Из различных исторических источников последнего тысячелетия нам известно множество свидетельств о тайных обществах женщин, практиковавших сексуальные ритуалы плодородия, во многих частях Восточной Европы и особенно в Африке. Часто их ритуалы просачивались в «большое» общество и становились достоянием общественности. Например, в средневековой Украине на свадьбах женщины сообща переворачивали вверх дном все обычные каноны благопристойного женского поведения; во время обряда, призванного «опалить волосы невесте», они задирали юбки до пояса и прыгали через высокий костер. Сильно рисковал мужчина, пожелавший помешать этому ритуалу! В Шлезвиге (Германия) в этот же период мужчина, встретивший церемониальную процессию женщин по случаю рождения ребенка, мог ожидать, что его шляпу набьют конским навозом и наденут ему на голову; а на Островах Тробриан женщины имели право поколотить и выгнать всякого, кто заходил к ним на поле, когда они там работали[190].

Все эти обычаи (а таких было еще множество по всему миру) объединяет тема агрессии против мужчин, часто соединенной с эротическими или непристойными действиями. Однако их безропотно терпели мужья и санкционировало общество в целом. В сущности, трудно найти культуру, в которой женщины как группа не обладали бы каким-то своим пространством или свободой, в которой было отказано им как отдельным личностям. На протяжении всей своей истории австралийские аборигены печально славились жестокостью с женщинами: наказывая своих жен, они протыкали им руки копьями, срезали ломти мяса с ягодиц, разбивали черепа. Но с этим жестоким угнетением сосуществовало нечто, неизвестное более нигде – джиджими, или «лагерь одиноких женщин»:

Здесь живут вдовы, решившие больше не выходить замуж, жены, ушедшие от жестоких мужей, больные женщины и гостьи из других племен, вместе со своими маленькими детьми. В сущности, в джиджими может найти приют любая женщина, желающая освободиться от конфликтов гетеросексуального общества. Замужние женщины, живущие с мужьями, собираются в джиджими днем, чтобы поговорить, обсудить и спланировать свои дела, ритуальные и иные. Для всех мужчин джиджими – табу: иногда им приходится делать большой круг, чтобы даже случайно не оказаться рядом[191].

Известны и другие формы группового женского сопротивления мужскому контролю, как, например, этот обычай бушменов сан из Южной Африки:

На свирелях играли только женщины. Когда дух призывал их вызвать другую группу на состязание в игре, они покидали лагерь… три или четыре дня предавались музыке, танцам, сексу с хозяевами-мужчинами, гуляли и веселились, пока не съедали всю приготовленную еду. Тогда под звуки свирели они возвращались к себе в лагерь… и ни один мужчина не осмеливался следовать за ними[192].

Европейские и азиатские женщины Средневековья демонстрировали живой интерес к своим африканским товаркам и, как правило, жалели их за «примитивные» и «варварские» условия жизни. Однако во многих отношениях эти африканские женщины были счастливее своих сестер в более «развитых» частях света. Ибн Баттута, благонравный мусульманский купец, в XIV веке посетивший Мали, с ужасом смотрел на неприкрытые груди незамужних женщин, свободно разгуливавших по местному базару, и на активную «светскую жизнь» замужних[193].

Это был золотой век Мали, времена правления величайшего императора Манса Мусы. Однако по всей Африке древние племенные обычаи, сохранившие близость к природе и к собственным корням, признавали за женщинами права и даровали им свободы, в других частях света уже отошедшие в область мифов. Нигде в Африке южнее Сахары женщины не носили паранджу, нигде их не ограничивали в передвижении и не запирали дома. Медленный шаг перемен и сохранение вековых традиций часто благоприятствовали женщинам: так, один чисто женский важный ритуал, «праздник соли», сохранившийся вплоть до колониальных вторжений, впервые был описан Геродотом в V веке до н. э.

Благодаря своей высоко ценимой работе по добыче важнейшего продукта – соли, а также центральной роли в выращивании овощей и торговле ими женщины в Африке имели достаточно высокий статус. Например, мужчины племени удук не давали приданое за дочерями и не платили за невест – иначе говоря, не могли ни купить, ни продать свою сестру за пару коз, словно и сама она не более чем домашняя скотина. Обычаи ашанти отдавали женщинам преимущество перед мужчинами на том основании, что каждый человек превыше всего обязан матери: ведь она создала его тело из собственной плоти и крови. Африканцы радовались рождению дочерей; африканская женщина была свободна приходить и уходить, когда пожелает, встречаться и весело болтать с подругами на базаре (Ибн Баттута был этим очень недоволен), играть ведущую роль в жизни своей семьи или группы – так что европейские и азиатские женщины, лишенные всех этих благ, могли бы еще поспорить о том, какое общество здесь «примитивное»!

Аристократки, особенно в Европе, имели больше свободы, и некоторые использовали ее на всю катушку. В царствование Генриха III Английского (1207–1272) Изабелла, графиня Арундел, устроила сцену самому королю, поставив под сомнение его право продать замуж знатную девицу, законным опекуном которой он являлся; накричала на него, а затем выбежала из зала, не дожидаясь ответа и даже не попросив, как было положено, позволения уйти. Еще одна Изабелла, Ангулемская, вдова короля Иоанна и, следовательно, мачеха Генриха, писала из Франции своему «дражайшему сыну»-королю, что «изменила к лучшему» заключенное им соглашение о династическом браке ее десятилетней дочери: вместо того, чтобы выдавать замуж дочь, вышла за этого мужчину сама! Король Генрих вечно пасовал перед сильными женщинами, даже теми, что, по всем правилам, были обязаны ему безусловным повиновением. Его сестра Элеонора в девять лет была, в порядке важного династического союза, выдана за королевского лорда-маршала. Овдовев в шестнадцать, она сознательно скомпрометировала себя связью с любимым человеком, чтобы избежать нового нежеланного брака и заставить короля выдать ее за того, кого она любит. Несмотря на угрозы и проклятия «растлителю», королю пришлось спасать честь семьи, так что в 1232 году он сам перед алтарем отдал ее жениху.

Однако не все женщины обладали преимуществом, которое дает высокое общественное положение. Кроме того, с закатом «Темных веков» сама концепция власти начала меняться, все более отходя от старых игр в «кто смел, тот и съел». Теперь прямой дорогой к власти становилось знание, и женщинам это было только на руку – управляться с пером им было куда проще, чем с мечом: перо легко ложилось в руку женщине любого возраста, телосложения, веры, любой страны мира. Как ни парадоксально, монотеизм, запирая женщин в замкнутом сообществе, одновременно открывал для них широкий путь к знаниям. Нам лучше всего знакомы женские монастыри Западной Европы – о них существует множество источников: но и в буддизме, индуизме и исламе во втором тысячелетии появились собственные «сестричества». Прославленным суфийским мистиком и религиозной наставницей была Рабия аль-Адавийя (712–801): детство она провела в рабстве, затем бежала в пустыню, отвергла все предложения брака и посвятила себя молитве и учению. Рабия – самая известная женщина-суфий, но она отнюдь не уникальна: суфизм предлагал всем женщинам возможность достичь святости, ничем не уступающей святости мужчин[194].

Достижения Рабии базировались на традиции женской учености и женского интеллектуального творчества, уходящей во мглу веков. Бесчисленные древние мифы приписывают само рождение языка женщинам или богиням: так ритуально формулируется та изначальная истина, что первые слова, которые слышит любой из нас – слова матери. В индийской мифологии само имя ведической богини Вак означает «язык»: она персонифицирует появление речи и изображается в виде рта – «чрева», из которого рождается живое слово. А вот как начинается индуистская молитва к Деваки, матери Кришны: «Богиня Логоса, Мать Богов, Единая с Творением, ты есть Разум, Мать Науки, Мать Отваги…» В других мифах женщины изобретают не только язык, но и способы его записать, как объясняет Элиза Боулдинг: «Кармента создала из греческого алфавита латинский, Медуза дала алфавит Гераклу, царица Исида – египтянам, а богиня-жрица Кали изобрела санскритский алфавит»[195].

Во многих культурах сохранились следы восхищения перед древними учеными женщинами и их трудами: в Египте имелась каста жриц-писцов под покровительством Сешат, богини алфавита и «госпожи дома книг», в индийских Ведах можно найти молитву об успехах в обучении дочери. В древних ведических текстах вообще на удивление много позитивных упоминаний о женщинах – ученых, поэтессах, провидицах; по особым случаям этим женщинам позволялось демонстрировать свои знания и таланты на публике[196]. Позже, в Греции, гений некоторых ученых женщин и женщин-философов открыто признавали их современники, в отличие от позднейших историков: например, Пифагор, известный каждому школьнику, учился у женщины (Аристоклеи), женился также на женщине-математике и преподавательнице философии (Феано) и испытал влияние третьей женщины, своей дочери Дано, занимавшейся также вопросом женского образования. Еще одна женщина из этого же круга, Диотима, учила Сократа; однако главной наставницей и его, и Платона стала Аспазия Милетская, прозванная «первой дамой Афин». Как и Дано, она выступала за женское образование и бесстрашно использовала свое положение чужестранки, чтобы обойти закон, заставляющий афинских женщин сидеть дома: сама обходила женщин и давала им уроки на дому.

Как видим, даже самые жесткие ограничения, в конечном счете, не могли предотвратить частное образование – возможно, даже его поощряли. Классический пример того, как в подобных случаях патриархальные правила могут работать в пользу женщин, а не против них, представляет прекрасная традиция японской женской литературы. При дворе императора пользоваться китайским языком – языком ученых – дозволялось только мужчинам: женщины, словно в насмешку или в наказание, были ограничены «простонародным» японским. «Прекрасная ирония» этого не ускользнула от позднейших комментаторов: «Десятки женщин писали прекраснейшие литературные произведения, которые мы читаем и по сей день; а сочинения мужчин, написанные сухим и неестественным языком на “благородном” китайском, открываем лишь для того, чтобы почерпнуть из них историческую информацию»[197]. Именно на своем родном языке госпожа Мурасаки в начале XI века – золотой век женского творчества в Японии, где образование для женщин было не привилегией, а стигмой – написала «Повесть о блистательном принце Гэндзи», первый в мире роман – и до сих пор один из лучших.

Однако история госпожи Мурасаки (она стала писательницей только после смерти своего мужа, когда отец отправил ее ко двору с наказом развлекать императора) показывает, что в требованиях, налагаемых на женщин в интересах мужчин, которые женщинам удавалось оборачивать к своей выгоде, заключались глубокие внутренние противоречия. Так, в европейских монастырях, с их мрачными пародиями на брачные и похоронные обряды (послушниц посвящали в монахини в свадебных нарядах, как «невест Христовых», и одновременно отпевали, как умерших для мира), легко увидеть самое неприкрытое выражение патриархальной тирании. Однако для некоторых женщин это был единственный дозволенный путь побега от тирании навязанного замужества и неизбежного материнства. Что до «смерти для мира», то девственная отшельница в тишине и покое монастыря имела все шансы прожить вдвое, втрое, даже вчетверо дольше своей замужней сестры: в монастырских ведомостях мы встречаем очень частые упоминания о монахинях, доживших до восьмидесяти, девяноста, даже до ста лет, в то время как в миру деторождение представляло для женщин серьезную опасность, ярко описанную в Псалме 116 [в Синодальном переводе – 114], который читался над женщинами в родах: «…муки адские постигли меня; я встретил тесноту и скорбь. Господи! избавь душу мою».

А в монастыре женщина могла сохранить и тело, и душу; и – вот поразительный пример способности женщин самые неблагоприятные обстоятельства обращать в источник силы – многие использовали убежище за монастырскими стенами как стартовую площадку, с которой могли, говоря словами Мэри Риттер Берд, «взлететь к свободе». Пусть источником и основой монастырской жизни было безжалостное патриархальное отвращение к женскому телу, требовавшее его отвергнуть, прикрыть, замотать, запереть; пусть она была очень близка к исламским практикам паранджи и затворничества. Но вот логическое следствие из этого: женщины, поднявшиеся над своими «грязными» телами в трансцендентном акте «жертвоприношения девственности», вызывали глубокое уважение у современников-мужчин, естественно, полагавших, что отказаться от секса с противоположным полом тяжелее всего на свете. Решительно демонстрируя, что секс их не интересует, религиозные женщины уклонялись от стрел, летящих в их сексуально активных сестер, и статус «непорочных» придавал им почти мистическую силу. Ту же карту несколько сот лет спустя с уверенностью и успехом разыграла королева Елизавета I.

Отказываясь от брака, монахини отказывались и от связанных с ним ролей матери и хозяйки дома. Оценивая это «жертвоприношение», стоит вспомнить зарисовку XIII века о жене, которая, «войдя в дом, слышит крик ребенка, видит кота на потолочных брусьях и собаку в конуре, чует, как подгорает на огне пирог, видит, как горшок летит в огонь, слышит, как мычит недоенная корова и как бранится ее мужлан»[198]. Освободившись от всех этих забот, женщина могла наконец сосредоточиться на себе – пусть и после долгих лет традиционного труда, посвященного заботе о других (многие замужние женщины уходили в монастырь, поставив на ноги детей – нечто вроде эквивалента нашего развода по обоюдному согласию). Выбрав единственный дозволенный путь бегства от брака, какой можно было отыскать по эту сторону могилы, дальше сестры наслаждались независимостью и могли достигать успеха не только в уединении своих занятий, но и в большом мире.

Дело в том, что жизнь монастырей не была замкнутой: каждый такой «женский дом» имел важное значение для общества. Представительницы монастыря имели право действовать в публичном поле, брать на себя ответственность, инициировать перемены. От Бригитты (V век), основательницы первого женского монастыря в Ирландии, и до ее шведской тезки, создавшей в 1370 году орден «бригиттинок», мы видим непрерывную цепь женщин поразительной энергии и организационных дарований, сумевших в полной мере использовать свою свободу и привилегии. Некоторым сообразительным дамам удавалось даже занимать в религиозных организациях места, предназначенные для мужчин: так поступила Радегунда, королева франков (VI век), которая, основав в Пуатье Аббатство Святого Креста, затем заставила архиепископа посвятить ее в диаконисы.

Руководство женской общиной открывало дорогу к значительной политической власти: так, средневековая аббатиса Килдара в Ирландии, по изящному выражению летописи, «повернула вспять потоки войны», сумев примирить воюющие королевства[199], а Екатерина Сиенская в 1375 году лично добилась возвращения папского престола в Рим. Мэри Риттер Берд отмечает, что монахини были не только политическими фигурами:

[Это] были опытные деловые женщины. Выдающиеся врачи и хирурги. Великие преподавательницы. Как феодальные властительницы они управляли своими поместьями; как предпринимательницы руководили самыми разными производствами; как юристы и судьи улаживали споры; словом, участвовали во всех сторонах общественной жизни и везде занимали руководящее положение[200].

В реальности, разумеется, не все женские монастыри и их обитательницы были столь талантливы, предприимчивы и решительны, как можно подумать по этому обобщению. Картина жизни европейского монастыря на протяжении тысячи лет сложна, и в ней немало темных, безысходных страниц. Некоторое представление о спертой атмосфере подавляемой, но не до конца подавленной чувственности, характерной для монастырского быта, дают эти откровенные наставления святого Иеронима юной послушнице: «Пусть Жених твой всегда находится с тобою в спальне… Когда сон одолеет тебя, Он подойдет сзади и положит руку Свою на замочную скважину… и ты восстанешь и скажешь: “Я томлюсь от любви”»[201]. Неудивительно, что женские общины были постоянно окружены сексуальными скандалами; о последствиях такого перевозбуждения можно судить по одному из лучше всего задокументированных скандалов, связанному с душераздирающей историей сестры Бенедетты Карлини. Эта аббатиса эпохи Возрождения, в тридцать три года осужденная за насильственную лесбийскую связь с одной из младших сестер, в ходе которой она изображала ангела мужского пола, «Сплендителло», последние сорок лет своей жизни провела в одиночном заключении в келье у себя в аббатстве, на хлебе и воде, который приносили ей «несколько раз в неделю»; из кельи ее выводили лишь на богослужения и для наказания кнутом[202].

История Карлини – необходимое напоминание о том, что столь высоко ценимая безмятежность «невест Христовых» нелегко достигалась: в замкнутом пространстве монастыря страсти могли доходить до убийственной ярости. Так, после смерти Радегунды одна из ее монахинь была так разъярена тем, что аббатисой избрали не ее, что предприняла на монастырь вооруженное нападение, взяла новую аббатису в плен и убила нескольких ее последовательниц. На помощь аббатисе местный сеньор выслал вооруженный отряд; но и после этого обиженная монахиня не оставляла соперницу в покое, забрасывала ее ложными обвинениями в прелюбодеянии, колдовстве и убийстве и успокоилась, лишь когда ей пригрозили казнью[203].

Однако, несмотря на подобные истории (которые позже активно распространяли и приукрашивали в духе «желтой прессы» протестантские пропагандисты), женские общины всегда больше значили для интеллектуального развития женщин, чем для их сексуальной жизни. Конечно, не все были одинаково одарены. Однако монастыри, по самой их сути (это относилось и к мужским монастырям), оставались хранителями знаний, часто единственными огоньками во мгле «Темных веков», когда по всей Европе угасли светильники образования. Знания, хранимые монахами и монахинями, включали в себя элементы всех известных наук и искусств. Часто на высоком уровне стояло изучение языков: после трагической развязки своего обреченного романа Абеляр с горькой иронией поздравлял сестер монастыря Святого Духа с обретением в Элоизе сестры, знакомой «не только с латинской, но и с греческой и еврейской литературой… единственной ныне живущей женщиной, достигшей такого знания этих трех языков, которое блаженный Иероним превозносит над всем прочим, называя бесподобной благодатью»[204].

«Прекрасная Элоиза», быть может, исключительный случай – но, несомненно, она не была единственной женщиной, достигшей больших успехов в избранной ей области. Еще одна аббатиса XII века, Геррада Ландсбергская, оставила после себя несравненные миниатюры на 324 листах пергамента, а двумя столетиями раньше изумительная Хротсвита Гандерсгеймская, ведя тихую жизнь в учении и трудах, вошла в историю как первая немецкая поэтесса, первая женщина-писательница и первый в Европе драматург. Еще более потрясают достижения Хильдегарды Бингенской: запертая в стенах монастыря в 1105 году, в возрасте всего семи лет, Хильдегарда не только выжила, но и стала аббатисой, основала еще несколько женских монастырей, давала советы по политическим вопросам Генриху II, Фридриху Барбароссе и папе. Кроме того, она была мистиком и визионером, серьезно занималась медициной, естественной историей, минералогией, космологией и богословием. Одаренная талантом к музыке, она писала гимны и стала автором первой европейской оперы; одно лишь ее музыкальное наследие состоит из семидесяти четырех пьес. Также она писала стихи, биографии и драматические мистерии. Хильдегарда дожила до восьмидесяти с лишним лет, и смерть застала ее за работой.

Впрочем, достижения отдельных женщин вроде Хильдегарды мало помогали интеллектуальным перспективам прочих ее сестер. Унизительно дурное мнение о женском интеллекте – любимом предмете шуток и насмешек даже самых тупых мужчин во всех культурах – едва ли менялось со временем. Даже напротив, широко распространенный сексуальный террор против женщин и сойдя на нет оставил по себе еще один вредный миф: якобы мозги у женщин так же слабы и немощны, как и тела. Идея не новая – в сущности, это логическое дополнение и завершение представления о женщине как о сосуде для вынашивания детей. К чему инкубатору сила мысли?

Эти желчные атаки на «врожденную умственную неполноценность» женщин мы встречаем уже в самых ранних патриархальных источниках – например, в таких наставлениях умирающего Будды своему верному ученику:

– Господин, как нам вести себя с женщинами?

– Женщины полны страстей, Ананда; женщины завистливы, Ананда; женщины глупы, Ананда. Вот причина, Ананда, вот объяснение тому, что женщины не участвуют в общественных собраниях, не ведут дела, не имеют профессий для заработка[205].

Столь древний предрассудок нелегко опровергнуть. К началу II тысячелетия он получил новую жизнь, оброс объяснениями и доказательствами: у женщин, мол, «совсем мало мозга», их мозги не «плотные», как у мужчин, а «полужидкие», образование сушит их внутренности, а женщина, которая много думает, рискует сойти с ума. Некоторые из этих идей – неприятные предвестники «научных» суждений о женщинах в более близкие к нам времена – коренятся в историческом возрождении интереса к медицине, химии, хирургии: отсюда мнения, что у женщин блуждающая матка, меньше объем черепа, не так надежно соединены друг с другом «телесные стихии». Эту мысль подкреплял и повседневный опыт общения с женщинами, чьи знания и навыки простирались не дальше тяжелого или однообразного труда (крестьянский труд или вышивание, смотря по положению), интересы – не дальше сплетен и «бабьих басен», чьи головы были в буквальном смысле пусты – ибо их нечем было заполнить. Английский юрист, написавший в конце XVI века: «Всякая feme covert (замужняя женщина) – не более чем ребенок»[206], в сущности, просто высказал печальную истину.

Это показывает, что, как правило, врагом интеллектуального развития женщины был брак как таковой. Не случайно блистательная Хильдегарда бежала от «железной девы» навязанного замужества. И само монастырское движение, особенно в ранние времена, представляло собой единственное светлое пятно в истории многолетнего заточения женщин в системах, что сначала запрещали им учиться, а потом обвиняли в неисправимом невежестве. Но откуда им было взять разум или знания, если их старательно оберегали от всего, что способно было поставить под вопрос власть Бога-Отца и мужчины-мужа? Красноречивые слова об этом вкладывает в уста своей Еве, выражающей повиновение Адаму, Джон Мильтон:

Мой создатель и распорядитель, всему, что ты пожелаешь,

Я повинуюсь без споров; ведь так заповедует Бог;

Бог –   твой закон; значит, и мой; не знать ничего более –

Вот счастливейшее знание женщины, вот ее хвала[207].

Запертые в этой системе, дочери Евы по большей части не имели доступа ни к какому образованию. Для них были закрыты классические карьерные пути, открытые для мужчин: отучиться в церковной школе и вступить в ряды клира или, выучившись на секретаря или «фактора», поступить на службу к местному землевладельцу. Если кто-то и замечал, что женщинам не хватает образования и что они страдают от этого, до наших дней такие признания не дошли – никаких сообщений о «сестре Шекспира» или «Джейд Незаметной». Однако женщины тех времен платили за недостаток образования жестокую цену. Невежество не только помогало держать их в черном теле; оно увеличивало риск насилия, пыток и страшной смерти. Ведь по роковому историческому стечению обстоятельств, страхи перед непростительно «грязным» женским телом, перед их слабым податливым умом и перед злом, на которое способна упрямая и тупая женщина, однажды слились воедино и положили начало одному из самых страшных массовых убийств женщин в истории – охоте на ведьм в Европе и в ранней Америке.

С первой же секунды, когда в черной лагуне бессознательных мужских страхов зародилась первая мысль о ведьмах, все были единодушны в том, что ведьмы – женщины; уже в указе Католической Церкви IX века говорится о «некоторых порочных женщинах», которые, «соблазненные иллюзиями и привидениями от бесов, обратившись к Сатане, верят и исповедуют, что ночами скачут вместе с Дианой верхом на разных зверях, вместе с бесчисленным множеством женщин, покрывая неизмеримые расстояния»[208]. Причина, по которой ведьмы – женщины, и именно женщины становятся ведьмами, была очевидна каждому думающему человеку:

…это не связано со слабостью их пола, ибо большинство из них крайне упрямы и несговорчивы… Платон помещал женщин между человеком и диким зверем. Ведь всякому видно, что чрево у женщин крупнее, чем у мужчин, чьи страсти не столь необузданны. С другой стороны, у мужчин крупнее голова, а следовательно, мозга и рассудка у них больше, чем у женщин[209].

Что тут ответишь? В самом деле, всякому видно! Другие самозваные эксперты спешили подкрепить это суждение французского юриста Жана Бодена, одного из ведущих европейских интеллектуалов (и человека, безусловно, с большими мозгами) своими соображениями: мол, женщин «ежемесячно переполняет излишняя жидкость» и «кровь меланхолии»[210] – отметим возвращение темы «проклятой» менструации в новом и угрожающем контексте. Но настоящая проблема – не в крови, а в мозгах, как объясняли немецкие инквизиторы-доминиканцы в чрезвычайно популярном справочнике охотника на ведьм, настоящем каталоге садистских извращений, «Malleus Maleficarum» [ «Молоте ведьм»]: «Женщины более легковерны… от природы более впечатлительны… из-за изначальной испорченности своего разума более готовы отречься от веры… мужчины, от природы более разумные, чем женщины, чаще склонны относиться к таким практикам с отвращением»[211].

Поверив в это, дальше можно поверить во что угодно. Ирония факта, что тезис о женской глупости использовался как основа для «окончательного решения ведьмовского вопроса», состояла в том, что ведьмы – что бы мы о них ни думали – вовсе не были ни тупы, ни невежественны. Старые представления о ведьме как выжившей из ума старухе или злобной старой карге опровергнуты новейшими исследованиями, показавшими, что ведьмы очень часто отличались большим самообладанием, целеустремленностью и, прежде всего, цветущим возрастом. Быть может, среди них встречались истеричные или параноидные личности; но в целом женщины, наказанные за «тьму своего невежества», обладали достаточно широкими знаниями, включавшими в себя элементы религиозных представлений, химии, алхимии, ботаники, астрологии, биологии и фармакологии. Например, в своих познаниях о целебных травах и ядах они, по всей видимости, превосходили лучших тогдашних профессиональных врачей.

Дело в том, что ведьмовство было древним ремеслом, даже искусством. Его требовалось изучать и – во времена, когда большинство людей были неграмотными и не имели свободного доступа к писчим материалам – хранить в памяти и передавать из уст в уста. Несомненно, некоторые женщины достигали больших успехов в умении манипулировать людьми и травами; здесь помогали вызвать выкидыш, там – зачать; чем выше было их мастерство, тем более довольны клиенты, а значит – как и бывает обычно с успешными нарушителями правил – тем сложнее их разоблачить. В сущности, традиционная историческая формула работала в обратную сторону: не ведьмы были невежественны – но невежественные женщины сильнее рисковали, что их сочтут ведьмами. Например, прекрасной кандидаткой в ведьмы стала бы жалкая нищая, появившаяся однажды у дверей Элизабет Уокер, жены министра и известной благотворительницы: она «была вся покрыта струпьями и паразитами, едва прикрывала наготу убогими лохмотьями, а о Боге и Христе не ведала ничего, как будто родилась и выросла в Лапландии или в Японии»[212]. Для охотника на ведьм это само по себе – клеймо зверя. Но Элизабет приняла ее у себя, вылечила от «парши», выучила читать, а со временем устроила в хороший дом к богатому фермеру.

Но Элизабет, хоть и благочестивая христианка, была женщиной широко мыслящей: заметим, она верила также, что «черные и желтые – как и белые, потомки первого Адама». К несчастью, эти столетия знали слишком мало таких Элизабет, а женщин, подвергавшихся опасности, было слишком много; так, в приговоре 21-летней Эллинор Шоу, повешенной за ведьмовство в Нортгемптоне уже в 1705 году, прямо сказано, что ее родители «не пожелали или, по крайней мере, не смогли дать дочери какое-либо образование», так что «с четырнадцати лет она была предоставлена сама себе»[213].

Преследование ведьм – по-видимому, первое в истории использование массовых репрессий в политических целях – можно назвать последними судорогами умирающего Средневековья, последним ударом этой мрачной, архаической формы патриархата по женщинам, так или иначе выбивающимся из общего ряда. Несомненно, старинная концепция подчинения женщины Богу и мужчине, простая и понятная на вид, слишком часто оказывалась несовершенна на практике – и массовая истерия охоты на ведьм как нельзя лучше свидетельствует и о необъяснимом страхе общества перед «блудными» женщинами, и о бессилии перед наступлением новых времен, несущих гибель прежним патриархальным законам.

Неужто лишь по совпадению жестокое истребление женщин в ходе охоты на ведьм происходило именно в те столетия, когда по всему миру значительно укрепились женская политическая власть и влияние, как хорошо видно из этой таблицы?

962 Королевой Италии и императрицей Священной Римской империи становится Аделаида.

1010 Год рождения саксонской принцессы Эльфгифу, которая, став возлюбленной Кнута Датского, регентшей Норвегии и матерью короля Гарольда Длинноногого Английского, таким образом правила тремя странами.

1028 Зоя становится полноправной императрицей Византии.

Асма, правящая царица Йемена, с согласия султана Аль-Мукаррама передает трон не ему, а своей невестке, царице Арве.

1105 Год рождения Мелисанды.

1136 Год рождения Агнес де Куртене.

С детства Мелисанды и до смерти Агнес в 1185 году обе женщины правили крестоносным Иерусалимским королевством, определив его развитие почти на столетие.

1226 Бланка Кастильская, королева Франции, становится регентшей при своем сыне, будущем святом Людовике, и в следующую четверть века играет ведущую роль в европейской политике.

1454 Год рождения Катерины Корнаро, будущей королевы Кипра.

1461 Год рождения Анны де Божё, французской принцессы, впоследствии королевы и де-факто правительницы Франции при ее болезненном брате Карле VIII.

1530 Год рождения Грануаль (Грейс О’Мэлли), ирландской принцессы, военачальницы, командовавшей войсками и флотом Ирландии при обороне от вторжения англичан.

1560 Год рождения Амины, нигерийской царицы и военачальницы; унаследовав престол от отца, она стала учиться военному делу, отвергла все предложения о замужестве и завоеваниями значительно расширила территорию своей страны.

1571 Год рождения персиянки Нур-Джахан, позднее императрицы Индии, правившей вместо своего мужа, пристрастившегося к опию.

1582 Год рождения Нзинги, правящей царицы Анголы, Ндонго и Матамбы, более полувека успешно сопротивлявшейся вторжению португальцев.

Все это были именно правящие царицы и королевы, а не чьи-то супруги. Ни одна из них не была единственной правительницей-женщиной в стране за последние пятьсот лет, ибо по большей части они происходили из стран с известной и установившейся традицией женского правления, получавшей все большее политическое значение. Так, Эльфгифу наследовала долгой череде саксонских королев, таких как Берта (ум. 616), Эдбурха и Кинетрита (ум. в VIII веке), а также особенно значительная фигура в этом ряду – Этельфледа:

Дочь короля Альфреда… «госпожа мерсийцев», как называли Этельфледу, перестроила укрепления Честера, [построила] новые укрепленные города, самыми значительными из которых стали Уорик и Стаффорд, сражалась в Уэльсе, сама вела свои войска на штурм Дерби и лично приняла сдачу Лестера. Незадолго до ее смерти в 918 году в верности ей поклялись даже жители Йорка[214].

Этельфледа, объединившая Англию и единолично ею правившая, стала одной из немногих английских женщин, навсегда изменивших ход истории. Схожим образом и византийская императрица Зоя стала одной из долгой череды женщин, не проявлявших никаких признаков «естественного» повиновения мужчинам. Ее предшественница Ирина захватила власть в 780 году, а затем, чтобы ее удержать, ослепила и заточила собственного сына. Примечательна живучесть и долголетие этих женщин: королева Аделаида пережила пятерых королей Италии, в том числе двоих собственных мужей. Нетрудно догадаться: чтобы удерживать власть в течение стольких лет, нужно было обладать железной хваткой.

Очевидно, женщины-монархи в так называемую Эпоху Королев создавали некоторое преимущество и для обычных женщин. Можно ли было настаивать на неполноценности женщин или на том, что женщина обязана подчиняться мужчине, со всех сторон видя женщин, которых Бог щедро наделил высшей земной властью? Да и их успех как правительниц для современников ясно свидетельствовал о благоволении Божьем. Наконец, правящие королевы учили и женщин, и мужчин тому, что патриархальные системы не монолитны и не абсолютны: в любой из них есть трещины или слабые места, которыми уверенная в себе женщина может воспользоваться – и стать хозяйкой не только своей судьбы, но, быть может, и судьбы своего народа.

Да, такие женщины были немногочисленными исключениями: каждая из них могла служить примером, но никак не образцом жизни для своих не столь привилегированных сестер. Но жернова истории движутся медленно – и в большом мире эти события запустили цепь перемен, благодаря которым скоро и обычные женщины, не королевы, возвысились в глазах мужчин и смогли наслаждаться своим положением. Как реакция на патриархальное очернение второго пола, в Европе начала II тысячелетия зародился культ куртуазной любви. Споря с Церковью, он превозносил женщин, утверждал ценность романтической, а не религиозной страсти и прославлял сексуальные отношения, в которых активная роль принадлежала женщинам, а не мужчинам:

Хотела бы я держать своего рыцаря

Нагим в моих объятиях,

Чтобы он в восторге

Склонял голову мне на грудь…

Милый друг мой, прекрасный и добрый,

Когда же ты окажешься в моей власти,

Когда прилягу на часок с тобою рядом

И подарю тебе страстные поцелуи?

Знаешь, я бы почти все отдала

За то, чтобы ты стал моим мужем;

Но только если поклянешься

Исполнять все, что я пожелаю![215]

Несомненно, такие женщины, как Беатрис де Диа, провансальская дама XII века, в этой песне обращающая к своему возлюбленному-трубадуру слова любви и страсти, не соглашались, что их тело отвратительно, и не признавали ни за кем права мешать им думать самим. Прямо полемизируя с мнением о физической ничтожности и малоценности женщины, такие королевы куртуазной любви, как Элеонора Аквитанская, утверждали высокую ценность женщин, указывая на их духовные качества – постоянство и преданность. То, что здесь не просто шла куртуазная игра, а звучал настоящий вызов мужской власти, подтверждается немалым числом реальных случаев, когда муж, в ярости от того, что его жена стала предметом куртуазной любви, убивал ее трубадура, даже если не имел никаких доказательств измены или бесчестия[216]. В большей безопасности были те «королевы любви», что наслаждались музыкой и поэзией женщин-трубадуров, в то время известных во всей Европе, или стихами таких поэтесс, как Мария Французская, чей лирический и писательский гений повлиял на все дальнейшее развитие европейской литературы.

Отношение к женщинам еще более смягчилось с приходом Возрождения: прежняя истерическая враждебность сменилась совсем иными подходами. Впервые в истории протофеминист Корнелий Агриппа фон Неттесгейм решился возразить доктринальному учению о мужском превосходстве: его книга с провокационным названием «О благородстве и превосходстве женского пола» (1505) открыто бросала вызов библейскому учению о второсортности женщин:

«Адам» означает «земля», «Ева» – «жизнь»: итак, Адам – порождение природы, а Ева – творение Божье. Адам был допущен в Рай лишь для того, чтобы была сотворена Ева[217].

Фон Неттесгейм проповедовал не глухим ушам. Другие влиятельные мужчины также возвышали голос в защиту женщин и их права пользоваться новыми дарами гуманистической учености и мысли. Итальянский дворянин Кастильоне, дипломат, космополит, автор библии своего века – книги «Придворный», выразил этот новый дух времени одной фразой: «Добродетели ума так же необходимы женщине, как и мужчине»[218].

В эти годы грамотность, в сравнении с прошлыми столетиями, распространялась как лесной пожар: множество женщин впервые взялись за перо – и вместе с умением читать и писать обрели способность давать определения. Неудивительно, что прежде всего они принялись сводить старые счеты. Например, в этих выдержках из ведущих писательниц Франции XVI века мы встречаем гневный протест против традиции насильственных браков и самих навязанных им силой мужей:

Старик поцеловал ее – словно слизень прополз по ее прекрасному лицу.

…Он напоминал не столько человека, сколько какое-то чудище, ибо имел огромную тяжелую голову и очень короткую толстую шею, торчащую из безобразно сгорбленных плеч… из брюха его сквозь вонючий, черный, гнилозубый рот исходило зловонное дыхание.

Едва придя домой, они запирают дверь на засов и принимаются жрать, рыгая и чавкая… отправляясь в постель, надевают огромный ночной колпак в два пальца толщиной, ночную рубаху с ржавыми пуговицами до пупа и ниже, толстые шерстяные чулки до середины бедер; кладут голову на подогретую подушку, пахнущую топленым жиром, и сон их сопровождается кашлем, пердежом и испусканием экскрементов, пачкающих постель[219].

Последняя зарисовка, при всем своем грубом натурализме, принадлежит, однако, женщине, гораздо более прославившейся лирическим даром: талантливой Луизе Лабе, поэтессе, музыканту, лингвисту, наезднице, главе «Лионской школы» писателей, где ее почитали как величайшее лирическое дарование Франции того времени. Как видим, едва получив доступ к миру письма и книг, женщины начали проявлять поразительную интеллектуальную силу и гибкость. Среди этих первых феминисток-интеллектуалок особенно выделяется Кристина Пизанская, итальянская ученая XV века, равно отличившаяся в истории, философии, составлении биографий и поэзии. Перед Кристиной преклонялись короли, она была необычайно успешна – однако сохраняла верность своему полу, стремясь восстановить для истории прошлые достижения женщин и неустанно защищая женщин прошлого и настоящего от их ненавистников, нападавших как на ее пол, так и на нее лично. Кристина была страстно убеждена в праве женщин на образование – и защищала его так убедительно, что ее аргументы повторяли и цитировали многие следующие поколения:

Если бы у нас было в обычае посылать девочек в школу и учить тем же предметам, каким учат мальчиков, они бы получали те же знания и показывали бы способность понимать те же тонкости всех искусств и наук. Быть может, они понимали бы даже лучше: ибо как тело женщины стройнее и гибче мужского, так же острее и ее понимание… Ничто не учит разумное создание так, как познание на опыте разнообразных вещей[220].

Спокойствие и ясность слога Кристины резко контрастирует с сердитым пылом ее оппонентов. Интенсивность борьбы, в которой она участвовала, указывает, что за вопросом о женском образовании стояло нечто очень важное. Это была не академическая дискуссия, а изменение линии фронта. Там, где деление на знающих и незнающих прежде соответствовало делению на правителей и подданных, теперь оно было переформулировано и связано с разделением полов. С рождением современного мира образование оказалось столбовой дорогой к свободе и к будущему. Исследование получило новый, постсредневековый смысл: теперь, с возрождением естественнонаучных знаний, из пассивного наблюдения оно превратилось в использование интеллектуальных орудий с целью проникнуть под покров «deus ex machina» и разобраться в том, «как это работает». Новые гуманисты, полные радости от открытия самих себя, проводили много счастливых часов в размышлениях над знаменитым вопросом: «Что за прекрасное создание человек?!» Однако энтузиазм угасал, стоило им увидеть женщину, приближающуюся к ним с тем же орудием в руках.

В общественной жизни женщинам по-прежнему не находилось места, так что они нашли очевидный выход в частной работе – а для пола, постоянно слышащего обвинения в глупости, логично было обратиться к образованию как средству исцеления. Но эта логика была понятна самим женщинам; едва ли она могла убедить мужской ум. Напротив, масса искренних усилий употреблялась на утверждение и поддержание девственного невежества женщин, имевшего еще и тот благотворный эффект, что оно подтверждало изначальный тезис: «От книг у женщин плавятся мозги, которых и так немного»[221].

Китайцы вместе с изобретением письма изобрели сословие мандаринов, распоряжающихся грамотностью и следящих, чтобы это мощное орудие не попало в недозволенные руки. Западные общества первых веков II тысячелетия, в виде слабого исторического отзвука этого процесса, разработали собственные техники, гарантирующие, что «новая ученость» не проникнет в крупнейший из низших классов – класс женщин. В результате и Реформация не так уж много реформировала для женщин, и Возрождение не возродило тех, кто появился на свет в «неправильных» телах. Новейший символ веры гуманизма переворачивал учение о творении: там, где прежде Бог создавал мужчину по образу своему, теперь мужчина спешил сотворить бога из самого себя. Это неизбежно требовало и некоторого переосмысления роли женщины: она должна была стать подходящей сотрудницей для такой работы. Ее задача была – не удовлетворять собственные интеллектуальные стремления, а учиться, чтобы быть идеальной спутницей и подругой. В результате желаемые «успехи» образованной женщины не предполагали каких-либо личных достижений и звучали очень скромно – так, чтобы уложиться в прокрустово ложе высшего и важнейшего предназначения женщины, брака. Чего же в результате стоило женщинам образование?

Стойкое убеждение, что у женщин нет ни места, ни функции, ни будущего за рамками брака, ответственно за силу сопротивления женскому образованию даже после «славного рассвета» Возрождения. Для образования не было места в той роли, к которой призывали женщину Бог и природа. Обучение женщин не могло принести экономическую выгоду – им ведь не светило зарабатывать на жизнь интеллектуальным трудом; напротив, оно грозило прямым экономическим ущербом, поскольку образованная женщина могла легко выкупить себя с брачного рынка. Даже если ей удавалось найти себе мужа, брак ее с самого начала был отравлен: Агриппа д’Обинье был не единственным отцом XVI века, который горячо симпатизировал желанию своих дочерей учиться вместе с братьями, однако опасался «дурных последствий» этого: «презрения к домашнему хозяйству… и к мужу, если он окажется глупее ее» и, как следствие, «семейных раздоров»[222].

Риск образования состоял в том, что оно смещало женщин с их «законного места» – и самые жестокие реакции на образованных женщин были явно направлены на то, чтобы загнать их обратно в эту черную дыру. Итальянская ученая Ногарола, еще в восемнадцать лет за острый ум и знание классиков прозванная «Божественной Изоттой», наслаждалась своими трудами всего два года, прежде чем людская жестокость напомнила ей о принадлежности к угнетенному полу: в 1438 году она и ее сестра Джиневра, также известная ученая, были ложно обвинены в распутстве и кровосмесительстве. Сломленная, Ногарола оставила свои занятия, бежала из Вероны и остаток жизни прожила в затворничестве в доме своей матери, посвятив себя изучению одних лишь священных текстов. Другие женщины, как Мира Баи, индийская поэтесса XVI века, терпели преследования за то, что нарушали законы и обычаи, выходя в публичную сферу; некоторых силой принуждали вернуться в частную жизнь, как Нинон де Ланкло (Франция, XVII век), заключенную в монастырь за то, что в ее изучении философии Эпикура проявился «недостаток уважения к религии». Английская монахиня Мэри Уорд, попытавшаяся создать учебное заведение для женщин (один из первых прототипов женского колледжа), претерпела от рук Католической Церкви еще более жестокое наказание: ее заточили в крохотную келью без окон вместе с разлагающимся телом недавно умершей сестры, и в результате сама она едва осталась жива.

До заточения Мэри много путешествовала, стремясь исполнить свое намерение; и это тоже было проблемой в эпоху, когда женщина без сопровождающего вызывала такое же непонимание, как слуга без хозяина. Если женщины пытались вынести плоды своей учености на публику, становясь преподавательницами или проповедницами, это рассматривалось как прямое нарушение запретов Писания – и наказание бывало очень жестоким:

Кембридж, декабрь 1653 года. Уильяму Пикерингу, в дальнейшем «мэру», подана жалоба на двух женщин, произносящих проповеди… Он спросил об их именах и именах их мужей. Они отвечали: у них нет мужа, кроме Иисуса Христа, и это он послал их. На это мэр, весьма рассерженный, назвал их шлюхами и отдал приказ констеблю бить их кнутом на Маркет-Кросс, пока не потечет кровь… Палач… обнажил их до пояса, привязал за руки к столбу для порки и исполнил приказ мэра… так что спины у обеих были рассечены в лоскуты[223].

Разумеется, все это были индивидуальные случаи. Но накопительный эффект отрицания за женщинами права учиться, исследовать, делиться своими знаниями, даже просто думать был очень серьезным. Закат женских монастырей совпал по времени с ростом общеобразовательных школ и университетов, в которых женщинам не находилось места и которые с самого начала ревниво охраняли свою монополию на знания: вспомним известный случай в 1322 году, когда целительница по имени Жакоба Фелисье была привлечена к суду Медицинским факультетом Парижского университета за «нелегальную практику». Шесть человек засвидетельствовали, что она сумела вылечить больных там, где медики, окончившие университет, потерпели неудачу – и это стало причиной ее осуждения.

Таким образом, при входе человечества в Новое время возможности образования для женщин в этом дивном новом мире были удушены в колыбели. С закатом женских монастырей не осталось мест, где прилежные девочки и девушки могли спокойно штудировать книги, не осталось сообщества старших образованных женщин-преподавательниц, не осталось путей бегства от мужчин, детей, подгузников и домашнего рабства. Не для женщин распахивались новые горизонты. По иронии судьбы, освободив женщин от некоторых самых темных страхов, порожденных мужским невежеством, выход из «Темных веков» одновременно укрепил другие. Пусть никто больше не верил в блуждающую вульву, никто не боялся, что «ненасытная дыра» отрастит зубы, накинется на него и откусит член; но в глазах широкой публики женщина оставалась одним из монстров средневекового цирка уродцев – «человеком без головы», демонстрируемым на ярмарке к восторгу зевак. «Женщины не делаются хуже от того, что получают образование», – тщетно убеждала Кристина Пизанская. До всеобщего согласия с этой мыслью было еще очень далеко; множеству женщин оставалось лишь сидеть дома, варить обед, стирать пеленки – и ждать.

Когда мы читаем о ведьме, которую связанной бросают в воду, или о женщине, одержимой демонами, или о мудрой старухе, продающей целебные травы, или даже о каком-нибудь замечательном человеке, у которого была мать – думаю, всякий раз мы встречаемся с утраченной поэтессой, с неизвестной романисткой, с Джейн Остин, немой и умершей в безвестности, или с Эмили Бронте, что бродит безумной по большим дорогам, мучимая своим даром. Я бы предположила даже, что авторы всех стихов, у которых «автор неизвестен» – женщины.

Виктория Вульф

III. Владычество и господство

«Стань моей женой! – сказал Орел Курице.

– Я люблю парить в небесах,

Но хочу, чтобы моя супруга

Вечно отдыхала в гнезде!»

«Я не умею летать, – отвечала Курица, –

И не хочу даже пробовать.

Но как радостно мне будет смотреть,

как кружит высоко в небе мой супруг!»

Они поженились –   и воскликнули: «Вот она, любовь!»

И Курица осталась в гнезде –   а Орел, одинокий,

взлетел в небеса.

Шарлотта Перкинс Гилман. Счастье в браке

7. Женская работа

Что интересного в реальной истории? На каждой странице – то споры пап и королей, то война, то чума; мужчины все заняты какими-то глупостями, а женщин почти нет.

Джейн Остин. Нортенгерское Аббатство

Женщины работали постоянно, непрерывно, всегда и везде, во всех обществах, в любой части света, с начала существования человечества.

Хитер Гордон Кремонези

Одна африканка, когда ее спросили, почему тяжести всегда носит она, а ее муж ходит без поклажи, ответила: «Что, если нам встретится лев, а у мужа руки будут заняты?» Мы спросили, как часто им на дороге встречаются львы? Как часто она носит поклажу? И что будет делать, если встретится со львом одна, без мужа – и с поклажей в руках?

Дневник английского миссионера

В 1431 году во Франции была сожжена Жанна д’Арк, обвиненная только в том, что носила мужскую одежду. В следующем десятилетии китайцы были окончательно изгнаны с территории, впоследствии ставшей Вьетнамом, а африканские архитекторы и каменщики начали работу над великой стеной в Зимбабве. К середине века англичан вышвырнули из Франции, Гутенберг представил Европе первую печатную книгу, а в империю Сонгай съехались ученые из многих стран, чтобы преподавать в ее гордости – университете Тимбукту. Но португальцы уже положили глаз на богатства Африки, да и в других частях света стояли на повестке дня колониальные завоевания. В Южной Америке инки завоевывали соседей, чтобы накормить человеческими жертвами своих ненасытных богов; турки-османы прикончили Византийскую империю, чтобы основать на ее месте свою собственную, а Иван III сверг монголо-татарское иго и объявил себя первым русским царем[224].

На рубеже столетий Колумб открыл Новый Свет; не прошло и двадцати лет, как в Америку привезли первых черных рабов. Другие великие открытия (Васко да Гамы, Магеллана) шли одновременно с перекраиванием внутренних границ Европы (Возрождение, Реформация и религиозные войны). Все эти факторы, вместе взятые, дали начало первому постоянному колониальному поселению – Джеймстауну в будущем штате Виргиния, единственному островку стабильности в мире, перевернутом вверх дном. Весь остальной мир был в огне: португальцы шли по Африке, как лесной пожар, уничтожая все цивилизации на своем пути, в Англии казнили короля, а власть захватили пуритане и «уравнители». В Индии еще одна великая империя, Могольская (или Могульская) после смерти императора Аурангзеба в 1707 году затрещала и обрушилась, как и ее африканские собратья; а на Дальнем Востоке могущественные маньчжуры основали последнюю великую династию в истории Китая.

А что же делали женщины? Везде и всюду, посреди всех этих событий, они смотрели за детьми, доили скот, собирали урожай, готовили, чистили и шили, лечили больных, ходили за умирающими, обмывали и обряжали мертвых – совсем как некоторые женщины кое-где и сейчас. Поразительное единообразие женской работы из века в век, из страны к стране – одна из причин ее невидимости: вид женщины, нянчащей младенца, мешающей еду в горшке или моющей пол, естествен, как воздух, которым мы дышим – и, как и воздух, вплоть до Нового времени женский труд не привлекал ни внимания, ни желания его анализировать. Надо было сделать то-то и то-то – женщины делали. Под громкими деяниями пап и королей, под войнами и открытиями, тираниями и поражениями, под всем этим многоцветным гобеленом великих событий скрывается основа истории – труд женщин, которому до сих пор не воздано должное.

Незаметен и принимается как должное их труд; так же незаметна и принимается как должное их жизнь. То и другое – причина того, что в исторических сочинениях женщины по большей части отсутствуют. Официальные документы могут тщательно фиксировать, например, годовой доход крестьянина – сколько он получает мяса, молока, яиц или зерна; но никогда не спрашивают, какой процент этого дохода создан трудом его жены. Даже вопрос так не ставится: по всем законам жена принадлежит мужу, сама она тоже с этим согласна, так что и ее труд, и плоды этого труда – тоже его. Предложение раздельно подсчитывать их вклад в семейное хозяйство вызвало бы только смех. Так что женщины, чья деятельность хоть как-то фиксировалась, по определению не принадлежали к большинству – это были, например, вдовы, испрашивавшие официального позволения продолжать дело своих покойных мужей, или покинутые или беглые жены, которым приходилось обеспечивать себя самостоятельно. История женщин должна с радостью хвататься за редкие моменты, когда, например, в обзоре собственности, принадлежащей епископу (1290 год), появляется имя процветающей содержательницы борделя Парнелл Портжуа с ее любовником Николасом Плакроузом, или столь же предприимчивой Евы Гиффорд из Уотерфорда – эта ирландка XIV века однажды ночью вошла в овечий загон и голыми руками надергала шерсти с двадцати овец, неизвестно уж, на продажу или чтобы что-то спрясть самой. Но такие женщины всегда были исключением[225].

Исключением лишь в том, что попали в официальные документы – но ни по своей энергии, ни по готовности к необычным занятиям. Ведь даже самый беглый обзор женского труда показывает: его диапазон, количество и значение страшно недооцениваются, не в последнюю очередь самими женщинами. В любую эпоху женщины просто засучивали рукава и брались за дело – каким бы оно ни было. Они, например, никогда не спорили с тем, что, принимая несоразмерно серьезное участие в заботах по воспроизводству рода человеческого, в то же время работают наравне с мужчинами на полях, заводах и фабриках, или с тем, что их роли жен, матерей и хозяек включают в себя непропорциональный объем и разнообразие задач – домашних, социальных, медицинских, образовательных, эмоциональных и сексуальных. Чем сложнее становилась жизнь, тем тяжелее приходилось трудиться женщинам, чтобы содержать свои семьи и создавать для них приемлемые условия: например, женщинам в американских колониях для повседневной работы требовалось куда больше гибкости и разнообразных умений, чем их мужьям. Мужчины тоже трудились тяжело и почти без отдыха – валили лес, выкорчевывали корни, расчищали и вспахивали неприветливую чужую землю; но большинство из них считали этот изнурительный труд справедливой платой за то, что им не приходится стирать, прясть, вязать, шить, печь еду по-индейски, на остывающих углях, и солить рыбу, и просеивать муку, и разбивать огородик, и засеивать его привезенными из Англии семенами и смотреть, какие из английских растений здесь приживутся, и подбирать местные пряные травы к жилистой индейке, каких мужчины добывают в лесах, и предупреждать детей о том, какие растения здесь ядовиты, и учить их грамоте и закону Божьему… и писать домой, в Англию, к матери, рассказывая ей, что «живем мы здесь благополучно и ни на что не жалуемся» – такими гордыми словами оканчиваются многие письма колонистов.

В трогательных попытках жен первых поселенцев разбить на новой земле английские садики с привычными травами и цветами мы видим ту же непрерывность, что связывала бесконечный труд в Новом Свете с таким же трудом в Старом – и глубже, глубже во тьму веков, с самого начала человечества. Историки и антропологи лишь недавно обнаружили то, что для самих женщин секретом никогда не было:

Труд женщин прошлого был неустанным, изнурительным, разнообразным и тяжелым. Если составить каталог примитивных форм труда, мы увидим, что женщины выполняли пять разных задач там, где мужчины – всего одну[226].

Хм… должно быть, надзирали за женщинами?

В свете этого трудно понять, почему так упорно держится миф, что проблема «работающих женщин» знакома исключительно XX веку. В древнейших исторических источниках – например, в надписях на римских могильных камнях – упоминаются прачки, повитухи, портнихи, цирюльницы, библиотекарши и женщины-врачи. Их греческие сестры вели более замкнутый образ жизни, в особенности замужние, буквально заточенные в гинекеях (женских покоях) в домах своих мужей: их печальную участь подчеркивала брачная церемония, во время которой ломали и сжигали ось колесницы, на которой новобрачная переезжала из дома отца в дом мужа. Но и здесь женщины работали – ухаживали за больными, собирали целебные травы, плели венки и так далее. В I столетии н. э. писатель Афиней утверждал, что в Греции работают гетерами-музыкантами три тысячи женщин; а в IV веке недостаток в Афинах флейтисток и певиц привел к тому, что мужчины-покровители дрались на улицах за их услуги[227].

Однако такая работа была, по крайней мере, привилегированной. В большинстве же случаев по всему миру на женщин взваливали самые грязные и унизительные занятия. Например, в Арктике женщины жевали птичью кожу, чтобы смягчить ее и сделать пригодной для ношения в качестве белья. Они же выделывали звериные шкуры: оставляли их гнить, чтобы затем легко соскрести с кожи шерсть и гнилое мясо, для очищения вымачивали в моче, а затем смазывали звериными мозгами. Наблюдателю это показалось «самым грязным делом на свете». Стоит ли удивляться, что «эту работу выполняли только женщины»?[228]

Однако она была необходима для выживания племени. Нет шкур – не будет обуви, парок, штанов, мехов для еды и воды, каяков, чумов. Кроме того, она требовала изобретательности, аккуратности и широкого спектра навыков. Но ничто из этого само по себе не вызывало уважения к работе, выполняемой женщинами. Никому не приходило в голову освобождать их от тяжелых физических нагрузок: постромантическая фантазия о «слабом поле» – еще один миф, которому очень удивились бы женщины-строительницы египетских пирамид, каменщицы лидийских храмов, о которых рассказывал Геродот, бирманские женщины-копальщицы каналов и китайские женщины-землекопы. Ношение тяжестей, даже совершенно неподъемных (есть сообщение об эскимоске, несшей на спине камень весом в триста фунтов [ок. 140 кг]), от восточного края Европы до Японии считалось женской обязанностью. Один миссионер, проповедовавший курдам, видел, как по узкой горной тропе шла женщина с нагруженным ослом: дойдя до крутого спуска, она просто взяла груз осла и переложила к себе на плечи, при том, что уже несла на себе не менее ста фунтов [ок. 45 кг] и пряла на ходу, держа веретено в свободной (?) руке:

Я часто видел, как женщины, нагруженные, словно вьючная скотина, спускаются по крутым горным тропам, одна за другой, поют и прядут на ходу… с огромными плетеными коробами на плечах и младенцами там же или на руках идут они четыре дня кряду по этой страшной Иштазинской тропе, несут на продажу виноград, а обратно приносят зерно[229].

Эта цитата демонстрирует нам еще одно постоянное и повсеместное свойство женского труда, запечатленное в старой английской пословице: «Для мужчины работа кончается с заходом солнца, для женщины – никогда».

Работа мужчины протекает на открытом воздухе: начинается с рассветом и по необходимости заканчивается, когда становится темно. Но для женщины изобретение первого искусственного светильника в первой доисторической пещере продлило рабочий день до бесконечности, так что отдых, истинное отдохновение от трудов, стало – да во многом и остается по сей день – чисто мужской прерогативой. В особенности – до изобретения прядильного станка – никогда не прекращалось прядение: оно и сделалось синонимом бесконечного, однообразного, беспрерывного и неблагодарного труда, который обычно понимается под «женской работой». Разумеется, мужчина от предложения взяться за веретено отшатнулся бы в таком же ужасе, как наш современник, если предложить ему сменить пол; даже просвещенный Эразм твердо придерживался взгляда, что «прялка и веретено поистине необходимы всем женщинам, дабы избегать безделья»[230]. Но некоторые женщины не испытывали должной благодарности за такую заботу о часах своего досуга (пардон, «безделья»). И на заре индустриализации, когда появилась возможность сравнить бесконечные часы домашней работы с фиксированным рабочим временем на заводе или фабрике, послышались даже жалобы несчастных тружениц – как в этой горькой рабочей песне мотальщиц шелка из средневековой Франции:

Вечно мы мотаем шелк,

Хоть никогда не будем хорошо одеты сами:

Всегда мы будем бедны и наги,

Всегда будем изнывать от голода и жажды.

Нам дают мало хлеба,

Немножко утром и еще меньше на ночь[231].

Девушки из большого города могли получить хоть какое-то образование, имели возможность хоть что-то сказать о себе: но миллионам женщин суждено было рождаться, работать и умирать в глубинке, в условиях, не слишком отличающихся от условий жизни их домашней скотины – и не находилось никого, кто бы выразил или записал их чувства. Такие описания жребия крестьянки, как приведенное ниже, несомненно, создавались с безопасного расстояния:

Здешние места прекрасны, но мы вынуждены сказать, что здесь поистине варварски обращаются с женским полом. Женщины здесь принуждены работать на земле и вообще выполнять все сельские работы. От этого жестоко страдает их внешний облик, так что по большей части они непривлекательны. Солнце, пот и тяжелый труд губят их фигуры и лица. К восемнадцати годам девушки уже сгорблены, у них выдубленные солнцем лица, отвисшие груди и руки в мозолях[232].

Жизнь безземельных крестьян в любом обществе была безжалостно жестока; она не щадила и мужчин, также опускавшихся на полуживотный уровень повседневного существования. Философ Лабрюйер, путешествуя по предреволюционной Франции, с ужасом видел «по всей стране… диких животных мужского и женского пола, черных, изможденных, сожженных солнцем… прикрепленных к земле, в которой они роются и прячутся». Эти создания «издают звуки, похожие на речь», с иронией продолжает он, однако по ночам «скрываются в норы, где живут на черном хлебе, воде и корешках»[233].

Эти наблюдения Лабрюйера помогают нам отправить на покой еще одно глубокое заблуждение ХХ века: что всегда существовала некая «мужская работа» и «женская работа» и такое же разделение труда по полу, которое привычно нам сейчас. В реальности, хотя всегда существовали занятия, к которым мужчины не прикасались – как то же прядение, едва ли можно было сказать то же самое об их женах и дочерях. Как подчеркивает современный экономический аналитик:

До сельскохозяйственной и индустриальной революций едва ли существовали такие виды работ, которых не выполняли и женщины. Никакой труд не считался для них слишком тяжелым, никакая работа – слишком изнурительной. На полях и в шахтах, на фабриках и в лавках, на рынках и больших дорогах, в мастерских и в собственных домах женщины работали – помогали своим мужчинам, заменяли их в случае отсутствия или смерти, или же трудились с ними наравне, внося свою долю в семейный доход[234].

Что это означало на практике? Прежде всего – естественный, впитанный «с молоком матери» навык кооперации мужчин, женщин и детей, работающих вместе, в более «цивилизованных» обществах испорченный или безвозвратно утраченный. Один старинный путешественник оставил такой отчет о собирателях водорослей на мысе Финистерре – рассказ об общине, трудящейся самозабвенно, как один человек, ради выживания каждого из ее членов:

В бурю, в непроглядной тьме, когда море бушует и ревет… все обитатели этих мест, мужчины и женщины, девушки и малые дети, особенно заняты… голые и босые, на острых и скользких камнях, вооруженные шестами и длинными острогами, простираются они над бездной, высматривая, что за дары принесла им волна, и спеша нанизать их на свои орудия, пока море вновь их не унесло[235].

Пожалуй, эти общины былых времен могли бы рассказать XX веку кое-что важное о подлинно равном труде. Однако для собирательниц водорослей равенство ограничивалось тем, что они могли, как и мужчины, скакать голышом темной ночью по опасным камням; занятие увлекательное, но какого-то более существенного вознаграждения – например, денежного – они не получали. Повсюду, откуда до нас дошли сведения о жалованье рабочим, мы видим одну и ту же картину: женщины получали меньше мужчин или ничего не получали вовсе – так укрепилось в умах представление о pater familias как единственном кормильце семьи! Так, в Англии XVII века мужчины-батраки получали восемь пенсов «без еды и питья», а женщины – лишь три четверти от этого, шесть пенсов; жнецы-мужчины «с едой и питьем» получали пять пенсов, а женщины всего три. Примерно такое же соотношение мужских и женских зарплат наблюдается по всему миру и в наши дни[236].

Это фундаментальное неравенство осложнялось тем, что, если семья проигрывала битву за выживание на этих нищенских суммах, почти всегда именно женщины оставались с детьми и продолжали безнадежную борьбу за существование в отсутствие основного «кормильца». Приходские документы по всей Европе, начиная со средних веков и далее, полны горьких жалоб и молений от «бедных безутешных женщин», «бесприютных с прошлого Рождества», обремененных детьми, «по малолетству ни к какой работе не способными». Почему бесприютных? Да потому что наличие крыши над головой тоже зачастую было привязано к мужскому труду: мужчина исчезал – и жене и детям оставалось лишь бродить по большим дорогам. Бездомной Элинор Уильямс из Уорчестера, Англия, повезло – когда «муж ее бросил землю, где обитали они в последнее время, и ушел неведомо куда», у нее был только один ребенок. Элинор, по ее собственному заявлению, хотела и могла «тяжелой работой обеспечить свое дитя», если бы только ей дали «комнату или угол»[237]. Эта Элинор – прототип современной матери-одиночки: как видим, она столкнулась с борьбой за жилье, с бременем единоличной ответственности за ребенка, и прежде всего – с перспективой бесконечной, изнурительной, малооплачиваемой работы, которая остается жребием средней брошенной женщины вплоть до наших дней.

Не стоит удивляться, что в тех странах, где незамужним девушкам разрешалось работать вне дома, женщины использовали эту возможность, чтобы обеспечить себе безопасность в браке и не разделить судьбу Элинор. Так, в нотариальном брачном контракте из французской провинции, современном Элинор и ее злоключениям, отразилась гордость невесты плодами ее трудовой жизни – весьма значительными, учитывая скудное жалованье служанки: «Жанна Валанс, дочь сельского батрака, вносит в качестве своего приданого сумму в тридцать фунтов, заработанную за годы, проведенные в услужении в городе Бриуде, а также новое шерстяное платье и шерстяную рубаху в крестьянском стиле, соломенный матрас, белое шерстяное одеяло и сосновый сундук с замком и ключом»[238]. А ведь жизнь в услужении была для девушки вовсе не пуховой постелью – и даже не соломенным матрасом! Это охотно подтвердили бы служанки Сэмюэля Пипса. Помимо грязного языка и шаловливых ручонок – свойств, им самим любовно зафиксированных в знаменитом «Дневнике» – этот хозяин обладал крутым нравом и без стеснения его проявлял. Например, заметив, что служанка Джейн «положила некоторые вещи не туда, где им следует быть», наш «спаситель флота» «схватил метлу и колотил ее, пока она не принялась орать во все горло, чем заставила меня остановиться». В другом случае, когда брат Пипса не пришел вовремя мыться из-за горничной, которая его отвлекла, Пипс заставил свою жену бить ее, пока на крики не сбежались соседи – «а затем запер в ее каморке, где она и пролежала всю ночь»[239].

Судя по его собственным признаниям, Пипс был суровым и требовательным хозяином. В «Дневнике» отражено, как безжалостно он цеплялся к «неопрятности и грязи», которые допустила в доме его жена, какие устраивал скандалы, заметив какой-нибудь огрех. Вот он кричит на жену, когда она обжигает руку, готовя индейку, или покупает гуся, слишком крупного для печи, или в воскресенье, когда у Пипсов гости, подает на стол плохо прожаренное мясо. Еще один скандал произошел, когда соус оказался слишком сладким для бараньей ноги. Пипс откровенно признается: чтобы покричать на жену, он «пользуется любым поводом». Но откуда несчастной Элизабет было выучиться ведению домашнего хозяйства? Она рано лишилась матери и короткое детство провела в странствиях с отцом по Франции. Выйдя замуж в пятнадцать лет, она обнаружила, что денег на хозяйство постоянно не хватает, хотя на собственные удовольствия Пипс тратит не считая; на ужин они со служанкой съедали на двоих ломоть солонины и выпивали стакан эля, в то время как Пипс со своими дружками наслаждался ужином из восьми блюд и обжирался до рвоты. Когда Элизабет пожаловалась, что ей скучно сидеть в четырех стенах, пока муж наслаждается всеми удовольствиями великосветского Лондона, Пипс позаботился найти ей занятие: «Стал пачкать в доме и вытворять всякое, чтобы ей было чем заняться». А потом страшно разозлился, обнаружив, что Элизабет недовольна таким решением проблемы!

Все еще задыхаясь под гнетом иудеохристианского убеждения, что женщин следует запирать дома и тщательно контролировать их доступ в большой мир, западные общества разработали множество разных видов домашней работы для женщин. Вдали от больших городов женщины чувствовали себя свободнее, спектр их активности был шире; на работу – пусть саму по себе и не слишком веселую – они могли собираться вместе, звать приятельниц, приводить с собой детей. Например, на полинезийских островах вокруг Гавайев в задачи женщин входило строить плотины, которые удерживают рыбу внутри коралловых рифов и, таким образом, обеспечивают племя постоянным источником пищи. По описанию одного наблюдателя, эта работа вполне соответствовала знаменитому изречению Дэвида Лоуренса: «Нет смысла в работе, если она не захватывает тебя, как увлекательная игра»:

Еще до восхода солнца женщины на своих каноэ пробиваются сквозь сильный прилив. Проплыв сквозь узкую горловину залива, они вытаскивают каноэ на берег, кладут детей на мягкий песок в тени пальм и, войдя в спокойные воды тихой лагуны, принимаются за работу. Они отрезают куски кораллов и громоздят их в узком проливе, стараясь не поцарапаться – ведь некоторые кораллы ядовиты. Чтобы охладиться, они плавают и ныряют, вознаграждают себя рыбой и кокосовыми орехами[240].

Полинезийские женщины – не единственные, в чьих родных краях климат благоприятствовал жизни на открытом воздухе и сам по себе предоставлял большую свободу, чем у многих женщин на Западе. В Австралии в жаркие летние дни аборигенки целые дни проводили в воде, ловя рыбу и разыскивая съедобные корни водорослей, но еще отдыхая и играя. Схожим образом и в Бирме, хоть там женщинам и приходилось тяжело работать на рисовых полях, с мужьями или без мужей, – все же это не мешало им наслаждаться теплым и плодородным климатом своей родины, проводить время с другими женщинами, чувствовать, что их работа важна и ценна, видеть ее конечный продукт и распределять плоды своего труда, как они считали нужным.

Однако в умах женщин и мужчин не возникало и тени сомнения в том, что «настоящая» работа женщины – ее муж и семья. С древнейших времен домашняя работа требовала множества разнообразных навыков, а также «эластичного» рабочего дня: этот труд никогда не заканчивался, как мы видим в этом древнем портрете хорошей еврейской жены:

Добывает шерсть и лен и с охотою работает своими руками. Она, как купеческие корабли, издалека добывает хлеб свой. Она встает еще ночью и раздает пищу в доме своем и урочное служанкам своим. Задумает она о поле, и приобретает его; от плодов рук своих насаждает виноградник. Препоясывает силою чресла свои и укрепляет мышцы свои. Она чувствует, что занятие ее хорошо, и – светильник ее не гаснет и ночью. Протягивает руки свои к прялке, и персты ее берутся за веретено. Длань свою она открывает бедному, и руку свою подает нуждающемуся. Не боится стужи для семьи своей, потому что вся семья ее одета в двойные одежды. Она делает себе ковры; виссон и пурпур – одежда ее. Муж ее известен у ворот, когда сидит со старейшинами земли. Она делает покрывала и продает, и поясы доставляет купцам Финикийским. Крепость и красота – одежда ее, и весело смотрит она на будущее. Уста свои открывает с мудростью, и кроткое наставление на языке ее. Она наблюдает за хозяйством в доме своем и не ест хлеба праздности[241].

Прядение, шитье, сельское хозяйство, небольшой бизнес на стороне, ведение дома, поддержка мужа в его важном деле – «сидеть со старейшинами», решительный отказ от «хлеба праздности» и долгого сна – эта хананейская домохозяйка как две капли воды похожа на свою английскую «коллегу» три тысячи лет спустя, у которой сэр Энтони Фицджеральд в своей «Науке домашнего хозяйства» без малейшей иронии насчитал 1555 «обязанностей жены»:

Прежде всего держи дом в добром порядке, дои коров, пои телят, процеживай молоко… готовь зерно для мельницы и солод для пива… когда можешь, сбивай масло и сыр, утром и вечером задавай корму свиньям… следи за курами, гусями и утками… и когда они приносят потомство, береги его от ворон и других хищников[242].

И это только первый круг задач! Есть ведь еще сезонные обязанности: «Март – для жены время заняться садом… Март – время сеять лен и коноплю», которые дальше придется «полоть, дергать, вымачивать, промывать, высушивать, выбивать, трепать, мять, сучить, мотать, свивать и ткать». Из того, что получилось, хозяйка дома будет «шить простыни, скатерти, полотенца, рубашки, блузы и тому подобное»; а если у мужа есть овцы, все то же самое ей придется проделывать с шерстью. И на этом ее обязанности не закончены: вечный патриархальный страх перед праздностью женщин автор выражает суровым заключением: «А между тем делай и другие дела». Жена, продолжает он, отвечает за то, чтобы

…просеять всякое зерно, промыть и высушить солод, заготовить сена, сжать урожай, при необходимости помогать мужу наполнять навозную телегу, пахать, собирать сено в стога и все такое прочее. Также ездить на рынок и продавать там масло, сыр, молоко, яйца, цыплят, каплунов, кур, свиней, гусей и всякое зерно. А также покупать все необходимое, относящееся к домашнему хозяйству, правильно вести бухгалтерию и отчитываться мужу в том, сколько потратила и сколько приобрела.

Чтобы выполнить все эти задачи, жене точно не придется спать по ночам! Если говорить реалистически, на каждую суперженщину эпохи Тюдоров наверняка приходилось немало более немощных сосудов, которых одно перечисление этих задач повергало в шок и трепет – не говоря уж об их более сообразительных сестрах, которые просто не желали тратить жизнь на возню с навозом. Идеальная жена сэра Энтони определенно происходит из тех же краев, что жены холостяков и дети старых дев – и в жизни такие женщины встречались ненамного чаще.

Однако таков был стандарт – даже если большинство женщин ему не соответствовали, – и к этому стандарту девочек начинали готовить с малых лет. «Хорошо образованная девочка» еще до пятнадцати лет должна была выучиться прясть, ткать, шить всевозможную одежду; и, хоть эти руководства самым решительным образом запрещали учить девочек читать, однако часто прибавляли, что следует знать «четыре правила арифметики», чтобы уметь считать деньги мужа. Один итальянский отец эпохи Возрождения, повторив старую мысль, что учить девочку читать – пустая трата времени, если только ее не готовят в монахини, дальше приводит такой длинный список занятий, что его дочь в любом случае не успела бы взять в руки книгу: «Учи ее выполнять всякую домашнюю работу: печь хлеб, ощипывать каплунов, просеивать муку, готовить, стирать, стелить постель, прясть, ткать, вышивать, резать шерсть и лен, вязать чулки и так далее, чтобы, когда выдашь ее замуж, в доме у мужа она не выглядела дурочкой, вышедшей из леса»[243]. Это «и так далее» у Паоло де Чертальдо неприятно перекликается с «другими делами» сэра Энтони Фицджеральда: очевидно, работа женщин не имела ни конца ни края, а поскольку вплоть до XIX века по всей Европе девочек было разрешено выдавать замуж с двенадцати лет, надо признать, что у них было очень занятое детство.

Несомненно, чтобы подготовиться к семейной жизни, женщине требовалось учиться много лет. Ведь в доиндустриальную эпоху всякая жена и мать владела множеством разнообразных навыков, впоследствии превратившихся в отдельные профессии (и сделавшихся таинством мужчин).

Приготовление еды и питья

Домохозяйка должна была уметь зарезать поросенка, освежевать, разделать и засолить. В семье был хлеб, только если она знала все стадии процесса, от посева до жатвы, сбора зерна, просеивания, помола, хранения и выпечки, и все это умела делать как следует. Также именно женщины в любой стране изготовляли спиртные напитки, от эля и сидра в северном мире до ценного пива из пальмовых листьев в племени киссама в Анголе.

Изготовление домашней утвари

До появления магазинов, когда рынки и лавки зачастую были слишком немногочисленны или покупки слишком дороги, женщины должны были уметь сами изготовлять почти все, что может понадобиться в доме: горшки, занавески, матрасы, гамаки, ковры, свечи, ящики и ларцы для хранения разных вещей. Разумеется, они же шили одежду – всю, от младенческих пеленок до шубы для главы семьи; впоследствии это ремесло стало называться «портняжным» и перешло в ведение мужчин, хотя задачи зашивания дыр, штопки или вязания чулок мужчин по-прежнему не привлекали.

Лечение, уход за больными, помощь в родах

Когда стар и млад жили вместе, а женщины так часто ходили беременными, кормящими или оправлялись после выкидышей и неудачных родов, легко догадаться, что в доме почти постоянно кто-то болел. И, хотя профессиональная медицина возникла еще в незапамятные времена, звать настоящего врача часто было слишком дорого – или же в трудную минуту его не оказывалось рядом. Так что женщинам поневоле приходилось осваивать практическую медицину: для их родных, да и для них самих это был вопрос жизни и смерти.

Каким образом эти задачи становились для женщин частью их повседневной жизни, видно из истории Энн Хатчинсон. Известная в истории как радикальная религиозная проповедница, бросившая вызов авторитету ранних американских пасторов, Энн начала свое служение в Бостоне XVII века, тронутая жалобами множества женщин, которым домашние дела мешали по воскресеньям бывать на службе. Она выслушивала проповедь и затем «несла голос Божий» в дома, где жены колонистов уже хорошо ее знали благодаря ее искусству сиделки и повивальной бабки. В колонии имелась и официальная повитуха, яркий образчик «работающей женщины»: прибыла она с конвоем 1630 года, и во время плавания ее помощь не раз требовалась на всех восьми кораблях. Например, когда начала рожать женщина на «Арбелле», то корабль выпалил из пушки, подавая сигнал «Джуэлу», плывшему впереди с повитухой на борту, спустить паруса и подождать. Наконец «Арбелла» нагнала «Джуэл», и бесстрашная повитуха, подобрав юбки, спустилась с борта судна, преодолела на шлюпке по бурной Атлантике расстояние от одного корабля до другого и поднялась на борт, чтобы принять роды. Искусство этой женщины, по-видимому, не уступало ее мужеству: и мать, и ребенок выжили. Однако в колонии, где незамужних женщин старше восемнадцати попросту не было и, по словам одного наблюдателя, «редко можно было увидеть замужнюю женщину без ребенка на коленях и другого во чреве», разумеется, одной-единственной повитухой было не обойтись.

История Энн, женщины выдающихся духовных дарований, но при этом глубоко практичной и эффективной, иллюстрирует так же тот неопределенный статус, что характеризовал домашнюю работу женщин при самом зарождении понятия «домашнего очага». Многие культуры – как, например, Индия – поручали женщинам хранение религиозных обычаев и практик; еврейская мать принимала почитание в шаббат, который готовила с тщательным соблюдением всех религиозных установлений; а в Англии в день сбора урожая любая, самая скромная жена и хозяйка становилась «Королевой праздника». Однако большую часть времени эти женщины посвящали утомительному, неблагодарному и очень низко ценимому труду. Например, стирка становилась почти непосильным бременем просто из-за количества одежды, которую носили в те времена мужчины, женщины и дети: рубахи, шапки, шейные платки, «пояса» (какие и поныне можно видеть у британских адвокатов) у мужчин, воротнички, лифы, нижние юбки, верхние юбки, блузы, косынки, передники у женщин; и, помимо всего этого – горы постельного белья, скатертей и полотенец. Работа эта была определенно не для слабых духом: грязное белье, приехавшее в Америку вместе с новыми колонистами, женщины немедленно отстирывали в море, пока мужчины стояли вокруг с заряженными мушкетами – неизвестно, опасаясь ли нападения индейцев или чего-нибудь такого, что из этого месяцами нестираного белья могло выползти.

Так или иначе, домохозяйка не могла себе позволить излишней брезгливости: ведь забота о чистоте и санитарном состоянии всего дома лежала на ней. У этой работы была и приятная сторона: по всему миру именно женщины прославились как изобретательницы ароматного мыла и разных чистящих средств, а первые американки, среди прочих своих достижений, изобрели своего рода зубную щетку из корня алтея: в качестве «зубного порошка» они использовали измельченный фиалковый корень, смешанный с мелом и бергамотовым или лавандовым маслом. Однако в целом на первом месте были не удовольствия, а неприятности. Все мы слышали о средневековом обычае устилать полы камышом, смешанным с душистым розмарином и сладким майораном. Но часто мы забываем о том, что скрывалось под этим благоуханным ковром – а это было, говоря словами Эразма Роттердамского, «древнее кладбище жира, грязи, черепков, костей, плевков, собачьих и кошачьих экскрементов и всевозможной нечистоты»[244].

Еще хуже этого была бесконечная задача по удалению из дома телесных выделений членов семьи – того, что, по самой своей природе, не прекращается и не знает отдыха. Возможно, вывозили и закапывали отходы мужчины (в Индии они назывались «неприкасаемыми»); однако в каждом доме, от хижины до дворца, именно женщины опустошали ночные горшки, мыли и чистили сортиры. Разумеется, женщинам приходилось иметь дело и с результатами работы собственного организма: стирка и кипячение менструальных подгузников или «тряпок» дожили до XX века – а в большом хозяйстве, полном женщин, большинство из которых не доживали и до сорока, это был нескончаемый и неизбежный труд.

Все вышеописанное квалифицировалось как «женская работа»: в эту категорию входили все задачи, выполняемые женами для мужей, как физические, так и сексуальные – и порой лишь разжигающие их аппетит. К «женской работе» в ее высшем воплощении относилось то, что начинали делать женщины, только выйдя замуж: ведь мужьям, даже самым бедным и безвластным, необходимо было кого-то иметь в подчинении, как показывает это описание быта нищей крестьянской общины в бедной и примитивной Оверни (Франция):

[Жены] ложатся в постель позже мужчин и раньше их встают. Если выпал снег, на них ложится обязанность расчистить дорогу к колодцу. Глубоко, иной раз по пояс проваливаясь в снег, одна женщина ходит взад и вперед, пока не протопчет тропинку для остальных. Мужчина, случись ему самому пойти за водой, счел бы себя обесчещенным: он стал бы посмешищем всей деревни. Эти горные крестьяне отличаются глубочайшим презрением к женщинам и деспотической надменностью всех диких, полуварварских племен. Они смотрят на женщин как на рабынь, рожденных выполнять такую работу, которую сами они считают низменной и недостойной человека[245].

Эта «женская работа» обслуживала потребности всей группы: вода требовалась женщинам для себя самих и для детей, не говоря уж о том, чтобы и мужчины могли помыться. Но эта работа считалась унизительной – и, в сущности, такой и была. От Ханаана до Абвиля, от Японии до Перу классическая «женская работа» – мытье ног другому человеку – легко превращалась в ритуал: характерно, что именно эту услугу Мария Магдалина оказывает Христу, а затем, в акте самоуничижения, сам Христос – своим ученикам. Французская «Книга рыцаря из Тур-Ландри» (1371), популярная в Европе в течение нескольких веков, настаивает: омовение ног мужу – символ «преклонения перед его личностью». С другой стороны земного шара то же самое читаем мы в японских руководствах по домашнему хозяйству: когда муж и господин возвращается домой, жена должна приветствовать его, омыв ему ноги. Знатная дама могла делегировать эту работу горничной – но, если по-настоящему хотела быть уверенной в своем господине, делала это сама.

С ног – до головы: от верной жены ждали также, что она будет массировать, мыть и причесывать мужу голову. В ходе одной из таких процедур Элизабет Пипс вычесала шестнадцать вшей – живое доказательство, что под модной шляпой у ее мужа Сэмюэля кипели не только многомудрые замыслы. Также входили в условия контракта бритье, мытье, массаж и мастурбация (на современном языке «эротический массаж», то, что в наше время предлагают суррогатные жены). Впрочем, это сущие мелочи в сравнении с тем, какую услугу оказывали родственникам-мужчинам женщины из индийского штата Мисор:

Женщины, как правило, помогали своим мужьям, сыновьям, иным родичам мужского пола, а также возлюбленным облегчаться, очищая их половые органы в то самое время, как мужчины отвечали на зов природы. Мужчине достаточно было сказать: ««Meyn choo hoon jow» («Я сейчас протеку») – и какая-нибудь из женщин в доме была обязана поспешить ему на помощь[246].

К счастью, не все задачи жены носили настолько личный и интимный характер. Для многих замужество даже в определенной степени означало свободу – а именно, позволение вести торговлю с внешним миром. Женщина, обнаружившая, что куры снесли за неделю слишком много яиц, будет только хорошей женой и хозяйкой, если отправится на базар и продаст их другой женщине – той, у которой курятник пострадал от вороны, лисы или случайного вора. Некоторые женщины, по личной склонности или в силу обстоятельств, делали торговлю своей профессией: по всему миру так хорошо заметен «профсоюз» женщин-продавщиц и покупательниц, что поистине нелепо выглядит еще один миф ХХ века: якобы только в нынешние времена появилось какое-то значимое количество женщин, работающих вне дома.

Там, где большая часть торговли находилась в руках у женщин, положение их было более выгодно. В некоторых местах, как в Никарагуа, женщины не просто вели торговлю, но полностью ее контролировали… В Тибете торговлю регулировал женский совет… Торговля мехами в Северной Америке вплоть до XIX века находилась полностью в руках женщин… В Меланезии, в Новой Британии и Новом Ганновере… в Ассаме и Манипуре… на Малайском полуострове… на островах Рюкю… в Бирме женщины держали в руках большую часть розничной торговли и значительную часть торговли вообще даже в 1960-х[247].

Первое место среди регионов, где женщина-торговка была на коне, занимала Африка: «В Африке, в Конго и Камеруне, за рынки и базары отвечали женщины. Базарами у нигерийских ибо управлял женский совет, возглавляемый “королевой”». Эта словесная окаменелость из времен местного матриархата указывает также на то, как важны были базары для общения и объединения. Здесь женщины могли встречаться, обмениваться сплетнями и новостями, возобновлять старые контакты; новости распространялись от базара к базару за сотни миль, и никто не сомневался в достоверности того, что «бабы на базаре рассказали».

В не столь гостеприимном западном климате многие женщины посвящали себя надомной работе, порой достигая высокого мастерства в самых разнообразных ремеслах: такова была, например, любвеобильная перчаточница или шпорница «Кэт», воспетая поэтом Франсуа Вийоном в XV столетии. Подобная работа была доступна не всем, и обычно женщины получали к ней доступ через родственников-мужчин, как ясно показывает список XVI века, перечисляющий нескольких немецких женщин вместе с дозволенными им профессиями:

Госпожа Несе Лантменнин, кузнец; Катерина, вдова Андреаса Кремера, садовница; Катерина Рейбестокин, ювелир; Агнес Броуматтин, вдова Ханса Хиртингхайма, возчик; Катерина, вдова Хелле Хензела, лабазница; Эльза фон Ортемберг, дочь Оберлина Рулина, портниха; Катерина, вдова Генриха Хузенбольца, бондарь[248].

Подобные лицензии, однако, часто не стоили и пергамента, на котором были написаны: в лучшем случае они означали неохотное разрешение постоять на пороге таинства, но никогда не допускали к полноценному членству в гильдии[249]. Женщины не могли ни занимать в гильдии какие-либо должности, ни иметь голос в решениях гильдии, регулирующих их торговлю. Учитывая, что работающие женщины редко гоняются за титулами и почестями, первая из этих дискриминационных мер вряд ли их волновала – а вот вторая была весьма чувствительна, как показывает долгая история женских прошений и протестов. Страдали работающие женщины и от других форм дискриминации: тогда, как и сейчас, они нередко слышали, что отбивают хлеб у мужчин, которым работа нужнее. Но, должно быть, еще обиднее было, что за труд им неизменно платили меньше, чем коллегам-мужчинам за точно такую же работу, на том основании, что, мол, женщине не нужно, как мужчине, кормить семью, да к тому же она работает медленнее, меньше производит и меньше ест, так что на ней можно сэкономить.

И все же ничто не могло отвратить женщин от вкладывания своей энергии и ресурсов в полезный труд; огромное множество работающих женщин, проходящих перед нами буквально во всех исторических источниках, снова наглядно демонстрирует ключевую разницу между тем, что общество говорило, и тем, что оно делало. На практике женщины способны были сами себя обеспечивать с незапамятных времен. Отцы города и гильдейские законодатели, стремившиеся ограничить деловую активность «жен, дочерей, вдов и девиц», пытались встать на пути у силы, о которой ничего не знали – важности женского труда для экономики. Этот труд, хоть и всегда считался периферийным, как в жизни отдельных женщин, так и для общества в целом (при всей живучести идеи, что женщина способна лишь «заработать себе на булавки»), был центральным и незаменимым, как в плане продукции, производимой женщинами (хороший пример – прядение), так и в плане труда по ведению хозяйства и «женской работы», освобождавшей мужчин и позволявшей им посвятить все силы продуктивному труду.

Вдовы и другие женщины, освобожденные от бесконечной «второй смены» на дому, часто демонстрировали поразительные успехи в избранных областях, особенно если имели возможность свободно путешествовать по своим надобностям. Множество умных и энергичных деловых женщин, как и множество их сестер-монахинь из более ранних веков, демонстрирует нам еще одну большую женскую группу, которая либо не принимала устоявшееся мнение о женской «неполноценности», либо каким-то неведомым нам образом сочетала веру в свою «второсортность» с явным практическим превосходством над окружающими мужчинами. Например, Элис Честер, выдающаяся английская предпринимательница конца XV века, торговала шерстью, вином, подсолнечным маслом и железом с Фландрией и Испанией, не повинуясь никому, кроме Бога; и, когда она посвятила Ему новый высокий алтарь и хоры в своей любимой церкви, это было вполне в духе других ее разумных инвестиций в будущее. Не все женщины достигали таких успехов, как Элис. Марджери Рассел из Ковентри в английской глубинке поехала в Испанию и там, в городе Сантандере, была ограблена, потеряв добра на восемьсот фунтов – настоящее разорение. Несчастье еще серьезнее постигло Агнес де Эгемон, пивоварку из Шрусбери: вливая воду в кипящий чан, она поскользнулась, свалилась туда сама и умерла от ожогов. Судьбу Агнес зафиксировал королевский коронер в 1296 году. Мрачное примечание: пиво, содержащее в себе частички кожи, плоти и волос Агнес, было продано и принесло Короне прибыль в два с половиной пенса[250].

Оба случая показывают, что выход из четырех стен в большой мир для многих женщин был сопряжен с опасностью. Но они все же выходили – и не только для того, чтобы заняться торговлей или коммерцией. Эти столетия увидели и рождение первых женщин-специалисток. В Европе, в XI веке, отмеченном подъемом интереса к медицине, мы встречаем женщину-врача и гинеколога по имени Тротула. Вместе со своими коллегами, «дамами из Салерно», Тротула основала первый в Средневековье научный и образовательный центр, не находящийся под контролем Церкви. Столь же радикальны были некоторые ее теории: например, она предполагала, что причиной бесплодия может быть не только женский организм, но и мужской. Основной ее труд, «Женские заболевания», остался непревзойденным в течение столетий. Однако, как правило, его авторство приписывали мужчине-врачу – мужу Тротулы или кому-нибудь другому. Женщины, решившие заняться медициной, постоянно сталкивались с трудностями и противодействием. Так, в 1220 году Парижский университет, славившийся одной из лучших в Европе медицинских школ, ввел статуты, запрещающие доступ в школу женщинам и лишающие врачебной практики всех, кроме университетских бакалавров. В 1485 году Карл VIII Французский издал указ, в котором отнимал у женщин право работать хирургами. Обе эти меры указывают, что женщин, занятых медициной или желающих получить медицинское образование, было немало – достаточно, чтобы в глазах мужчин они стали проблемой, требующей законодательного решения.

Однако такие запреты всегда можно было обойти. Женщины могли подавать прошения об индивидуальных лицензиях, могли учиться друг у друга, как «дамы из Салерно», или у цирюльников-кровопускателей, на которых университетские запреты не распространялись, или же переехать в более гостеприимную местность. Умело сочетая эти методы, добавляя к ним добрую порцию женской хватки и хитрости, некоторые женщины даже в самые темные времена успешно доказывали, что медицина – не монополия мужчин. Так, с 1389 по 1497 годы в одном только Франкфурте работали по лицензиям пятнадцать женщин-врачей, в том числе три иудейки, специализировавшиеся в арабской науке офтальмологии. В XV веке немецкие женщины защищали в университетах диссертации по медицине, а в XVI одна швейцарская повитуха-хирург предложила новую технику кесарева сечения, которое в руках хирургов-мужчин не претерпело никаких изменений со времен пресловутого кесаря.

Эта женщина, Мари Колине из Берна, также первой использовала магнит для извлечения из глаза пациента железной стружки: этот новаторский для тех времен метод используется и по сей день. (Впоследствии это изобретение приписали мужу Мари, хотя единственным историческим источником по этой операции стало его собственное описание: он наблюдал за тем, как работала жена.) Также и в Италии, хотя некоторые университеты здесь последовали примеру Франции и запретили доступ в свои стены женщинам, в XIV веке Болонский университет пригласил Доротею Боччи наследовать своему отцу на кафедрах медицины и нравственной философии. Там же, в Болонье, и в то же время произошел знаменитый прорыв: главной преподавательницей математики стала двадцатипятилетняя Мария ди Новелла. То, что традиция женщин-врачей в этом университете не прерывалась, показывает смерть в его стенах в 1526 году первой известной нам женщины-патологоанатома. Неустанно экспериментируя, эта ученая изобрела новаторскую технику выкачивания крови и замены ее подкрашенной жидкостью, что позволяло подробно исследовать кровеносную систему. «Павшая жертвой своих трудов», как писал ее убитый горем жених, она умерла всего в девятнадцать лет[251].

Однако вклад женщин в медицину оставался мерцающим огоньком свечи, уязвимым для любого враждебного ветра. В сущности, единственными занятиями, на которые женщины на заре Нового времени могли претендовать уверенно и безбоязненно, были занятия, недоступные для мужчин, те, что по самой своей сути требовали обладания женским телом, грудью и вагиной. На практике это были в первую очередь профессии актрисы и проститутки: и вряд ли стоит удивляться, что на протяжении истории их так часто путают.

Первая из этих профессий изначально была связана с серьезной женской победой: появление во многих странах женщин-актрис развеяло окостенелую историческую традицию, восходящую еще к рассвету священной драмы у греков, согласно которой женские роли в театре всегда исполняли мужчины. Переход к участию женщин не был безболезненным. Первые женщины, появившиеся на лондонской сцене – труппа странствующих французских актрис – повергли город в шок и вызвали скандал в масштабе всей страны. Вот с каким праведным гневом описывал это событие вождь пуритан Уильям Принн:

В Михайлов день 1629 года какие-то француженки или, вернее, чудовища в женском обличье пытались сыграть в театре Блэкфрайарс французскую пьесу: намерение бессовестное, постыдное, безблагодатное, недостойное женщин, развратное и даже более того – и встреченное всеобщим возмущением[252].

В своем взгляде Принн оказался не одинок. Французским актрисам не удалось завоевать успех у лондонской толпы: они были «освистаны, осмеяны и изгнаны со сцены».

Однако куда серьезнее свиста и пары гнилых яблок повредило женщинам то, что эта новейшая профессия оказалась немедленно и надолго связана с той, которую принято называть «древнейшей» – с проституцией[253]. Независимые женщины, сами зарабатывают и тратят свой заработок, как захотят, замуж выходят, когда и за кого пожелают, выставляют себя напоказ перед любым пьяным зевакой, который сумеет наскрести полпенса за вход – кто же они, если не шлюхи? А если актриса – женщина страстная, своевольная и властная, если в городе поговаривают о ее связи с графом Рочестером, но при этом всем очевидно, что она сама себе хозяйка – от этого звания ей не откреститься. Тот факт, что «любовница» Рочестера, прославленная Элизабет Барри, за время своей сценической карьеры сыграла более сотни главных ролей, не мог отвлечь публику от ее столь же насыщенной и разнообразной сексуальной жизни; и когда на представлении «Королев-соперниц» миссис Барри, захваченная эмоциями, по-настоящему ударила миссис Бутел, свою соперницу на сцене и в жизни, кинжалом в бок – публика увидела в этом не более чем разборку в борделе, пару потаскушек, дерущихся из-за клиента.

Элизабет Барри и других актрис первого поколения можно назвать первопроходцами с не меньшим правом, чем их американских сестер, пару столетий спустя бесстрашно двинувшихся на Запад. Другие женщины-первооткрывательницы мира искусства времен английской Реставрации, соперницы и коллеги Барри, впервые научились зарабатывать себе на жизнь тем, за что раньше женщинам никто не платил и не собирался – интеллектуальной работой. Для миллионов женщин, когда-либо писавших или желавших писать, путеводной звездой сделалась Афра Бен. Отнюдь не «первая писательница западного мира» – в этом Афре предшествовала, например, американская поэтесса Энн Брэдстрит, писавшая в намного более тяжелых колониальных условиях и с восемью детьми, не говоря уже о многих других – но первая профессиональная писательница, продававшая рукописи и жившая своим писательским трудом. За свою творческую карьеру, длившуюся почти двадцать лет, эта яркая и талантливая женщина, в прошлом гувернантка, затем путешественница и шпионка, покорила театр, в котором прежде царили мужчины: только за 1680-е годы она написала десять пьес, а в дополнение к ним несколько длинных сюжетных поэм, пять переводов с французского и пять романов – так что, вообще говоря, может считаться и первой английской романисткой. Разумеется, ее тоже называли шлюхой.

Поскольку слово «шлюха» с такой легкостью использовалось против женщин, вовсе не торгующих своим телом, едва ли оно могло оскорбить настоящих представительниц этой «профессии». Так, одна из любовниц Карла II, Нелл Гвин, герцогиня Портсмутская, когда ее так обозвали, гордо ответила: «Да, таково мое занятие, я и не притворяюсь никем иным»[254]. И, несмотря на вопли моралистов, так же смотрели на дело очень многие товарки Нелл по всему миру. На протяжении истории миллионы женщин оказывали секс-услуги не только «бедным рядовым», но и их командованию; из десяти владельцев борделей в лондонском районе Бэнксайд, в 1505 году привлеченных к церковному суду, четыре оказались женщинами[255]. Это был заработок, и очень недурной: его выгоды в большинстве случаев перевешивали множество унижений и опасностей, связанных с такой работой. Одной из таких выгод, без сомнения, была свобода, недоступная респектабельным замужним женщинам. Разумеется, сами жены считали иначе: обе стороны презирали и жалели друг дружку, видя друг в друге несчастных, униженных и забитых жертв хищников-мужчин.

Задним числом, глядя из эпохи, несущей на себе отпечаток борьбы с последствиями требований равенства и экономического паритета полов, легко составить неверное мнение о женском труде в доиндустриальный период. Этот труд, часто длительный, тяжелый и утомительный, все же далеко не всегда был тяжким навязанным бременем: как нельзя лучше свидетельствуют об этом активные и разнообразные роли женщин, их энергия, компетентность и предприимчивость. Не имея юридических прав, порой даже будучи «в законе мертвы», женщины все же умудрялись обеспечивать себя трудами рук своих, находить применение своим способностям, добиваться высоких степеней мобильности, автономии, равенства и экономической независимости. Мужчины владели землями – но их власть не мешала женщинам играть важную роль в возделывании и окультуривании этих земель; а женщины, в свою очередь, контролировали продукцию, как на микроуровне домохозяйства, так и на макроуровне международной торговли и коммерции. Выходило, что муж и жена, работающие на ферме, оказывались, по сути, партнерами – обстоятельство, которого не замечала мелочная буква закона. Сосредоточенная на своем доме, семье и работе – как святая троица, три в одном – женщина все же могла стать гордой, самодостаточной, сильной и свободной. Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой? Да, пожалуй. И в следующую эпоху, в век машин, эта возможность исчезла, словно и не бывало.

8. Эпоха революций

Всякая революция несет в себе нечто злое.

Эдмунд Берк

…в каждом доме женщины и дети лили пули, изготовляли пыжи, шили портупеи, сушили сухари, плакали и стенали, и в то же время воодушевляли мужей и сыновей идти сражаться за свободу, хоть и не знали, увидят ли их вновь живыми…

Рассказ очевидца о первом этапе Американской революции (Лексингтон, 1774)

Часто случается, что от тяжкой работы

Не только пот, но и кровь стекает

По нашим запястьям и пальцам; однако труд наш требует,

Чтобы наши руки не останавливались ни на мгновение.

Мэри Кольер. Женская работа (1739)

Революции нельзя избегать.

Бенджамин Дизраэли

Муж, дом, семья. Столетия, даже тысячелетия жизнь женщины вращалась вокруг этой святой троицы – вечной, неизменной, всепоглощающей, в привычном и безопасном кругу почти не меняющегося со временем домашнего хозяйства. Некоторым, однако, судьба судила родиться во времена испытаний, когда привычные образцы не просто менялись – рушились в страшных катаклизмах, системы, казавшиеся вечными, испарялись без следа, от их величественных храмов и роскошных дворцов не оставалось даже развалин. В такие времена женщины несли двойное бремя: переживали шокирующую встречу с новым, стараясь в то же время собрать и удержать осколки старого, одной подъятой рукой приветствовали новый рассвет, другой все еще укачивали ребенка или засевали поле. Никакие революционные бури не устраняют потребности в пище, любви, тепле, убежище, свете и жизни – и все это обеспечивают женщины, бойцы домашнего фронта.

Однако, как правило, домашние обязанности не мешали революционной деятельности, когда женщины отдавали умы и сердца борьбе за правое дело. Примечательно, сколь на многое, как на войне, так и в труде оказывались способны женщины и сколь мало останавливали их предрассудки о женской телесной слабости и умственной неполноценности. С самых первых революционных волнений в Америке женщины были на переднем крае, как в практической деятельности, так и в одушевлявшей ее независимой мысли: во время восстания Бэкона 1676 года одна женщина была отправлена им на поиски сторонников мятежа в глубинке и первой привела на службу Бэкону отряд его сторонников, а другая, Сара Грендон, после подавления восстания была лично, по имени, изъята из списков амнистированных, поскольку «всеми силами способствовала и немало послужила прошедшему ужасному мятежу». Еще одна Сара, мистрис Драммонд из Джеймстауна, Виргиния, воплотила в себе боевой дух всех этих женщин, когда в ответ на угрозы губернатора, обещавшего казнь за участие в беспорядках, переломила у него перед носом прутик с такими словами: «Всей мощи Англии я боюсь не больше, чем переломленной соломинки!»[256]. И после поражения мятежа Сара не утратила мужество и решимость, но теперь обратила их на благо семьи: пламенными и настойчивыми прошениями ей удалось вернуть владения Драммондов, конфискованные английской короной. До того как история встанет на сторону американцев, оставалось еще сто лет.

И когда разразилась Великая американская революция, важную роль сыграли в ней отвага и решимость женщин. От всех взрослых колонисток ожидалось, что они будут пламенно призывать мужчин на войну, упрекать трусов и дезертиров: «Нью-Йорк Газетт» за 2 октября 1775 года рассказывала, как деревенские девушки, когда к ним на «вечорку» пришел молодой лоялист-«тори», раздели его до пояса, облили патокой и засыпали травой. Другие апокрифические сообщения повествовали о том, как женщины в кризисные моменты сколачивали военные отряды, надевали униформу и «не уступали мужчинам в доблести». Сами женщины тоже не молчали: Элиза Уилкинсон от имени многих мужественных вдов обратилась ко всем американкам с призывом пожертвовать своими мужьями ради правого дела, добавляя при этом: «Если бы мой муж отказался идти в бой для защиты отечества, думаю, я презирала бы его всей душой»[257].

Несмотря на очевидную пропагандистскую силу этих призывов, убеждали они не всех и каждую. Сара Ходкинс, двадцати пяти лет, была матерью двоих детей, и младший едва появился на свет, когда муж ее в 1775 году записался в ополчение, осадившее Бостон. Она так и не смирилась с его отсутствием и писала ему так: «Почти каждый день я жду тебя, но не позволяю себе обманываться надеждой, ибо на что ни попытаюсь опереться… встречаю лишь беды и разочарования». Саркастически посылала привет его полковому командиру – «надеюсь, ему не лучше моего спится в холодной одинокой постели» – и упрекала за то, что муж оставил жену и детей: «Нашему крохе уже шесть месяцев, а отца у него, почитай, не было и нет»[258]. Но в первую очередь Сара давила на мужа, как только могла, чтобы он не вздумал завербоваться в ополчение на следующие три года – по причинам, ясно изложенным в «Коннектикут Курант» от 8 сентября 1777 года:

Как же получается, что во многих городах бедные жены наших солдат ходят от двери к двери, умоляя помочь им самым необходимым для жизни… а их гонят прочь, хотя все наши общины торжественно обещались поддерживать семьи тех, кто сражается за отчизну?

Один верный слуга отчизны однажды не выдержал. Сержант Сэмюэль Гловер, ветеран боевых действий при Брендивайне, Джермантауне и Стони-Пойнте, не получавший жалованья в течение пятнадцати месяцев, возглавил бунт «своих братьев-солдат». Он был расстрелян. Его вдова обратилась за денежной помощью к Американской Ассамблее, спрашивая: «Каковы, по-вашему, должны быть чувства человека… которому бедность смотрит в лицо, и несправедливость угнетает его и его семью?»[259].

Такие жены понимали: потеряв мужа, они теряют не только партнера, друга, возлюбленного, но и опору своего существования. Правда, для молодых оставалась надежда выйти замуж во второй раз, благо колониальные вдовцы привыкли с этим не тянуть: не успевала остыть постель после дорогой усопшей, как они укладывали туда новую женушку. Но матери, сыновья которой достигли призывного возраста, заменить любимого сына никто не мог – и на этой почве порой разворачивались острые конфликты. Так, в знаменитом семействе Ливингстонов, когда тетушка заметила: «Позор, когда джентльмены не посылают своих сыновей в армию», а затем сказала племяннику в присутствии его матери, что ему стоит вступить в ополчение, «не спрашивая разрешения у родителей» – тут, как писал очевидец, проявив истинный талант к преуменьшениям, «между дамами возникло некоторое взаимное недовольство». Чего боялась миссис Ливингстон – слишком очевидно хотя бы из этого рассказа армейского капеллана, передающего последние слова «юноши, умершего от ран» после битвы 13 сентября 1776 года:

Пошлете ли вы весточку моей матери? О, если бы она была здесь, если бы ходила за мной, я бы поправился. Матушка! Как же я хочу ее увидеть! Она не хотела, чтобы я вступал в ополчение. Теперь я очень жалею об этом; скажите ей, что я сожалею![260]

Однако не стоит недооценивать силу преданности американских женщин «правому делу», во многих отношениях зависевшему от их активной поддержки. Так, ключевую роль на первом этапе сопротивления сыграло их согласие с бойкотом 1769 года, отвергшим весь английский чай, шелка, сукна и предметы роскоши: собственно говоря, это и было сопротивление. За бойкотом естественно последовала нехватка товаров, прежде получаемых из Англии – и кто боролся с ней, если не женщины? Так, в 1769 году в одном лишь Миддлтауне, штат Массачусетс, женщины спряли 20 522 ярда шерсти, но Ланкастер в Пенсильвании их переплюнул – произвел за тот же период 35 тысяч ярдов. Американские мужчины прекрасно сознавали силу «женской артиллерии». В одну из следующих волн бойкота, когда «добрые жены» из Эдентона в Северной Каролине предприняли «первую известную нам политическую акцию американских женщин в колониях», подписав формальную резолюцию об исполнении решения Конгресса, эта их инициатива публиковалась и восхвалялась повсюду[261].

Но женская деятельность на благо революции велась не только за веретеном или за чашкой чая. Когда начались боевые действия, примеры женского героизма можно было встретить на обеих сторонах. На британской стороне бессмертную славу завоевала леди Харриет Экленд, жена командира гренадеров, участвовавших в наступлении генерала Бергойна летом 1777 года, когда муж ее был ранен и взят в плен. Ночью, под огнем вражеских стрелков, на маленьком суденышке с небольшой командой спустилась она вниз по Гудзону, пробралась сквозь вражеские укрепления, на рассвете ворвалась в саму американскую цитадель и освободила своего мужа. Еще поразительнее, учитывая его тяжелые ранения (Джона Дайка Экленда ранили в живот и прострелили обе ноги), что Харриет сумела не только сохранить мужу жизнь на опасном обратном пути, но и выходить так умело, что от ран не осталось ни следа.

Не меньшую решительность проявила баронесса Райдизел, жена еще одного британского командира. Прибыв в Америку с тремя маленькими дочерями, которым не исполнилось еще и пяти лет, баронесса, однако, сопровождала мужа в походах, несмотря на все трудности и опасности: однажды она спасла дочерям жизнь под огнем, закрыв их собственным телом, в другой раз вместе с ними и другими британскими выжившими пряталась в залитом экскрементами подполе, без еды, в течение шести дней, пока не подоспела помощь. Участвовали женщины и в самих сражениях. Республиканская героиня Мэри Людвиг Хейз заслужила прозвище «водоноска Молли» за мужество, с каким в разгар битвы носила воду канонирам. Когда был убит ее муж, цирюльник и хирург, ставший артиллерийским сержантом, Мэри заняла его место у орудия – и ее хладнокровие вошло в легенду. Ядро пролетело у нее между ног, оторвав кусок нижней юбки, а она только взглянула вниз и «заметила без малейшего волнения: повезло, мол, что оно не прошло повыше – тогда могло бы оторвать кое-что другое; и с тем продолжила свое занятие»[262].

Активное участие в Американской войне женщин на всех уровнях и на обеих сторонах любопытно контрастирует с той ролью, которую играли их прабабушки в Английской гражданской войне предшествующего столетия. С какой стороны ни посмотри, ясно, что более свободная жизнь в Новом Свете, слом многих привычных систем и иерархий, неизбежная солидарность колониального бытия – все это создало условия, при которых вклад женщин, как индивидуальный, так и общий, имел намного больше шансов проявиться и получить высокую оценку. Все было иначе в сложном и болезненном английском конфликте: там воевал друг с другом один народ, решение быть «за короля» или «за парламент» определялось сетью глубоких и часто противоречащих друг другу лояльностей; и слишком часто линия фронта разделяла родителей с детьми и лучших друзей делала врагами.

В таких обстоятельствах было мало надежды на возникновение женского сообщества со своими интересами. Единственный исключительный пример совместного женского действия обернулся так печально, что едва ли мог послужить примером для остальных. Это произошло, когда «мужчины более не выдвигали прошений», и тогда «за дело взялись женщины»: речь шла об аресте в 1649 году четверых парламентских радикалов. Три дня подряд толпа из нескольких сот женщин требовала от парламента их освобождения; снова и снова их разгоняли вооруженные солдаты с заряженными пистолями, а от самой Матери Парламента [имеется в виду Англия, родина парламентаризма. – Прим. пер.] они услышали такую презрительную отповедь:

Дело, о котором они просят, находится выше их понимания. Палата уже дала ответ их мужьям [т. е. Парламент обязан отвечать только перед мужчинами], а им советует идти домой, заниматься своими домашними делами и не вмешиваться в то, что их не касается[263].

Напрасно женщины, как писали позже они сами, «уверенные, что сотворены по образу Божьему, и что Христос дорог нам не менее, чем мужчинам… изумлялись и скорбели о том, что в ваших глазах мы настолько презренны». Но в эпоху революций, в которую уже входил мир, это стало лишь одним из множества разочарований, напоминающих женщинам о горькой истине: каждая революция обещает равенство и благоденствие для всех, но на практике вечно оказывается, что одни по праву рождения немного равнее других.

Но пусть коллективная инициатива женщин была безжалостно раздавлена – на личном уровне, особенно для преследуемых роялистов, они оказались незаменимы. «Никогда женщины не были так полезны, как сейчас», – писал один преследуемый абсентеист сэру Ральфу Верни[264]. Ради своих лордов аристократки превратились в «воительниц», готовых сражаться за их интересы и защищать их собственность. Из множества впечатляющих примеров, быть может, самый героический – леди Мэри Бэнкс, в 1643 году оборонявшая от сил Парламента замок Корф. Сама, вместе с дочерями, служанками и всего пятью мужчинами она защищала внутренний двор: все они таскали и швыряли в нападающих тяжелые камни, лили им на головы кипяток и сыпали горящие угли с таким успехом, что осаждающие «с криками разбежались»[265]. Подобный героизм, разумеется, не был монополией высших классов, хотя у аристократок было больше шансов войти в историю под своим именем. Но в Гражданской войне участвовало и множество невоспетых «воительниц»: более всего отличились они при осаде Лайма, небольшого порта в графстве Дорсет. Днем женщины помогали сражающимся мужчинам – подносили им камни и другие метательные снаряды; а ночами несли стражу на башнях, чтобы мужчины могли немного поспать перед следующим штурмом. Их подвиги воспел местный поэт, явно понимавший, что «эта новейшая буря» снесла не только династию Стюартов:

…И ныне

Немощные сосуды стали сильнейшими…

Увы! Кто ныне бережет Лайм? Бедное женское стадо,

Что бодрствует всю ночь, весь день трудится в битве

И по малейшему шуму узнает

Наших врагов, когда они карабкаются вверх по стенам?[266]

Сражаясь наравне с мужчинами, женщины получили право, как мужчины, страдать. И многие пострадали за девять лет этой страшнейшей из войн; хоть и не все переносили свои беды с таким мужеством, как та дева, искалеченная пушечным ядром при обороне Лайма, что на все выражения сочувствия и ужаса перед ее будущей жизнью калеки твердо отвечала: «Поистине, всем сердцем я радуюсь, что отдала руку во имя Иисуса Христа, ибо ради Него желала бы отдать не только вторую руку, но и самую свою жизнь»[267]. Но вот чего у англичанок XVII века никогда не бывало: возможности влиять на ход событий, принесших им это горькое равенство в страданиях. Во всем обществе, сверху донизу, женщины не имели права голоса в собрании – будь то Звездная палата или собрание прихода. Исключенные из политики, осужденные, при всей своей энергии и способностях, на чисто реактивные роли и тактику, женщины в Английской гражданской войне, без счета терявшие мужей, сыновей, друзей и дома, слишком часто выглядели скорее жертвами революционного пыла других, чем победительницами в собственной борьбе.

От казни одного короля до казни другого протекло еще полтора столетия, состоялось еще одно громкое нападение на божественное право королей, прежде чем женщинам позволили участвовать в кровавых революционных событиях хотя бы на правах младших партнеров.

События во Франции, от первых конвульсий 1780-х до страшной вакханалии террора, подтвердили правоту плоско-саркастического замечания Эдварда Бульвер-Литтона: революции, мол, варятся не на розовой водичке[268]. Женщины Французской революции были очень далеки от привычных представлений о «хрупкой женственности»: все ароматы Аравии не смогли бы смягчить их руки, по локоть омоченные в крови. Во Франции, впервые в истории, женщина сделалась революционной силой – и это стало не последним в череде бесчисленных потрясений этой сотрясаемой судорогами эпохи в измученной Европе.

На роль женщин во Французской революции отчасти повлиял пример успешной борьбы за свободу американцев в Новом Свете. В основе, однако, лежало другое: условия жизни народа Франции при Старом режиме были таковы, что многие различия между мужчиной и женщиной стерлись задолго до того, как французы задумались о различиях между аристократом и санкюлотом: какая демократия убедительнее и весомее демократии голода? Не менее мужчин разъяренные нищетой, бескормицей и безнадегой, женщины Парижа стали важным элементом той силы, что запустила «великий двигатель Революции», а затем обеспечила ее кораблю бесперебойное плавание по кипящему океану крови.

С самого начала битвы женщины были здесь: карающие ангелы, гневные богини, яростные фурии – в зависимости от точки зрения наблюдателя. Женщина, одетая амазонкой, возглавила штурм Бастилии. Пусть это была победа над тенью – старая крепость, словно символизируя банкротство воплощенного в ней режима, оказалась пустой; но совсем не пустым делом стал «День торговок». Беспорядки, начавшиеся с того, что разъяренные женщины прочесывали парижские рынки в поисках хлеба, быстро переросли во всеобщее недовольство отсутствием короля в столице во время кризиса. Так 5 октября 1789 года начался поход на Версаль, исход которого определил судьбу Людовика XVI, Марии-Антуанетты, дофина и всей обреченной династии.

Не все восемь тысяч (или около того) женщин, принявших участие в походе, были бестрепетными революционерками, рискнувшими всем ради «правого дела». Сиделка по имени Жанна Марен рассказывала после: толпа примерно из сорока женщин увлекла ее за собой, сунув в руки палку и угрожая отколотить этой палкой ее саму, если она откажется. Все ее протесты и попытки уклониться (она еще не завтракала, у нее нет денег – ни единого су!) были заглушены криками: «Вперед! Вперед! Ты больше ни в чем не будешь нуждаться!»[269]. В этой импровизированной армии амазонок даже не все были женщинами: имелось в ее рядах неизвестное количество мужчин в женском платье, а также мужчины в мужском платье, которых женщины принудили стать своими вождями и ораторами. Были в этой женской дивизии и различия, очевидные самим женщинам: рядом с пуассардками – торговками рыбой, продавщицами других товаров и, наконец, теми, кто торговал самым презренным из товаров, собственным телом, шагали чистенькие благовоспитанные буржуазки, которые, однако негодовали еще громче своих сестер по рынку – и оказались не менее их готовы к насилию.

Ярость женской толпы, вырвавшаяся на волю, была поистине ужасающей. Женщины ворвались в Версаль – по дороге они останавливались лишь для того, чтобы разграбить лавки и таверны, – и сперва разгромили Национальную Ассамблею, депутаты которой, даже знаменитый граф де Мирабо, перед их нападением оказались бессильны. Делегация к королю, срочно организованная, чтобы умиротворить разъяренных предводительниц бунта, потерпела неудачу: выбранная для обращения к государю цветочница из Пале-Рояля сумела вымолвить лишь: «Сир, мы хотим хлеба!» – и потеряла сознание. Товарки ее хотели тут же вздернуть ее на ограде дворца; их с трудом удержали. К вечеру полил дождь – и, казалось, должен был затушить ярость бунтовщиц. Но так только казалось. К рассвету следующего дня они разгромили дворец, разорвали в клочки стражу, перевернули вверх дном все в королевских покоях, разыскивая королеву и громко требуя крови ненавистной «австриячки». Прежде чем занялся день, Мария-Антуанетта и ее семья уже возвращались в Париж – в свое последнее путешествие; узники народа, чья ярость возгорелась от искры гнева женщин.

Задним числом мы понимаем: гнев этот был столь велик и всепоглощающ, что никакие политические акции сами по себе не могли его насытить – он требовал надругательства над всеми канонами «женской святости» и самой «женственности», и чем более открытого и публичного, тем лучше. Комментаторы-современники рассказывали с изумлением и ужасом, как респектабельные буржуазки, даже не беря уроков родного языка у рыбных торговок, на призыв епископа в Ассамблее к порядку отвечали хором: «В жопу твой порядок!» и угрожали поиграть в шары головой ближайшего abbé[270]. У проституток не было респектабельности, которую можно принести в жертву правому делу; но и они стремились выйти за рамки, нарушить все возможные приличия и так достичь освобождения от контролирующих норм, на глазах исчезающих в пучине анархии. Любопытный, прославленный впоследствии инцидент укрепил за парижскими шлюхами славу передового (во всех смыслах) отряда Революции. В июле 1790 года толпа проституток, вооруженных пистолетами, ворвалась в казарму королевской кавалерии; женщины требовали от солдат кричать: «Смерть королю!» и обещали: «Все мы будем вашими, если присоединитесь к Революции!» Когда солдаты отказались, очень красивая юная девушка, блондинка не старше шестнадцати лет, начала плясать перед ними на улице. Вот как рассказывал об этом очевидец:

Она обнажила груди и перекатывала их в ладонях, по-утиному виляя задом. Другие женщины немедля бросились к ней и задрали на ней юбку, открыв перед смущенными кавалеристами прелесть, которой было не найти равных, и восклицали: «Хотите попробовать? Тогда кричите: смерть королю!»[271].

Этот и другие подобные случаи читаются как иллюстрации к мрачным размышлениям о революции Эдмунда Берка, сделанным в свете американского опыта двадцатилетней давности: «Люди, раздавленные законами, могут надеяться только на силу. Если законы сделались их врагами, они станут врагами законов; и всегда будут опасны те, кому есть на что надеяться, но нечего терять»[272].

В эти несколько месяцев – период, которому не суждено было повториться – Францию наводнили такие опасные женщины. Общество, вышедшее из-под контроля, отбросило все традиционные нормы и принципы, а восстановить или заменить их еще не успело; взбаламученное сверху донизу, оно, как и общество американского фронтира, открывало амбициозным, сильным и бесстрашным широкие возможности. Одной из первых, явившихся из безвестности и взлетевших на высоты, прежде для женщины немыслимые, стала сложная фигура Теруань де Мерикур. Одаренная певица, учившаяся пению в Лондоне и Неаполе, успешная куртизанка, сколотившая состояние в дореволюционном Париже, она, одетая амазонкой, возглавила поход на Бастилию, позже, в том же году – женский марш на Версаль, а три года спустя, в 1792 году, при атаке на Тюильри командовала батальоном «амазонок».

Но Мерикур была не просто «воительницей». Любимица политических клубов, она активно участвовала в революционных дискуссиях, а затем, создав несколько женских политических клубов, вовлекла в идейное брожение прежде незаметных и неслышных «гражданок». Оказалось, впрочем, что она пожертвовала своим богатством и даже рискнула жизнью ради дела, которое впоследствии ее предало: в разгар Террора связав себя с умеренной фракцией, она утратила популярность и однажды была жестоко избита теми самыми парижанками, за интересы которых боролась. Это потрясение погубило ее рассудок, и остаток жизни она провела в приюте для душевнобольных.

Действия де Мерикур даже в период ее наибольшего влияния нелегко оценить. Современникам, даже по стандартам того времени, нередко казалось, что она презирает все законы, обычаи, даже саму человечность: так, во время нападения на Тюильри она использовала свое влияние на толпу, чтобы убедить ее схватить журналиста, высмеивавшего ее в памфлетах, и линчевать у нее на глазах. Репутация «вампира» сохранялась за ней до самой смерти: «Одним из последних ее убийств стало убийство молодого Флеминга, как говорят, первого ее соблазнителя. Она… отрубила ему голову собственной рукой… затем, впав в некий маниакальный экстаз, плясала среди потоков крови, распевая революционную балладу»[273].

И в пламенной ненависти к Старому режиму, и в жажде его уничтожения де Мерикур была отнюдь не одинока. «Мир отбросит нас назад, – страстно писала Манон Ролан. – Мы возродимся только через кровь»[274]. Одаренная интеллектуалка, всего добившаяся самообразованием, мадам Ролан царила в салонах, как на улицах – де Мерикур, оттачивая и формируя политическую теорию революции как своими трудами, так и личным влиянием. Действуя не в условиях полного равенства с мужчинами – первые ее радикальные сочинения выходили под именем мужа, а расцвет влияния пришелся на 1792 год, когда муж стал министром внутренних дел – Ролан, однако, сделалась всеми признанной движущей силой умеренной партии жирондистов. Ее карьера представляет собой один из самых ранних случаев в истории, когда женщина открыто и по праву, в силу своих личных заслуг, заняла ключевое место в мозговом центре крупной политической организации.

Стоит заметить, что эти женщины, в отличие от предыдущих подобных случаев, уже не только обслуживали политические интересы мужчин. Именно на почве Французской революции впервые расцвели и начали приживаться революционные идеи феминизма. До того мы встречаем, по большей части, лишь разрозненные импульсы, семена, падающие на каменистую почву человеческой мысли и уносимые бурными ветрами. Только во Франции уже много лет обсуждался «la question des femmes», женский вопрос, причем основные идеи и аргументация его были сформулированы женщинами, такими как Мари де Гурне. Мари, приемная дочь Монтеня, страстно отстаивала право женщин на образование и безжалостно разила пером любые идеи о природной женской «неполноценности». Ее независимость, отказ от женских украшений, безделушек, заискивания и покорности перед мужчинами, так же ярко маркируют в ней протофеминистку, как книги «Egalité des Hommes et des Femmes» [ «Равенство мужчин и женщин»] (1622) и «Grief des Dames» [ «Жалоба дам»] (1626). Но теперь вызовы, протесты и требования феминизма были собраны воедино и приняли внятную политическую форму, какую мы видим в «Обращении женщин третьего сословия к королю»:

…все женщины третьего сословия рождены в бедности. Образование им дают ничтожное или пренебрегают им вовсе… В возрасте пятнадцати или шестнадцати лет девушка может заработать не более пяти-шести су в день… Бесприданницами выходят они замуж за неудачливых ремесленников и влачат жалкое существование… рожая детей, которых не в силах прокормить… Женщины, не сумевшие выйти замуж, проводят годы старости в слезах, презираемые даже ближайшими своими родственниками. Дабы избавить нас от этих несчастий, мы просим вас, Сир, воспретить мужчинам заниматься теми ремеслами, что являются прерогативой женщин[275].

Учитывая, что женщины в это время жестоко страдали от наплыва в традиционные женские ремесла мужчин, уже зарабатывавших в среднем по тридцать су в день, в то время как женщине не удавалось получить больше четырнадцати-пятнадцати, требование выглядит очень умеренным – и это впечатление подтверждает робкий финальный дисклеймер: «Мы просим, Сир, чтобы нас обучали и давали нам работу не для того, чтобы покуситься на авторитет мужчин, но чтобы иметь средства к существованию». Памфлетисты-мужчины, как маркиз де Кондорсе, не скованные в выражениях, с куда большей смелостью привлекали внимание к трудам и скорбям женщин, превратившим женский пол в «третье сословие третьего сословия»:

Возможно ли более убедительное доказательство силы привычки, тяготеющей даже над людьми просвещенными, чем то, что на принципе равных прав настаивают в пользу трехсот или четырехсот мужчин… но забывают о нем в случае двенадцати тысяч женщин?[276]

Но именно женщина впервые развернула над Францией полноценный флаг феминизма, вместе с боевым кличем: «Мужчина, способен ли ты на справедливость? Об этом спрашивает женщина…» В начале Революции французская конституционная ассамблея провозгласила «права человека». В сентябре 1791 года Олимпия де Гуж ответила на это настоящим феминистическим воззванием – «Декларацией прав женщин»:

Женщина рождена свободной и имеет такие же права, как и мужчина… Закон должен быть выражением общей воли: в создании его должны участвовать все граждане, мужчины и женщины… он должен быть един для всех… Все граждане, будь то мужчины или женщины, равные в глазах закона, должны иметь право избираться и назначаться на все общественные должности, позиции и профессии, соответственно своим способностям, без всяких иных критериев, кроме своих добродетелей и талантов[277].

Даже по тем временам документ был революционный. Дальше – больше. Будучи, как и Манон Ролан, в интеллектуальном плане самоучкой, де Гуж, однако, сумела заглянуть вглубь очевидных социально-экономических бедствий француженок и увидеть корень зла: она показала, как проблемы женщин, отражаясь друг в друге и друг друга подпитывая, стягиваются во все более тугой узел – порочный круг лишений. Низкие зарплаты и безработица среди женщин, писала она, вызваны недостатком образования – и, в свою очередь, заставляют женщин рано вступать в брак или гонят на улицу; недостаток образования дает мужчинам причину отказывать женщинам в политических правах; отсутствие политических прав не дает женщинам возможности выступить за какие-либо реформы, добиться права на образование, равенство зарплат или равные права перед законом. Вся последующая история феминизма лишь подтверждает точность этого анализа.

И это было отнюдь не вялое теоретизирование. «Женщины, пробудитесь! – призывала де Гуж. – Признайте, что у вас есть права!» И с гневом перечисляла новые притеснения, которым теперь подвергают женщин эгоистичные мужчины-революционеры. «Мужчина, раб, умножил свою силу… Едва освободившись, он сделался несправедлив к своей товарке по рабству… Что получили вы [женщины] от Революции? Еще больше открытого презрения!» Источая сарказм в сторону «наших премудрых законодателей», де Гуж призывала всех женщин «силою разума противостоять пустым мужским претензиям на превосходство».

Впрочем, разум – роскошь, которую революция едва ли может себе позволить. И превосходство мужчин, сколь угодно «пустое», было все же не одной претензией. Революционеры не проявляли ни малейшего желания ни исправлять положение женщин, ни даже признавать справедливость их требований. «Ныне, – торжественно объявил Мирабо при начале боевых действий, – мы начинаем историю человека!»[278]. Увы, это оказалась история мужчины. О феминистках и их идеях вспоминали лишь затем, чтобы подвергать их систематической публичной порке.

Кто скажет, что бы вышло, случись кому-нибудь из этих феминистических революционерок пережить апокалипсис? Но их пол, не позволяющий стать полноправными членами общества, не защищал от того, чтобы быть из этого общества насильно вышвырнутыми. Олимпия де Гуж ускорила свою судьбу, смело протестуя против казни Людовика XVI: она была гильотинирована в январе 1793 года. Манон Ролан, жертва показательного процесса, на котором ей не дали даже выступить в свою защиту, встретила смерть с героическим спокойствием и достоинством. «Вы сочли меня достойной разделить судьбу великих людей, также вами убитых, – заявила она судьям. – Что ж, постараюсь не уступить им в мужестве на эшафоте».

Обе женщины, хоть и пламенные революционерки – де Гуж основала знаменитый «Клуб вязальщиц», а Ролан была ученицей Вольтера и Руссо и страстной противницей Марии-Антуанетты – в годы, когда непримиримые противоречия раскололи Национальное учредительное собрание, связали себя с умеренной партией жирондистов. С пророческой иронией де Гуж писала в своей «Декларации прав», что женщины должны иметь право заседать в парламенте, «если уж имеют право всходить на эшафот». Но это было единственное равенство, с которым встретились в своей короткой жизни первые французские феминистки. За оппозицию Робеспьеру, злому гению радикальной партии якобинцев, обе женщины взошли на гильотину в один и тот же месяц – в ноябре 1793 года.

Еще трагичнее то, что большинство женщин, павших жертвами Террора, вообще не участвовали в революционной деятельности. Жизнь юной Люсиль Демулен оборвали только потому, что она была женой ведущего жирондиста, несмотря на отчаянные мольбы ее матери к Робеспьеру, который был крестным отцом маленького сына Люсили. Еще более необъяснимы жертвы бесчисленные и безымянные, такие как «двадцать крестьянских девушек из Пуату», вместе привезенные в Париж и гильотинированные; за какое преступление – мы так и не знаем. Одна из них взошла на эшафот, держа у груди младенца – довольно обычное зрелище в те времена, не знавшие уважения к святости человеческой жизни: головы короля и простолюдинов, мужчин и женщин, молодых и старых – все «целовались в корзине», говоря словами последней мрачной шутки Дантона.

Женщины, не чуждые политике, по крайней мере знали врага в лицо. Инстинктивное противостояние Робеспьеру, приведшее к смерти де Гуж и Ролан, было слишком хорошо обосновано. В этом же году, при введении всеобщего избирательного права, женщины были сознательно из него исключены. Самый активный из клубов де Мерикур, «Революционные республиканские женщины», организовал петицию к Конвенту с требованием избирательного права и для женщин – и был распущен. Робеспьер и его якобинцы твердо решили изгнать женщин из политики и снова запереть дома: роковой ноябрь, прервавший жизнь де Гуж и Ролан, стал также свидетелем запрета всех женских политических клубов. Так была обезглавлена политическая активность женщин во Франции, и для многих следующих поколений эта заря свободы, когда столь многие ощутили счастье жить и быть женщиной, осталась лишь смутным воспоминанием. «О свобода! – воскликнула на эшафоте Манон Ролан. – Что за преступления вершатся во имя твое!» Английский язык, быть может, не вполне передает горькую иронию этого обращения к революционному лозунгу: французская «Liberté», воплощенная Делакруа в бессмертном образе Марианны – несомненно, женщина, однако где-то на пути к «Egalité» она теряет пол, а к финалу перерождается во «Fraternité» – неизменное, неумирающее братство мужчин.

Царство Террора во Франции, как и вооруженный конфликт в новом независимом американском государстве, были ограничены во времени, и те, кому не повезло попасть под колеса этой колесницы Джаггернаута, могли хотя бы надеяться пережить кризис, а затем вернуться к нормальной жизни. Куда более ужасен в этом смысле стал катаклизм, охвативший старый мир почти без предупреждения, не бравший пленных и не оставлявший выживших: истинная война миров, Индустриальная революция. Для жителей сел и деревень, порой мирно стоявших на своих местах со времен Древнего Рима, это было настоящее бедствие, мгновенно и навсегда разрушившее их привычный уклад.

В первой половине XVIII века сельская Англия оставалась, по сути, той же, что и в Средние века: тихой, неразвитой, незатронутой суетой торговли и коммерции. Но вдруг, словно гром с ясного неба, в эту тихую заводь ворвалась буря Индустриальной революции[279].

Историки XX века, имеющие возможность оценивать факты задним числом, показывают, что век машин был обусловлен сочетанием нескольких факторов, уже давно маячивших на горизонте, и что наступление его можно было предвидеть. Но те, кто оказался на этой войне рядовыми, едва ли имели возможность следить за современными им общественными и экономическими трендами – и уж точно не могли ни защищаться, ни бежать. В отличие от других войн, в этой жертвами боевых действий становились не только молодые здоровые мужчины, но и женщины, и дети: жалкое пушечное мясо, набор которого в индустриальную армию лег на нашу цивилизацию вечным пятном позора.

Сталь, уголь, пар – новые источники энергии, разработанные в Британии XVIII века, революционизировали не только производственные технологии. В поразительно короткие сроки их появление потрясло традиционную структуру жизни женщины, расколов на части то, что прежде казалось неделимым целым: мужа, дом и семью. В труде доиндустриальной домохозяйки все три элемента естественно сочетались друг с другом; она являлась центром собственного мира и, как таковая, обладала определенным значением.

Натуральное хозяйство делало женщин важными поставщиками продуктов для всей деревни. В руках женщин была ежедневная работа с молочными продуктами – доение коров, изготовление масла и сыра; женщины отвечали за выращивание льна и конопли, за помол зерна, за заботу о курах, поросятах, огородничество и садоводство[280].

Но произошел сдвиг от сельскохозяйственной к индустриальной экономике, от деревни к городу, от дома к фабрике – и женщины потеряли прежний статус, гибкость и возможность контролировать собственный труд. Вместо этого им было даровано право на изнурительный низкооплачиваемый труд, на двойное бремя работы – на фабрике и дома, на личную ответственность за детей, которые с этих пор почти перестали видеть отцов. Каждая из перемен, принесенных Индустриальной революцией, болезненно отразилась на женщинах; вместе они нанесли сокрушительный удар, который невозможно было предвидеть.

Даже на самом базовом уровне переход от домашнего производства к фабричному принес работницам множество бед. Одной из первых стала потеря статуса партнера. Теперь у жены не было возможности разделять труд с мужем. До индустриализации женщины часто работали бок о бок со своими мужчинами или в тесной гармонии с ними: вместе жали, собирали колосья, вязали снопы, молотили, пахали и сеяли. Центральный образ Средневековья, метафора взаимной зависимости гармоничной пары: муж пашет поле, а жена, идя за ним, бросает во вспаханную землю семена. Эта пастораль из глубокой древности, прожившая много тысячелетий, пала одной из первых жертв революции труда.

Еще одной жертвой стала самостоятельность женщин как отдельных «производственных единиц» своего домашнего хозяйства, а с ней и деньги, порой довольно значительные суммы, которые женщины могли зарабатывать и которыми могли распоряжаться. Доиндустриальная домохозяйка не видела или почти не видела разницы между домашним трудом и коммерцией: она варила пиво, пекла, пряла, собирала яйца, выращивала поросят – и все, что оставалось после обеспечения семейных потребностей, могла продавать. Чем тяжелее работала и чем успешнее был ее труд, тем больше она могла заработать. Разделение труда за стенами дома, во время сельскохозяйственных работ, было взаимным, не существовало концепции «мужчина добывает хлеб насущный и кормит жену и детей» – хлеб насущный добывали все, и жена трудилась вдвое больше мужа. Напротив, фабричная работница получала фиксированную заработную плату, часто ей платили даже меньше, чем детям – не говоря уж о мужчинах, и причины этого были кристально ясны.

Низкая стоимость женского труда делает его как самым выгодным, так и самым удобным занятием для женщины, позволяющим ей не пренебрегать домашним хозяйством; невысокая заработная плата не искушает ее бросить заботу о своих детях [т. е. у нее нет искушения нанять няню или воспитательницу, т. к. она не может себе этого позволить]… Мистер Э., владелец мануфактуры, нанимает исключительно женщин… решительно предпочитая замужних, особенно таких, которым нужно поддерживать семью: они внимательны и послушны более незамужних и, обеспечивая семью, готовы отдавать этому все силы[281].

Как видим, фабричная система унижала и расчеловечивала своих рабочих, видя в них «не более чем орудия, которые можно нанять». Кроме того, даже среди эксплуатируемых с самого начала сложилась иерархия: повсеместно женщины трудились тяжелее, чем их собратья по несчастью, а получали меньше, повсеместно наниматели соглашались, что женщины «более мужчин готовы переносить тяжкое телесное утомление» – и вообще представляют собой более выгодное вложение для «хозяина», ибо работница – «послушная служанка для него самого и трудолюбивая рабыня для его станков». «Какая жестокость! – страстно восклицал один реформатор. – Хотя работницы и идут на это добровольно, ибо, помоги им Боже, не осмеливаются отказаться»[282].

Так женщины, доселе сохранявшие широкую автономию, были экономически искалечены и поставлены в зависимость от мужчин – те же, в свою очередь, принялись наводнять дивный новый мир новыми идеями о природной неполноценности женщин. С перемещением женского труда из дома на фабрику подчинение женщин мужчинам приняло новый оборот: одно дело – подчиняться собственному мужу или отцу, и совсем другое – индустриальное предприятие, где власть вечно отсутствующего хозяина воплощается и выражается в ежедневной тирании грубого и придирчивого надсмотрщика, как в этом сообщении с одной из первых американских фабрик, где автор, между прочим, жалуется на применение «ремня из воловьей кожи американского производства».

Мы видели множество женщин, претерпевающих телесные наказания; видели девочку одиннадцати лет, которой перебили ногу деревянным брусом, и другую, о голову которой бессердечный монстр в облике надсмотрщика ткацкой фабрики сломал доску… нередко за американскими женщинами и детьми надзирают надсмотрщики-иностранцы, и мы вынуждены с сожалением добавить, что порой иностранные владельцы этих фабрик нанимают надсмотрщиков-американцев, чтобы через их посредство устанавливать там свои тиранические законы[283].

Для женщин, катапультированных из домашней обстановки на фабрику, жесткое расписание и суровая дисциплина становились лишь первыми в череде потрясений. Прежде всего – долгие часы беспрерывного труда: обычным делом был рабочий день с пяти утра до восьми вечера, а в моменты «запарки» работа могла идти с трех часов утра до десяти вечера, без всякой дополнительной оплаты. Сами по себе часы работы не так уж сильно отличались от повседневного расписания женщины, сильно загруженной дома. Но навязанный темп, невозможность сделать перерыв, отдохнуть, как-то разнообразить свой труд превращали фабричную работу в физическую и моральную пытку.

И даже самые бедные дома выигрывали в сравнении с фабриками, где работающие станки постоянно нагревали воздух до двадцати шести – двадцати восьми градусов, где рабочим не разрешалось делать перерывы, чтобы попить (даже стоки для дождевой воды перекрывали, чтобы пресечь подобное искушение), где все двери и окна были заперты под страхом штрафа в целый шиллинг за попытку их открыть. (Любопытно, что точно такой же штраф налагался за гомосексуальные сношения в уборной: «Всякие двое работников, застигнутые вместе в нужнике… шиллинг с каждого».) Глаз (точнее, нос) современника так воспринимал влияние этих условий на жертв:

…ни глотка свежего воздуха… к убийственному действию жары добавляется отвратительный и вредоносный запах газов… зловонные миазмы, смешанные с паром… пыль и так называемые «хлопковые мухи» или частицы хлопка, которые эти злосчастные создания принуждены вдыхать[284].

Неудивительно, что все фабричные рабочие были очень подвержены легочным заболеваниям, вкупе именовавшимся «чахоткой». Но сущность болезни или повреждения, как правило, прямо зависела от рода работы: ножовщики и точильщики страдали от «затрудненного дыхания», кашля, рвоты пылью и слизью, «озноба по ночам, поноса, резкого похудания, вместе со всеми симптомами туберкулеза легких». Этот последний незамедлительно нападал на ослабленный организм: он был особенным врагом кружевниц, которым приходилось с детства подкладывать на сиденья толстые деревянные брусья, чтобы избежать деформации спины из-за долгих часов работы согнувшись. Такая поза деформировала позвоночник, ребра и грудную клетку, что делало молодую женщину особенно уязвимой для всех респираторных заболеваний, и прежде всего для «чахотки».

Такого рода долгосрочный ущерб здоровью, превращавший молодых женщин в «старых, дряхлых, изуродованных, неспособных работать уже в сорок лет», был лишь одной из опасностей, с которыми приходилось сталкиваться фабричным работницам. На ранних мануфактурах часто происходили несчастные случаи: женщины, из-за своей просторной одежды, юбок, оборок, передников и длинных волос, подвергались им чаще мужчин. Фабричные архивы изобилуют записями вроде такой: «Мэри Ричардс, работница, стала калекой», потому что ее «захлестнуло ремнем» ткацкого станка[285].

И все же работа на фабрике была несомненно предпочтительнее самого опасного и унизительного из видов индустриального труда, доступных для женщин того времени: работы на угольных шахтах. Для неподготовленного наблюдателя вид «угольщиц» за работой казался сценой из ада. «Скованные, взнузданные, запряженные, как собаки, в тележку – черные, покрытые потом, более чем полуобнаженные – ползущие на четвереньках, влача за собой тяжелый груз – они являли собой неописуемо отвратительное и противоестественное зрелище!» – восклицал в ужасе один джентльмен.

Разумеется, у женщин в шахтах не было ни времени, ни возможности прихорашиваться. Работа их была столь невыносима, что не так уж редко, дотащив свою угольную тележку до выхода на поверхность, женщина теряла сознание от изнеможения; если такое случалось, обычно ее просто «распрягали» и сталкивали обратно в шахту. Другие испытания были связаны с тяжестью тележек, которые приходилось возить женщинам: при весе в двенадцать с половиной английских центнеров [ок. 635 кг] тележка, сошедшая с рельс, запросто могла раздавить или покалечить «лошадку». Даже нормальные условия работы были ужасающе суровы: самым младшим работницам приходилось ползать по проходам высотой в 16–18 дюймов [40–45 см], а от взрослых женщин ожидали путешествий по тоннелям не выше 30 дюймов [ок. 80 см]. За четырнадцатичасовой рабочий день они проползали от 10 до 20 миль [ок. 20–30 км], без возможности хоть раз за все это время встать, выпрямить руки или ноги. Зимой, рассказывала йоркширская угольщица Фанни Дрейк, она шесть месяцев работала по колено в воде; в результате с ног сошла кожа, «словно их освежевали». Бетти Харрис из Литтл-Болтона в соседнем графстве Ланкашир столкнулась с похожими проблемами из-за цепи и «упряжи», которыми была прикована к своей тележке: упряжь так резала и натирала ей бока, что «с них вся кожа сошла», однако обеспокоило это ее только тогда, «когда я стала бременем для семьи»[286].

Бетти дала эти показания в тридцать семь лет. С возрастом такая работа становилась для женщин только тяжелее, особенно если они переживали много беременностей, ибо «от такого великого и тягостного труда, – сообщала шотландская угольщица Изабель Хогг, – часто случаются ложные беременности [выкидыши], и весьма опасные». Изабель Уилсон из каменноугольного рудника в Ист-Лотиане перенесла пять выкидышей, а последнего своего ребенка родила в субботу утром, закончив пятничную ночную смену. Еще одной угольщице, Бетти Уордл, не удалось так точно подгадать время родов: ее ребенок появился на свет в шахте, и ей пришлось поднимать его наверх, завернув в собственную юбку; по ее словам, «роды начались из-за пояса и цепи».

Но женщины продолжали работать. В шахтах, где не было подъемных механизмов, таскали уголь на спине. «В день я делаю от сорока до пятидесяти ходок [на поверхность], – рассказывала шотландка Мэри Дункан, – и выношу на себе два английских центнера. Некоторые носят и по два с половиной, и по три, но это уж нужно совсем себя не щадить». Таким образом, каждая женщина доставляла на поверхность от полутора до двух тонн угля за день работы, за который ей часто платили не более восьми пенсов. Неудивительно, что шотландский инженер-строитель Роберт Болд рассказывал: он видел, как женщины, выходя из шахты, «заливались слезами» от тяжести своей работы, а одна «замужняя женщина… измученная непомерной тяжестью угля, дрожа каждой жилкой, почти не держась на ногах, которые подгибались под ней», душераздирающим голосом, еще долго его преследовавшим, так выразила чувства всех своих товарок: «О, сэр, до чего же это тяжкий труд! Хотела бы я, чтобы первая женщина, попробовавшая носить уголь на себе, сломала спину, так что больше бы никто и не пробовал!»

Заботила ли кого-нибудь жизнь этих мучениц Индустриальной революции? Пожалуй, яснее всего говорит об этом гневная тирада Маргарет, герцогини Ньюкасл (XVII век): «Эти женщины живут как совы или летучие мыши, рожают как дикие звери, умирают как черви». Но и этот кошмарный, безнадежный, калечащий и убивающий труд еще не был пределом страданий. Многие женщины в детстве сами побывали в трудовом рабстве на шахтах: девочки спускались в шахты и начинали открывать двери для проезда вагонеток уже в пять лет, «неизменно в более раннем возрасте, чем мальчики… поскольку, по повсеместным наблюдениям родителей, девочки более сообразительны и раньше мальчиков учатся быть полезными»[287] – и дальше у них не было иного выбора, кроме как беспомощно смотреть, как шахты губят жизнь их собственных детей. Что это означало для матери и ребенка, можно понять из показаний семнадцатилетней работницы, десять лет трудившейся на текстильной фабрике на севере Англии.

– После полугода работы у меня появилась слабость в коленях и лодыжках; она не проходила и становилась все хуже и хуже. По утрам я едва могла ходить, так что брат и сестра из доброты ко мне брали меня под руки и бежали со мной до фабрики добрую милю. Ноги мои волочились по земле, от боли я не могла ступить на них. Стоило нам опоздать хоть на пять минут, надсмотрщик брал ремень и стегал нас до синяков… В семь с четвертью лет я была здоровой и крепкой, как все…

– Ваша мать, вдова… не могла себе позволить забрать вас с этой работы?

– Не могла.

– Она очень расстраивалась, видя, что работа вас уродует и калечит?

– Несколько раз я видела, что она плачет, и спрашивала, почему. Тогда она не отвечала мне, но объяснила потом[288].

Вынужденные работать столько же, сколько их родители, и взваливать на себя бремя, не уступающее бремени взрослого (зафиксированы несколько случаев, когда взрослый мужчина-шахтер надрывался, пытаясь взвалить корзину угля на спину своему ребенку), эти «отпрыски бедных тружеников» оставались детьми лишь по названию. Тех, кто не выдерживал этих немыслимых требований, ждали безжалостные, иногда садистские наказания: так, «дурному мальчишке» на фабрике гвоздей пробивали ухо гвоздем, а «непослушная девчонка» рисковала тем, что ее протащат по всей фабрике за волосы[289]. Дети боялись повторения наказания, а родители – того, что их ребенок потеряет работу и с ней заработок, и это делало семьи беспомощными перед любым насилием над детьми. Впрочем, когда маленького сына одной женщины избили «валком» (деревянным шестом от двух до трех ярдов длины и около пяти дюймов в диаметре) так, что его начало рвать кровью, это оказалось для нее слишком. Вот как рассказывал об этом сам мальчик:

Я умолял матушку не жаловаться, чтобы меня не побили еще раз. На следующее утро, когда я пошел на работу, она пришла за мной следом, разыскала того верзилу, что так поступил со мной, и сурово его выбранила… но едва она ушла, он снова жестоко меня избил за то, что я ей пожаловался, но один из наших парней… побежал следом за матушкой, нашел ее и рассказал об этом; она вернулась и спросила, каким инструментом меня били, но я ничего не мог сказать; кто-то из стоявших рядом указал ей этот инструмент, валок – и она, немедля схватив его, бросилась с ним на моего обидчика, стала бить по голове и подбила ему один или оба глаза[290].

Такие истории, к счастью, показывают нам, что даже в аду Индустриальной революции, сталкиваясь с невиданными доселе жестокостями, страданиями и лишениями, женщины не готовы были безропотно их терпеть. Да ведь и доиндустриальная жизнь не была такой розовой пасторалью, какой ее часто изображают: нельзя сказать, что, словно в театре, сцена внезапно переменилась, и на смену аграрной утопии явились темные сатанинские подземелья. Те крестьянки, о которых Лабрюйер писал, что они рождаются, живут и умирают в норах, «словно дикие звери», безмерно удивились бы, услышав, что, оказывается, жили в потерянном раю. Кроме того, далеко не все пороки этого густонаселенного века были связаны с нравами нарождающегося капитализма. Например, поскольку дети теперь реже умирали при родах и в младенчестве, а женщины чаще доживали до взрослого возраста и получали возможность рожать, население стремительно росло. Это вело к неведомым ранее бедам: скученности городского населения и беспросветной нищете. Но причиной их стали не какие-либо новомодные открытия, а древнейший из источников энергии – сила природы.

Нередко можно услышать также, что индустриализация, при всем сочувствии к тем, кто пал жертвой войны с машинами, была неизбежна и необходима для выживания общества. «Кто не хочет пользоваться новыми лекарствами, пусть ждет новых болезней», – предостерегал Фрэнсис Бэкон, один из первых социальных мыслителей Нового времени; и альтернативный сценарий, в котором индустриализации бы не произошло, ярко обрисовывает ведущий исследователь этого периода Томас Саутклифф Эштон:

Главная проблема этой эпохи состояла в том, как накормить, одеть и чем-то занять армию детей, которых в этот век стало намного больше, чем во все предыдущие. С этой же проблемой столкнулась Ирландия. Не найдя решения, в сороковых годах она потеряла около одной пятой населения: люди эмигрировали, умирали от голода или от болезней. И Англия, если бы осталась нацией земледельцев и ремесленников, едва ли избежала бы той же судьбы… И сегодня на просторах Индии и Китая легко встретить мужчин и женщин, голодных и угнетенных нуждой, которые живут на вид едва ли лучше того скота, что делит с ними дневные труды и ночует с ними в их хижинах. Эти азиатские стандарты жизни, эти ужасы существования без всяких признаков прогресса – жребий тех народов, что увеличились численно, не пройдя через Индустриальную революцию[291].

На фоне всех ужасов индустриализации, пожалуй, звучит утешительно. Однако поступь прогресса редко приветствуют те, по кому проходятся его кованые сапоги. Для женщин, которых неуемная страсть мужчин к новшествам поставила перед жадно разверстой пастью Машины, женщин, приговоренных к служению новым богам в обмен на оскорбительно скудные крохи, поистине, не нужда стала матерью изобретательности, а изобретательность – матерью нужды. При таких нагрузках на такое жалованье женщины жить не могли. Так женщины замужние или способные выйти замуж оказались прикованы к браку железной цепью выживания, а одинокая женщина платила за свое «ненормальное» положение всем, что имела – или чего, к несчастью, не имела. Женщины-бродяжки наводнили английские дороги в неимоверных количествах: так, за один лишь месяц – июнь 1817 года – один лишь приход Регби в английском Мидленде оказал помощь восемнадцати бездомным женщинам, одна из которых «едва родила», и всего восьми мужчинам. Лондонские власти отмечали постоянный рост женских самоубийств. Другие женщины попросту ложились и умирали: так, потенциальный покупатель дома близ собора Святого Павла с ужасом обнаружил, что в его будущем жилище лежат три страшно истощенных женских трупа, а на чердаке прячутся еще две женщины и девушка шестнадцати лет на грани голодной смерти[292]. И пока для женщин зависимость от мужчины оставалась единственным способом выжить – мужчины укрепляли свою власть над природой и машинами и строили сложные многоуровневые властные структуры, которые еще ждут своих исследователей.

Каждая революция – революция идей, но не всякое новшество несет реформы. Революции XVIII столетия, столь отличные друг от друга в частностях, иногда чрезвычайно глубоких и важных, имели, однако, одну общую черту: каждая была революцией для кого-то, а не для всех. Все их громы и бури опрокидывали лишь некоторые идеи – другие выживали и продолжали жить. И из тех, что выжили, самой живучей оказалась идея «естественного» превосходства мужчины.

Когда искатели приключений и строители империи, вынесенные за пределы своих стран мощной волной экспансии, занялись покорением далеких земель – этот древний предрассудок отправился с ними, словно опасный вирус, неузнанный и неисследованный; он и стал первым из бремен, которые белый человек принес в свои новые владения по всему миру.

9. Жезл империи

Всякий, кто узрит Виргинию,

Без сомнения, обретет в ней

Истинную страну для мужчин…

Майкл Дрейтон. Ода на путешествие в Виргинию (1605)

Итак, женщины должны ехать в Колонии наравне с мужчинами, дабы плантации могли переходить из поколения в поколение, и рабочую силу не требовалось бы постоянно пополнять извне.

Фрэнсис Бэкон. Выступление перед Английским Королевским Советом касательно Виргинии, 1609 год

Нет, нет, ни за что! С меня хватит! Больше ни одной проклятой шлюхи!

Лейтенант Первого флота Кларк – при виде транспорта с каторжанками, входящего в Сиднейскую гавань, июнь 1790 года

Какого бы цвета ни была ее кожа, женщина остается женщиной.

Райдер Хаггард. Копи царя Соломона (1886)

Если Индустриальная революция принесла с собой изнасилование природы – поступь империи, стимулировавшая рост производства и обеспечивавшая его рынками, влекла за собой изнасилование мира. С 1796 по 1818 годы Британия захватила Цейлон, Южную Африку, Индию, Бирму и Ассам. Благодаря Опиумной войне 1842 года территория империи расширилась еще больше, включив в себя Гонконг, Пенджаб, Кашмир, Афганистан и Сингапур. Империализм не был исключительно британской темой: голландцы, французы, испанцы и португальцы тоже боролись за земной шар, словно футболисты за мяч. Что же до США – они расширились на запад и, также увеличив свою территорию в несколько раз, построили собственную империю в пределах одного континента. Все это оказало огромное влияние на очертания современного мира: во всем, от апартеида в ЮАР до гангстерских перестрелок в США, виден след мужчины эпохи империи – великого Человека с Ружьем.

В песнях, рассказах, легендах, воспоминаниях, и прежде всего – в официальной истории Империя всегда воспринималась именно как героическое предприятие мужчин. С тех пор как Александр Великий вывел греков к неизвестным доселе рубежам, а затем заплакал о том, что не осталось больше миров, которые можно завоевать, женщины в имперских анналах не упоминались. Имена отцов-пилигримов, в 1620 году приплывших в Америку на «Мэйфлауэре», навеки запечатлены в камне на плимутской пристани – но о восемнадцати женщинах, плывших с ними вместе, памятник молчит. Под напором бесстрашных и безжалостных киплинговских авантюристов, «пахнущих табаком и кровью», пределы Империи раздвигались все дальше и дальше – и с ними укреплялся классический миф об одиноком герое-мужчине, в абсолютной своей форме выраженный персонажем эпоса Райдера Хаггарда «Копи царя Соломона»: «Могу сказать с полной уверенностью: во всей истории человечества вы не встретите ни одной юбки!»

Однако, как показывают даже названия новых земель, от Порт-Элизабет до Мэриленда, избежать влияния женщин все же не удавалось. Женщины всегда были здесь: как и во времена греков они активно колонизировали чужие страны, так и в Новое время, как справедливо отмечал Бэкон, они с самого начала были необходимы для выживания Империи. Первым белым ребенком, рожденным на американской земле, стала девочка, получившая подходящее имя – Вирджиния Дэр [от англ. virgin – «девственный»]: она благополучно появилась на свет на острове Роанок в праздник Вознесения 1587 года. Первой белой австралийкой также стала девочка, Ребекка Смолл, родившаяся вскоре после прихода Первого флота в 1788 году; хоть матерью ее и была одна из «проклятых шлюх», вызвавших такое негодование лейтенанта Ральфа Кларка, сама Ребекка вышла замуж за миссионера и подарила новому континенту не меньше четырнадцати маленьких австралийцев.

Женщины всегда присутствовали в истории Империи – по самой простой причине: без них мужчины бы не справились. Где бы ни происходило дело, создать надежное долгосрочное поселение без женского труда оказывалось практически невозможно: первый губернатор Капской колонии, голландский полковник Ян ван Рибек, пришел в ужас от неспособности мужчин пасти скот, делать масло и сыр и вообще себя обслуживать. Чтобы покрыть эту недостачу, он немедля отправил посланцев в Голландию, за девушками-сиротами из приютов Амстердама и Роттердама. Англия, спасибо Бэкону, заблаговременно осознала эту проблему – и Лондонская компания, ответственная за успешное основание поселения Джеймстаун в Виргинии, систематически отправляла в Новый Свет девушек, дабы они, «осев» на новом месте, трудились рядом с мужчинами и становились их женами. К девушкам предъявлялись высокие требования: «красивые девицы, получившие пристойное образование», а также «особо рекомендованные для переселения в колонию по причине их хорошего воспитания». Однако ни внешность, ни образование, ни воспитание не спасали этих девушек от превращения в товар: по прибытии в Виргинию их «продавали» за 120 фунтов лучшего табака – эквивалент пятисот долларов; и колонист, купивший себе служанку или жену, становился ее хозяином до конца жизни.

У других юных девушек было еще меньше права голоса в решении своей судьбы. Сирот и нищих, подобранных на лондонских улицах, с почти неприличной поспешностью распределяли в ученицы по контракту к мастерам, которых они никогда не видели, в стране, о которой едва что-то слышали. Эти невольные новобранки плыли навстречу своей судьбе под аккомпанемент рассуждений о том, какие пятеро из шести умрут, не доплыв до Америки, и скоро ли выжившие падут жертвами москитов, малярии и болотной лихорадки – болезней, обычных в стоящем посреди болот Джеймстауне, в котором и крепкие мужчины мерли как мухи от дизентерии, «горячки», «трясучки» или просто «от голода и холода».

Чем суровее встречала поселенцев новая земля, тем более жестокие меры требовались, чтобы восполнить недостаток женщин. В Австралию, колонию-тюрьму, женщины с самого начала попадали за куда меньшие преступления, чем мужчины. Для каторжников-мужчин отправка в Австралию служила заменой смертной казни или наказанием за многочисленные и тяжкие преступления. Преступницы-женщины в то время, как и сейчас, составляли решительное меньшинство, менее одной десятой от числа всех осужденных. В результате английские судьи, одержимые имперским императивом пополнить число женщин в колонии, отправляли преступниц в Австралию за мелкие бытовые прегрешения, и не раз горничная, «позаимствовавшая» у своей хозяйки гребень или перчатки, оказывалась на одной скамье с самым безжалостным разбойником, «похитителем трупов» или убийцей.

Схемы по привлечению в колонии «честных» женщин было легче разработать, чем воплотить в жизнь. Для начала, сама ситуация располагала к злоупотреблениям. Один клерк Лондонской компании учредил собственную «Комиссию по привлечению дочерей йоменов на службу Его Величеству в Виргинии», где стоимость женщины за два года взлетела от 120 до 150 фунтов табаку. Еще один любитель поторговать живым товаром, некто Р. Ф. Брид, получил от британского правительства 150 гиней за доставку в Хобарт «шестнадцати респектабельных молодых женщин младше двадцати трех лет». Благотворительные организации под руководством Лондонского комитета по эмиграции отобрали «достойных» и отправили за океан в сопровождении подрядчика Джона Маршалла. Но когда груз, которого нетерпеливо ждали в Новом Свете, прибыл, в нем обнаружилась значительная доля «недостойных» («проституток и нищенок!» – с негодованием отмечали критики), которых Маршалл «подобрал на улицах Лондона», чтобы количество девушек не расходилось с указанным в контракте. На борту корабля «недостойные» времени зря не теряли и заразили «достойных» своими сомнительными взглядами на жизнь:

За поведением женщин на корабле никто не следил, что вело к безобразным сценам пьянства и буйства… по прибытии женщины вели себя отвратительно, пополнили ряды проституток в колонии и в целом скорее развратили Австралию, чем помогли ее цивилизовать[293].

Даже создание Женских эмиграционных обществ не решило проблему нехватки женщин. И в 1879 году австралийцы ощущали ее на себе, как ясно видно из объявлений в «Матримониал Кроникл» – газете, полностью посвященной тем, кто искал себе невест или женихов:

• Требуется жена для молодого человека, проживающего в сельской местности, с домом и доходом в 500 фунтов.

• Требуется жена, готовая работать, для фермера в округе Манора. Имеется большой земельный участок и овцы.

• Требуется жена молодому человеку в Квинсленде… леди должна уметь хорошо читать и писать, чтобы помогать ему в делах[294].

Разумеется, от этих женщин требовалось больше, намного больше простой способности и готовности трудиться. Без сомнения, важнейшей задачей женщин на окраинах империи стало воспроизводство населения – тем более, чем враждебнее был климат, тем тяжелее болезни, выше младенческая смертность. Жена преподобного Сэмюэля Сьюэлла из Массачусетса за сорок лет супружества произвела на свет четырнадцать детей, но через четыре месяца после ее смерти этот почтенный отец семейства уже приискивал себе новую невесту «детородного возраста». Еще от женщин ожидали выполнения прочих, не столь осязаемых сексуальных обязанностей, а также того, что они будут задавать тон, поддерживать стандарты и вообще «оцивилизовывать» мужчин. Слишком многие колониальные администраторы поддавались соблазну «слиться с туземцами», и недовольное этим британское правительство экспортировало в колонии по морю чистокровных англичанок. Туземные наложницы не выдерживали конкуренции с этими «английскими розами», вооруженными двуствольным оружием – христианством и карболкой, о которых с таким восхищением писал путешественник барон фон Хюбнер: «Все это чудесное превращение, словно по мановению волшебной палочки, совершила англичанка, отважная, преданная, образованная и благовоспитанная: истинная христианка и хранительница домашнего очага»[295].

Как видим, англичанки вполне сознательно использовались как оружие империи, с целью сохранить чистой расу господ и избежать пугавшей современников метисации. Империалисты тех времен чувствовали, что даже присутствие родных сестер способно «спасти многих молодых людей от пьянства и гибели [связей с туземками]». Бело-розовая, свежая и нежная, невинная и несгибаемая, англичанка воплощала в себе все ценности «Англии, дома и красоты», за которые мужчины страдали и умирали в чужих краях. Однако задача сохранить нравственное сознание расы на мультирасовых форпостах империи занимала не только патриархальных мужчин. В 1847 году благотворительница Кэролин Чизхолм, чья преданность благополучию женщин стояла вне подозрений, направила британскому правительству такое предложение по «созданию доброго и великого народа» в Австралии: «Сколько бы вы ни послали туда священников, сколько бы ни назначили учителей, сколько бы ни выстроили церквей, сколько бы ни отправили книг – вы не преуспеете без тех, кого джентльмены в самой этой колонии именуют “полицией Божьей”: без порядочных и добродетельных женщин»[296]. Даже те женщины, которых порядочными и добродетельными не назвали бы и собственные матери, умели воспитывать мужчин и держать их в узде, как свидетельствует один историк «старого Дикого Запада»: «Видя грубость общества, в котором преобладали мужчины, нельзя не признать, что важную роль в укрощении Запада сыграл слабый пол, и именно “падшие” его представительницы». Или попроще, как выразился один старый монтанец: «Да многие наши ребята ни разу в жизни лицо бы не сполоснули и за гребень не взялись, если бы не думали, что девчонке в салуне надо еще понравиться!»[297].

Таким образом, с самого начала женщины участвовали в империалистических завоеваниях на мужских условиях, как инструменты всеобъемлющего патриархального императива: владычества и господства. Где бы ни оказались женщины, жесткие иерархические структуры постоянно напоминали, зачем они здесь, и поддерживали их положение «низшего класса». Так, ранние американские законы запрещали дарить землю одиноким женщинам – предполагалось, что женщины должны жить «под властью семьи». В Мэриленде закон 1634 года требовал, чтобы женщина, унаследовавшая землю, вышла замуж в течение семи лет; в противном случае земля переходила ее ближайшему родственнику мужского пола. В Салеме женщину приговорили к порке кнутом за «спор с магистратами»; в другой раз за «спор со старейшинами» ей на полчаса прищемили язык прищепкой. Но ее хотя бы не казнили – а вот «проповедница» Мэри Дайер, «весьма горделивого духа и приверженная своим откровениям», была изгнана из Бостона, а когда осмелилась вернуться – повешена[298].

Во вторую волну империалистической экспансии использование женщин и злоупотребления против них выросли до масштабов эпидемии. Отчасти это было связано с историческим опытом Австралии: с самого начала эта колония функционировала как место наказания – она не была убежищем от преследований и не стремилась становиться «зеркалом» Англии. Но эти обстоятельства сделали отправку в Австралию, и без того тяжелое наказание, вдвойне тяжким для женщин, помимо своих преступлений вынужденных страдать из-за своего пола. Статус осужденных лишал их всех человеческих прав и личной независимости: с момента осуждения они превращались в добычу. Женщин-заключенных сексуально использовали все желающие, начиная с матросов на транспортных кораблях. В 1819 году один потрясенный наблюдатель так рассказывал об их положении на заседании Парламентской комиссии по стране каторжников:

Эти женщины сообщили мне… что подвергались всевозможным оскорблениям от капитана корабля и моряков; что нескольких из них капитан раздел и публично высек; что одна молодая женщина, в отчаянии от дурного обращения, бросилась в море и погибла; что одну женщину капитан собственноручно избил кнутом, так что все ее плечи, грудь и иные части тела были в синяках[299].

Тот же свидетель сообщал, что «самые молодые и красивые женщины были отделены от других осужденных… по приказу капитана… для самых грязных целей». Даже образованные мужчины на борту не всегда стояли выше этих порнографических развлечений: так, одна осужденная, Элизабет Барбер, обвинила корабельного хирурга в том, что «этот паршивый кровопускатель соблазнял невинных девушек, которых лечил от лихорадки, и превратил свой кабинет в плавучий бордель»[300].

Осужденная женщина в глазах всякого добропорядочного мужчины была потерянной для общества, а значит, той же шлюхой. Всех этих женщин мазали одной краской – вернее, одним дегтем. Один из первых чиновников в колонии, по иронии судьбы, сам бывший заключенный, называл их «самыми мерзкими тварями, какие когда-либо оскверняли имя женщины». Другой комментатор высказался проще и откровеннее: «Хуже их не найти… все они курят и пьют, и в сущности, если говорить попросту, всех их я почитаю за проституток»[301].

Безусловно, некоторые женщины, отправленные в Австралию (корабли Первого флота, прибывшего в 1788 году, привезли туда 192 женщин и 586 мужчин), в самом деле были проститутками. Но это уже не играло никакой роли: по высадке с ними всеми начинали обращаться как с проститутками – просто отдавали первому же мужчине, который подойдет и попросит. Такой образ действий, поражавший сторонних наблюдателей своей простотой и неприкрытой жестокостью, вызывал много толков. Один свободный поселенец писал домой:

В такое едва ли можно поверить, но с прибытием кораблей с осужденными женщинами на борту здесь установился такой обычай: приходит корабль – и каждый житель колонии может выбрать себе любую женщину, которая придется ему по душе, не только для услужения, но и для распутства. Это делается открыто и гласно… так что вся колония выглядит немногим лучше огромного борделя[302].

Не существовало и ограничений на количество женщин-узниц, которых мужчина мог набрать себе в личное пользование. Осужденных женщин просто выдавали мужчинам на руки, вместе с прочими вещами, привезенными из Старого Света. Это даже отмечалось в документах: в 1803 году сорок женщин-осужденных были совершенно открыто, официально «переданы в пользование армейским частям Нового Южного Уэльса»[303].

Такое принуждение женщин к проституции означало двойное наказание за одно преступление: их не только отправляли в чужие края, но и силой превращали в шлюх. Лучшее, на что могла надеяться женщина в таком положении – найти себе защитника и прилепиться к нему; но гораздо чаще случалось, что «женщин с прошлого корабля» выкидывали на улицу, как только в гавань входили новые транспортные суда со «свежим мясом».

Однако, в полном соответствии с логикой, по которой женщины, лишенные доступа к привилегиям общества, тем не менее в полной мере подвергались всем его бедам – и рабыни империи, как бы ни низок был их статус, плечом к плечу со своими мужчинами разделяли все тяготы жизни и быта на дальних рубежах. Например, не делал исключений для женщин нестерпимо жаркий климат. «Здесь жарко, как в аду, и мы мучаемся, словно пытаемые грешники!» – восклицала одна жертва индийской «шестимесячной духовки», когда температура поднимается до 45 градусов в тени, даже глубокой ночью не опускается ниже 35 градусов, а воздух днем и ночью ощущается «как раскаленный утюг в лицо». А каково просыпаться в постели, полной рыжих муравьев? (От Ассама до Аризоны от этой напасти знали лишь одно средство: жестянки, полные воды, под каждую ножку кровати.) Или, отправившись полюбоваться пейзажем, стать добычей пиявок? «Не могу описать вам всю прелесть этого места: берега покрыты прекраснейшими в мире цветами, вода, струящаяся меж серых камней, так прозрачна, что можно без труда разглядеть дно… тут меня атаковала орда пиявок, мерзких жирных черных тварей… прокусили кожу в двадцати пяти местах, и кровь шла сильно, хотя никакой боли я не чувствовала…» – с завидным спокойствием сообщала некая бурра-мемсахиб[304].

От этих бед не защищало и самое высокое положение. Супруга вице-короля Индии, прибыв в Симлу после утомительного путешествия – «настоящего ночного кошмара», который она провела, завернувшись в полотенце, ибо с нее градом лился пот – насчитала у себя в постели пятьдесят исполинских кровососущих насекомых и воевала с ними всю ночь: «Убивала их до четырех утра… как же я рада была вернуться!» – лаконично писала она своей дочери[305]. Еще важнее было не терять присутствия духа, когда хищники оказывались покрупнее – волки, как на американском Западе, или еще более опасное зверье. Энн Моффат из знаменитой семьи шотландских миссионеров в Африке однажды спаслась от льва, одним прыжком запрыгнув в фургон для перевозки скота, а потом просидела там всю ночь, слушая, как огромный зверь терзает быка, пострадавшего вместо нее, и обгладывает его кости.

Но самым опасным из крупных хищников, несомненно, оставался двуногий зверь, так что женщинам на рубежах империи приходилось постоянно быть готовыми к самозащите. Проповедница-миссионерка доктор Анна Шоу так рассказывала о своей реакции на угрозу изнасилования со стороны мужчины, которого наняла, чтобы он довез ее до отдаленного пограничного района:

Я опустила руку в сумочку, лежавшую у меня на коленях, и коснулась револьвера. Никогда еще прикосновение к чему-либо не приносило мне такого утешения. С глубоким вздохом благодарности я выхватила револьвер и взвела курок… он узнал характерный щелчок. «Черта с два! – вскричал он. – Ты не посмеешь!..» От ужаса волосы зашевелились у меня на голове; казалось, я попала в кошмар, худший, чем все, что может выпасть на долю женщины[306].

Страшное путешествие Анны – ночь напролет через безлюдную черную чащу, приставив револьвер к голове несостоявшегося насильника – по счастью, окончилось благополучно. Когда она добралась до отдаленного лагеря лесорубов, все сбежались посмотреть на леди-проповедницу, владеющую револьвером не хуже, чем Библией. Народу на службе собралось больше, чем когда-либо в истории этого поселения, и сама Анна имела большой успех, хотя завоевала его не только проповедью. «Проповедь? – переспросил после один слушатель. – Да я и не слушал, что она там говорила. Но, видит Бог, эта дамочка не из трусливых!»

Такого рода приключения были обычным делом на всех фронтирах империи – везде, где мужчины оставались мужчинами, а женщинам приходилось с этим мириться. И одинокий любитель залезть под юбку был здесь не единственной угрозой. Жизнь в колониях в любой момент могла обернуться смертельной опасностью, и навыки выживания женщины осваивали здесь так же естественно, как в Старом Свете – шитье или ведение хозяйства. Они учились преодолевать большие расстояния на любом верховом животном, будь то бык, мул, слон или верблюд, и самостоятельно находить дорогу, когда проводник растворялся в ночи, словно вор, и бросал их на волю случая. Учились справляться с любыми бедами, как жительница североамериканских равнин Маргарет Каррингтон, повествовавшая о своих повседневных несчастьях элегически, даже с философскими нотками: «Вот в полночь рушится палатка, на которую навалило три фута снега; вот одежда вспыхивает от прикосновения к раскаленной железной печи; вот метель просачивается сквозь плотно затянутый вход, и снег засыпает постель; вот замерзает вода в ведрах… вот ветер рвет простыни и скатерти или уносит их в прерию…»[307].

Должно быть, самым страшным испытанием для Маргарет становились дни стирки. Однако «типично женские» заботы о чистых скатертях и прочих милых мелочах заслоняют от нас то, что помимо неизбежного бремени «женских обязанностей» этим женщинам приходилось овладевать и задачами традиционно мужскими. «Я научилась отлично управляться с мушкетом, – рассказывала Сьюзи Кинг Тейлор, бывшая чернокожая рабыня. – Метко стреляла и часто попадала в цель». Умела Сьюзи и заряжать и разряжать оружие, и разбирать и собирать его, и чистить. Все эти навыки она приобрела, четыре года во время Гражданской войны отслужив в армии союзников и «не получив ни доллара… я была рада и тому, что мне позволили остаться в полку»[308]. В обязанности Сьюзи входило не только участие в сражениях, но и уход за ранеными, так что в армии она несла двойную ношу, не получая взамен ничего, кроме морального удовлетворения.

Зачастую уверенность и компетентность этих женщин серьезно нервировала окружающих мужчин. Энни Бланш Сокальски, вдова солдата, оказалась настоящей «Бедовой Джейн» реального мира. Она была отличной наездницей, всегда попадала в цель, одевалась в волчьи шкуры, добытые ею самой, и повсюду ходила в сопровождении своих тринадцати псов – «по числу полосок на американском флаге», объясняла она. Когда это видение в волчьих шкурах пронеслось перед глазами генерала Шермана во главе его армии, приближенные слышали, как изумленный командир выдохнул: «Черт побери, что это за создание? Дикарка, пауни, сиу – или кто?»[309]

Женщина, которой повезло наслаждаться свободой вкупе с высоким социальным статусом и благосостоянием, могла получить за все это сказочное вознаграждение. Лучшие моменты жизни в империи – «жизни в тени мечты», по выражению Киплинга – в самом деле напоминали волшебную сказку. Вот как супруга вице-короля Индии описывала гостевые покои, которые отвели ей во время визита во дворец махараджи:

…голубые шелковые портьеры с прелестными узорами; в ванных комнатах – всевозможные соли и ароматы для ванны прямиком с рю де ла Пэ. На следующий день мы посетили крепость: нас несли в алых бархатных креслах с золотым шитьем… Хотела бы я, чтобы ты увидела двор затворниц, весь отделанный белым мрамором, словно гипсом[310].

Таковы были развлечения при свете дня. А ночью начинались «празднества при лунном свете»: вечеринки на 500–1000 человек в маскарадных костюмах, танцы ночь напролет среди цветущих садов, под деревьями с гирляндами красных, белых и синих фонариков. В такие минуты даже стреляные воробьи поддавались очарованию Индии: «Полная луна, сад, окруженный зарослями роз “Дороти Перкинс” в полном цвету – что за сказочная страна!» – в блаженном упоении восклицала супруга вице-короля. Индия манила к себе и аристократов, и простых людей: «Не могу выразить, насколько я счастлива и как наслаждаюсь здешней жизнью, беззаботной и свободной от условностей, – писала мать одного молодого офицера во время первой и единственной поездки к сыну. – А как красив здешний народ! Все прелесть: сари, драгоценности, лица»[311].

Но в целом для женщин империи жизнь вовсе не походила на вечеринку, и нынешняя тоска по ушедшему имперскому величию не должна заслонять от нас те кошмарные испытания, с которыми этим женщинам приходилось встречаться. Жена миссионера Мэри Эдвардс была не в восторге от доктора Ливингстона, беззастенчиво навязавшего Эдвардсам свое общество на несколько месяцев; и вообразите себе ее чувства, когда на доктора по его же собственной вине напал лев и миссис Эдвардс пришлось промывать гниющую, кишащую червями рану и ухаживать за Ливингстоном, который только ворчал, жаловался и корчил из себя царственную особу, изводя ее непомерными требованиями[312]. Но добрый доктор, по крайней мере, поправился. Куда хуже приходилось тем женам, что вынуждены были ухаживать за любимыми мужьями и проигрывали борьбу со смертью, как жена сэра Томаса Меткалфа. Этот британец, живший в Дели, имел несчастье стать инструментом административного решения о низложении последнего индийского императора, лишении его титула и привилегий. Императрица, призвав на помощь древние знания Моголов, угостила его ядом. Разумеется, империя отнимала жизнь не только у важных персон. Страдали и безвестные – как семнадцатилетняя Джини Голди, что вышла замуж за офицера, отправилась с ним в Индию, родила, потеряла ребенка и сама умерла от родильной горячки – все это за полтора года. «Я чувствовал себя убийцей», – писал ее безутешный муж[313].

И эти личные трагедии – лишь единицы из тысяч и тысяч. С первых имперских поселений в Америке, которые порой погибали за несколько дней из-за нападений врага или от какой-нибудь болезни, а выжившим приходилось сеять прямо на могилах, так что никто не мог сосчитать умерших, сага империи звучит как бесконечная надгробная песнь, плач по бесчисленным потерям, поражениям и смертям. Часто потери были поистине невыносимы: так, в больнице при христианской миссии в Пешаваре на глазах у экономки миссис Стафф ее мужа, врача, застрелил отец мальчика, которого врач не сумел спасти. И что же? Похоронив мужа, миссис Стафф бестрепетно вернулась на работу в больницу, где его убили, и посвятила жизнь людям, отнявшим жизнь у него. Позже она прославилась еще одним героическим деянием: это случилось, когда люди из того же племени, что и убийца ее мужа, убили жену британского офицера и похитили его дочь. Миссис Стафф, бегло говорившая на пушту, вызвалась пойти в одиночку на вражескую территорию, чтобы умолить врагов пощадить девочку. Ее миссия увенчалась блистательным успехом: одна и безоружная, она вернулась и привела с собой заложницу, не пойдя в ответ ни на какие уступки.

Не все женские истории заканчивались так счастливо. Многие сражались до конца и погибали, как миссис Бересфорд, одна из героинь и жертв страшной резни во время Индийского восстания 1857 года. Когда восставшие напали на Банк Дели, где работал ее муж, один свидетель видел, как бесстрашно эта женщина встала на защиту всего, что ей дорого.

Мистер Бересфорд… вместе с женой и семьей искал убежища на крыше одной из хозяйственных построек. Они стояли вдвоем на краю крыши, он с саблей, она со шпагой в руке, готовые защищаться. Враги пытались залезть на крышу по лестнице, но муж и жена бесстрашно отбивали их атаки… леди заколола одного своей шпагой[314].

Но они были обречены: нападающие многократно превосходили их числом, и «обороняться означало лишь продлевать свои муки». Миссис Бересфорд, изрубленная врагами в куски, стала ярким примером еще одного высочайшего образа англичанки времен империи, о которой поэт сказал: «Любовь, что никогда не колеблется, любовь, что платит свою цену / Любовь, что без страха приносит последнюю жертву»[315].

«Последняя жертва» – смерть за отчизну в пылу битвы, от руки врагов – разумеется, куда чаще становилась уделом мужчин. Но риск, которому подвергаются солдаты на передовой, едва ли был страшнее иных сражений, известных только женщинам: необходимости рожать детей практически в любых условиях. В то же время, когда Бересфорды вместе сражались за свою жизнь, офицерская жена Харриет Татлер рожала в одиночестве, без всякой помощи, в углу фургона с военной амуницией, что нес ее прочь от Дели, к безопасности. Мэри Ливингстон, которую ее неугомонный Давид таскал за собой через всю Африку, считала, что ей повезло с мужем. Но ее мать была другого мнения – и в письме к зятю без обиняков высказала свое недовольство:

Неужто недостаточно вам было потерять одного прелестного малютку и едва спасти остальных?.. беременная женщина с тремя маленькими детьми путешествует… по африканской глуши, среди хищников и дикарей! Другое дело, если бы вы нашли место, куда хотите поехать и там заниматься миссионерством. Я бы ни слова ни сказала, будь то в горах или на Луне. Но ехать с исследовательской экспедицией? Просто смешно![316]

Увы, Ливингстон не внял. Смешно или нет, но экспедиция состоялась, и очередного своего ребенка Мэри родила на берегу реки Зуга, не имея иного укрытия, кроме колючего куста. «Все прошло отлично, и время выбрано как нельзя лучше!» – так отреагировал Ливингстон, в пятый раз став отцом.

Но Мэри Ливингстон по крайней мере знала, чего ожидать. А когда молоденьких девушек выдавали замуж и отправляли на рубежи империи без матери или другой родственницы, способной посвятить их в таинства семейной жизни, результат мог быть непредсказуем. Одна юная невеста, Эмили Бейли, в марте вышла замуж в Дели и отправилась на долгий медовый месяц в Симлу, однако закончить путешествие не смогла: в октябре она почувствовала себя «настолько больной», что доктор посоветовал ей вернуться в Англию. Весь ее багаж, все пожитки были уже упакованы и отправлены, когда в ночь перед отплытием, как писала она сама, «мы были поражены рождением нашего первенца»[317]. К матери и ребенку скоро добавился еще один пациент: молодой отец, когда ему об этом сообщили, рухнул без чувств. Придя в себя, побежал купить что-нибудь, во что можно завернуть малыша – и скоро вернулся, с торжеством неся «тончайшую французскую батистовую блузку с вышивкой и розовый бархатный плащ», не самые подходящие одеяния для новорожденного. Но от человека, не знавшего, что от секса бывают дети, и не заметившего, что его жена беременна, едва ли можно ждать понимания, что младенцам нужны пеленки и подгузники.

Даже для опытной женщины жизнь на окраине империи была нелегка. Одним из тяжелейших испытаний становилась насильственная разлука с детьми – теми самыми детьми, которых она рожала с таким мужеством и решимостью за семью морями, в туземной хижине или на большой дороге. Вся Британская империя затвердила, как священное писание, что детей нельзя, нельзя, НЕЛЬЗЯ растить в жарком климате! А долг жены – всегда оставаться рядом с мужем. В результате, как вспоминала английская писательница Мэри Маргарет Кей, «год за годом рыдающие матери отвозили своих детей в крупные торговые порты… и передавали на попечение нянек или друзей, чтобы те отвезли их «домой», где их будут растить родственники или, во многих случаях – как Редьярда Киплинга и его сестру Трикс – совсем чужие люди». Та же мемсахиб, что бестрепетно сносила укусы паразитов, позволяла себе скорбеть о разлуке с детьми: «Я чувствовала себя, словно Магометов гроб, подвешенный посреди нашей разлученной семьи». Впрочем, замечает Кей, тем, кто не потерял детей таким образом, грозила куда более страшная потеря: «Индия была полна могил мертвых детей; каждая мать знала, что трое из пяти у нее умрут»[318].

С такими физическими и эмоциональными тяготами брака для женщины едва ли стоит удивляться, что те из нашего пола, кому удавалось обратить возможности империи себе на пользу, как правило, были одиноки. А такое бывало: империя действительно открывала пути и возможности, в обычной жизни для женщин почти немыслимые. Фабричная работница Мэри Слессор лет десять или даже больше училась и копила деньги, чтобы исполнить свою мечту – поехать с миссией в Африку. Приехав, она начала бороться с жестокими обычаями местных племен – человеческими жертвоприношениями, убийствами близнецов и тому подобным – с таким рвением и успехом, что правительство назначило ее главой местной администрации. Эта незамужняя женщина стала матерью не менее чем десятку пар близнецов, которых спасла от ритуального убийства. А останься она в Шотландии – по-прежнему стояла бы у станка.

Мэри Слессор была истинной дочерью долгой череды путешественниц и исследовательниц, начиная с феноменальной Джейн Дигби, которая в сорок шесть лет поработила сирийского шейха и стала правительницей его племени, и заканчивая леди Энн Блант, первой женщиной, попавшей на Аравийский полуостров. Почти невозможно преувеличить, до какой степени путешествия спасали некоторых счастливиц от изнурительной скуки домашней жизни: Изабелла Берд была так «хрупка», что «спокойнейшая жизнь в Лондоне» доводила ее до «нервного изнеможения», однако во всех прочих местах она проезжала верхом по тридцать миль в день, спокойно спала в бурю и в метель, укрощала диких гризли и разъяренную толпу китайцев.

Кроме того, эти искательницы приключений могли избежать жестких сексуальных запретов викторианской эпохи. Та же отважная Берд, исследовав население Австралии, Тихоокеанских островов, Китая, Ирака и Тибета, став первой женщиной – членом Британского географического общества, на американском Западе отдала сердце «милому ковбою» по прозвищу «Джим из Скалистых гор». Знаменитая лепидоптеристка Маргарет Фонтейн в своих путешествиях коллекционировала не только бабочек – и, встретив как-то в Сирии юного красавца-драгомана, без колебаний сделала его своим законным мужем. Луиза Джебб, сумевшая проехать верхом, вместе со всего лишь одной спутницей, Турцию и Ирак, и едва избежавшая смерти от рук исламских фанатиков, рассказывала о том, как «оказалась перед хороводом воющих и топочущих мужчин». «А ведь когда-то я вязала крючком у себя в гостиной!» – живо припомнилось ей. Но Луиза не растерялась.

Дикое, мятежное чувство охватило меня; я сама вбежала в их круг. «Сделайте меня безумной! – закричала я. – Я тоже хочу обезуметь!»

Один мужчина схватил меня, и мы начали прыгать, топать и вертеться вместе. Скоро и я превратилась в такую же дикарку – царственную и свободную дикарку под полной луной[319].

Вист в Винчестере, шашки в Челтнеме, маджонг в Мальборо – все цивилизованные развлечения должны были побледнеть перед этим! Подозреваю, что и старый добрый вальс для Луизы уже никогда не был прежним.

Еще больше приключений ждало тех женщин, что путешествовали, чтобы сколотить состояние, как ямайская предпринимательница, путешественница, золотоискательница, писательница и «докторша» Мэри Сикол, креолка, среди предков которой были шотландцы, с одной стороны, и темнокожие рабы, с другой; она оставила процветающее дело в Кингстоне, чтобы последовать за британской армией в Крым, где заслужила всенародную славу своими самоотверженными усилиями по снабжению войск. Миссис Сикол, вдова, подчеркивала, что ее никто к этому не принуждал – это был ее собственный выбор: «Вовсе не из необходимости, а из уверенности в собственных силах я оставалась одна и без защиты»[320]. Мэри Рейби, как и Сикол, имела все основания чувствовать «уверенность в собственных силах»: в 1790 году, в возрасте тринадцати лет, депортированная в Австралию за кражу лошади, эта Мэри со временем стала хозяйкой гостиницы, затем начала торговать зерном, ввозить импортные товары, приобрела несколько кораблей, занялась строительством и, одним словом, сделалась самой успешной предпринимательницей в истории этого континента.

Но большая часть предпринимательниц в империи торговала куда более специфическим товаром: собственным телом. Из них вошли в легенды девушки из салунов Дикого Запада – хотя, правду сказать, их реальные истории в приукрашивании не нуждались. На входе в одну старую серебряную шахту в Йоханнесбурге, Калифорния, можно прочесть лаконическое посвящение. Эта шахта носит имена «Хэтти, крошки Евы и прочих девиц», вместе с элегическим замечанием: «Пока мы копаем землю в поисках серебра, они докапываются до нас в поисках золота»[321]. Один перепуганный путешественник так рассказывал о своей встрече «не менее чем с семьюдесятью пятью» девушками из дансинг-холла:

Все они носили прозвища вроде «Целочка», «Бутончик», «Курочка», «Орегонская кобылка», «Лошадка из Юты», «Черная Медведица» (а ее сестра звалась «Медвежонком»), еще одну звали «Вертушка», и прочее тому подобное. Плати и выбирай любую. Только следи за кошельком, иначе быстро останешься без гроша!.. Стоит ли удивляться, что мы поспешили убраться из этого места, где платить приходилось за все, и на каждом углу зазывали нас в свои объятия ярко размалеванные дамы?[322]

Разумеется, не так уж трудно было отыскать золото в карманах у мужчин, которые на протяжении долгих, тяжелых, полных лишений месяцев и лет добывали это золото в куда менее легкодоступных местах. Хонора Орнстайн по прозвищу «Бриллиантовый зуб», последняя «красотка из дансинг-холла», сделавшая карьеру в Доусоне, штат Техас, умудрилась стать сказочно богатой не один раз, а целых два! Еще одна знаменитая куртизанка Дикого Запада, Джулия Бьюлетт, приехавшая в Вирджиния-Сити в 1859 году, сразу после открытия там знаменитого месторождения Комсток, брала с клиентов по тысяче долларов за час и собрала такую коллекцию украшений и драгоценных камней, какие не стыдно было бы носить и царице. Однако, романтизируя этих женщин (самый известный пример такой романтизации – «Река не течет вспять» с Мэрилин Монро), мы обычно забываем об опасности, которой они подвергались. Орнстайн потеряла все деньги, а с ними и рассудок, и последние сорок лет жизни провела в клинике для душевнобольных в штате Вашингтон; Бьюлетт задушил неизвестный убийца в ее собственной роскошной спальне – и сбежал, прихватив коллекцию камней и прочие ценности. Тем из женщин, кто предпочитал странствовать «в одиночку и без защиты», империя умела напоминать, почему защита им все-таки нужна. Приключение оставалось мужской прерогативой – и искательнице приключений, решившей на свой страх и риск вторгнуться в мужскую сферу, это грозило гибелью.

Золотоискательницы, «девушки, живущие от себя», женщины-путешественницы, предпринимательницы, просто искательницы приключений – все они принадлежали к племени колонизаторов, все, так или иначе, обладали хоть каким-то выбором. Самыми несчастными и беспомощными из женщин империи стали, разумеется, те, кого колонизировали – кто, просто родившись в определенной стране, в силу этого подпадал под власть белых мужчин, в дополнение к мужчинам-соплеменникам. Ибо, как напоминают нам «девушки из салунов», вместе с прочими невидимыми цепями колонизаторы экспортировали из родной страны старинное разделение женщин на мадонн и шлюх – и навязывали новым мирам ценности и ограничения старого мира. А ведь эти «девственные земли» (какая характерная метафора!) вовсе не лежали, раскинувшись, в сладком ожидании великого белого мужчины, чья мощь пробудит их от векового сна. Во всех уже были свои общественные и политические системы, и в большинстве из них женщины подчинялись мужчинам. Но колонизация, с ее неизбежным и жестким столкновением интересов, выстраивала новую пирамиду власти, новую иерархию, в которой превосходство белых смешивалось с уже существующим владычеством мужчин, сексизм скрещивался с расизмом, и туземные женщины оказывались в самом низу пирамиды – самыми угнетенными и презираемыми.

Порой статус аборигенки чудовищно падал даже в глазах ее соплеменников. Один миссионер на Новых Гебридах, доктор Кодрингтон, рассказывал, как женщина случайно увидела, как юноша, только что прошедший инициацию, совершает очистительное омовение. Она немедленно бросилась в школу миссии каяться в своем «грехе»; но мужчины из племени побежали за ней следом, и она покорилась им, сдалась и безропотно позволила закопать себя живьем.

Подобное презрение к ценности жизни женщины наблюдалось почти на всех территориях империи – и, несомненно, было серьезным препятствием к тому, чтобы белые «господа» заинтересовались «низшими расами», начали им симпатизировать или понимать. Сами они также не видели в женщине полноценного человека, но у них это принимало противоположную форму экзальтированного почитания «прекрасных дам». И искатели приключений, закаленные в боях и странствиях, и юные, вчера из родной Британии, колониальные администраторы – все видели в мужчинах-туземцах безнадежных, неисправимых дикарей, и это убеждение лишь подкрепляли такие сцены, как жертвоприношение в 1838 году девушки-подростка.

…раскрашенную наполовину красной, наполовину черной краской, ее привязали к своего рода лестнице, поджарили на медленном огне, а затем расстреляли из луков. Главный жрец вырвал у нее сердце и съел; остальное тело разрезали на мелкие кусочки и отнесли в корзинах на соседнее поле. Там из тела выдавили кровь и полили ею посевы, чтобы лучше росли. Плоть, растертую в кашицу, растерли по клубням, бобам и семенам, чтобы увеличить их плодоносность[323].

Быть может, англосаксонские мужчины не одобряли, когда девушек жарят живьем – особенно если девушки хороши собой и их можно было бы использовать как-нибудь иначе; но во всех прочих отношениях поведение имперских мужчин с туземками подтверждало, что эти женщины, уже подвластные собственным мужчинам, теперь колонизованы вдвойне. Центральной метафорой империи стала «девственная земля», ждущая своего насильника – неудивительно, что всех женщин на этой земле завоеватели считали по праву своими. В каждой стране солдат, купцов и чиновников ждало множество потенциальных наложниц; и такова была уверенность в превосходстве белого человека, что колонизаторы не сомневались – они оказывают этим женщинам высокую честь, и те должны радоваться, что до них снизошли.

Однако женщины, на долю которых выпадала эта «привилегия», на деле нередко сталкивались с худшим из обоих миров. Первым и архетипическим примером стала судьба Малинче, «мексиканской Евы», ацтекской аристократки, которую преподнесли в дар Кортесу с целью умиротворить завоевателя, вторгшегося в Мексику в 1519 году. Она стала для него не только любовницей, но и переводчицей, и советницей; считается, что именно благодаря ей политика Кортеса в отношении ее страны и народа оставалась довольно умеренной. Однако современники звали ее «Ла Вендида» – «та, что продается», или попросту «Ла Чинкада» – «та, которую трахают»[324].

Для некоторых женщин это становилось первым шагом к власти и влиянию. Когда сэр Уильям Джонсон, британский губернатор Североамериканских колоний и суперинтендант по делам индейцев (удобное совмещение должностей, не правда ли) взял себе в любовницы молодую женщину из племени мохоков, едва ли он подозревал, что это изменит ход местной истории. Но «Молли Брант», как он ее назвал, оказалась незаменимой в переговорах Джонсона с местными племенами: именно она договорилась о границах племенных территорий и других решениях, доживших до наших дней. Джонсон так уважал Молли, что сделал ее хозяйкой своего дома; начиная с 1759 года она родила ему девятерых детей и жила с ним в официальной резиденции, как жена, до самой его смерти, а после этого получила от благодарного британского правительства личную пенсию за свои услуги.

Некоторым мужчинам туземки становились настоящими женами. Многие испытывали к ним привязанность и уважение, как этот офицер из Компании Гудзонского залива в Канаде, что писал домой о своей подруге из племени оджибве, решительно отказываясь называть ее любовницей:

Пока я еще ни слова не сказал о своей жене, и, быть может, вы сделали вывод, что я ее стыжусь. В этом, однако, вы ошибетесь. Верно, она не создана блистать во главе стола у какого-нибудь аристократа – но для той среды, где ей предстоит находиться, подходит куда лучше какой-нибудь светской бездельницы… Что же до красоты, то ее внешность вполне устраивает мужа – этого достаточно[325].

И все же гораздо чаще «местные жены» имперских мужчин слышали в свой адрес «эта краснокожая», «черномазая», «скво» – или что-нибудь намного, намного обиднее. Хуже всего обстояло дело в Австралии, где белые мужчины видели в аборигенах не просто низшую расу, но какой-то низший вид животных, и обращались с ними хуже, чем с собаками или лошадьми. Вот безыскусное свидетельство Сары, «аборигенки… около двадцати лет», которую спас в 1837 году «примиритель аборигенов» Джордж Огастес Робинсон:

Вопрос: Кто тебя увел?

Ответ: Джеймс Аллен, зверобой, и с ним Билл Джонсон.

Вопрос: Сколько тебе было лет?

Ответ: Я была уже большая.

Вопрос: Как они тебя увели?

Ответ: Обвязали шею веревкой и повели, как собаку.

Вопрос: Куда они пошли?

Ответ: Мы ночевали в буше. На ночь они связывали мне руки и ноги.

Вопрос: Зверобои били женщин?

Ответ: Да, очень часто. Еще они отрезали одному мальчику ухо, и он умер, и еще одной женщине вырезали кусок мяса из ягодицы.

Вопрос: А Даттон тебя бил?

Ответ: Да, кнутом…

Как выяснил Робинсон, и порка аборигенок, и практика вырезания мяса из их ягодиц, когда недоставало еды, были так широко распространены, что зверобои яростно сопротивлялись покушениям на эти их «права» над своим «имуществом». Робинсону пришлось собрать множество свидетельств такого рода, чтобы убедить белых администраторов: аборигенки вовсе не счастливы (как обычно считалось) со своими белыми господами и не мечтают остаться с ними до конца жизни.

Конечно, стоит признать, что отношения между покорителями и покоренными далеко не всегда были так беспросветно черны. Женщины империи, движимые религиозными принципами или человеколюбием, особенно часто старались облегчить участь тех, кому, по-видимому, по эту сторону могилы больше ждать помощи было не от кого. На рубеже веков в Лахоре, Пакистан, одна сотрудница местного здравоохранения, вызванная на трудные роды, так описывала то, что увидела:

Три часа, холодное зимнее утро… дом неприкасаемых – крохотная земляная хижина, размером, должно быть, восемь на двенадцать квадратных футов. В единственной комнате десять человек – три поколения семьи, и все, кроме самой пациентки, крепко спят. Тут же овца, пара коз, несколько кур и корова: все они в доме, поскольку хозяин не доверяет соседям. Единственный источник освещения – лучина в глиняном горшке. Единственные источники тепла – тела людей и животных. Единственное отверстие – дверь, и она сейчас закрыта. В небольшой нише в задней части комнаты стоят друг на друге четыре складные койки, все занятые членами семьи. Женщина рожает на третьей койке снизу[326].

Нельзя было терять ни секунды, но тут акушерка столкнулась с неожиданной проблемой: она была небольшого роста и не могла достать до роженицы. По счастью, возле нагромождения коек прикорнула корова. Акушерка влезла ей на спину – корова не возражала – и, после долгих усилий, помогла благополучно появиться на свет «паре крошечных индусов, мальчику и девочке!»

Взаимодействие между женщинами империи не всегда сводилось к одностороннему потоку благодеяний от колонизаторов к колонизованным. Шотландская миссионерка Мэри Моффат с теплотой писала домой о том, как научилась у своих соседок-африканок вести домашнее хозяйство в долине Куруман (пустыня Калахари): «Должно быть, вам покажется забавным, что мы здесь не реже раза в неделю намазываем пол коровьим навозом». По собственному признанию, Мэри очень старалась обойтись без этого «грязного трюка». Однако…

…я прожила здесь недолго, но уже очень рада, что этому научилась, и всегда с нетерпением жду субботы. Навоз смешивается с водой и кладется как можно более тонким слоем… имеет чистый, яркий зеленый цвет, лучше чего-либо иного избавляет от пыли и убивает мух, которых здесь целые полчища. Теперь я смотрю на пол, намазанный коровьим навозом, с таким же удовлетворением, с каким прежде смотрела на отлично прибранную гостиную[327].

В целом, однако, расширение империи предполагало не сотрудничество с коренными жителями, а господство над ними, и со временем эта тенденция лишь усиливалась. Например, в Южной Африке белые поселенцы решительно противились любому движению к равенству с чернокожими; до сих пор аборигены были, в лучших патриархальных традициях, их «крепостными», а освободившись, принялись бы конкурировать за землю с их детьми. Именно в этом состояло одно из разногласий, приведших к Великому переселению 1835–1848 годов, когда те, кто не мог переварить освобождения чернокожих, покинули Капскую колонию. В новых республиках – Республике Наталь, Трансваале и Оранжевом свободном государстве – расовые перегородки, которые в «родительской» колонии уже начали стираться, были восстановлены во всей полноте и жесткости. Эта политика велась с таким успехом, что в 1910 году, когда новые территории воссоединились с Капской колонией, потомки переселенцев сумели уничтожить все следы либерализма на своей прежней родине и установить там тиранию, как выяснилось дальше, на удивление цепкую и зловредную.

Как расы, так и отдельные люди оказались под пятой чужеземного господина – и все по-разному переживали навязывание чуждых им ценностей белого мужчины. Мрачная ирония имперского правления в том, что колониальные администраторы, неспособные или не желающие положить конец традициям жестокого угнетения женщин, в то же время без всяких затруднений нападали на установившиеся обычаи, даровавшие женщинам какой-то авторитет или экономическую власть. Например, в Западной Африке женщины всегда занимались торговлей на рынках; порой этот бизнес вырастал до крупных коммерческих предприятий. Белые колониалисты, недовольные этой структурой, желая привести ее в соответствие с западными образцами, систематически притесняли рыночных торговок и, несмотря на их волнения и протесты, в конце концов успешно передали их власть в руки мужчин. Последней «царицей рынка» – избранной председательницей древнего Совета Матерей, этого живого обломка матриархата – стала Ому Оквей; после ее смерти в 1943 году британцы передали надзор за тем, что осталось от женского совета, местным городским властям[328].

Таков парадокс Империи: пока одни женщины открывали новые неизвестные миры («дочери Британии» особенно стремились вырваться из удушающего домашнего ханжества и скуки, чтобы учить, лечить, возделывать землю, руководить и сражаться на просторе), другие были обречены спускаться вниз по давно известной спирали деградации, от которой женщины не в силах освободиться и по сей день. Рассказы о первопроходцах показывают нам, с каким мужеством, гибкостью и изобретательностью женщины приспосабливались к своему «низшему» статусу, и в то же время насколько важен был их вклад в жизнь новорожденных общин. Но время шло, и бремя Империи все тяжелее давило на женщин, грозя задушить их новообретенную независимость и инициативу прежде, чем ей удастся расцвести и пустить корни.

Легенды и мифы Империи полны самого беззастенчивого самолюбования, но, взглянув на ее историю трезвыми глазами, трудно найти хоть один исторический эпизод, не кричащий об упущенных возможностях. Во всех случаях мир в конечном счете получал еще одну версию патриархата белых мужчин, который посланцы Империи, казалось бы, оставили за спиной; на каждой новой территории во имя «родины-матери» возрождалось все, чего желал и за что выступал от начала времен Отец. Так произошло на заре американской демократии, где отцы-основатели решили воспроизвести двухпалатную систему, невзирая на отчаянную мольбу Абигейл Адамс к мужу Джону: «Прошу тебя, вспомни о женщинах и будь к ним милосерднее своих предков… не отдавай такую власть в руки мужей. Помни, что любой мужчина, если может, становится тираном»[329].

Верно, так они и делали. Колесница патриархов катилась по земному шару, кроша женщин, детей и коренных жителей, за тысячи миль от дома срывая и бросая в пыль цветы их юности, превращая этих женщин, детей, девушек, туземцев в рабов и живые игрушки. Когда сексизм сплетался в порочном круге угнетения с расизмом, женщины становились жертвами обеих сторон, как произошло в самой зверской резне времен Индийского восстания, когда после падения Канпура мятежные сипаи заперли англичанок в том же бибигаре (женском доме), где прежде белые офицеры держали своих индийских наложниц. Сами сипаи не хотели пятнать себя женской кровью и призвали на помощь мясников.

Отбив Канпур, британская армия увидела, что бибигар залит кровью. Повсюду в доме было разбросано женское белье, отрезанные волосы, отрубленные руки и ноги, нагие изуродованные тела. Солдаты разделили между собой локоны одной юной девушки и поклялись, что за каждый ее волос умрет один сипай. Генерал Нил распорядился, чтобы наказание мятежников было «тяжелейшим, страшнейшим, самым отвратительным для их чувств – и таким, которое они навсегда запомнят». По его приказу пленных заставили вылизать залитый кровью бибигар языком – по их вере, это вело к вечной гибели; затем их били кнутами и повесили. Историк называет этот «припадок мстительного зверства» «одним из самых позорных эпизодов британской истории»[330].

И в этой страшной резне, и в ее последствиях, сквозь всю лицемерную болтовню современников, ярко и безошибочно узнаваемо звучит главная тема Империи. Суть ее проста: владычество и господство. Распространение власти белых, хоть и обещало множество новых свобод, на деле служило лишь закрепощению женщин, утверждению их в роли вечного низшего класса, низшей расы.

Но под покровом торжества и безмятежного спокойствия назревал мятеж. Что-то шевелилось там, в глубине, и готовилось вырваться наружу. После тысячелетий безуспешной борьбы – удача наконец повернулась лицом к женщинам.

IV. Великий перелом

Видя на сцене Обычного Мужчину, я спрашивал себя: а где же Обычная Женщина?

Джордж Бернард Шоу

10. Права женщины

И сам твой пол, и познания, и количество и качество природных способностей, будь то в области чувств или рассудка, ставят тебя ниже меня.

Поэт Кольридж – своей жене Саре

Муж и жена – одно, и это одно есть муж.

Сэр Уильям Блэкстоун, «величайший английский юрист»

История человечества – не что иное, как история нескончаемых насилий и посягательств на женщин со стороны мужчин, имеющих целью установление над ними абсолютной тирании.

«Декларация мнений и принятых решений», принятая на первом Американском конгрессе по правам женщин в Сенека-Фоллс, 1848

Королева желала бы привлечь всех, кого только возможно, к борьбе с этой безумной и порочной глупостью, именуемой «движением за права женщин»…

Королева Виктория – сэру Теодору Мартину, 1870

В 1848 году англичанка по имени миссис Доусон подала прошение о разводе. Муж открыто ей изменял, ради своего удовольствия стегал лошадиным кнутом и рвал ей кожу щеткой с металлическими зубьями. На свое прошение миссис Доусон получила отказ. Суд здесь последовал за предыдущим решением, вынесенным за восемь лет до того, по делу еще одной несчастной жены, Сесилии Марии Кохрейн. Сесилия бежала от несчастливого супружества и поселилась вместе с матерью во Франции, однако муж обманом заманил ее в Англию и запер под замок, чтобы она снова не сбежала. Ее мать подала жалобу в суд, требуя освобождения Сесилии, и Суд королевской скамьи воспользовался этим случаем, чтобы заявить юридическую позицию по этому вопросу. Женщины, объявил он, с рождения находятся под бессрочным опекунством отца, а затем мужа, и, вступая в брак, женщина дает согласие на свою гражданскую смерть. Таким образом, «невозможно сомневаться в том, что английский закон предоставляет мужу всецелую власть над женой… Он может удерживать ее силой… может бить». Свобода Кохрейна держать жену под замком стоит выше ее свободы передвижения, как ясно дал понять судья:

Здесь прозвучало заявление, что, отказываясь освободить [Сесилию Кохрейн], я приговариваю ее к пожизненному заключению. Но я не могу сомневаться в том, что взаимное долготерпение и уступчивость, вызванные пониманием, что брачный союз нерасторжим, ведут к большему счастью в браке, чем ослабление супружеских уз[331].

Это не были отдельные и редкие случаи. В это же время отказали в разводе некоей миссис Эддисон, хотя она доказала, что муж был садистом и изменял ей с ее сестрой. Еще одной женщине, миссис Тейш, отказали «в целях защиты общественной морали», хотя сам лорд-канцлер признавал, что «не припомнит другой женщины, так же ясно и подробно излагавшей свое дело». Никогда «священные узы супружества» не были так прочны, как в эпоху, когда все прочее летело вверх дном. С 1700 по 1850 годы многоголовый монстр революции разорвал на куски Америку и Европу, а с ними порвал и цепи, сковывавшие человечество на протяжении тысячелетий. В Африке, Индии, Аравии и на Дальнем Востоке имперские искатели приключений, как мужчины, так и женщины, расширяли границы географических знаний и перекраивали карту мира. Но и те, кто оставался дома, не сидели без дела: они подарили человечеству карманные часы, многозарядную винтовку, хлопкоочистительную машину, беспроводной телеграф, динамо-машину и стенографическое письмо. Барьеры расстояния, стены невежества рушились одна за другой, но одна великая аномалия стояла недвижимо. Женщины всей земли по-прежнему находились буквально в сексуальном рабстве; их положение не изменилось с первых веков цивилизации, созданной мужчинами.

Человечество дожило уже до двадцатого столетия по христианскому календарю, а по календарям других культур – прожило еще дольше; но универсальная вера в мужское превосходство оставалась непоколебимой. Каждая женщина впитывала с молоком матери: мужчины важнее. Например, в послереволюционной Франции на рубеже веков один приезжий отмечал, что за столом в любом французском доме «хозяин дома сперва накладывает еду себе, затем обходит мужчин в порядке их возраста и положения; хозяйка дома, ее дочери и подруги не подходят к столу, пока самый последний из работников не получит свою долю»[332]. К середине XIX века эти мужские прерогативы сложились и закрепились в виде ряда привилегий, лишающих женщин всего, чего мужчины добились для себя. В «Декларации», составленной Элизабет Кейди Стэнтон на Конгрессе по правам женщин в Сенека-Фоллс, штат Нью-Йорк, в 1848 году, перечислены следующие несправедливости мужчин по отношению к женщинам:

Он никогда не позволяет ей пользоваться неотчуждаемым избирательным правом…

Вступая с ней в брак, он делает ее лишенной гражданских прав…

Он отбирает у нее право на всякую собственность, даже на деньги, ею самой заработанные… становясь над ней полным хозяином…

Он так сформулировал законы о разводе… что они не способны защитить счастье женщины…

Он монополизировал почти все прибыльные занятия и должности…

Он лишил ее возможности обрести новые знания и умения через образование…

Он создает общественные предрассудки, предлагая миру разные нравственные кодексы для мужчин и для женщин[333].

Как легко догадаться, мужчины видели эту ситуацию совсем иначе. И не одних только бенефициаров удовлетворяло текущее положение дел: преданно поддерживало мужчин и большинство женщин. Каролина Нортон испытала тиранию мужского превосходства на себе, когда ее муж, адвокат, в рамках своих законных прав обвинил ее в супружеской измене, лишил детей, отказал в средствах к существованию, а когда она начала зарабатывать на жизнь писательством, наложил арест на ее заработки и присвоил себе копирайт на все ее сочинения. Однако, даже возглавив кампанию за отмену этих законов, Каролина заявляла: «Я… верю в естественное превосходство мужчины так же, как в бытие Божие. Женщина по своей природе стоит ниже мужчины»[334]. Каролина Нортон не сомневалась, что говорит от лица «миллионов», когда утверждала: «Дикие и безумные теории “равных прав” и “равного интеллекта”, выдвинутые некоторыми женщинами, не отражают мнение нашего пола».

И такой взгляд получал международную поддержку на всех уровнях. В Британии королева Виктория выразила мнение всей правящей элиты, заняв позицию неумолимого противостояния «безумной и порочной глупости, именуемой “движением за права женщин”, вместе со всеми ужасами, которые, судя по всему, сулит это движение нашему бедному полу»[335]. Страхи Виктории, что «женщина, которой позволят лишиться пола, станет самым злобным, бессердечным, отвратительным человеческим существом!», разделяли женщины по всему миру, всех возрастов и социальных положений. В Америке женщины стали единственной группой в истории страны, активно боровшейся против собственной эмансипации. То же происходило в других местах: горстка реформаторов, стремящаяся вывести проблему женских прав в поле общественного внимания, подвергалась яростным, порой физическим атакам противников обоих полов, с равным упорством желающих сохранить «природное» господство мужчин.

Однако «природным» оно не было; напротив, именно сейчас это якобы «естественное» понятие торопливо изобреталось заново. Мощные патриархальные санкции, от юридических ограничений до социальных табу, поднялись на борьбу с угрозой, исходящей от женщин, готовых рискнуть и «лишиться пола», чтобы наложить наконец руки на привилегии, которыми мужчины пользовались уже много веков безо всякого ущерба для своих репродуктивных органов. Сторонница реформ Беатриса Вебб непосредственно столкнулась с этим явлением, когда в марте 1889 года посетила профессора Маршалла из Лондонского университета, чтобы обсудить с ним свой новый исследовательский проект. Опытная исследовательница с обширным списком научных трудов, она, однако, выслушала от самозваного «высшего существа» такую лекцию:

…что женщина – существо подчиненное, и, если откажется подчиняться, ни один мужчина не подумает взять ее в жены. Что брак – это принесение в жертву мужской свободы, и мужчина готов смириться с такой жертвой лишь в случае, если для обеих сторон, и мужчины, и женщины, брак будет означать полную преданность супругу телом и душой. Следовательно, женщина не должна развивать в себе качества и способности, чем-либо неприятные для мужчин; сила, смелость, независимость в женщине непривлекательны; крайне нежелательно соперничество с мужчинами в достижении одних с ними целей… «Если вы начнете с нами состязаться, мы перестанем на вас жениться», – закончил он со смешком[336].

Однако укрепление системы велось не только по индивидуальной инициативе. За каждым паникующим патриархом стояли исторические факторы, вместе создающие новые методы угнетения женщин – новые ловушки, силки, капканы и препоны, возникающие даже в недрах тех самых структур, что, казалось бы, призваны были привести человечество в дивный новый мир. В целом их можно разделить на три отдельных, но взаимосвязанных области:

• Индустриализация и развитие капитализма.

• Развитие естественных наук и новое определение «женской природы».

• Реакция законодателей на перемены в обществе.

Из этих троих легче всего было различить ущерб, причиняемый железной поступью индустриализации. Заводское производство, как показала южноафриканская феминистка Оливия Шрейнер, «лишило женщину ее старинной привилегии – возможности продуктивно трудиться на благо своих близких».

Наши прялки поломаны, и мы больше не осмеливаемся говорить, как встарь, что мы и только мы одеваем свои семьи… прежде мучной ларь, квашня и печь были нашим нераздельным владением – теперь же слишком часто чужие люди выпекают для нас хлеб и приносят нам под дверь[337].

Распад старинной семейной экономики сместил женщин с центрального места, обеспечивавшего им определенный статус и осмысленность существования. Вместо этого они впервые столкнулись с жестким половым разделением труда; в новой системе появилось героическое звание «добытчика», «обеспечивающего семью» – и этим добытчиком был, разумеется, мужчина. В результате женщина автоматически опускалась на иную, более низкую ступень сравнительно с прежней. Новые условия труда фактически отделили женщин не только от прежней продуктивной работы – выпекания хлеба или варки пива, но и от мужчин. Там, где прежде оба были необходимыми и ценными партнерами по ведению общего хозяйства, муж теперь выделился и поднялся на ступень выше: он выполнял сложные, общественно значимые индустриальные задачи, для которых требовалось специально учиться, а жена оставалась обречена на монотонный, неквалифицированный, непроизводительный труд, статус которого был очевидно ниже мужского – ведь за него не платили.

Эта новая структурная сегрегация полов поразила всех женщин, не только представительниц нарождающегося «рабочего класса». В доиндустриальные времена большая часть женщин жила и работала в семейных группах: труд их был отчасти домашним, отчасти коммерческим, они разделяли его с детьми, вдовой или осиротевшей родней, старшими родственниками, слугами и подмастерьями. Разделение дома и работы отделило женщин не только от плодотворного труда и мужчин, но и от контроля за собственной жизнью и доступа к внешнему миру. Ни замученные жены «трудящихся бедняков», ни богатые бездельницы больше не имели влияния на ход жизни, не могли играть значительную роль в происходящих событиях. Они были вытеснены из мира труда, лишены в нем права голоса – хотя, как ни парадоксально, работать-то продолжали. В течение XIX века во всех развитых экономиках женщины оказались вытеснены из среднего класса, где раньше выполняли свои экономические задачи ничуть не хуже мужчин, и сдвинуты на противоположные края спектра.

Вместе с созданием «класса женщин» как отдельного и низшего разряда, отдельной части общества, росло ощущение, что они представляют собой уникальную и беспрецедентную по сложности проблему. Так появился «женский вопрос». Новые дилеммы требовали новых решений, и из всех сложившихся в XIX веке интеллектуальных дисциплин, казалось, ни одна не могла оказать встревоженным лидерам мнений столько услуг, как естественные науки. Эта новая область знаний вещала обо всем с абсолютной уверенностью. Она обещала с точностью до микромиллиграмма измерить человеческий мозг – так родилась новая наука «краниология»[338]. Она исходила из аксиомы, что интеллект прямо связан с размером мозга – и, основываясь на этом, начала «доказывать», что мозг белого мужчины больше, чем у чернокожих, азиатов, коренных американцев и прочих «низших рас».

Вкладом краниологии в «женский вопрос» стала та неоспоримая истина, что мужской мозг почти всегда больше женского. Однако недолго длилось торжество патриархов! Верно, по чистой массе мозга мы уступаем мужчинам; однако по соотношению массы мозга с общей массой тела женщины вырываются вперед. Поскольку идея мужского интеллектуального превосходства играла в оправдании мужского первенства ключевую роль, это породило серьезную проблему. Краниология уцепилась за такое объяснение: наш интеллект сосредоточен в лобных долях мозга – или в теменной части, или в затылочной, в общем, в любой, о которой можно точно сказать, что у мужчин она крупнее, чем у женщин. В этом параде лженаучных утверждений остался без ответа главный вопрос: если наличие пениса и больших мозгов – отличительный признак властелинов вселенной, почему миром не правят киты?

Впрочем, повелителям мира было не до китов; они уже ломали копья вокруг своего происхождения от обезьяны. На смену краниологии пришла теория эволюции, и научное доказательство женской интеллектуальной неполноценности было завершено: Дарвин описал «менее высокоразвитый женский мозг» как «характерный для низших рас, а следовательно, для прошлого низшего состояния цивилизации»[339]. Как видим, высокомерный сциентизм, столь характерный для раннего периода нашей современности, был занят не объективным поиском новых истин, а поиском новых обоснований для старой лжи. Кроме того, сама наука стала новым инструментом власти: мужчины, стремительно колонизировав это огромное и девственное поле знаний, взяли в свои руки право решать, что есть, что должно быть, что «естественно» и что «нормально». Триумф науки завершил процесс, длившийся с незапамятных времен: предельным источником власти, смысла и творческой мощи стало уже не чудотворное женское чрево и даже не священный фаллос, а мужской мозг. И этот новый орган творения, в виде какого-то предельного извращения высшей функции великой матери, породил уродливо искаженный образ женщины, калечащий нас и по сей день.

Как и индустриализация, современная наука стремилась дать женщине новое определение ее роли и цели – такое, которое укрепило бы ее «второсортность» и заставило смириться с новыми лишениями. Все врачи, физиологи, биологи, гинекологи, френологи и откровенные шарлатаны, внесшие свой вклад в «женский вопрос», просто повторяли то, что первым делом сказал бы любой мужчина с улицы: женщины слабы, а мужчины сильны, поэтому мужчины властвуют над женщинами и по праву, и по необходимости. Отличительным вкладом добрых докторов стали многостраничные диссертации, посвященные тому, как мучает женщин «тирания их организма». Что это означает для женщины – ярко описывает доктор Джордж Юлиус Энгельманн, президент Американского гинекологического общества. Не иначе, он сам накропал всю эту тираду во время «прилива»!

Сколько юных девичьих жизней безвозвратно искалечено и загублено бурями полового созревания! И даже если женскому организму удастся пройти сквозь эти рифы невредимым, даже если он не разобьется об утес родов, ему предстоит из месяца в месяц садиться на мель менструации, пока наконец, пройдя через узкий пролив менопаузы, он не упокоится в тихой гавани, недосягаемой для половых штормов[340].

Каждая из естественных функций женского организма превратилась в опасный кризис: неудивительно, что рационально мыслящий мужчина не готов был полагаться на этот «немощный сосуд»! Под прицелом псевдобиологии женщина выглядела существом безнадежно хрупким и немощным, не только телесно, но и в той ее области, что краниологи неохотно соглашались считать женским умом. Нервные расстройства и психическая нестабильность – вот ее удел; и никакой надежды исправить дефектные серые клеточки образованием – ведь обучение юных леди несет в себе риск «чрезмерной стимуляции» их слабых умственных способностей, а это чрезвычайно опасно. Философ Герберт Спенсер, которого Карлайл за его выступления в дебатах об эволюции назвал «величайшим ослом во всем христианском мире», одним из первых заговорил об опасных последствиях «перенапряжения мозга» у молодых женщин: диатез (нервозность), хлороз («бледная немочь» или анемия), истерия, задержка роста и болезненная худоба – вот самое меньшее, чего может ожидать девушка, рискнувшая открыть Катулла. И это еще не все! Перегрузка мозга, предупреждал Спенсер, «вызывает… плоскогрудость»; следовательно, даже те, кто «не умирает от чрезмерных учебных нагрузок», уже не смогут «выносить и вырастить хорошо развитого ребенка»[341].

Спенсер – не единственный мужчина тех времен, опасавшийся, что ценой спасения женщин от «естественного» невежества станет «вырождение, хилость и болезненность расы». Однако существо, слабый ум которого непригоден даже для учебы, ни на что более серьезное и подавно не способно. Так предполагаемая физическая и умственная слабость женщины сделалась предлогом для отказа ей в гражданских и юридических правах, да и вообще в любом изменении того «естественного состояния», в котором она находилась. Даже в 1907 году некий английский граф заблокировал законопроект, предлагавший дать женщинам ограниченное избирательное право на местном уровне, мотивировав свое решение так:

Полагаю, они слишком истеричны, слишком склонны руководствоваться чувствами, а не холодным рассудком, и… отказываться от любых компромиссов. Не думаю, что женщины способны заниматься делами государственного управления; на них нельзя положиться[342].

Этого оратора поддержал другой видный британский аристократ, высказавшийся еще откровеннее: «Следует опасаться, что, если мы отнимем у женщины положение, занимаемое ею ныне, полученное не от искусственного образования, а от самой природы, если перенесем ее из домашней жизни в жизнь политическую… это дурно повлияет на дом и семейное счастье всех членов общества». Сам этот лорд, как видно, не был чересчур обременен ни «искусственным», ни каким-либо иным образованием, однако свой интерес понимал четко и ясно: любая попытка женщин вырваться из навязанной им «неполноценности» грозит повредить ткань общества, а значит, ей надо противостоять.

Что до «положения, полученного от самой природы», надо заметить, что поддержание женщин в униженном и бесправном состоянии требовало значительных общественных и культурных усилий. Третьим и самым открытым врагом женской эмансипации в XIX веке – после индустриальной революции и победы науки над здравым смыслом и разумом – стал закон. Нигде его вражда к женщинам не проявлялась так откровенно, как во Франции с ее «Кодексом Наполеона», прославленным как самый прогрессивный свод законов своего времени: история не уточняет, был ли связан этот энтузиазм с тем, что в этом кодексе содержалось и самое последовательно анти-женское законодательство всех времен. При Старом режиме замужние женщины обладали достаточно широкими правами, могли распоряжаться собственным имуществом и играть значительную роль в общине. Революция только расширила их права – например, облегчив развод. Но Наполеон, решив восстановить французские законы на основе римского права (точнее, корсиканского менталитета), твердой рукой вписал в них обязанность полного подчинения женщины мужчине и рабского повиновения всем его желаниям.

Не приходится сомневаться, что в этом отразилось его личное отношение. «Дело женщины – вязать», – сообщил он мадам де Сталь, прославленной отнюдь не умением обращаться со спицами. В отношении Наполеона к женщинам трудно не заметить откровенно узкого, реакционного, грубо сексистского взгляда, вместе с желанием, чтобы подобно ему, единственному авторитарному правителю государства, каждый мужчина обладал такой же полной властью в своем семействе. Проталкивая свои «реформы» через государственный совет, Наполеон заявлял: «Муж должен обладать абсолютной властью и правом сказать своей жене: “Мадам, вы не пойдете в театр, вы не будете принимать такого-то и такого-то человека, поскольку дети, которых я ращу, должны быть моими”». Соответственно и каждой женщине «необходимо дать понять, что, выходя из-под опеки своей семьи, она поступает под опеку мужа»[343].

На этот случай «Кодекс Наполеона» снабдил каждого мужа экстраординарной, беспрецедентной, поистине деспотической властью. Муж мог заставить жену поселиться в любом месте или переехать в любое место по своему выбору; ему принадлежало все, чем она владела или что зарабатывала; при разводе ему доставались дети, дом и все имущество, а она не имела никаких прав на их общую собственность; за супружескую измену жену заключали в тюрьму на срок до двух лет, а муж оставался безнаказанным. При Гражданском кодексе Наполеона, принятом в 1804 году, француженкам жилось хуже, чем в «Темные века»! И эта современная трагедия с неотвратимостью античного рока повторилась в бесчисленных иных уголках земного шара по мере того, как новая юридическая система, вместе с системой метрической, распространилась на большую часть цивилизованного мира.

Но, хоть силы патриархата перегруппировывались и наносили безжалостные удары, в недрах самих этих репрессивных структур уже росли семена их будущего поражения. Индустриальная революция неизбежно побудила женщин искать для себя новую идентичность и новые цели – а кроме того, сама того не желая, вложила им в руки средства для этого. Сам успех Индустриальной революции в создании прибыли породил новый феномен: праздную жену как знак социального успеха мужа. Производство избыточных товаров и денежной прибыли неизбежно вело к производству избыточных женщин. Кроме того, оно породило идею, в исторической перспективе совершенно новую: что женщин должны полностью обеспечивать мужчины. Так множество женщин из растущего буржуазного слоя обнаружили себя в каком-то лимбе, на положении среднем между китайской куклой и декоративной собачкой – в классической роли «маленькой женщины», узнаваемой и по сей день. Праздной жене, лишенной труда и какой-либо значительной жизненной роли, вместо этого предлагались новоизобретенные «Наука домашнего хозяйства» миссис Битон, руководство Эмили Пост по этикету и «Язык цветов».

Однако шло время, и «это странное мужское заблуждение, требующее от женщин бесполезности, – говоря словами историка Амори де Риенкура, – доказало свою решительную ошибочность»: «исторические данные показывают, что женщины не позволяли отодвигать себя в дальний угол или держать без дела и очень быстро так или иначе вновь возвращали себе место в центре событий»[344]. Навязанная пассивность дала «состоятельной даме» время и возможность размышлять о своем расслабляющем и деморализующем образе жизни, о своей всецелой экономической и социальной зависимости от мужчины. Когда же этот вопиюще неестественный и бессмысленный образ жизни, опостылевший женщинам, словно кость в горле, навязывали им под видом высшей формы бытия, о которой всякая женщина может только мечтать – конфликт между тем, что должно быть, и тем, что есть, становился неизбежным и неуправляемым.

На другом краю спектра находилась работающая женщина – та, у которой не оставалось времени и сил размышлять о своей участи. Полностью подчиненная своему господину и повелителю, она стонала под народившейся «двойной сменой»: трудилась полный рабочий день, а вечерами и ночами несла полноценную нагрузку домашних обязанностей. Однако до замужества эти женщины получали опыт, пусть и недолгий, новой жизни. Переход к капитализму создал огромный список профессий и должностей, никогда прежде не существовавших: в банковском и финансовом деле, в бизнесе и торговле, в новых технологиях – например профессии телеграфиста или машинистки. Миллионы молодых женщин – стенографисток, телефонисток, кассирш, секретарш, продавщиц в больших магазинах – пополнили новую армию «работающих девушек». Этот новый опыт неизбежно сообщал им, что «обучение музыке, французскому языку, танцам, рисованию акварелей, вышиванию, а также выработка идеальной осанки далеко не всегда помогает найти достойную работу», как замечал один обеспокоенный критик[345]. К тому же идею, что молодые женщины могут работать лишь до замужества, опрокинул опыт социальных работников, таких как британская женщина-реформатор мисс Рай, в 1861 году давшая такую оценку положения «работающих девушек»:

Каждый день мой кабинет осаждают желающие найти работу, и едва ли найдется в Соединенном Королевстве хоть одно графство или город, откуда не приходили бы мне отчаянные запросы. К сожалению, мой опыт такого рода не уникален… Могу утверждать, что одну контору такого рода посещают до ста двадцати женщин в день, причем нередко случается, что работу не находит ни одна»[346].

В таких обстоятельствах работающие женщины вынуждены были отвергнуть миф о всемогущем «добытчике» и, подобно праздным женам, задуматься о том, что за сила оторвала их жизнь и интересы от жизни и интересов мужчин. Кроме того, одинокие женщины успевали вкусить плод экономической независимости, прежде чем лишиться ее в браке. Правда, учитывая, что зарплата у женщин была в целом вдвое ниже, чем у мужчин, даже у этого плода ощущался постоянный унизительный привкус малоценности и бесполезности.

Были и другие факторы, все настойчивее подталкивавшие женщин усомниться в их оценке, данной мужчинами. Женщины, переживавшие опасные приключения на рубежах Империи, побеждавшие кровь и смерть, огонь и голод, не могли легко проглотить «новейшие открытия» ученых о женской слабости. Флоренс Найтингейл вошла в историю как «леди с лампой». Но в Крыму ее знали как «леди с молотком» – после случая, когда, получив отказ в снабжении необходимыми припасами, она сама разбила молотком тяжелую дверь склада[347]. В своей деятельности она сталкивалась со множеством препятствий, подвергалась самым разным оскорблениям, но никто не осмелился бы назвать ее жертвой «несовершенного женского организма». То же можно сказать о Гарриет Табмен по прозвищу «Генерал Табмен», знаменитой активистке «подпольной железной дороги», по которой переправляли с американского Юга в Северные штаты беглых рабов; во время Гражданской войны она руководила акцией освобождения более 750 чернокожих; в истории Соединенных Штатов эта военная кампания осталась единственной, которую спланировала и провела женщина[348].

Такие женщины – и те, что с восхищением взирали на их подвиги – не могли легко смириться с поверхностным и унизительным представлением о «женской природе», которое так пламенно отстаивали их современники-мужчины. Едва ли кто-либо из них сумел выразить свой протест лучше Соджорнер Трут, соратницы Гарриет Табмен, бывшей рабыни и аболиционистки, в ее речи на конгрессе по правам женщин в 1851 году:

Мужчины говорят: женщинам нужно помогать садиться в экипаж, переходить через канавы, им следует везде уступать лучшие места. А меня никто никогда не подсаживал в экипаж, не помогал перебираться через лужи, не уступал место – выходит, я не женщина?

Взгляните на мои руки! Я пашу, сею, жну, работаю так, что мужчина за мной не угонится – что же, я не женщина?

Я могу работать не меньше мужчин, не меньше их есть (если найдется еда), не хуже их терпеть побои. Что же, я не женщина?

Я родила тринадцать детей. Большую часть из них продали в рабство у меня на глазах, и когда я изливала в слезах свое материнское горе, никто, кроме Иисуса, меня не слышал – что же, я не женщина?[349]

В конечном счете, не ученые, а именно законодатели – их неуклюжие и жестокие попытки поддержать трещащие опоры патриархальной власти – вызвали открытое восстание женщин. В сущности, требование прав женщин на справедливость, на личную свободу, на статус полноценного человека представляло собой последнюю волну великой политической бури – «столетия революций». В своих требованиях женщины лишь шли по следам мужчин, добившихся в этом новом индустриальном мире почти всех своих целей, и предлагали расширить сложившееся понимание равенства. Сама сущность демократического идеала предполагает, что права, дарованные гражданам, не могут быть произвольно отняты у одной из групп граждан. Конечно, это не означало, что власть имущие не станут пробовать. Пока правительства перекраивали старые национальные законодательства в соответствии с демократическими требованиями, у них впервые в истории появилась возможность сознательно и категорично отказать женщинам во всех и каждом из прав, недавно завоеванных мужчинами. По обе стороны Атлантики женщинам пришлось столкнуться с тем, что под пресловутыми «правами человека» понимаются права исключительно человека мужского пола.

Особенно оскорбительным, по крайней мере, для англичанок было то, что пока мужчины завоевывали себе новые права – например «один человек – один голос», – женщины подверглись новым, невиданным прежде стеснениям. До сих пор законных оснований для дискриминации женщин не существовало. Никогда закон не запрещал женщинам становиться членами Парламента – и настоятельницы Шефтсбери, Баркинга, Уилтона и Сэнт-Мэри-Уинчестер заседали там в течение столетий. Еще в царствование Стюартов аристократки имели право отбирать кандидатов в Парламент и назначать выборы. И эти женщины не считали свои политические привилегии чем-то банальным или маловажным, что доказал ответ графини Дорсет некоему придворному интригану, пытавшемуся навязать ей кандидата, угодного королю: «Меня преследовал Узурпатор [Кромвель], со мной дурно обращались при Дворе [графиня вытерпела оскорбление от Карла II], но подданный распоряжаться мною не будет. Я не выставлю на выборы вашего человека»[350]. Эти права, хоть на практике и принадлежавшие лишь женщинам из высших классов, были важны в принципе, как нарушение абсолютной догмы, гласящей, что право на власть имеют лишь мужчины. Теперь же новые законодательные акты, беспрецедентные в истории «Матери Парламентов», официально, юридически отрезали женщин от власти, оставляя бенефициарами всех новейших реформ лишь англичан мужского пола. Вот та искра, из которой наконец зажглось пламя женского движения.

Искра пала на почву, уже давно готовую вспыхнуть. Движение, казалось, родившееся из ничего в середине XIX столетия, на самом деле возникло еще в конце XVIII века, когда голоса женщин наконец прервали тысячелетнее молчание. После бессчетных веков покорного согласия с идеей мужского превосходства женщины наконец возвысили голос против этого древнего обмана, отследили каждый из взлелеянных им порочных обычаев и нравов и все их пригвоздили к позорному столбу. Среди первых, кто возглавил эту идейную революцию, пока еще не называвшую себя феминизмом, была Мэри Уолстонкрафт. Внешне история Мэри напоминает тысячи других, какие происходили с бедными девушками, не имевшими друзей: работа «компаньонкой у леди», безуспешная попытка открыть школу, путешествия во Францию, связь с человеком, который бросил ее с незаконным ребенком на руках. Но в недрах этого дешевого сентиментального романа зрел и в 1792 году увидел свет один из самых мощных феминистических манифестов в истории: «В защиту прав женщины».

Исходной точкой для Мэри стала ярость против «гибельной гангрены» «тирании мужчин над женщинами»[351]. Из этого она выводила все общественные невзгоды, жертвой которых стала сама: недостаток образования, отказ в полноценной работе, двойные стандарты сексуальности, которые среди мужчин превозносят «обаятельных чудовищ – сластолюбивых развратников», а женщину за один неосторожный шаг объявляют шлюхой. В существующих отношениях между мужчиной и женщиной она видела эксплуатацию и ущерб – «мужчина присваивает ее тело, а ум оставляет ржаветь в небрежении» – и гневно отвергала привычные представления о «правильном» женском поведении: «Как грязно они оскорбляют нас, советуя уподобляться в повадках милым и ласковым домашним животным!» Настойчиво требуя образования, работы и равных отношений с мужчинами, «Защита прав женщины» озвучила основные вопросы и проблемы феминизма и бросила вызов, который нельзя было проигнорировать: после драматического описания той порочной глупости и извращенной инфантильности, какие навязывают женщинам, немногие могли остаться в убеждении, что «представительницы прекрасного пола» довольны тем жребием, какой уготовили им Бог и мужчина.

Разумеется, нельзя было ожидать, что непрекрасный пол останется доволен этой яростной атакой на свои права и прерогативы, не говоря уж о мужском интеллекте, манерах и морали. Ни один мужчина себе не враг; и, когда Мэри Уолстонкрафт отодвинула этот камень и обнажила то, что скрывалось под ним, ответом ей была ярость, нередко доходящая до истерики. Женщины немало веселились, глядя, как «мужчины кричат: “Скандал! Скандал!”, даже не разобравшись, о чем речь», – как писала одна из французских учениц Уолстонкрафт Флора Тристан. Ее собственная жизнь напоминала учебник по феминизму: после смерти отца Флора погрузилась в беспросветную нищету, а затем пережила короткий и несчастливый брак, последствия которого омрачили всю ее последующую жизнь. Под властью «Кодекса Наполеона» она не могла ни развестись, ни получить доступ к детям. Когда она опубликовала свое жизнеописание, «Скитания парии», муж попытался ее убить. Преследуемая полицией как «подозрительная личность», она безвременно скончалась в 1844 году в возрасте всего лишь сорока одного года. Будучи социалисткой, Тристан с восторгом восприняла призывы Уолстонкрафт дать женщинам образование и право работать. Ее вкладом в феминистическую программу стало требование «права на юридическое равенство между мужчинами и женщинами» как «единственного средства достичь единства человечества»[352]. Для мужчин, считавших «человечеством» только себя и полагавших, что они и так достаточно объединены, это предложение было непонятно и неприемлемо.

Но в то же самое время, когда женщины учились отделять свои интересы от интересов мужчин, некоторые мужчины начали отделять себя от прочих представителей мужского пола, отказываясь от привилегий, полученных за женский счет. В 1825 году философ-социалист Уильям Томпсон опубликовал свое «Воззвание к половине человечества, женщинам, по поводу их претензий к другой половине – мужчинам…» В этом необыкновенном, почти пророческом документе половое угнетение прямо связывалось с расовым: женщин Томпсон называл «машинами для размножения и домашними рабынями», которые тиранией мужчин низведены «до положения негров в Вест-Индии».

Тема семейной жизни как рабства настойчиво звучит в его книге. «Дом для жены – тюрьма, – пишет Томпсон. – Муж расписывает ее стены картинами безмятежного счастья, однако сам то и дело спешит прочь, на поиски иных, не столь безмятежных наслаждений… Дом и все, что в доме, принадлежит ему; и из всех предметов обстановки более всего в его власти машина для размножения – жена». Освободить женщин сможет только дарование политического равенства. Свою книгу Томпсон закончил страстным призывом, призванным откликнуться эхом в груди женщин всего мира:

Женщины Англии, пробудитесь! Женщины, в какой бы стране вы ни испускали вздохи унижения – проснитесь! Проснитесь, взгляните на счастье, что ожидает вас, когда все способности вашего ума и тела будут полноценно воспитаны и развиты… Как ваше рабство сковало и мужчину цепями невежества и всех пороков деспотизма, так и ваше освобождение наградит его знаниями, свободой и счастьем[353].

За поддержку дела женщин Томпсону пришлось заплатить – общество подвергло его насмешкам и остракизму. Сорок лет спустя, в 1869 году, вторую попытку сделал Джон Стюарт Милль со своей спокойной, широкой по охвату, безупречно логичной статьей «Порабощение женщин». Однако, даже при поддержке отдельных мужчин, в целом бороться за свою свободу, справедливость, человеческое достоинство женщинам приходилось самим. Вот еще одно историческое достижение: впервые в истории возникло общественное движение, полностью состоящее из женщин. Сила, достоинство и справедливость их требований воплощались в его руководительницах; успех движения был обусловлен как их политической активностью, так и экстраординарными личными качествами. Его история – международный эпос о вдохновении и упорстве. В Англии, как сообщали государственному секретарю, женщины готовы были умирать за миссис Панкхёрст; мессианский порыв ее движения воплощен в апокрифическом совете, который, как говорят, услышала от нее какая-то испуганная юная суфражистка: «Молитесь Богу, дорогая – и Она вас услышит!» Другие черпали силу из поразительной простоты его лозунгов: «Мужчины, их права – и ничего более; женщины, их права – и ничего менее», – говоря известной фразой Сьюзен Энтони.

Но прежде всего эти женщины были упорны. Французская основательница (в 1866 году) первого Общества за права женщин, Мария Дерейм, к 1860 году уже была известной феминисткой и антиклерикалкой; ее последняя книга, «Ева среди человечества», вышла в 1891-м. Элизабет Кейди Стэнтон ушла с поста президента Национальной американской женской суфражистской ассоциации в 1892 году в возрасте семидесяти семи лет. В штате за штатом, в стране за страной женщины поднимались на борьбу за права своего пола – и лишь глубокая старость или смерть заставляли их остановиться.

Однако поворотный момент наступил в Англии. В Америке женщины уже имели больше прав: этому способствовало как демократическое устройство страны, так и их активная роль, особенно в освоении Запада. Тем временем британское правительство, оседлав самую раннюю и успешную в Европе индустриальную революцию, наслаждаясь славой империи, над которой никогда не заходит солнце, выковало систему, полностью исключающую женщин из этих ключевых национальных предприятий. В 1832 году, с Первым биллем о реформах, было предложено сделать это исключение официальным и неизменным. Этот акт, даровавший право голоса огромному числу граждан, прежде его лишенных, впервые в английском законодательстве ограничил его только «лицами мужского пола».

Немедленно начались протесты. Явилась и поддержка мужчин, без которой женская борьба могла бы длиться куда дольше: знаменитый радикал «Оратор» Хант представил в Парламенте петицию, требующую дать избирательное право и женщинам, отвечающим тем же квалификационным признакам, что и мужчины. Повторяя аргументы, звучавшие ранее в бурях Американской и Французской революций, он настаивал: не может быть налогов без представительства, и женщины, на равных с мужчинами платящие налоги, должны пользоваться таким же равенством в правах.

Петицию Ханта высмеяли и отвергли, сопроводив потоком плоских непристойных шуток, позорящих «Мать Парламента» до сего дня. Однако битва началась – и скоро развернулась по всем фронтам. На мировом конгрессе против рабства, состоявшемся в 1840 году, английские аболиционистки представили американским сестрам свое видение феминизма; это привело к Конференции в Сенека-Фоллс (1848), с которой формально началась битва за «освобождение женщин» по другую сторону Атлантики. Когда в 1869 году Элизабет Кейди Стэнтон и Сьюзен Энтони начали выпускать радикальный феминистический бюллетень «Революция», более не могло остаться сомнений в том, каких перемен жаждут женщины.

Право голосовать становится краеугольным камнем любой программы эмансипации; отказ в этом праве был центральным, наиболее заметным символом неполноправия женщин. Однако борьба за женские права включала в себя и отстаивание иных свобод. На одном из первых мест в списке врагов стояла древнейшая из тираний – религия; и в этом вопросе женщины в кои-то веки оказались не одиноки. Начиная с 1840-х годов множество ученых, в основном немцев, вели научную работу, в которой не только разоблачали ценность Библии как исторического источника, но и предлагали серьезнейшее изменение самого статуса священных писаний. Не менее разрушительными для традиционной христианской веры стали геологические открытия, которые, начиная с публикации в 1830 году «Принципов геологии» Чарльза Лайеля, перевернули мир, предоставив неопровержимые свидетельства, что библейский рассказ о творении – всего лишь миф. Еще один смертельный удар нанес истории о творении «Человек-Обезьяна» Чарлз Дарвин, показавший, что человек – вовсе не уникальное творение Божьих рук; он эволюционировал постепенно, со временем, точно так же, как и другие животные. Под градом ударов от историков, лингвистов, геологов, дарвинистов к 1850 году уже ни один разумный человек не мог верить, как всего десять или двадцать лет назад, что Библия с ее проповедью мужского превосходства – буквальная истина. Почуяв кровь, феминистические мыслительницы бросились в яростную атаку. Как вообще возможно, спрашивали они, строить теорию мужского превосходства на рассказе о том, как Адам сперва бездумно подчинился Еве, а потом хныкал и валил всю вину на нее?

Нападения на христианство за унижение женщины градом сыпались со всех сторон, как, например, эта тирада, прозвучавшая в 1876 году из самого сердца католической Европы – из Италии:

Женщины должны освободиться от влияния Церкви, и с новой культурой… они смогут и сами перестать верить, и перестать учить своих детей, тормозя развитие их разума, тому, что дождь нам посылает Иисус, что гром – знак божественного гнева и угрозы и что хороший или дурной урожай следует приписывать воле Провидения[354].

Однако самые радикальные атаки доносились из Америки, где Элизабет Кейди Стэнтон и Сьюзен Энтони были едины в убеждении, что именно Библия на протяжении двух тысячелетий тяжелым камнем лежала на пути женщин к свободе и процветанию. Для Стэнтон Ветхий Завет был не более чем «простой историей невежественного, малоразвитого народа», из которой мужчинам, желающим властвовать над женщинами, удалось извлечь «небесное одобрение» своим притязаниям. Женщины не в силах были осознать суть и объем этого космического обмана, пока не вышла в свет «Женская Библия» (1895–1898). Тысячи лет Бог облекал антифеминизм в мантию авторитетности и респектабельности, но пробил час – и седовласый патриарх оказался голым королем.

Отказ феминисток от того презрительного взгляда на женщин, что сумело навязать столь многим народам христианство, имел важные последствия для еще одной ключевой темы борьбы за женские права: права на образование. Невежество женщин увязывалось с христианскими догматами: грех Евы состоял в том, что она вожделела плода с древа познания – значит, в наказание должна быть навеки его лишена. Именно такое отношение, не подвергавшееся сомнениям в течение веков, привело к тому, что миллионы женщин росли и умирали во тьме невежества, еще и постоянно слыша обвинения в глупости. «Нас растят в самом грубом невежестве, и для подавления нашего природного разума используются все возможные средства», – горько жаловалась в XVIII веке леди Мэри Уортли-Монтегю[355].

К концу этого столетия протесты против того, что предлагалось женщинам вместо образования, сделались широко распространены. «В наш порочный век большинство полагает, что женщина достаточно мудра и учена, если умеет отличать постель мужа от чужих постелей», – с характерным для нее едким остроумием отмечала одна из зачинательниц женского образования Ханна Вулли. Впрочем, прецедентов женской образованности было немного, и они не слишком ободряли. Несмотря на многовековую западную традицию «ученых дам», их успехи оставались чисто индивидуальными и носили характер редких диковинок: талантливейших сестер д’Андреа, ставших юристами в Италии XIV века, учил их отец, Катерину Корнаро, королеву Кипрскую XV века – ее братья, Туллию Арагонскую, поэтессу и «жрицу гуманизма» XVI века – ее возлюбленные. Что построишь на таком фундаменте? Не внушали особых надежд и судьбы отдельных «синих чулок» – таких, например, как «саксонская нимфа» Элизабет Элстоб, благодаря «невероятному трудолюбию» достигшая поразительных успехов в изучении англосаксонского языка, однако не сумевшая сохранить основанную ею школу для девочек и умершая в нищете. Хуже всего обернулась попытка Мэри Эстел создать на рубеже XVII–XVIII веков первое в мире женское высшее учебное заведение: поначалу эта идея встретила у королевы Анны поддержку, даже обещание помощи размером в десять тысяч фунтов, но затем столкнулась с таким жестким неприятием, что в течение следующих 150 лет никто ничего подобного не предлагал.

Однако брожение революционных идей вокруг злободневного «женского вопроса» гарантировало, что скоро на повестку дня вернется и вопрос об образовании для девушек. Как изменились взгляды всего за одно поколение, показывает нам один викторианский отец, Томас Гексли, родившийся в том же году, когда Томсон выпустил свое «Воззвание» в пользу несправедливого униженного женского пола:

Не понимаю, о какой прочности прогресса можно говорить, пока половина человечества погружена – как девять десятых всех нынешних женщин – во тьму самого суеверного невежества; желая доказать, что мои идеи не расходятся с жизнью, я твердо решил… преподать своим дочерям такое же знание естественных наук, какое получат их братья… Так, во всяком случае, они не вырастут ловушками для мужчин на брачном рынке.[356]

Влияние таких мужчин, чьи просвещенные взгляды помещали их в славный ряд имен, восходящий к Коттону Мэзеру, сэру Томасу Мору и Эразму, было неоценимо. Например, Барбара Бодишон, прочтя в 1865 году первую в жизни статью о праве голоса для женщин, была так захвачена этой идеей, что впоследствии стала одной из ключевых фигур европейского суфражизма и помогла основать кембриджский Гёртон-колледж. Но этого не произошло бы, не будь ее отец прогрессивным человеком, сторонником женского образования, который, как и Гексли, позаботился о том, чтобы его дочь получала знания на равных с сыном.

И все же настоящий прорыв, как и в случае с суфражизмом, произошел, когда борьбой за свое право занялись сами женщины. Их достижения – с 1821 года, когда Эмма Уиллард открыла первую в США женскую высшую школу «Трой Фимейл Семинари», и до 1893 года, когда мисс Бил основала в Оксфорде женский колледж святой Хильды – не уместить ни в одном календаре. И все эти успехи были достигнуты в жестокой борьбе – не только с противниками женского образования, но порой и между самими реформаторами. Некоторые, как американка Кэтрин Бичер, пламенно верили в традиционную роль женщины и требовали учить девочек «науке домашнего хозяйства», чтобы подготовить к семейной жизни. Другие, как Эмили Дэвис, основательница Гёртон-колледжа, с неуклонной решимостью настаивали на том, чтобы студентки имели те же возможности и отвечали тем же требованиям, что и студенты-мужчины. Время и практика помогли преодолеть эти разногласия. Взрывной рост женских учебных заведений не остался исключительно англо-американским делом: начиная с 1860-х годов, Лирмонт Уайт Делримпл в Новой Зеландии, Каллиопи Кехайя в Греции, Пандита Рамабай в Индии, Мария Трубникова в России, вместе с бесчисленными другими женщинами, трудились над созданием системы женского образования на всех уровнях, от детского сада до высшей школы.

С появлением студенток, получающих высшее образование (а женщины-реформаторы ясно дали понять: если мужчины не допустят женщин к себе в университеты, они создадут свои собственные!), сделалось невозможно отказывать женщинам и в праве на работу по специальности. Если мужчины-доктора недоумевали, почему женщины хотят становиться врачами, а не медсестрами, аспирантки всегда готовы были им объяснить: «Разумеется, я предпочту получать не двадцать фунтов в год, а тысячу», – заметила первая британская женщина-врач Элизабет Гаррет Андерсон[357]. Впрочем, за этой сухой прямотой скрывался феминистический идеализм. Гаррет Андерсон начала мечтать о врачебной карьере, побывав на лекции Элизабет Блэкуэлл, первой женщины-врача в Америке; как и Блэкуэлл, она неустанно использовала свое влияние для разнообразной помощи женщинам, поддерживала суфражизм, помогала женщинам, идущим в медицину, и в конце концов в 1908 году стала первой в Англии женщиной-мэром, возглавив город Олдборо в графстве Суффолк.

Невероятное присутствие духа и убежденность в своей правоте требовались этим женщинам, чтобы противостоять арьергардным боям, не дававшим им покоя на каждом шагу. Австралийская женщина-врач Харриет Клисби много лет пыталась получить диплом и в Европе, и в Америке, и наконец получила его в 1865 году в возрасте тридцати пяти лет. Но не всегда Америка бывала гостеприимна к женщинам, мечтающим о медицинском образовании: в 1850 году, когда декан Гарварда Оливер Уэнделл Холмс лично пригласил в свое учебное заведение Харриет Хант, возмущенные студенты, устроив демонстрации против такого «принесения в жертву женской скромности», заставили ее уйти – и не вернуться.

Даже после получения диплома не прекращались обструкции и унижения, с которыми приходилось сталкиваться женщинам-медикам. Чтобы стать первой женщиной-врачом в Венгрии, Вильме Хугоннаи-Варте пришлось пройти курсы продвинутой латыни и математики, поработать медсестрой у профессора медицинской школы, опубликовать две диссертации, сдать особый устный экзамен; все это – в дополнение к обычному учебному курсу, обязательному для мужчин. А когда все это осталось позади, в 1879 году, ей объявили, что женщина может рассчитывать лишь на диплом акушерки! А еще позже, уже получив диплом врача в Цюрихском университете, Хугоннаи-Варта столкнулась с новым законодательным новшеством: теперь женщина имела право заниматься врачебной деятельностью, но лишь в партнерстве с доктором-мужчиной.

Подобные битвы и препоны ждали женщин в любой «новой» для них профессии. В каждой стране феминистки сталкивались со своими особенными трудностями; борьба за права женщин по всему миру состояла не в том, чтобы навязать всем странам и народам некий общий набор принципов, а в том, чтобы в каждом месте отбить для себя то, что позволяют отбить местные условия и национальный менталитет. Так, в Индии Сароджини Найду, Абала Боуз и другие боролись против сожжения вдов и кастовой системы, в которой женщина всегда, просто в силу пола, стоит на ступень ниже окружающих мужчин; а в Японии Фусаи Итикава возглавила борьбу против традиционного института гейш, державшего тысячи японских женщин в буквальном сексуальном рабстве.

Впрочем, несомненно, что из всех параллельных инициатив, подкрепляющих борьбу за права женщин, самой важной оказалась борьба против рабства в южных штатах Америки. Ужас перед страшной участью негров потряс сердца многих женщин и побудил их с головой уйти в борьбу за свободу: так, активистка Сара Гримке, когда ей было всего четыре года, стала свидетельницей жестокой порки рабыни – и так и не смогла об этом забыть. Еще ребенком она выступила против закона, запрещающего давать рабам образование – научила свою личную рабыню читать и писать, за что подверглась порке сама. В таких обстоятельствах неудивительно, что аболиционизм стал колыбелью феминизма: жестокая и бескомпромиссная враждебность мужского общества заставила этих женщин задуматься и о собственных правах. «Я не прошу снисхождения к моему полу, – заявляла Сара Гримке. – Все, о чем я прошу: снимите ногу с нашей шеи!» При конфликте между этими двумя инициативами выбор был очевиден. «Я была женщиной до того, как стала аболиционисткой, – заявила в собрании массачусетского Общества против рабства Люси Стоун. – Мой долг – выступать от лица женщин»[358].

И они выступали, поднимали голос везде, где только могли: за образование, за реформу законодательства, за право на работу, за гражданские права, и прежде всего за право голоса для женщин. Символическое значение этого последнего требования очевидно из того, что оно было исполнено позже всех остальных; женщин уже допустили в общеобразовательные школы и университеты, позволили работать по избранным ими специальностям, даровали право собственности и возможность развода, но священный знак, свидетельствующий о полноценном гражданстве, они получили последним. И здесь, предсказуемо, первой оказалась Америка – один из ее западных штатов, Вайоминг, в 1869 году. Первой страной, в которой женщины получили право голоса в масштабах государства, стала в 1893 году Новая Зеландия – честь ей и хвала; отвратительная тактика британского правительства в борьбе против миссис Панкхёрст и ее суфражисток привела к тому, что в Великобритании женщины пришли на избирательные участки лишь в 1918 году – позже, чем в Австралии, Дании, Финляндии, Исландии, Норвегии и России. Но в конечном счете, после множества речей, петиций, насмешек, сопротивления – дело было сделано. Женщины получили гражданские права. Они победили.

Или?.. Олимпия де Гуж, стоя в тени гильотины, выкрикнула, что революция никогда ничего не меняет для женщин. Права, которых добивались и добились женщины за это долгое столетие, были, в сущности, правами мужчин. Женщины упорно штурмовали вековую крепость мужских привилегий и наконец ворвались в цитадель, откуда много веков правил миром мужской деспотизм. Что им еще оставалось? Иных вариантов не было. Однако ошибались те, кто счел это окончательной победой. Даже в миг триумфа некоторые ясно видели, что ждет впереди.

Никто из понимающих феминистическое движение, из знающих душу настоящей новой женщины не вообразит, что современная женщина борется за право голоса, за образование, за экономическую свободу, поскольку хочет стать мужчиной. Эта идея изобретена мужским разумом. Женщина – сейчас, как и во все предшествующие эпохи – борется за свободу быть женщиной[359].

Быть женщиной… но что это значит? Ответ на этот вопрос лежал за следующим полем битвы, и его тоже предстояло добыть в бою. Что ж – устало, но без жалоб всемирная армия женщин вскинула ружья на плечо и снова двинулась в поход.

11. Политика тела

Ни одна женщина не может назвать себя свободной, если не владеет и не распоряжается собственным телом.

Маргарет Зангер

Никакая сделка, никакое обещание не может трактоваться как разрешение подчинить личность жены, как в психическом, так и в физическом плане, воле и принуждению мужа. Выполнение функций жены и матери должно оставаться полностью и исключительно ее свободным выбором.

Элизабет Уолстенхолм Элми

Всякий раз, слыша сравнение, которое кажется нелестным для их пола, дамы выражали подозрение, что мы, мужчины-аналитики, так и не смогли преодолеть глубоко укоренившиеся предрассудки против всего женского… На это оставалось только отвечать: «К вам это не относится. Вы – исключение, в этом отношении вы скорее мужчина, чем женщина».

Зигмунд Фрейд

Итак, женщины получили право голосовать. Венец и центральный символ борьбы за женские права, эта возможность воплощала в себе и все прочие: право на образование, на равенство перед законом, на доступ к «мужским» профессиям, на владение собственностью. Но много ли проку в высшем образовании для незамужней матери четырнадцати детей? Много ли дает избирательное право женщине средних лет, которая после семнадцатых родов за двадцать лет страдает выпадением матки и просто не может дойти до избирательного участка?

Еще в то время, когда борьба за женские права была в самом разгаре, многие понимали: без физической эмансипации женщины эта победа окажется пустышкой. В 1919 году Виктор Робинсон из Американской лиги добровольного родительства назвал краеугольным камнем и кульминацией борьбы за свободу битву за контрацепцию и предупредил, что на этой стадии, как и на всех предыдущих, женское движение столкнется с ожесточенным противостоянием:

Когда женщины впервые потребовали допустить их к высшему образованию, мужчины возражали: женщине, изучившей ботанику и узнавшей, что у растений имеются половые органы, не место среди ее респектабельных сестер. Когда женщина постучалась во врата медицины, мужчины говорили: если она прослушает курс анатомии, какая же из нее выйдет жена и мать? Когда она попросила хлороформа, чтобы облегчить родовые муки, мужчины поспешили ответить: женщина, производящая детей на свет без боли, не сможет их любить. Когда замужняя женщина потребовала себе права собственности, мужчины клялись, что такой радикальный шаг полностью уничтожит влияние женщины в семье, подорвет основы семейного единства, разрушит истинное блаженство супружеской жизни, и уверяли: они против не потому, что менее нас любят справедливость, но потому, что больше любят женщин. Все те годы, что женщины боролись за свои гражданские права, мужчины, собираясь в буфетах и курительных, жаловались друг другу, что женщина ныне готова порвать с домом. Теперь женщина требует власти над собственным телом – и находятся мужчины, которые отвечают: если женщина научится предотвращать беременность, то совсем откажется от материнства. Похоже, нам не избавиться от мужчин, преследуемых страхом, что женщины планируют погубить человечество. Взывать к их разуму бессмысленно, и остается лишь надеяться, что всеобщее образование и правильное применение методов контрацепции с ними покончит[360].

Контрацепция стала таким же ключевым вопросом в битве за тело женщины, ее стержнем и осью, как вопрос о голосовании – в кампании за гражданские права. Однако эта битва включала в себя куда больше, чем механику контроля рождаемости. Женщина, освобожденная от «тирании своего организма», получала шанс стать независимым существом. Если она вырвется из бесконечного цикла соитий, беременности, родов, вскармливания и снова беременности, для нее станут возможны и личностный рост, и независимое положение в обществе. Если секс перестанет неизбежно влечь за собой суровые последствия – нежеланную беременность, падение в глазах общества, даже смерть в родах – женщина не будет больше считать секс грехом, а себя грешницей, подлежащей справедливому наказанию. А если каждая женщина избавится от этих идей, сможет контролировать собственное тело и им распоряжаться – чего будет стоить патриархат и вся власть патриархов?

Эта борьба не могла не стать (и оставаться – ведь она еще далека от завершения) поистине титанической. Задача состояла в том, чтобы переопределить саму женскую сексуальность, вырвавшись из мужского представления о женщинах как сосудах для мужского семени. Новые индустриальные культуры мира, опираясь на «прогрессивные идеи» XIX века, прежде всего на «научные» умозаключения, определили женщину как слабое, физически и психически неполноценное существо – мысль, от которой более «примитивные» культуры никогда и не отходили. Источник слабости был очевиден: непредсказуемая матка, «блуждающий орган, не имеющий ни разума, ни воли». Для специалистов-медиков эпохи модерна, как и для множества предыдущих поколений мужчин, женщина представляла собой лишь «поразительно сконструированный аппарат, предназначенный для самого загадочного и возвышенного из таинств природы – процесса воспроизведения»[361]. Словно не триста пятьдесят лет прошло с презрительного окрика Лютера: «Да ведь для этого и созданы женщины!»

Для женщин, порабощенных собственными матками, жизнь представляла собой пожизненное заключение. Гинекологи XIX века с поистине шекспировской поэтичностью выделяли Семь Возрастов Женщины: это рождение женщиной, первая менструация, дефлорация, беременность, роды, вскармливание и менопауза. Все сосредотачивалось исключительно на «великом венце и радости жизни каждой женщины – МАТЕРИНСТВЕ»; о том, что «естественное призвание каждой женщины – быть женой и матерью», в таких условиях не удавалось забыть ни на минуту. Функция деторождения считалась столь важной частью «природного предназначения» женщины, что «сама она остается несовершенным, недоразвитым существом, пока не родит». Впрочем, сам этот процесс, в описании тех же добрых докторов, выглядел не вполне естественно:

Ни одна женщина не идет по жизни без боли. Либо она страдает от «обычного женского», либо нет. Первое – нормальная болезнь, второе – ненормальная; но в обоих случаях это болезнь… Природа создала больным весь женский пол[362].

Весь женский пол? Да, без исключений: один известный гинеколог говорил своим пациенткам, что, «если бы женщина знала, какая опасность таится в ее тазовых органах, она даже не спускалась бы сама из экипажа на мостовую».

Такой страх перед женскими внутренностями в наше время кажется смешным; но тогдашним женщинам смешно не было. Поскольку женщин считали существами, предназначенными природой исключительно для деторождения, любое расстройство их здоровья воспринималось как болезнь репродуктивных органов. Анемия, «истерия», сумасшествие, «преступные наклонности» – все лечилось сексуальной хирургией, причем нередко гинекологи вырезали лишь один яичник или фаллопиеву трубу за раз, тем самым продлевая болезнь пациентки, ее страдания и зависимость от врача. Обычным делом было проводить выскабливание и кюретаж (насильственное расширение шейки матки и соскабливание содержимого с ее внутренней поверхности) ради «морального эффекта». Такое хирургическое изнасилование особенно рекомендовалось «своевольным» девушкам, «не желающим вести себя как леди». Самой жестокой процедурой из всех оставалась «благородная вивисекция» (и у кого-то хватало духу называть это благородством!) – уродование гениталий, так называемое «женское обрезание», удаление клитора и половых губ. На протяжении всего XIX и значительной части XX века эту операцию проводили с целью излечить от мастурбации, галлюцинаций, «вагинального катара», «спинной сухотки» и «истерической мании»; особенно рекомендовалась она при эпилепсии[363]. Возглавив «просвещенные» страны во внедрении этих хирургических методов, Великобритания и Америка бодрым маршем двинулись назад, в «Темные века» Ближнего Востока и Средней Азии, где уродование половых органов уже много веков считалось столь же эффективным средством исцеления от специфической женской болезни, именуемой женственностью.

Однако изображение женщин как вечных жертв собственного полового устройства далеко от реальности. Исторический обзор вопросов секса, менструации и воспроизведения показывает нам, что женщины постоянно искали и часто успешно достигали определенного контроля над своим телом. Особенно верно это для контрацепции: хотя роды были (и остаются) самым опасным из естественных физических занятий женщины, всегда существовало сильное стремление минимизировать эту опасность или ее избежать. Поразительное множество средств, снадобий и целебных зелий, от доисторических времен до наших дней, при помощи которых женщины изо всех сил увиливали от материнства, проливает неожиданный свет на миф о «материнском инстинкте». Похоже, очень многие женщины считали бесплодие благословением – и ради этого счастья были готовы буквально на все.

Ведь многие противозачаточные средства древности наводят ужас: надо было страшно не хотеть детей, чтобы пользоваться такими лекарствами! Японские руководства для жен предлагали микстуру из ртути, слепней и пиявок: «все размять в кашицу, довести до кипения и, как только закипит, сразу выпить»[364]. Для тех, у кого горло не из асбеста, имелся более съедобный рецепт: «большое количество капусты», потушенное вместе с «обезьяньими мозгами, вымоченными в холодной воде», и с серебряным покрытием, которое требовалось соскрести с зеркала. В других странах мы встречаем необъяснимую тягу к экскрементам животных: первое упоминание контрацепции, в египетском папирусе около 1850 года до н. э., предлагает вагинальную пробку из меда и крокодильего дерьма. В других областях Африки предпочитали дерьмо слоновье – видимо, в каждом районе пользовались тем, что легче достать. К 900 году н. э. это помешательство на помете достигло Англии, где «Книга саксонских снадобий» предлагает поистине кошмарное противозачаточное средство, возможно, направленное на выработку рефлекса отвращения: «Возьми свежий лошадиный навоз, разогрей на горячих углях и обмажь им бедра женщины под одеждой, чтобы как следует пропотела»[365].

Другие меры предосторожности основывались на барьерной теории. На фоне множества шарлатанов приятно выделяется безвестный японский изобретатель первого пессария – промасленного диска из тонкой бамбуковой бумаги; впрочем, в процессе его было легче сдвинуть или уничтожить, чем пессарий из растопленного воска, которым пользовались немецкие и венгерские женщины Баната. Бесчисленные иные ингредиенты – яичный белок, пена изо рта верблюда, листья орехового дерева, шафран, лук, перечная мята, высушенные корни, водоросли, тряпки, опиум, трава – использовались в разных частях света для изготовления пробок и колпачков, заграждающих уста матки и преграждающих вход сперме. Самыми необычными, пожалуй, остаются личные ноу-хау Казановы: «золотой шар» (неизвестного размера), смоченный в щелочи, и половинка лимона, втиснутая во влагалище «пимпочкой» вперед: закрытая сторона лимона перекрывает вход в шейку матки, а открытая встречается с пенисом и принимает в себя его соки. Впечатления, должно быть, незабываемые для обеих сторон: теперь понятно, чем Казанова сумел проложить себе путь в историю, когда такое множество соблазнителей кануло в бездну забвения!

Как видим, роль женщин в сексе исторически не ограничивалась безропотным раздвиганием ног. Напротив, для предотвращения зачатия им рекомендовался широкий набор весьма активных действий. Греческий гинеколог II века н. э. Соран Эфесский предписывал такой ритуал, использовавшийся много столетий: «В критический момент соития, когда мужчина вот-вот извергнет семя, женщина должна задержать дыхание и немного отодвинуться, чтобы семя не проникло слишком глубоко в полость матки»[366]. Женщинам, от римских шлюх до испанских графинь, рекомендовали активнее двигаться во время полового акта, чтобы сперма не попадала куда положено – автор этого совета, очевидно, не ждал от партнерши, что она будет лежать неподвижно, всего-навсего задерживая дыхание.

Такие же взгляды преобладали среди самих женщин. От Исландии до Перу старухи советовали молодым кашлять, чихать, прыгать или даже выбегать на улицу и кататься по снегу, чтобы вытолкнуть или заморозить мужское семя. Самый распространенный совет, «от души пописать», тысячи лет был известен проституткам (и их респектабельным сестрам) по всему миру, да популярен и сейчас; к нему нередко добавляли подмывание вином или уксусом. Там, где обстоятельства не позволяли сразу после секса вскакивать с кровати и вытворять всякое-разное, женщины обращались к пассивным техникам – например к амулетам, оберегающим от зачатия: таким действием мог обладать зуб умершего ребенка, стих из Корана или левое яйцо горностая, пойманного живым при полной луне.

Разумеется, не одни только женщины стремились наслаждаться сексом, не страшась последствий: об этом свидетельствует долгая, хоть и довольно скромная история презервативов. Изготовленные из льняной ткани, овечьих кишок, рыбьих пленок, кожи, черепашьего панциря или рога, эти старинные кондомы едва ли доставляли любовникам много удовольствия: в 1650 году маркиза де Севиньи жаловалась, что «ножны из шелковой бумаги» «защищают от наслаждения не хуже стального щита, а от опасности заразы – не лучше паутинки»[367]. Эти слова напоминают нам, что изначально кондомы были изобретены для защиты мужчин, а не женщин, как средство профилактики венерических заболеваний, свирепствовавших в Европе с тех пор, как их привез из Нового Света, сам того не подозревая, Колумб со своей командой. Искреннее желание мужчины не заделать женщине ребенка чаще выражалось в сложной и нервной практике, известной как coitus obstructus: «Не прерываемое сношение, при котором эякуляция подавляется пережатием основания уретры [чем его пережимают?], и семя изливается в мочевой пузырь»[368]. При таких хитрых маневрах непонятно, как кому-то из партнеров вообще удавалось кончать!

Многое из этого звучит так, словно секс из удовольствия превращался в тяжкое испытание. В сущности так оно и было. Не меньше досады должны были вызывать другие практики по избеганию зачатия – например поздний брак, примитивное, но надежное средство контроля рождаемости, которое используется в Ирландии и по сей день. Прерванный половой акт, высчитывание «безопасных периодов» (известное так же, как «ватиканская рулетка»), воздержание в браке («нравственное самоограничение» Торо) – все это неизбежно вставало между участниками процесса и их надеждами на беззаботное чувственное наслаждение. Но встречались последствия и похуже. Многие старинные противозачаточные средства не просто неприятны, но положительно опасны для женщин. Есть грязь из ушей мертвого мула, подмешивать в еду ртуть с зеркал, пить воду, в которой кузнецы охлаждают свои инструменты (из-за содержания свинца), засовывать поглубже во влагалище пробки из овечьей шерсти, ивовой коры, корней, квасцов, различных едких веществ – все это слишком часто предотвращало зачатие самым простым и надежным способом: доводя женщину до смерти.

Но, прежде всего, все эти техники не работали. Хотя некоторые ингредиенты, как мед или гуммиарабик, в самом деле обладали спермицидным или задерживающим сперму действием, в целом зачатие – слишком сложный и мощный процесс, вполне понять который смогла лишь наука XX века. И, как показывают все исследования этого запутанного вопроса, чтобы пройти через репродуктивный возраст (от двенадцати до пятидесяти с лишним лет), рожая детей лишь тогда, когда сама этого хочешь, женщине требовался луженый желудок, твердая рука, железные нервы и почти немыслимое везение.

В реальности большая часть женщин на протяжении тысячелетий полагала, что особого выбора в этом вопросе у них нет. Детей посылает Бог: «Больше младенцев – больше благословений», как гласит благочестивая формула елизаветинских времен. Материнство было для женщин основной ролью и занятием; на протяжении долгих столетий, когда у женщин почти не было надежды реализоваться в труде или творчестве, оно оставалось главным источником власти и значительности. «Какую женщину вы назовете величайшей из всех?» – спросила мадам де Сталь у Наполеона. – «Ту, что родила больше всего детей», – не колеблясь, отвечал маленький диктатор[369]. И так думали не только на полудикой Корсике. В Америке пуританская этика в сочетании с обширностью Нового Света сделала многодетность категорическим императивом; что до чад Римской Церкви – и для них было священной обязанностью производить на свет новых католиков.

В других местах, особенно в бедных странах, высокая младенческая смертность диктовала политику постоянного пополнения убыли; внутренняя связь между бедностью, перепроизводством населения, невежеством родителей и смертью детей, несомненно, еще ждет своих исследователей. И почти повсюду, среди бедняков и богачей, господствовало убеждение, что вмешиваться в процесс воспроизводства значит «идти против природы и против Бога», как писала Уильяму Гладстону, премьер-министру королевы Виктории, его дочь[370]. Большая часть обществ мирилась с тем, что и мать, и ребенок могут не пережить роды – не случайно в молитвах об очищении рожениц обычно звучит благодарность за благополучное возвращение из «долины смертной тени» – и все общества давали мужьям возможность заменять умерших жен, дозволяя многоженство, на Востоке одновременное, на Западе серийное.

Что это значило для женщин, можно понять из дневника купца эпохи Возрождения Грегорио Дати. Первая его «возлюбленная жена Вандекка отошла на небеса после девятимесячной болезни, вызванной выкидышем». Вскоре Дати утешился с «рабыней-татаркой», которая родила ему сына, но затем женился снова, ибо хотел иметь законных детей. Вторая жена принесла ему восьмерых за девять лет и умерла родами. Третья жена произвела на свет одиннадцать детей, после чего «Господь по воле Своей призвал к Себе благословенную душу жены моей Джиневры. Она умерла родами после долгих мучений». Нимало этим не смущенный, Дати женился в четвертый раз: очередная жена принесла ему шесть детей (и один выкидыш), а дальше он, возможно, просто не считал. Как видим, за тридцать лет этот мужчина стал причиной двадцати восьми беременностей у пятерых женщин[371].

Такая неутолимая страсть к обзаведению детьми – или, возможно, к самому процессу – была не так необычна, как может показаться. Риск болезни или смерти от родов тоже не был чем-то из ряда вон выходящим, ни во времена Дати, ни десятилетиями и столетиями позже; можно лишь удивляться тому, с какой уверенностью Томас Джефферсон писал дочери, что «роды не страшнее толчка в бок», когда жена его умерла родами – и через два месяца после этого письма по той же причине умерла и дочь. Куда более честно звучала тревога мадам де Севинье, когда ее обожаемая единственная дочь в первые же два года замужества перенесла три беременности, в том числе один тяжелый выкидыш. В гневном письме, адресованном зятю, она предупреждала: «Красота, здоровье, благочестие и сама жизнь любимой вами женщины – все это будет погублено частым возвращением той боли, которую вы ее принуждаете терпеть», и даже угрожала: «Я отниму у вас жену! Для того ли я отдала ее вам, чтобы вы ее убили?» Эту беременность Франсуаза пережила; однако на этом страхи ее матери не закончились. Сразу после родов она отсылает дочери письмо, в котором просит не полагаться на кормление грудью как на противозачаточное средство: «Если после того, как у тебя вновь начнутся месячные, ты хотя бы задумаешься о том, чтобы заняться с месье де Гриньяном любовью – можешь считать себя снова беременной; а если кто-то из повитух говорит тебе иное, должно быть, она подкуплена твоим мужем!»[372]

Не позавидуешь мужу, перед которым в этой весьма распространенной ситуации стоял выбор из двух зол: стать бесчувственным эгоистом, возможно, виновником страданий и гибели жены – или обречь себя на воздержание. Однако ему, по крайней мере, секс не угрожал смертью. И Новое время, с его прославленным прогрессом и процветанием, не исправило положения дел – напротив, женщины на Западе с горечью обнаружили, что ситуация с родами стала не лучше, а хуже: ведь именно в эти годы мужчины наконец выиграли долгую борьбу за одну из ключевых областей власти над жизнью каждой женщины – за помощь в родах. Мужские атаки на женщин-целительниц не представляли собой ничего нового: одной из сторон охоты на ведьм была именно борьба медиков-мужчин, выходцев из университетов, против «народной медицины», преимущественно женской. Но с пришествием таблеток, акушерских щипцов, анестезии и формального медицинского образования мужчины-врачи наконец сумели присвоить себе вековую женскую роль помощников в родах: так появилась профессия акушера.

Эти новые мужчины, вооруженные авторитетом специалистов, без труда отодвигали в тень старых женщин, даже когда совершали чудовищные ошибки. Так, «великий Уильям Смелли», «глава британского акушерства», по его собственному признанию, во время обучения своей профессии однажды так неуклюже перерезал пуповину, что младенец едва не истек кровью. Повитуха, которую он хотел заменить собой, пыталась забить тревогу, но он уверил: это, мол, революционная новая техника, предотвращающая судороги у новорожденных. На самом же деле, признавался позднее Смелли, он был напуган, как никогда в жизни[373].

С пришествием хлороформа и дезинфектантов западная медицина наконец начала избавляться от собственных мрачных предрассудков, гласящих, что страдания и смерть женщин в родах – «необходимое зло» или даже «евангельское благословение», как писал об этом в 1848 году ведущий британский гинеколог[374]. Но во всех прочих частях света казалось невозможным ни преодолеть фаталистическое отношение к потере женских жизней, ни изменить обычаи и традиции, приводившие к этим смертям. Доктор Воэн, женщина-хирург, работавшая в Индии в последние годы британского владычества, присылала оттуда такие беспросветные отчеты:

На полу лежит женщина. С ней одна или две грязные старухи: их руки покрыты грязью, волосы шевелятся от вшей… пациентка в родах уже три дня и никак не может разродиться. При осмотре – воспаленная, разорванная вульва. Старухи говорят нам: да, случай тяжелый, они пытались и руками вытягивать ребенка, и выталкивать ногами… Дан хлороформ, ребенок извлечен при помощи щипцов. В теле матери обнаружены корни алтея. Ничего удивительного: иногда мы находим в самой матке веревку или грязную тряпку с завернутыми в нее семенами айвы… Не думайте, что так страдают лишь бедные женщины. Могу назвать вам немало индийцев с университетскими степенями, чьи жены так же рожают среди грязных тряпок под присмотром базарных дхаи[375].

Воэн с поразительной ясностью видела, что корень зла, истинная причина всех этих страданий, инфекций и смертей – не в дхаи, помогающих при родах, а в отношении мужей. Такой же анализ начал складываться и в западных странах по мере того, как здешние женщины, живущие, казалось бы, в неизмеримо лучших условиях, стали ощущать себя запертыми в ловушке взглядов и ожиданий маскулинного общества. С тем же мужеством, которое помогло им отстоять право голоса, воспринимая это как следующий этап борьбы за права человека, женщины на Западе наконец решились взять на себя ответственность за свое существование как женщин. Для этого им предстояло решить еще одну грандиозную задачу: ни больше ни меньше как изменить отношение мужчин к женскому телу, которое они с незапамятных времен воспринимали как свою законную добычу. Им предстояло создать новую сексуальность, как женскую, так и мужскую.

Ведь женщины не могли стать хозяйками своей судьбы, пока мужчины продолжали считать себя владельцами и распорядителями их тел. Все жестокие события XIX века, все войны и революции пронеслись над Европой, не изменив в умах большинства мужчин представления, уходившего корнями во тьму веков – о женщинах как сексуальных игрушках мужчины. В 1844 году, во время путешествия по Северной Англии, Фридрих Энгельс отмечал, что на каждом посещенном им заводе или фабрике считается «обычным делом», что «фабричное рабство, как и всякое другое, и даже более многих других включает в себя jus primae noctis [право первой ночи] со стороны хозяина». Согласие выбивается из «девушек» самым простым и быстрым способом: «В девяти случаях из десяти угрозы увольнения достаточно, чтобы победить всякое сопротивление». Короче говоря, хозяин «превращает фабрику в свой гарем»: власть его такова, что он «самодержавно повелевает телами и душами своих работниц», становится их абсолютным господином[376].

Но проблема была не только в судьбе нескольких «невезучих» фабричных работниц. Окидывая общество новым взглядом, заостренным борьбой за другие свои права, феминистки начали замечать, что мир вокруг них представляет собой настоящую «систему сексуального рабства женщин». В ее основе, как писала Кристабель Панкхёрст, лежит мужское требование выполнения репродуктивных функций женщины и «учение, что женщина – это ее пол и ничего, кроме пола». Мужчины, разумеется, предпочитают формулировать это иначе: женщина, мол, рождается на свет, чтобы достичь великой и святой роли матери. Но это не более чем грубая лесть: «На практике это означает, что женщины созданы, во-первых, для сексуального удовлетворения мужчин, и во-вторых, ради того, чтобы рожать детей – но только если этого захочет мужчина, и ровно столько детей, сколько ему захочется»[377].

Такие радикальные взгляды исповедовало не только «иконоборческое» крыло движения за женские права, где обитали Панкхёрст и ее сторонницы. Умеренные феминистки из «Национальной ассоциации дам», возглавляемой социальным реформатором Жозефин Батлер, активно выступали против сексуальной эксплуатации целого класса женщин – проституток. «Сексуальная свобода» мужчин, утверждали они, на практике оборачивается самыми грязными злоупотреблениями, создает ложное деление женщин на «чистых» и «падших» и тем уничтожает «женское сестринство». Сама Батлер не уставала подчеркивать, что «чистая», респектабельная женщина подвергается эксплуатации не меньшей, чем ее «погибшая» сестра; разница лишь в том, что ее тело предназначается для иной сексуальной цели – это уже не инструмент наслаждения, а «трубопровод» для передачи собственности.

Критикуя «мужское распутство» и «жестокую тиранию сильных над слабыми», в ответ Батлер слышала от разъяренных мужчин, что сама она «не лучше проститутки» – им это по-прежнему казалось им страшным оскорблением. Но женщины нащупали проблему – и не собирались ее упускать. Мощная огневая поддержка последовала из Америки, от Элизабет Кейди Стэнтон:

Довольно в области половых сношений правил мужчина со своей неутолимой похотью! Пусть мать человечества, имеющая право положить предел его страстям, восстанет и подвергнет эту проблему тщательному и бесстрашному исследованию[378].

В отличие от ее коллег Люси Стоун и Сьюзен Энтони, Элизабет Кейди Стэнтон активно разрабатывала представление об отношениях между мужчиной и женщиной как о войне полов. Как и ее соратницы, она всей душой желала для женщин гражданских и избирательных прав, однако, кроме этого, питала личный и страстный гнев против установленных мужчинами законов, дающих мужчинам право владеть и распоряжаться женским телом. В Англии тот же дух благородной ярости, вкупе с четким убеждением, что эксплуатация женщин не «естественна» и не случайна, а является частью полноценной сексуальной системы, выразился в кампании «мисс Суини из Челтнема»:

Вдумайтесь, что все эти мужские правила, мужской моральный кодекс, созданная мужчинами религия означают для женщины. Женщина видит, как ее дочь, высшее творение органической эволюции Природы, безжалостно убивают, потому что «столько девочек нам не нужно». Видит, как ее сын – биологически «дефективный вариант», результат дурного питания и неблагоприятных обстоятельств, следовательно, менее совершенное существо, становится ее хозяином, Господом и тираном!.. Церковь и Государство, религия, закон, предрассудок, обычай, традиция, алчность, похоть, ненависть, несправедливость, себялюбие, невежество и высокомерие – все объединилось против женщины в половом законодательстве, изобретенном мужчиной![379]

Не все соглашались с Суини, особенно с этой открытой декларацией биологического превосходства женщины. Но многие женщины, сами того не желая, оказывались зачарованы пламенной феминистической яростью ее атак на мужчин – этих господ-узурпаторов, на деле представляющих собой «евгеническую катастрофу»: мозг у них маленький и слабый, тело «развратно и болезненно», сперма – не более чем «склизкая кашица» «заразительного яда». Вдохновленные свободой, с которой Суини называла сперму спермой, женщины повсюду принялись «подвергать эту проблему тщательному и бесстрашному исследованию», к которому призывала Элизабет Кейди Стэнтон.

Основной проблемой для феминисток стала теперь распространенность проституции – тем более что все законодательные меры, направляемые на решение этой проблемы в XIX веке, приводили лишь к увеличению страданий женщин, никак не затрагивая их эксплуататоров и саму причину существования проституции – мужчин. В разных странах действовали по-разному: так, Франция отвечала на все протесты против детской проституции медленно и неохотно, поскольку большая часть запросов на юных жертв «торговли белыми рабынями», так мучившей английских реформаторов, исходила именно отсюда. Тем временем французские активисты тщетно стремились возбудить негодование нации против другого характерного для этой страны бедствия – привычки полицейских избивать уличных женщин просто для развлечения публики: «В пыли или в грязи, в изорванных блузках и юбках, валяются они на земле, а их лупят, пинают, таскают за волосы»[380]. В Англии государственное насилие над проститутками приняло форму регулярного насильственного, грубого и унизительного освидетельствования на предмет венерических заболеваний, согласно Акту о заразных заболеваниях, на полном серьезе утверждавшему, что носителями и передатчиками половых инфекций могут быть только женщины. Однако за всеми национальными различиями стояло единое стремление, единый порыв: отнять у мужчин «право сеньора», на которое с полной уверенностью в своей правоте притязал каждый из них, даже и вовсе не сеньор. По мере того как эта борьба обретала очертания, на первый план в ней выходили две основные темы – и обеим предстояло кардинально изменить жизнь женщин XX века.

Первая тема была связана, возможно, с самым базовым физическим правом каждого человека: правом на отказ. До Индустриальной революции мало кого так жалели и презирали, как «старых дев». Считалось, что женщина без мужчины ни на что не годна и страшно без него страдает; стоит хоть самому плохонькому мужчине обратить на нее внимание – она побежит за ним на край света. Мысль, что какая-нибудь женщина способна предпочесть семейному счастью жалкое и безысходное одиночество, была бы в то время чистым анахронизмом. Предлагая одиноким женщинам жизненные цели и работу, позволяющую их достичь, женские движения XIX века поднимали их самооценку и взгляд на себя. В различных программах законодательных реформ, суфражизма, женского образования, обществ трезвости, аболиционизма и прочего незамужние женщины находили для себя радость личных достижений, а вместе с тем достаточно уверенности в себе, чтобы усомниться во всеобъемлющем значении брака. После своих подвигов в Крыму Флоренс Найтингейл стала самой знаменитой старой девой в мире. Она не хотела выходить замуж просто потому, что высоко ценила свою личность, независимость и неприкосновенность своего тела. От брака она отказалась вполне открыто, заявив, что «принимая это [брачное предложение от мужчины], женщина должна принести в жертву всю свою жизнь… собственных целей, помимо его целей, для нее более не существует»[381].

Итак, «сознательная» старая дева в мужчинах более не нуждалась. Но это не означало, что она мечтает прожить жизнь девственницей или монашкой. Рука об руку с правом отказывать в сексе идет право выбирать. Свободные выбирать себе партнеров ради удовольствия, многие женщины делали очевидный выбор в пользу другой женщины. Так, в дополнение ко всем прочим потрясениям, перед конвенциональной моралью предстала в полный рост лесбийская любовь. К XIX столетию ее едва ли можно было назвать чем-то новым. Однако в прошлом, как и большая часть личной, домашней жизни женщин, для «настоящего», то есть мужского общества она оставалась попросту невидимой. Мужчины, знакомые с лесбийскими практиками как известной чертой своего общества, как правило, рассматривали их в самом лестном для себя ключе: так, аббат де Брантом, описывая придворных дам Генриха II (XVI век, мемуары Брантома изданы в XVII столетии), защищал секс между женщинами как «не более чем ученичество, приготовляющее к истинной любви – любви мужской», и уверял, что для мужей такие увлечения жен вполне приемлемы, ибо не несут в себе опасности «наставить мужу рога».

Но снисходительно-доброжелательное отношение утонченного придворного едва ли могла разделить Церковь. Хотя в Библии упоминание о лесбиянстве встречается лишь однажды (в запретах Павла, где же еще?), со временем христианство дошло до бешеной ненависти к этому «противоестественному пороку» и начало карать за него смертью. Еще в 1721 году в Европе немка по имени Катарина Маргарета Линк была сожжена на костре за то, что попыталась, выдав себя за мужчину, жениться на другой женщине. Этот случай показывает нам истинную природу патриархальной вражды против лесбиянок, ярко проявлявшуюся и в других схожих ситуациях. Преступление Линк состояло не в том, что она занималась любовью со своей «женой», но в том, что для этого переоделась в мужское платье. Схожим образом и в самой Церкви монахини или мирянки, пойманные на использовании «орудий содомских» (т. е. дилдо), иначе говоря, узурпирующие мужской член, могли не ждать себе пощады. В глазах клириков, отцов и мужей, пока женщины целовались, ласкали друг друга, делили постель и доводили друг дружку до оргазма руками, это было еще не так страшно, поскольку соответствовало их представлениям о женской сексуальности и даже подкармливало их фаллоцентрические фантазии, как в сценарии «две лесбиянки и один мужчина», хорошо известном в порнографии классического периода и популярном даже до наших дней.

С появлением женщин, принявших сознательное политическое решение отделиться от мейнстрима современного им общества, вопрос о женской любви явился в новом свете. Когда в 1892 году молодая женщина из Теннесси, Элис Митчелл, убила свою возлюбленную Фриду Уорд, «чтобы точно знать, что она никому больше не достанется», респектабельные американцы не могли больше делать вид, что такое поведение встречается лишь в Старом Свете, а именно во французской порнографии. Более того, уже к 1900 году европейские лесбиянки начали собираться вместе и организовывать нечто вроде протопарадов гордости, как призывала на рубеже веков эта немецкая ученая:

Наберитесь же мужества, сестры, и покажите, что мы имеем такое же право на жизнь, как и «нормальный» мир! Бросьте вызов этому миру – и он начнет терпеть вас, признавать, быть может, даже вам завидовать[382].

Впрочем, такая уверенность была преждевременной. Мало зная о лесбийской любви и имея о ней искаженные, фаллоцентричные представления, Европа и Америка спокойно смотрели на женскую «романтическую дружбу», «сентиментальную привязанность», «любовь родственных душ» и даже на «бостонский брак». Но когда женщины перестали скрывать истинную, сексуальную основу своих союзов, реакция последовала незамедлительно. Ведь о каком фаллическом превосходстве может идти речь, если пара клиторов способна спокойно обойтись без пениса? Внезапно мужчины столкнулись нос к носу со страшной мыслью: палец, язык, другая женщина могут справиться с той же задачей лучше их священного органа! Вместе с экономическим и политическим равенством, которого добивались женщины, это означало, что мужчины могут стать им попросту не нужны.

А ведь это конец света! Так что женщинам, ищущим «выход из шкафа», теперь не просто хлопали дверью в лицо – их пытались замуровать в шкафу. В 1928 году в Великобритании писательница Рэдклифф Холл опубликовала «Колодец одиночества» – страстный призыв к толерантности. Рэдклифф Холл, в крещении Маргарита, но всегда называвшая себя Джоном, попала под огонь позднейших феминисток-лесбиянок за свое в целом негативное отношение к тому, что, следуя психожаргону своего времени, именовала «сексуальной инверсией»: «Я одна из тех, кому Бог поставил клеймо на лоб, – признается ее героиня своей возлюбленной. – Как Каин, я запятнана – и проклята». Но далее эта героиня-лесбиянка выступает от имени всех своих сестер в незабываемом финальном возгласе: «Боже, признай нас перед всем миром! Дай и нам право существовать!»[383]. Этот отчаянный крик остался неуслышанным. Жестокие и длительные преследования погубили состояние и репутацию Рэдклифф Холл: так общество, созданное мужчинами, в очередной раз доказало, что не прощает даже мнимого вызова своей власти.

Впрочем, нельзя сказать, что патриархи уделяли непривычным лесбийским призывам к толерантности и приятию слишком много внимания. Во всех индустриализованных обществах мира их силы в эти годы были заняты иной битвой. Начиная с середины XIX столетия мужчины потихоньку лишались своих «неотъемлемых» сексуальных прав: проституция, секс с детьми, насилие над женщинами – все эти явления, одно за другим, попадали под пристальный и безжалостный взор феминисток. Теперь же все схватки вокруг сексуальности, все попытки женщин вырваться из-под власти мужчин над женским телом или хотя бы ее уменьшить, нашли свое высшее и ярчайшее выражение в битве за контрацепцию. Современный «контроль рождаемости», по выражению Маргарет Сэнгер, сделался символом и центром кампании за физическую эмансипацию, как избирательное право – стержнем борьбы за гражданские права. То и другое вызывало равную ярость, паранойю и неприятие у противников, то и другое требовало равной убежденности и упорства от сторонников. Однако вопрос о контроле рождаемости более лично и интимно касался каждого человека, затрагивал его личное пространство; супруги могли вполне искренне полагать, что дарование избирательного права женщинам почти ничего в их жизни не изменит – но едва ли возможно было остаться равнодушными к тому, что обещало навсегда изменить, к лучшему или к худшему, их сексуальную жизнь.

От старинных зелий и снадобий новые техники отличались тем, что наконец-то надежно работали. Представления о барьерной контрацепции, о пессариях и кондомах, стары как само человечество, но современные технологии впервые позволили воплотить в реальность, надежно и недорого, то, что прежде оставалось фантазиями. Ключевым изобретением здесь стала вулканизация резины в 1840-х годах, сделавшая возможными современные презервативы, а также гуманизация и распространение стальных и серебряных пессариев, созданных немецким врачом Вильдом. А после изобретения в 1870-х годах спринцовки, имевшей то дополнительное достоинство, что женщины могли приобретать ее просто для личной гигиены, без намерения вмешиваться в «дела природы», можно было смело сказать, что судьба сперматозоидов теперь в наших руках.

Однако наука двигалась в этом направлении более быстрыми шагами, чем взгляды публики, ради блага которой трудились ученые. На первые же публичные рассуждения о контрацепции – такие, как у реформатора Фрэнсиса Плейса, воспевшего хвалу «кусочку губки, около дюйма в диаметре, помещаемому во влагалище перед половым сношением, а затем извлекаемому оттуда при помощи сложенной вдвое нитки», последовала истерическая реакция. Мужчины-врачи по обе стороны Атлантики, в это время занятые собственной борьбой за респектабельность своей профессии, в ужасе отшатнулись от этого «порочного извращения природы». Секс ради секса, с сознательным намерением избежать зачатия, для них был не более чем «взаимным онанизмом», а каждый «задушенный зародыш» составлял «косвенное убийство ребенка». «Это преступление, и, как и все прочие преступления, оно не может совершаться безнаказанно!» – гремел с кафедры Иеремия Британской медицинской ассоциации, доктор Чарльз Генри Феликс Рут:

…хронический метрит… лейкорея… меноррагия… и гематоцеле… истеральгия и гиперестезия… рак в особо тяжелой форме… опущение яичников… абсолютное бесплодие, безумие, ведущее к самоубийству, и самая отвратительная нимфомания – вот плоды…[384]

Не только этого хронического словесного поноса следовало опасаться реформаторам. В 1877 году британская активистка Анни Безант была приговорена к тюремному заключению; из тюрьмы она бежала, но, как «недостойная» мать, потеряла право опекунства над дочерью. Десять лет спустя британский врач Генри Артур Олбатт был лишен лицензии за то, что написал статью о контрацепции для «Настольной книги жены». Но, как бы ни ярились патриархи, дух времени был не на их стороне. В 1882 году Алетта Якобс, первая женщина-врач в Голландии, открыла первую в мире клинику по контролю рождаемости. Следующее поколение активисток, занимавшихся этой же проблемой, Мэри Стоупс в Великобритании и Маргарет Сэнгер в Соединенных Штатах, обнаружило, что противник дал слабину и победа уже близка. Нерушимая связь между сексом и деторождением была разрушена. Для Сэнгер и Стоупс, вступивших в борьбу с той же целью, но с иными мотивами, будущее выглядело светлым и ясным. Сэнгер видела, что контрацепция снимет с плеч женщины груз безнадежной бедности и физических страданий от частых родов; Стоупс спешила приветствовать женщин, которым противозачаточные средства откроют безмятежный рай «супружеской любви». Обе считали женщин победительницами. В разгар своей борьбы Сэнгер назвала журнал, посвященный пропаганде своих идей, «Мятежом женщины» (Woman Rebel). Но теперь революция была окончена, ее цели достигнуты. Бывшим «мятежницам» осталось лишь перейти к мирной жизни и учиться пользоваться плодами своей победы.

Несомненно, так бы и вышло, если бы женщинам не помешали. Но такого счастья ждать не приходилось. Те же исторические обстоятельства, что вызвали появление феминизма XIX века, породили и мужскую реакцию на него. По всему западному миру, везде – в юриспруденции, профессиональной и частной жизни – где бог-отец был свергнут со своего престола, мужчины валялись на земле, зализывая израненную гордость и мечтая о реванше. И пришел их час. Зигмунд Фрейд, врач-психиатр из Вены, возложил на себя культурную миссию по возвращению мужчины на законное место в центре вселенной.

Первой грандиозной неудачей для женщин стало то, что Фрейд родился в середине XIX века в немецком буржуазном обществе. Для человека, взявшего на себя задачу заново сформировать мировые представления о женском поле, едва ли можно было найти худший пример социальной организации, чем эта узкая, реакционная, оглупляющая, разрушительная среда, сводящая женщин к пустоголовым куклам или доводящая до истерических припадков. Собственные взгляды Фрейда на женский вопрос недалеко отстояли от взглядов традиционного еврейского патриархата, и современное ему женское движение не оказало на него никакого влияния, как ясно видно из этого раздраженного письма к невесте:

Отправлять женщин бороться за существование, как мужчин – мертворожденная идея. Стоит мне, например, вообразить, что моя милая участвует в конкурентной борьбе – и я готов сказать ей… что люблю ее и молю отказаться от борьбы ради тихой домашней жизни, где ей ни с кем не придется соперничать… Я убежден, что все эти реформы законов и образования разобьются о простой факт: задолго до того, как мужчина научился зарабатывать себе положение в обществе, сама природа определила предназначение женщины, наградив ее красотой, очарованием и мягкостью характера. Закон и обычай могут дать женщинам многое из того, что ныне им недоступно, но положение женщины, несомненно, останется таким же, как сейчас: в юности – обожаемый предмет страсти, в зрелые годы – любимая жена[385].

Если уж для утверждения «правильного» баланса власти между мужчинами и женщинами на сцену вновь является Мать-Природа, не стоит удивляться, что и сам мужчина возвращается к своей древней роли. Вытеснив все прошедшие годы, все труды и успехи женского движения куда-то глубоко в бессознательное, Фрейд вновь призвал в мир Фаллос. В сущности, этот великий змей никуда и не уходил. Но в последние годы начал прятать голову; атаки женщин на сексуальные привилегии мужчин заставили последних почувствовать себя неуютно. Но теперь на сцену вышел новый немецкий драматург, чтобы представить публике новую пьесу, в которой мужчина играет главную героическую роль.

Сюжет ее проще простого. Маленький мальчик растет и любит свою мать. Однажды ему открывается диво дивное: оказывается, у взрослых мужчин есть пенис! К несчастью, у него самого пенис маленький, невзрачный и совсем не встает; это смущает и угнетает мальчика. Его сестра тоже видит пенис – и преисполняется ярости и зависти от того, что у нее такого сокровища нет. Но ее братик со временем преодолеет ненависть к родителям и страх кастрации; у него отрастет своя «игрушка», с которой он сможет играть, сколько вздумается. А девочка заперта в ловушке зависти к этому священному предмету на всю оставшуюся жизнь. Мораль этой эдиповой драмы проста: мальчиком быть лучше, чем девочкой, и нет на свете ничего столь же чудесного, мощного, важного и ценного, как пенис.

Из этой начальной точки невозможно не прийти к логическому выводу: женщины в целом стоят ниже мужчин из-за «бедности их внешнего оснащения»; быть женщиной уже значит быть дефектной. Запертый на стадии развития «у меня больше», Фрейд, разумеется, находил «женский пенис», то есть клитор, неадекватным до слез. Признавая, что, несмотря на невпечатляющие размеры, клитор очень чувствителен, Фрейд вообразил, что чувствительность клитора представляет собой своего рода отсталость, «детскую маскулинность». Только перенос «возбуждаемости» с клитора во влагалище делает женщину сексуально зрелой. Вагинальный оргазм – вот признак настоящей женщины; клиторальный оргазм означает просто «попробуй еще раз». Современный американский биолог так подытоживает влияние этой теории:

Теория вагинального оргазма Фрейда требовала от женщин отрицать собственные чувства и знания о собственной сексуальности, чтобы быть зрелыми и женственными – поистине угнетающий и обессиливающий опыт. Это повлекло за собой разнообразные и глубокие последствия. У многих женщин бесплодные попытки получить вагинальный оргазм лишь усиливали чувство неполноценности, неадекватности и своей вины. Теория, призванная объяснить и исцелить «фригидность», на деле затрудняла получение оргазма, требуя от женщин заниматься сексом таким способом, при котором им труднее всего испытать оргазм… Она усиливала фаллоцентричность сексуальности, определяя сексуальность женщин исключительно через пенис.[386]

Так мужчины влезли и туда, куда никогда раньше не совали носа. Наследие Фрейда отдало самую личную и интимную часть жизни женщины, ее сексуальность, во власть мужчин-«экспертов» – тем, кто никогда не спрашивал женщин, что они думают или чувствуют, не прислушивался к их собственным свидетельствам и все же куда лучше самих женщин знал, что они собой представляют и какими должны быть. Мужчины получили в свое распоряжение новые земли, где старую Мать-Природу предстояло поставить на службу новому богу-отцу науки. И, разумеется, ничего нового не придумали. Повторялась та же старая история: мужчина силен, женщина слаба, мужчина активен, женщина пассивна, мужчина доминирует, женщина подчиняется – хоть теперь этот древний трюизм облекался в самые изысканные выражения, как в этом описании «истинной женщины» у одной из поклонниц Фрейда, принцессы Мари Бонапарт в ее книге «Женская сексуальность»:

Ибо роль всего женственного, от яйцеклетки до возлюбленной, заключается в ожидании. Дело вагины – ждать явления пениса так же пассивно, сонно и безмятежно, как яйцеклетка ждет сперматозоида. Именно это первичное биологическое отношение воплощает в себе вечный феминный миф о Спящей Красавице[387].

Отличный трюк – и очень вовремя! С распространением знаний о контрацепции и соответствующих техник женщины были уже в шаге от власти над собственным телом. Наступали новые времена, когда мужчины на Западе уже не могли держать женщину «босой, беременной и на кухне», привязывая ее к себе бесконечными родами и младенцами. Но сторонники психоанализа надеялись, что это еще не конец. Пусть женщин не удастся больше запирать дома, пусть они научатся не попадать в ловушку многодетности – в распоряжении мужчин остаются более тонкие способы манипуляции: женщину можно пристыдить и напугать «фригидностью», объявить «неистинной женщиной», «незрелым мужчиной» или несовершенным ребенком, заставить стыдиться себя – и вновь подчинить себе.

И это сработало. Повсюду, где распространялись эти сказки венского леса, женщины в тревоге старались подчиниться новым требованиям. «Ни одна женщина не может считать себя свободной, если не владеет и не распоряжается своим телом», – писала Маргарет Сэнгер. И дух Отца, воззревший на труды Фрейда и увидевший, что они хороши весьма, мог с этим только согласиться.

12. Дочери Времени

Истина – дочь Времени, а не Авторитета.

Фрэнсис Бэкон

История, если верно ее читать, представляет собой ряд попыток приручить Отца… величайший триумф того, что мы зовем цивилизацией – приручение самца человека.

Макс Лернер

Что же думать мужчинам и женщинам о своей мужественности и женственности в нашем двадцатом веке, когда столь многие старые идеи обветшали и ждут, чтобы их заменили новыми?

Маргарет Мид

4 августа 1914 года сэр Эдуард Грей, министр иностранных дел Великобритании, смотрел из окна Уайтхолла на темнеющий Лондон. «По всей Европе гаснут огни, – сказал он. – И при нашей жизни не загорятся вновь». Пророчество оказалось верным даже в буквальном смысле: по окончании боевых действий ни одна из европейских стран, вовлеченных в войну, не была в состоянии без проблем оплачивать счета за газ или за электричество. Одной только Британии сама война стоила более пятидесяти тысяч миллионов фунтов стерлингов, а восстановление всего, разрушенного войной, обошлось вдвое больше[388]. Деньги, которые можно было бы потратить на новые жилые дома, современные удобства, социальные службы, были брошены в топку конфликта, оставившего миллионы людей в Европе без куска хлеба и без крыши над головой.

Некоторым повезло. За четыре года более десяти миллионов отдали жизнь на службе богу войны, и по сей день требующему массовых человеческих жертвоприношений. Что побуждает стариков в правительстве отправлять лучшие молодые силы убивать таких же молодых людей из «вражеской» страны и самим умирать от их рук? Какова бы ни была причина, женщины, слыша, что потеря возлюбленных, мужей, сыновей (или надежд на все это) открыла им новые возможности и значительно повысила их социальный статус, не могли не думать о том, что цена оказалась слишком высока. Тем более что цели-близнецы – свобода и равенство – после войны оставались по-прежнему далеки. В ходе военных действий немцы расстреляли британскую медсестру Эдит Кавелл, помогавшую скрыться раненым солдатам, а французы – голландскую танцовщицу Мату Хари, заподозрив в ней германскую шпионку[389]. Такое жестокое равенство перед расстрельной командой – притом что во всех прочих отношениях женщины оставались исключены из привилегий, хранимых мужчинами для себя – холодно напоминало о том, что и обстоятельства, и мужчины в ходе войны ничуть не изменились.

Этот урок Первой мировой войны повторила и подкрепила Вторая. Расцвет фашизма, с его акцентом на подчеркнутой и преувеличенной мужественности, похоронил почти все достижения женского движения за предыдущее столетие. Нацизм был в особенности привязан к «образу Гретхен» как воплощению женственности: Гитлер называл женскую эмансипацию симптомом вырождения, связанным с неправильной работой половых желез, а Геббельс заявлял, что «птичка прихорашивается для своего самца и лишь для него откладывает яйца». Неравенство полов было для нацистов такой же нерушимой истиной, как неравенство между арийской и неарийскими расами. И как всегда на протяжении истории женщин, чтобы навязать это неравенство, потребовалось немало грубой силы. Как объясняет историк Ричард Грюнбергер…

Веймарская конституция давала женщинам право голоса, и феминистическая элита, от крайне левых Клары Цеткин и Розы Люксембург до некоторых правых женщин-депутатов Нацио нального Рейхстага, играла заметную роль на послевоенной политической арене. Между этими политическими фигурами и армией работающих женщин располагался профессиональный авангард второго пола: около ста тысяч школьных учительниц, тринадцать тысяч музыкантов, три тысячи женщин-врачей.[390]

Теперь этим женщинам приказано было скрыться из общественной жизни: одно из первых решений нацистской партии, относящееся к январю 1921 года, навечно запрещало женщинам занимать какие-либо партийные должности. Партия нашла для них другую работу: рожать, рожать и еще раз рожать будущее нации – арийских детей. В обмен на возвращение старинной формулы «Kinder, Küche, Kirche» женщинам обещали «ценить их в соответствии с присущим им достоинством».

Впрочем, не всех. О том, далеко ли простиралось нацистское «уважение к женщинам», ясно свидетельствуют такие эпизоды, показывающие, как система с типично нацистской эффективностью подчинялась партийной идеологии:

В Освенциме, в блоке 24, имелся бордель из сорока комнат для черных треугольников, немецких заключенных, и нескольких избранных осведомителей из числа зеленых треугольников. Билеты в этот Puff Haus [ «дом свиданий»] выдавали в качестве поощрения офицеры СС. Мадам именовалась Puff Mutter. Девушки работали по два часа в день три раза в неделю… Каждые двадцать минут (столько же времени нужно, чтобы поджарить бифштекс в духовке) «мамочка» звонила в колокольчик[391].

С изобретательной жестокостью – отличительной чертой этого режима – нацисты придумали даже новый, невиданный ранее способ использования проституток: их приковывали к телам узников-мужчин, замороженных в ледяной воде, чтобы выяснить, способно ли тепло женского тела пробудить к жизни умершего. Цель этих «научных экспериментов», которыми занимался в Дахау доктор Зигмунд Рашер из люфтваффе, состояла в том, чтобы найти способ спасения пилотов, катапультировавшихся в холодное море. Были испробованы кварцевые лампы, бутылки с горячей водой, даже электросудорожная терапия, прежде чем экспериментаторам пришло в голову отогревать замерзших «животным теплом» женщин. Гиммлер, узнав об этом, отдал Полю, своему заместителю по концлагерям, лишь один приказ: следить за тем, чтобы среди этих женщин не было немок[392].

По стандартам Холокоста этим женщинам еще повезло. А за стенами концлагерей перед всеобщим женским обожанием Гитлера, ставшим одним из ключевых факторов его восхождения к вершине власти, удалось устоять очень немногим, от безвестной школьницы Хильтгунт Цассенхаус, порезавшей себе руку стеклом, чтобы не поднимать ее в нацистском салюте, до прославленных ныне героинь Сопротивления. В регулярную армию женщин не брали, так что женская антифашистская деятельность носила в основном разведывательный или партизанский характер. В этом не было ничего нового: женщины участвовали в тайных операциях против врага, начиная с времен Далилы и Иаили. Вклад женщин обычно затемняется во времена открытой войны, когда мифологизация конфликта требует повторять старую ложь: мужчины, мол, сражаются лишь для того, чтобы защитить «слабый пол» – но во время внутренних конфликтов или революционных беспорядков ни скрыть, ни замаскировать роль женщин уже не удается. Революции нового времени серьезно зависели от успеха у женщин – а те, отбросив консервативное представление о себе как о мягких и добрых существах, не склонных к насилию, не раз доказывали, что они, говоря словами Фиделя Кастро, «вдвое революционнее мужчин».

Разумеется, в самой связи женщин с радикальной активностью не было ничего исключительного. Большинство революционных движений начинает с самой привлекательной программы для женщин: так, Восстание тайпинов, повергшее на колени Китай в 1850–1864 годах, изначально собиралось дать всем женщинам равные с мужчинами свободы и равное право на образование – предложение даже более революционное, чем тот примитивный коммунизм, которым это движение запомнилось потомкам. Но, чем бы ни представлялась революция или война для женщин – она неизбежно происходит с женщинами и во многом творится самими женщинами: они всегда глубоко вовлечены в происходящее на каждом уровне. Шестьсот женщин погибли, защищая Пирибебуй во время войны Парагвая с Бразилией, и эта кровавая резня стала лишь одним из множества сражений, в которых участвовали женщины в Парагвайской войне 1864–1870 годов. Их участие стало так заметно из-за ужасающих потерь среди мужчин, а также жалкой нехватки вооружения: во время защиты Пирибебуя в 1868 году – одной из самых героических и тщетных оборон в военной истории – под конец женщинам осталось лишь бросать в атакующего врага камни, песок и пустые бутылки[393].

Как видим, в условиях революции, когда все переворачивается вверх дном, женщине легко оказаться солдатом на передовой. Последние известные человечеству регулярные женские войска были распущены в Ирландии в VII веке, однако сама традиция «женской войны», восходящая к легендарным временам матриархата, так и не была изжита до конца. Например, в Африке уже в 1863 году сэр Ричард Бертон насмехался над «воинственными амазонками» Дагомеи: «По большей части старые и все до единой безобразные… командующих выбирали, как видно, за размеры зада… маневры проводят с изяществом стада овец…»[394]. Однако тот же Бертон отмечал: эта армия численностью в 2500 женщин была хорошо вооружена и вполне эффективна в бою. Да и вряд ли все они были стары и уродливы, учитывая, что все 2500 являлись официальными женами короля.

Несмотря на официальное нежелание правительств использовать женщин на передовой, с начала Нового времени и далее удивительное множество женщин умудрялись так или иначе активно участвовать в войнах. Испанка Каталина Эрасо (XVI век) в ночь перед принесением монашеских обетов сбежала из монастыря, отплыла в Южную Америку и прошла ее целиком, сражаясь за Испанию; «Кит» Кавано в 1693 году присоединилась к британской армии, чтобы найти своего мужа, завербованного насильно, и так успешно сражалась с французами, что была переведена в кавалерию; Ханна Снелл в морской битве при Пондишерри (1748 год) получила двенадцать ранений и сама извлекла пулю из собственной промежности, чтобы врач не узнал в ней женщину; кубинка Лорета Веласкес во время Гражданской войны в Америке, после того как все трое ее сыновей умерли от лихорадки, присоединилась к конфедератам; а дочь английского викария Флора Сандс в Первой мировой войне возглавляла отряд сербской пехоты и вела его в бой на болгар. Истории известно еще множество таких женщин-солдат, чья воинская служба резко контрастирует с предписанной женщинам на войне пассивной ролью – ходить за ранеными и оплакивать убитых.

Сражаясь плечом к плечу с мужчинами, женщины занимали сильную позицию, в которой отказывали им традиционные роли: так, Тринидад Тескон, филиппинка, воевавшая против испанцев во всех ключевых боях Филиппинской революции после 1895 года, использовала свою репутацию героини-воительницы для организации госпиталей, в которых раненые называли ее просто «Ина» («Мать»). Такой же смелостью, но куда меньшим состраданием (возможно, человечность в ней растоптал опыт детской проституции и замужества за убийцей) отличалась русская большевичка Мария Бочкарева. После службы в армии, отмеченной многочисленными наградами за доблесть, Бочкарева организовала женский боевой корпус из двух тысяч высокомотивированных добровольцев, так называемый «Женский батальон смерти». Этот батальон действовал столь успешно, что подобные отряды начали возникать по всей России; за одни сутки в них записалось полторы тысячи женщин – так страстно они рвались в бой[395].

В целом, однако, наибольший вклад женщины вносили в революцию не тогда, когда шли в бой наравне с мужчинами, а когда сражались за свободу более привычными им методами. Особенно заметна эта тенденция в Латинской Америке, где во время Мексиканской войны за независимость Хертрудис Боканегра создала женское подполье, руководила им, была арестована правительством и погибла в результате пыток в 1817 году. Та же судьба ждала китайскую революционерку Цю Цзинь, сознательную феминистку, которая, взяв за образец Жанну д’Арк, в 1898 году бросилась на борьбу против маньчжурской династии. Спланированное ею восстание потерпело поражение, и в 1907 году Цю Цзинь казнили; на том, казалось бы, и делу конец. Однако созданное ею подполье выжило: ее героическое сопротивление мучителям (Цю Цзинь отказалась выдать кого-либо из соратников и вместо показаний написала на листе бумаги лишь шесть китайских иероглифов: «Осенний ветер и дождь печалят нас»), ее мужество и твердость вдохновляли ее последователей и в конце концов помогли им достичь победы.

Впрочем, с исторической точки зрения победа того или иного «правого дела» далеко не всегда означала победу женщин, которые за него боролись. Погибали слишком многие из тех, кто мог бы жить. Так случилось с русской революционеркой Софьей Перовской: ясность мысли и убежденность, с которой она спланировала в 1881 году убийство царя Александра II, покинули ее, когда арестовали ее возлюбленного; она забыла об осторожности и погибла без всякой нужды. Даже те, кто выживал, платили страшную цену: соратница и подруга Перовской Елизавета Ковальская провела двадцать лет в Сибири, а еще одна революционерка, Вера Фигнер, тем же приговором была отправлена в заточение в страшную островную крепость на Неве, где, как вспоминала позднее сама Фигнер, «часы жизни для меня остановились». Быть может, страшнее всего звучит история Веры Любатович. Она со своим возлюбленным бежала в Женеву, там у них родился ребенок. Но когда его схватила тайная полиция, Любатович, оставив ребенка, бросилась на поиски любимого, была арестована сама и отправилась в Сибирь, потеряв все[396].

Однако истинного революционера риск никогда не останавливал. Последнее из крупных народных волнений, определивших облик современного мира – китайская революция – отмечена долгой историей подпольной деятельности женщин; и именно женщины-добровольцы одними из первых присоединились к финальным сражениям этой эпической борьбы, причем некоторые из них, как Кан Кэцин, взялись за оружие почти детьми. Кан Кэцин вместе с Дэн Инчао были в числе тридцати пяти женщин, совершивших Длинный марш 1934–1935 годов. Покинув дом и семью, Дэн Инчао отправилась вместе со своим мужем Чжоу Эньлаем в тяжелейшее путешествие длиной в восемь тысяч миль, чтобы «насадить в Китае коммунизм». Она выжила и увидела, как муж ее стал премьер-министром нового Китая, и сама занимала поочередно несколько высших государственных должностей; Хэ Сяннин, одна из первых китайских феминисток, в 1920-х годах остригших волосы (по тем временам в Китае жест революционный!), потеряла мужа – он был убит в 1925-м; Сян Цзинъюй, введшая моду на короткую стрижку как жест феминистического сопротивления, погибла в 1927-м во время «Шанхайской резни» – террора против коммунистов: ее расстреляли с кляпом во рту, чтобы не дать произнести последнее слово. Эта перекличка продолжается в революциях 1930-х, 1950-х, 1960-х годов: испанка Долорес Ибаррури, «Пассионария», вдохновившая целое поколение лозунгом «No Pasaran!» («Они не пройдут!»); алжирка Джамиля Бупача и кубинка Аиде Сантамария – обе перенесли кошмарные сексуальные пытки, пробудившие совесть всего мира; африканка Джойс «Теурай-Ропа» («Льющая кровь») Нхонго, отбившаяся от нападения родезийцев, пытавшихся похитить ее в пропагандистских целях, всего за два дня до рождения дочери.

Цена была высока, но и ставки очень серьезны. В дореволюционном Китае любого мужчину, отказавшегося ежедневно избивать жену по приказу отца, могли бросить в подземную тюрьму местного феодала или чиновника. После революции подобные практики были запрещены, и женщины немедленно использовали свой шанс бежать от пяти тысяч лет угнетения, как горько жаловался один оскорбленный в лучших чувствах муж:

Все мои друзья бьют своих жен, так что я просто соблюдал обычай. Иногда не было никаких причин – только то, что я уже давно ее не бил… Сразу после освобождения бить ее стало сложно. Иногда я терял терпение и поднимал на нее руку, но она и дети напоминали мне, что Председатель Мао этого не дозволяет, так что мне приходилось сдерживаться… Они усвоили дух непокорства, так что, если бы теперь кто-то начал дурно обращаться с женой, возмутились бы все вокруг. Это стало просто невозможно[397].

Да уж, не повезло бедняге! А вот для его жены это была настоящая революция. И этой переменой в своем положении она обязана не только Председателю Мао. Хотя запрет ЦК Коммунистической партии Китая на битье жен сыграл решающую роль, его не удалось бы воплотить в жизнь без усилий Китайской женской ассоциации. Эта организация стала предшественницей «групп по пробуждению сознания», созданных женским движением на Западе в конце 1960-х; китайских женщин поощряли собираться вместе и «говорить горькие вещи», открыто противостоять своему положению и мужьям, злоупотребляющим своей властью, осуждать – и даже физически наказывать – мужчин, не желающих бросать дурные старые привычки.

Но не всегда смена одного режима на другой несет столь ясные и очевидные выгоды для женщин. Для деревенских жительниц или городской бедноты жизнь, полная нескончаемых беременностей, родов и борьбы за выживание, менялась мало. А события, по-настоящему изменившие жизнь женщин, нередко поначалу выглядели незначительными или не имеющими к ним отношения. Когда в 1955 году американский исследователь из Уорчестерского института биохимии, штат Массачусетс, объявил, что выделил группу химических стероидов прогестагенного типа, подавляющее большинство женщин ничего об этом не узнали – а если и узнали, не заинтересовались. Но на самом деле Грегори Пинкус открыл «философский камень» генетики, элемент, способный воплотить в реальность то, что много тысячелетий оставалось лишь несбыточной мечтой. Пинкус обнаружил, что прогестагены, принимаемые орально, обладают способностью предотвращать овуляцию. Так, тихо и без фанфар, родилась «волшебная таблетка» – незначительный компонент химических веществ, которые легко найти в природе; однако жизнь миллионов женщин по всему миру она изменила серьезнее любой революции.

Исследовательская конференция 1955 года в Токио, на которой Пинкас сообщил о своем открытии, сама по себе стала знамением серьезнейших перемен. На ней же было представлено еще одно новшество: неожиданно вернувшийся в поле зрения ученых внутриматочный механический контрацептив. Первые эксперименты в этой сфере, состоявшиеся в Германии и Палестине в 1920-1930-х годах, основывались на гораздо более древнем медицинском знании: любая дхаи с индийского базара, сколько угодно невежественная, знала, что, если засунуть через влагалище в матку палочку ванили или корень лакрицы, женщина не сможет зачать. Но результаты этих ранних экспериментов разочаровывали и даже пугали. Медики просто не обладали технологиями, позволяющими безопасно вводить устройство в матку, и не могли разработать материал, который матка не воспринимала бы как чужеродный и не пыталась извергнуть, что приводило к опасным, нередко смертельным воспалительным заболеваниям. Но теперь японцы, совершившие триумфальную революцию в радиотехнике, перевели на транзисторы и контрацепцию. Они вводили в матку крохотный завиток неразрушимого пластика, скоро получивший разговорное название «спираль» – и беременности можно было больше не бояться!

Пятнадцать лет спустя более двадцати миллионов женщин пользовались противозачаточными таблетками, и более десяти миллионов – спиралями[398]. Нетрудно понять, почему женщины так охотно и с такой скоростью приняли эти новые изобретения. Несколько лет наладки и подгонки – и то и другое доказало свою высокую надежность сравнительно с уже известными средствами. И, в отличие от презерватива, то и другое полностью в руках женщины! Не надо больше уговаривать мужа «надеть резинку», не надо выслушивать, что «в презике неудобно» и что он «портит все удовольствие», не надо бояться, что по дороге домой муж забудет зайти в аптеку, или напьется и не сумеет надеть презерватив как следует, или что в процессе «резинка» с него свалится.

Таблетки и спирали имели еще одно преимущество перед пессарием: ими можно было пользоваться круглый год, двадцать четыре часа в сутки. Шеечный колпачок, вместе со спермицидным гелем, изобретенным в Оксфорде в 1932 году, требовал планирования и заблаговременной подготовки к сексу, отчего сексуальная жизнь приобретала неприятно-расчетливый оттенок («сегодня буду спать с мужчиной, надо подготовиться заранее!»), или же превращался в рутинную гигиеническую процедуру («надевайте это каждый вечер, когда чистите зубы, а остальное предоставьте мужу», советовал британский буклет по контролю рождаемости из невинных 1950-х). Эти «процедуры» убивали романтический миф, не совмещались со внезапной вспышкой страсти, угнетали и раздражали стеснительных женщин, чувствительных к патриархальным двойным стандартам. Но теперь изменилось и это. Как сама контрацепция отделила секс от размножения, так новые технологии отделили контрацепцию от секса.

И тем самым вывели на первый план старинный спор, вплетенный в ткань человеческого существования с тех пор, как человечество осознало, что существует – вопрос, не менее всех прочих порождавший войну между полами, даже внутри отдельных пар: кто же контролирует тело женщины? Впервые в истории западные общества столкнулись с ситуацией, которая людям прошлых эпох показалась бы немыслимым кощунством. Теперь женщина могла заниматься сексом ровно так, как это всегда делали мужчины: от случая к случаю, по собственному желанию, без подготовки и – быть может, самое ужасное – без последствий! Эта последняя мысль придала новую окраску борьбе за легализацию абортов, происходившей на Западе в 1960-х годах.

В истории аборта, как в капле воды, отражаются пути и способы общественного и законодательного контроля над женским телом, которые до самых недавних пор всегда отражали лишь императивы и страхи патриархата и никогда – потребности самой женщины. Еще в 1939 году в Великобритании правительственный комитет под председательством лорда Биркетта утвердил право государства контролировать размножение для повышения рождаемости. Глубинный поворот произошел на Западе, когда политическая заинтересованность государства в контроле над гражданами сменилась юридическим признанием права индивида на личную независимость.

В странах с сильными католическими традициями, где аборт оставался не только нелегальным, но и неприемлемым для общества, конфликт был острее, схватки ожесточеннее, битвы продолжались дольше. Успех там, как и в других местах, был достигнут благодаря мощным и сплоченным феминистическим акциям. В Ирландии множество женщин организованно отправились из Дублина в Белфаст (в Северную Ирландию, которая принадлежит Великобритании и живет по британским законам), чтобы купить средства контрацепции. Когда этот так называемый «противозачаточный поезд» вернулся в Дублин, на вокзале его встречала целая толпа, а таможенники предпочли закрыть глаза на нелегально ввозимые препараты. Во Франции группа женщин, возглавляемая такими известными светилами, как Симона де Бовуар, подписала и распространила «Манифест триста сорока трех» – документ, в котором все подписантки признавались в совершении нелегальных абортов и бросали вызов властям, предлагая привлечь их к ответственности. Из этого манифеста выросла проабортная организация «Шуази» («Выбор»), основанная Жизелью Халими, женщиной-адвокатом, защищавшей от пыток алжирскую революционерку Джамилю Бупача. Кампании «Шуази» привели к тому, что в 1974 году Симона Вейль провела через французский парламент эпохальные законы о контрацепции и абортах.

К концу 1970-х годов и в Европе, и в Америке были приняты ключевые законодательные решения, изменившие к лучшему жизнь женщин по обе стороны Атлантики. В 1973 году Верховный Суд Соединенных Штатов постановил, что «право на неприкосновенность частной жизни включает в себя решение об аборте», позже подтвердив это таким эпохальным заявлением:

Поскольку именно женщина физически вынашивает ребенка и испытывает на себе прямые и непосредственные последствия беременности, в этом споре между двумя (родителями, мужчиной и женщиной) следует встать на сторону женщины[399].

В схожем британском решении, принятом по требованию Европейского суда в 1981 году, суд высказывается еще яснее: законы Англии «не дают отцу права голоса в решении вопроса о прерывании беременности».

Не дают права отцу? Женщины лишили мужчину его «священного права» и получили поддержку суда? Как такое могло случиться? Лишь благодаря двадцати годам невиданной ранее феминистической активности. Важно понимать, что женщины в индустриальных обществах, успешно завершив суфражистскую кампанию, не могли просто поблагодарить своих господ и повелителей и тихо разойтись по домам. Говоря словами многолетней активистки Доры Рассел, обращенными к Дейлу Спенсеру: «Женщинам в наше время всегда есть за что бороться!» Кроме того, межвоенные годы породили великий феминистический текст – блистательный анализ паутины, опутавшей женщин, «Второй пол» Симоны де Бовуар (1949).

Однако вечное отсутствие женщин в исторических книгах и в свидетельствах о современности, невозможность для них таких же активных и самовозобновляющихся контактов друг с другом, какими благодаря своей работе и общественной жизни наслаждались мужчины, лишила женщин видимой, общеизвестной, непрерывной традиции политического действия. Лишь когда на свет является в новом обличии неизбежный патриархальный реванш, женщины оглядываются назад – и открывают свою силу, свою солидарность, свою политическую историю. И в каждом случае все это приходится открывать и изобретать заново, буквально вырывая из зубов у мужчин, твердящих, что женщинам живется лучше некуда. Это отрицание угнетения женщин столь мощно, что вызывает у самих женщин тяжелое чувство «проблемы без названия».

В 1963 году в своей «Тайне женственности» Бетти Фридан, мать современного феминизма, описала постсуфражистскую стадию женской борьбы таким по праву прославленным пассажем:

В середине ХХ века в Соединенных Штатах женщина страдает от какого-то беспокойства, неудовлетворенности, безымянной тоски. Каждая домохозяйка из пригорода справляется с ней в одиночку. Заправляя кровать, идя в магазин за продуктами, подбирая ткань для мебельных чехлов, перекусывая бутербродами с арахисовым маслом, отвозя детей на собрание скаутов и обратно, лежа в постели рядом с мужем, она боится даже самой себе задать молчаливый вопрос: «И это все?»[400].

Заслуга Бетти Фридан в том, что она разнесла в клочья миф о «счастливой домохозяйке». Этим она помогла и другим женщинам разбить пряничные стены своих домашних тюрем, поделиться друг с дружкой своей досадой, гневом и яростью. В это же самое время мощный импульс женского гнева исходил и еще из одного источника. Радикальные политики 1960-х увлекли множество сильных и самоотверженных женщин на борьбу против расизма и Вьетнамской войны. Однако внутри каждого «революционного» движения женщины обнаруживали: «Мужчины возглавляют марши, мужчины произносят речи, а от соратниц ждут, что те будут слушать и заклеивать конверты». Услышав от лидера чернокожих Стокли Кармайкла, что единственная допустимая для женщины позиция в движении – «лежа ниц», активистки поняли: есть угнетенный класс, который им ближе чернокожих, освобождение которого важнее освобождения оккупированных вьетнамцев – они сами. Взрыв женского гнева и последовавшие за ним действия очевидны из простого перечисления основных событий последующих лет:

1966 Создается Американская национальная женская ассоциация с Фридан во главе.

1969 Выходит в свет «Миф о вагинальном оргазме», «эпохальное эссе [Энн] Кедт, освободившее клитор от многосотлетних тайн и умолчаний, яростно отстаивающее женскую сексуальность»[401].

1970 Опубликованы книги «Сексуальная политика» Кейт Миллет, «Женщина-евнух» Жермен Грир, «Диалектика пола: обоснование феминистической революции» Суламифь Файерстоун. В Великобритании проходит Первая национальная конференция по освобождению женщин.

1971 Создана политическая фракция Национальной женской ассоциации (NWPC).

1973 Международный феминистический конгресс.

1975 В ООН объявлена декада прав женщин.

1960–1980-е Программы законодательных реформ, новые законы, направленные на обеспечение равноправия, различные конструктивные меры по всему индустриализованному миру.

Так, начавшись с чего-то запутанного и неопределенного, новое женское движение выросло в мощную политическую силу: оно перестало быть исключительно женским предприятием и привлекло на свою сторону как отдельных мужчин, так и целые правительства. Новая нота в голосе протеста, новое измерение в анализе дало этому движению авторитет и подлинность, которые не просто требовали внимания, но властно привлекали внимание к себе.

Женщины – угнетенный класс… Нас эксплуатируют в качестве сексуальных объектов, «рожальных машин», домашних рабынь и дешевой рабочей силы… нам предписывают определенное поведение, подкрепляя это угрозами физического насилия. Поскольку мы жили и продолжаем жить в столь тесной близости со своими угнетателями и в отрыве друг от друга, это не позволяет нам разглядеть в своих личных страданиях политическую проблему[402].

Из этого прозрения, с которым, когда его поймешь, невозможно спорить, вырос самый мощный из лозунгов нового движения: «ЛИЧНОЕ – ЭТО ПОЛИТИЧЕСКОЕ». Впервые множество женщин осознало, что настоящий их враг – не Церковь, не государство, не закон, не правительство, вообще не какие-то далекие «они», а он: представитель и агент всех вышеперечисленных, мужчина в ее постели.

Миллионы женщин услышали в этом утверждение, которого ждали всю жизнь – рассказ о том, как работает общественная реальность, наконец-то объяснивший им их личный опыт. Для некоторых дальнейший путь был очевиден. Если женщинам удастся перенести этот феминистический лозунг на следующую ступень и действительно сделать личное политическим, они обретут способность повернуть вспять хотя бы некоторые потоки, противостоявшие женщинам в прошлом.

Пришествие женщин во власть и в политику по всему миру уже началось, хотя идет медленно и разрозненно. Первой в мире женщиной-премьером в 1960 году стала шриланкийка Сиримаво Бандаранаике – пожалуй, не совсем то, чего мы ожидали. Но ее назначение стало символом явления новой расы женщин-политиков – хитроумных, несгибаемых, жаждущих власти и превыше всего ставящих воплощение на практике истины, изреченной Джилл Джонстон: «Никто не обязан всю жизнь быть вторым номером».

Стать номером первым в чисто мужском мире силовой политики – разумеется, это требует и ловкости, и невероятной стойкости, и огромной эмоциональной выдержки. Когда впервые за тысячелетнюю историю британского парламента в него была избрана женщина – Нэнси Астор, первые полгода работы она описала как «чистый ад». Сама борьба за право стать кандидатом в большинстве стран представляла собой ад на земле: так, в 1849 году французская социалистка Жанна Деруан навлекла на себя насмешки и преследования, попытавшись избраться во французский парламент в эпоху, когда государство предлагало женщинам лишь должности почтмейстерши и школьной учительницы. Но женщины настойчиво выдвигали свои кандидатуры, демонстрируя стойкое нежелание мириться с ограничениями, наложенными на их пол: так, в 1872 году многоликая Виктория Клафлин Вудхалл стала первой женщиной в истории США, отважившейся бороться за президентское кресло. Вудхалл, вдвоем с сестрой организовавшая также первую в стране женскую профессиональную фондовую биржу, настолько опередила свое время, что ее выдвижение вызвало скандал и стало всеобщим посмешищем.

Но прошло всего сто лет после ее дерзкого шага – и «первые» женщины на высоких постах, прежде предназначенных только для мужчин, часто в очень консервативных странах, начали появляться каждый год. В 1966 году Индира Ганди стала первой женщиной – премьер-министром Индии; в 1969-м Голда Меир овладела цитаделью патриархата – Израилем; в 1974-м Элла Грассо стала первой в Америке женщиной-губернатором, занявшей этот пост в результате выборов; в том же году новоназначенная во Франции женщина-министр здравоохранения Симона Вейль триумфально провела через парламент новый закон об абортах; 1979 год привел к власти Беназир Бхутто в Пакистане, Хао Тяньсу в Китае и Маргарет Тэтчер в Великобритании. За ними последовали новые победы «охотниц за властью», как прозвала этих женщин американская пресса: в 1980 году первой женщиной-главой правительства Исландии стала Вигдис Финнбогадоуттир; в 1984-м Джеральдин Ферраро из Нью-Йорка боролась за вице-президентство США и была лишь в шаге от того, чтобы занять одну из самых серьезных властных позиций во всем западном мире. Вспомним, что подобные успехи повторяются по всему миру на уровне муниципалитетов, департаментов и министерств, в различных гражданских службах и исполнительных крыльях администраций – и мы всем нутром ощутим правоту слов одной американской предпринимательницы: «Слышите громовой торжествующий рык? Это идут женщины!»

Однако несомненный успех женщин в проникновении во властные структуры, прежде бывшие исключительно мужскими, впечатляет не всех феминисток. Легкость, с которой маскулинные системы всасывают и переваривают женщин, не меняя при этом своей сущности, многим кажется подозрительной. Сепаратистки отвечают на это словами чернокожей поэтессы Одри Лорд: «Орудия хозяина не станут разрушать хозяйский дом». Растущее убеждение, что политические нужды и потребности мужчин и женщин не просто различны, но противоположны, стало причиной создания чисто женских партий и группировок, призванных продвигать специфически женские интересы и требования. За несколько десятилетий, прошедших с рождения нового феминизма в 1960-е, эти группы выработали радикально новые подходы к социальным проблемам, старым, как мир, но до сих пор обходимым молчанием (зачастую именно потому, что это были проблемы женщин): таковы кризисные центры для женщин или центры помощи при изнасиловании. Важную роль в женской политической повестке начали играть вопросы экологии и миротворчества, как отмечает историк Амори де Риенкур: «Западный мужчина загадил свою родную планету, и теперь ему предстоит столкнуться с возмущенным духом Матери-Земли – порождающим, подобно многоликой богине Кали, не только стабильность цивилизации, но иногда и ярость революции»[403]. Движение «Женщины за жизнь на Земле» стало движущей силой самой длительной на сегодняшний день демонстрации в защиту мира, Женского лагеря за мир, разбитого в Гринхэм-Коммон на юге Англии. Несмотря на постоянные притеснения со стороны американских военных, размещенных на ракетной базе по соседству, на решения судов Великобритании, преследования местной полиции, на нападения недовольных мужчин и насмешки британских таблоидов, Женский лагерь оставался на месте более десяти лет, как живое воплощение гимна женского движения за мир:

Придемте же, сестры, споем обо всем, что нам дорого.

Руки даны нам, чтобы держаться друг за друга.

Сестры, мы просим о земле!

Ведь землю еще предстоит отбить у врага. Устранение большей части самых откровенных и жестоких несправедливостей в отношении женщин помогло сосредоточить внимание на тех, что остались. После эйфории от первых впечатляющих побед феминизм конца ХХ века неминуемо должен был прийти к выводу: после каждой выигранной битвы враг перегруппировывается, следуют новые притеснения – и они, как и те, что им предшествовали, остаются лишь симптомами и выражениями более фундаментального неравенства, корни которого трудно определить и еще труднее устранить. Постоянные разочарования обострили наше чувство истории, и мы начали видеть, что борьба за права женщин представляет собой какой-то порочный круг: сами обстоятельства, в которых мы сражаемся за свои права и свободы, подрывают права и свободы, с таким трудом нами полученные.

Женщины продвигаются вперед во времена общественных перемен, когда прежние силовые блоки трещат и рушатся, позволяя женщинам (и другим былым париям) проникать в структуры, из которых они прежде были исключены. Продвижение женщин в публичной или в трудовой сфере оказывается связано с трудными временами: женщины сражаются и стреляют на войне, организуют свой бизнес, претендуют на рабочие места или вступают в профсоюзы, когда голод и нехватка мужчин принуждают их выйти из дома. Стадия борьбы за эмансипацию, развернувшаяся после 1960-х годов – сестра-близнец мировой депрессии, вынудившей женщин идти на работу (так, в Великобритании доля женской рабочей силы увеличилась на 47 %); то же самое происходило во время мировой войны, когда женщины без сожалений меняли метелку для пыли на станок и клялись никогда больше не возвращаться к «домашнему рабству».

Но, разумеется, возвращались. Домашнему рабству скоро придумали более пристойное имя, и целое поколение умелых работниц и начинающих инженеров, «клепальщицы Рози» двух мировых войн, снова оказались прикованы к домашнему очагу. Да, в тяжелые времена возможность для женщин работать, водить машину, ясли и детсады для детей, все эти признаки эмансипации были необходимы, однако воспринимались как ответ на кризис, и это фатально подрывало их значение. Атмосфера неопределенности, неудовлетворенности и страха, вызванная масштабным кризисом, в умах общества связывалась с тем, что женщины теперь работают, а не ждут мужчин дома. Права женщин прочно спаивались со всеми дурными чувствами, которые вызывали общественные бедствия, и начинали восприниматься как причина этих бедствий. Это происходило не только с мужчинами. Сами женщины, не менее мужчин ощущая тяготы и неудобства смутных времен, начинали чувствовать себя их причиной – и такая цена новых свобод часто казалась им неподъемной.

Итак, глубинные причины недовольства освобождением женщин не меняются на протяжении многих столетий:

• Женщины работают, когда у мужчин работы нет («занимают места мужчин»).

• Женщины покидают стены своих домов, выходят из изоляции и развивают солидарность с другими женщинами на заводах и в других местах.

• У женщин появляются собственные деньги, а с ними и независимость.

• Участие женщин в общественной жизни требует для них и общественных прав.

• Женщины овладевают «мужскими» навыками (ездить верхом, стрелять, вести бизнес), чем отнимают у мужской компетентности ореол таинственности и ставят под вопрос подразумеваемое мужское право руководить.

• Исчезает «ангел домашнего очага»; от того, что женщины занимаются другими делами, страдает домашнее хозяйство.

Соединим эти стрессы с глубокой и по-человечески очень понятной в дни смуты ностальгией по «добрым старым временам»: «Когда наконец кончится эта проклятая война и жизнь вернется в нормальную колею, все станет как было…» – и мы поймем, почему женщинам не удавалось удержать свои завоевания. Патриархат всегда возвращался – пусть нередко и крадучись, исподтишка. «К большому нашему изумлению, мы обнаружили, что право голосовать еще не делает человека полноценным гражданином. Это было ужасное открытие», – жаловалась одна бывшая суфражистка через пятьдесят лет после победы в своей великой битве – победе, как выяснилось, призрачной[404].

И это открытие приходилось делать снова и снова. Вновь и вновь женщины понимали – часто с болью, всегда неохотно – что свобода не приходит сама собой. В XIX веке большие ожидания возлагались на право голоса, на образование, на доступ женщин в профессиональную сферу. В европейской революционной борьбе за все это боролась Клара Цеткин, в 1907 году основавшая Международный социалистический женский конгресс, прославленная по всему миру широтой своих взглядов и глубиной критического анализа.

Однако, как и очень многие до нее и после, Цеткин искренне верила, что полноценное участие женщин в труде и полное равенство перед законом автоматически приведет к их политической и социальной эмансипации. К тому же чрезвычайная острота этого конкретного конфликта, в котором подруга и коллега Цеткин Роза Люксембург была, как Ипатия, схвачена и забита до смерти своими противниками, не позволяла отвлекаться на более специфические интересы женщин. Но Цеткин и Люксембург напрасно доверили освобождение женщин Марксу, не проявлявшему в этом вопросе и вполовину такой же пламенной страсти, как в призывах к революции ради освобождения мужчин. И действительно, в стране победившего марксизма, несмотря на некоторые половинчатые меры вроде разрешения абортов и облегчения разводов, русская женщина оказалась в худшем положении, чем когда-либо. Она превратилась в экономическое орудие режима, оставшись сексуальным объектом для мужчин: ей приходилось работать весь день, а все бремя домашней работы и заботы о детях тянуть на себе «в свободное время», вечером и ночью.

Результат был неизбежен. На рубеже столетий средняя продолжительность жизни русской женщины составляла на два года меньше, чем у мужчины несмотря на то, что биологически женщина предрасположена к большему долголетию. Но к началу 1960-х женщины жили в среднем уже на восемь лет меньше своих мужчин[405]. И все же партия поддерживала такое явно несправедливое разделение труда, принимая самые архаические представления о половых ролях, какие только вспоминались новым патриархам:

Мальчика еще в школе необходимо готовить к службе в Красной Армии. Он получает специальную физическую и чисто военную подготовку к суровой солдатской жизни… А что с девочкой? Она – прежде всего будущая мать. Школа должна дать девочке углубленные знания о человеческой анатомии, физиологии, психологии, педагогике и гигиене[406].

Такая уродующая людей половая сегрегация и сейчас обнаруживается в глубинных структурах каждого общества, поскольку продолжает процветать в потаенных уголках человеческого сознания. Жизненный выбор женщины (тот, что предлагает ей общество) сводится к одному из двух зол: тяжкая жизнь работницы/жены/матери, несущей двойное бремя – или тоскливое существование бездельницы-домохозяйки, полное неудовлетворенности и ведущее к отчаянию. И, в сущности, что тут выбирать? Роль полноценной домохозяйки может выглядеть привлекательнее, поскольку предлагает женщине больше контроля над собственной жизнью, чем индустриальный труд, да и работать домохозяйке, как кажется, приходится меньше. Но это иллюзия: на самом деле ее жизнь пожирает бесконечный однообразный труд, главная характеристика которого – «сколько бы ты ни сделала, всегда остается еще больше».

А ведь за многолюдный и богатый событиями век, протекший с тех пор, как Шарлотта Перкинс Гилман отчеканила: «Жена нужна в доме не более, чем муж», объем женского домашнего труда не уменьшился – и, похоже, не намерен уменьшаться. С середины XIX века сплошным потоком идут из лабораторий и с конвейеров пылесосы, стиральные машины, холодильники, посудомоечные машины, кухонные комбайны, микроволновые печи (газовая горелка создана в Британии в 1841 году, электрическая плита в 1881 году, первый пылесос запатентован в 1908-м) – и не оказывают никакого влияния на количество часов, которые женщины уделяют готовке, уборке и заботе о детях. Время, сэкономленное на одной задаче, попросту переходит к другим: сама домашняя работа становится все более сложной и требовательной, женщинам приходится тратить все больше сил, чтобы отвечать повышенным ожиданиям, созданным дивными новыми технологиями.

С теоретической стороны все предложения сократить или перераспределить домашний труд оказались столь же безуспешны. Шарлотта Перкинс Гилман, заметив, что социальное неравенство начинается дома, предложила отказаться от домашнего труда. Вся работа по готовке, уборке и уходу за детьми, писала она, должна быть общей, ее должны выполнять, как и любую другую работу, и мужчины, и женщины; а дом пусть остается местом личного отдыха и досуга. Однако у мужчин идея покончить с разделением труда на мужской и женский не встретила никакого энтузиазма. Они ограничили свои усилия изобретением все новых технических новинок, приносящих женщинам только лишнюю работу, а выгоду – лишь своим изготовителям и продавцам.

Кроме того, изобилие машин для домашней работы помогло превратить ее в то одинокое, механическое, маргинализированное занятие, каким стал домашний труд во второй половине ХХ века. Это, в свою очередь, наделяет домашний труд неисправимо низким статусом – как в глазах тех, кто им занят, так и в глазах тех, кто получает от него выгоду («Я всего лишь домохозяйка», – классическое самоуничижение женщины в эпоху после 1960-х). Никем не ценимая, никем (кроме создателей рекламы) не замечаемая, всем чужая, всеми презираемая, эта «домохозяйка» – не более чем бесплатная домашняя рабыня. Жизнь ее невыносима, и чтобы как-то держаться на плаву, ей нередко приходится – как показывает взрывной рост на Западе женского алкоголизма и потребления транквилизаторов – прибегать к алкоголю и наркотикам.

Что же до так называемой «работающей женщины» (а «домохозяйка», выходит, не работает!) – она занимается все тем же неоплачиваемым трудом в дополнение к работе вне дома, за которую получает, в лучшем случае, три четверти от того, что получал бы мужчина. Законы о равной оплате труда во многих частях света не оказывают почти никакого влияния на эту самую недвижную и закоснелую из несправедливостей. Женщины составляют одну треть мировой рабочей силы, однако их общая зарплата – лишь десять процентов от мирового объема заработных плат, и менее одного процента от мирового объема собственности[407]. Далее, в мире труда женщин систематически держат на низкооплачиваемых рабочих местах, отказывая им в карьерном росте или в такой работе, которая предполагает высокий статус и достойное вознаграждение. Во многих обществах самого факта, что те или иные задачи выполняют женщины, достаточно, чтобы маркировать их как «женскую работу» – после чего эта работа гарантированно уходит в низкооплачиваемое гетто. Благодаря сочетанию всех этих факторов женщины оказываются отрезаны от ключевых ресурсов, способных улучшить их благосостояние и увеличить их значимость для семьи и общины.

То, что в западном индустриализованном обществе женщины в мире труда чувствуют себя достаточно уверенно, чтобы желать большего – само по себе серьезное достижение. В прошлом отсутствие женщин на руководящих должностях никакой проблемы не составляло; теперь же толпы разъяренных женщин в коридорах власти не просто просачиваются сквозь барьеры, но стремятся их снести. Однако начиная с 1970-х годов становится все яснее, что эти и подобные достижения имеют значение по большей части для белых женщин из среднего класса. Даже когда белые феминистки пытались говорить о потребностях цветных женщин, их подход нередко оскорблял и отталкивал чернокожих как неадекватный, покровительственный и расистский. Для чернокожих, остро ощущающих тонкие оттенки угнетения, в попытках белых «привлечь» черных женщин к освободительному движению ощущались неприятные колониальные обертоны. В 1971 году, в статье «Что думает черная женщина о женском движении», Тони Моррисон писала: «Слишком много движений и организаций задаются целью “привлечь” чернокожих лишь для того, чтобы беззастенчиво их использовать. Мы не хотим больше помогать другим приобрести власть – власть, которую старательно держат от нас подальше»[408].

Для некоторых чернокожих активисток феминизм был побочным фактором, отвлекающим от борьбы с настоящим врагом – расизмом. Другие, как Белл Хукс, говорили, что разные формы угнетения взаимосвязаны и взаимозависимы: все, кто корчится под каблуком Белого Мужчины, должны соединенными силами выступить против общего врага, а не бороться друг с другом. В сущности, чернокожие женщины говорят нечто очень простое и ясное: все женщины испытывают угнетение по признаку пола, но угнетены они в разной мере. Глядя извне, трудно, если не вовсе невозможно понять сложную сеть связей и лояльностей, привязывающую женщину к мужчине или к определенному образу жизни, который обусловливает ее подчиненное положение. Так, для коренных американок из племен лакота или сиу подчинение блока (мужественности, мужской власти) своего воинского сообщества – элемент древнейшей традиции. Ждать от них более ассертивного поведения с мужчинами, присущего белым американкам – значит требовать, чтобы эти женщины отказались от «индейской» части своего Я в пользу «американской», чтобы ради личной независимости в ее западном понимании пожертвовали национальным самосознанием.

Там, где сексизм пересекается с расизмом, опыт отдельной женщины-жертвы всегда оказывается расколот. На американском Юге джентльмен всегда вставал при виде леди – однако всем было известно, что негритянки не «леди» (у каждого южного джентльмена имелась целая библиотека, написанная другими учеными джентльменами, где доказывалось, что негры – это «высшие животные», следовательно, их никак нельзя считать полноценными людьми); если вы были женщиной и чернокожей, вам приходилось вставать, уступая место белому джентльмену, и так вы теряли половину себя. Наконец одна женщина решила, что этого терпеть не будет. Роза Паркс вошла в историю как чернокожая, в 1955 году отказавшаяся уступить место белому в автобусе в Монтгомери, штат Алабама. Ее поступок привел к тому, что черные начали бойкотировать автобусы на всем американском Юге; так родилось движение за гражданские права. «Произошло чудо», – сказал Мартин Лютер Кинг, благословляя этот отказ от психологического рабства, почти незаметно заменившего физические цепи рабства легализованного.

Классический расистский лозунг гласит, что этническим меньшинствам, которые видятся «проблемными» для национального большинства, «было бы лучше в собственной стране». Однако современный опыт множества женщин в их собственных странах показывает, что свобода, быть может, и пришла – только «не здесь, не сейчас, не для нас», по выражению одной иранки. В ее стране вестернизация, навязанная сверху шахом, сменилась фундаменталистским фанатизмом Аятоллы Хомейни – а тирания мужчин над женщинами не прекращалась ни на минуту. Западный наблюдатель так подытожил противоречивые требования, предъявляемые к иранским женщинам с обеих сторон политического и религиозного спектра:

В 1978–1979 образованные женщины носили чадру в знак протеста против шаха, а Аятолла Хомейни критиковал его за отношение к женщинам… «Шах объявил, что женщины должны быть лишь предметами сексуального влечения. Такое понимание толкает женщин к проституции и низводит их до положения сексуальных объектов».

В наше время женщину, у которой из-под покрывала выбилась прядь волос, могут отправить в лагерь на «моральное исправление и перевоспитание». Покрывало видится символом независимости от западных ценностей, которые шах использовал лишь для укрепления власти своей семьи. Несоблюдение правил ношения «хиджаба» (религиозно-корректной женской одежды) считается актом контрреволюции[409].

Эту атаку на «романтизацию ислама», хоть здесь она и звучит из уст белого мужчины, поддерживают многочисленные свидетельства самих иранских женщин. Писательница Машид Амир Шахи публично выступила против указа Хомейни, гласящего, что женщины «не равны мужчинам, но стоят ниже их биологически, природно и интеллектуально». Что это означает на практике, показывает нам выступление анонимного спикера на конференции в Лондоне:

Выходить замуж обязательно. Политически активных женщин пытают и насилуют перед казнью. Особенно молодых. Одну девятилетнюю девочку изнасиловали в тюрьме, потому что Бог не разрешает казнить девственниц. На женщин нападают самыми жуткими способами, например, выплескивают в лицо кислоту, поджигают волосы, если они не покрыты. Просто быть женщиной в Иране – уже политическое преступление[410].

Plus ça change… «Чем больше меняется, тем больше остается прежним». С незапамятных времен быть женщиной – грех против природы и преступление против Бога. А теперь еще добавилось и идеологическое отклонение. При этой системе любая женщина, осмелившись поставить под вопрос идеологию, на основе которой ее судят, оказывается в числе «дочерей Дьявола», которых мужчины Божьи – или Бог мужчин – стремится уничтожить. Ведь женщина, которая спорит, задает вопросы, бросает вызов – уже не женщина. Женщина создана природой, чтобы ублажать и восхвалять мужчину, любить своего господина и повелителя и служить ему. В конце концов, для чего еще нужны женщины?

В этом базовом требовании и коренится вечный миф о женственности, вечный самообман неудовлетворенного мужчины. Для него ответ прост: женщины существуют ради мужчин – и должны быть за это благодарны. Нигде это мерзкое уравнение не проявляется так ярко, нигде не распространяется так широко, как на мировой фабрике мифов ХХ века – в голливудской киноиндустрии. Характерный для Голливуда порок – сексуализация женщины, на которой он так помешан – в сущности, отличает и все прочие масс-медиа: в этом секрет их коммерческого успеха. В наше время ведущую роль в создании и распространении сексуальных стереотипов в западном обществе играет реклама, но Голливуд первым пошел по этой дорожке. Те представления о мужском и женском, о любви и труде, что определяли жизнь послевоенного мира, его обитатели в очень большой степени черпали из вымыслов Голливуда – фабрики грез.

И что же вещал Голливуд со своего волшебного экрана затаившему дыхание миру? Что сообщали нам киномагнаты, знающие «Все о Еве», те, чьей всемогущей волей женщины страшились «Психо» и вожделели «Кинг-Конга»? Да вот что: есть девушки плохие – а есть хорошие, «маленькие женщины» и «добрые женушки»; с плохими спят, на хороших женятся; и еще, что «Рождение нации» – мужская работа («скажи женщинам, пусть вскипятят воду – много воды!») И обрати внимание, сестренка: «Джентльмены предпочитают блондинок»! Не совсем понятно, как – ведь к религии он всегда демонстрировал глубокое уважение («Иисус из Назарета», «Человек, рожденный, чтобы…» – чтобы собирать большую кассу!) – но Голливуд сделался Американской Церковью, а каждый его фильм – новым заветом. Каждая картина рассказывала историю, и каждая из них – величайшая, древнейшая, тупейшая, безжалостнейшая история на свете: о Человеке, Рожденном, Чтобы Быть Мужчиной.

Ведь мальчишки всегда останутся мальчишками, если не в жизни, то хоть на всеамериканской детской площадке голливудского кино. Пока фильм за фильмом выходил на экраны под пристальным взором киномагнатов первого поколения, всех до единого – патриархов чистейшей воды, боги-отцы, должно быть, плясали от радости. Кому нужны физические ограничения, жестокие законы, отказ в образовании и работе, исключение из общества, к чему запирать женщину дома, если стоит показать ей кино – и она сама с радостью на все это согласится?

Нам еще предстоит осознать и понять, до какой степени прежние инструменты стеснения и подчинения женщин в ХХ веке были заменены средствами массовой культуры. Несомненно одно: по своему грязно-похотливому, вуайеристическому отношению к женщинам, по неустанному воспроизведению одних и тех же старинных женских архетипов (мать, невинная дева, шлюха), по усердной трансляции идеальных сценариев для «хороших девочек» и страшных историй про тех, что «сбились с пути», Голливуд достоин занять место рядом с «полицией нравов» Аятоллы Хомейни. И задача у них одна: держать женщин в узде и учить быть такими, какими обычный парень хочет видеть свою жену и мать своих детей.

Осознав, что эти индустрии псевдомодерна, институты массовой культуры, крепко взяв нас за гениталии, тащат назад в будущее, мы поймем и то, на какой площадке развернется следующий этап борьбы за свободу и равенство женщин.

Многие тысячелетия источник женской «неполноценности» искали в природе, биологии, религии, психологии, размере мозга и загадочной женской душе. Женщины сражались за право читать, распоряжаться деньгами, голосовать. Ограничения, наложенные на женщин, рассыпались (пусть и не во всех частях света) одно за другим – и становилось ясно, что в них нет ничего «природного» и неизбежного. Но предрассудки, стоящие за ними, меняются гораздо медленнее. Ни в коем случае я не принижаю и не обесцениваю достигнутые нами успехи. Речь лишь о том, что теперь феминистки всего мира встретились с более глубинной преградой, с более серьезным врагом – и борьба с ним будет сложнее и дольше.

Женщинам еще очень многое предстоит изменить. Ни один эксперимент с демократией, ни одна революция, ни одно требование равенства пока что не привели к равенству полов. В неформальных структурах любого общества имеются непроговариваемые, почти неосознанные коды взаимодействия, определяющие, кто господствует, а кто подчиняется – и везде, повсюду они в конечном счете ставят женщин ниже мужчин. Ни одному обществу пока не удалось успешно справиться с вековым разделением труда по полу и с его верным спутником – неравным распределением собственности и власти. Нигде в мире женщины не наслаждаются такими же правами, привилегиями и возможностями, как и мужчины. Повсюду мужчины остаются посредниками между женщиной и властью, женщиной и государством, женщиной и свободой, женщиной и ею самой.

Этот сюжет не закончен – и сама история женщин, хоть и долгая, по сути только начинается. Женщины всегда боролись не только за выживание, но и за то, чтобы их борьба имела смысл; и теперь они собираются вместе, организуются и ведут свою борьбу не просто ради новых определений, но ради права определять. На что станет похоже написание истории, спрашивает Герда Лернер, «когда будет отдернута завеса господства и мужчины и женщины начнут давать определения наравне»? В ее видении будущего «мы просто шагнем под свободные небеса»:

Теперь мы знаем, что мера всего человеческого – не мужчина, а мужчины и женщины. Не мужчина, а мужчины и женщины – центр мира. Это прозрение преобразует наше сознание так же решительно, как перевернуло мир открытие Коперника, что земля – не центр вселенной[411].

Может быть, это важнее всего: новой женщине понадобится новый мужчина. Но она уже не совершит ошибку, которую так часто делали женщины в прошлом – не станет полностью доверять ему свою свободу и свое будущее. Этот новый дух открытия себя и надежды на себя, пронизывающий сейчас все, от теории феминизма до популярной музыки, замечательно воплощает в своей песне Хелен Редди:

Я –   женщина: услышь мой рев!

Нас слишком много, чтобы нас не замечать,

Я знаю слишком много, чтобы отступать и притворяться,

Ведь все это я уже слышала.

Я уже простиралась на полу,

И никто не заставит меня туда вернуться…

Я женщина: смотри, как я расту,

Смотри, как встаю на цыпочки

И обнимаю эту страну своими любящими руками.

Но я еще зародыш,

И долгий, долгий путь придется мне пройти,

Прежде чем заставлю брата моего понять…

Если будет нужно, я сделаю все!

Я сильна!

Я непобедима!

Я ЖЕНЩИНА!

Эта новая сила женщины коренится в спокойном и ясном понимании древней истины, выраженной юным голосом молодого черного феминизма: «Мы понимаем, что единственные, кто готов неустанно трудиться над нашим освобождением – мы сами. Наша политика исходит из здоровой любви к себе, нашим сестрам и нашей общине, которая позволяет нам продолжать эту работу и борьбу»[412]. Любовь, борьба и труд – вот мировая история женщин в прошлом и в будущем. И если в чем-то мы можем быть уверены, то вот в чем: любовь, борьба и труд будут жить, пока существует человечество, согласно неизбежному императиву, выведенному Альфредом Адлером:

Мы всегда найдем в человеческом существе эту энергию, как ее ни называй – эту готовность бороться за переход из низшего положения в высшее, от поражения к победе, из бездны к небесам.

Библиография

Abram, A., Social England in the Fifteenth Century (London, 1909)

Adams, J. Q., The Dramatic Records of Sir Henry Herbert (New Haven, Oxford & London, 1917)

Alexander, William, The History of Women (2 vols, London, 1782)

Alexander, Ziggi, and Audrey Dewjee, (eds.), The Wonderful Adventures of Mrs. Seacole in Many Lands (London, 1984)

Al-Hibri, Azizah, Women and Islam (London, 1982)

Alic, Margaret, Hypatia’s Heritage: A History of Women in Science from Antiquity to the Late Nineteenth Century (London, 1986)

Allan, J. M., “On the Differences in the Minds of Men and Women,” Journal of the Anthropological Society of London 7 (London, 1869)

Angiulli, A., La Pedagogia, lo Stato e la Famiglia (Naples, 1876)

Apuleius, Lucius, The Golden Ass: see Graves, Robert (trans.)

Ardener, Shirley (éd.), Defining Females: The Nature of Women in Society (London, 1978)

Ardrey, Robert, African Genesis: A Personal Investigation into the Animal Origins and Nature of Man (London, 1961); The Hunting Hypothesis: A Personal Conclusion Concerning the Evolutionary Nature of Man (London, 1976)

Armstrong, Karen, The Gospel According to Woman (London, 1986)

Ashton, T. S., The Industrial Revolution 1760–1830 (London, 1948)

Bachofen, Johann Jakob, Das Mutterrecht [The Mother-Right] (London, 1861); Myth, Religion and Mother-Right (Princeton, 1967)

Baker, Michael, Our Three Selves: A Life ofRadclyffe Hall (London, 1985)

Bassermann, Lujo, The Oldest Profession: A History of Prostitution (London, 1967)

Beale, Dorothea, A Report on the Education of Girls (London, 1869)

Beard, C, The Industrial Revolution (London, 1901)

Bermant, Chaim, The Walled Garden: The Saga of Jewish Family Life and Tradition (London, 1974)

Berryman, John, Homage to Mistress Bradstreet (London, 1956)

Besse, Joseph, A Collection of the Sufferings of the People Called Quakers (London, 1753)

Beveridge, William, India Called Them (1941)

Bickley, F. B., (éd.), The Little Red Book of Bristol (Bristol, 1900)

Blanch, Lesley, Pavilions of the Heart: The Four Walls of Love (London, 1974)

Bleier, Ruth, Science and Gender–A Critique of Biology and Its Theories on Women (New York & Oxford, 1984)

Boatner, Mark M., Encyclopedia of the American Revolution (New York, 1973)

Bochkareva, M., and I. D. Levine, My Life as a Peasant Officer and Exile (London, 1929)

Bodin, Jean, De la Démonomanie des Sorciers (Paris, 1580)

Bose, Pramatha Nath, A History of Hindu Civilization During British Rule (London, 1894)

Boulding, Elise, The Underside of History: A View of Women Through Time (Colorado, 1976)

Box, Christine, and Erik Arnold, Smothered by Invention (London, 1985)

Brandon, S. G. E., Creation Legends of the Ancient Near East (London, 1963)

Branston, Brian, The Lost Gods of England (London, 1974)

Brazell, Karen (trans.), The Confessions of Lady Nijô (London, 1975)

Briffault, Robert, The Mothers (3 vols., New York, 1927)

Brink, L., (éd.), Female Scholars (London, 1980)

Bronson, William, The Last Grand Adventure (New York, 1977)

Brown, Dee, The Gentle Tamers: Women of the Old Wild West (New York, 1958)

Brown, J. C, Immodest Acts: The Life of a Lesbian Nun in Renaissance Italy (Oxford, 1986)

Bruckner, G., (éd.), Two Memoirs of Renaissance Florence, trans. J. Martines (New York, 1968)

Burford, E. J., Bawds and Lodgings: A History of the London Bankside Brothels c. 100–1675 (London, 1976)

Burke, Barbara, “Infanticide,” Science 84, 5:4 (May), 26–31 (London, 1984)

Burton, R. F. (Sir Richard), Personal Narrative of a Pilgrimage to Al-Madinah and Meccah (2 vols., London, 1855–1856)

Butler, Iris, The Viceroy’s Wife (London, 1969)

Butterfield, Herbert, Man on His Past (London, 1955)

Calder, Nigel, Timescale (London, 1984)

Camhi, Jane Jerome, Women Against Women: American Anti-Suffragism 1880–1920, Ph.D. Dissertation, Tufts University (London, 1973)

Campbell, Joseph (éd.), The Masks of God: Occidental Mythology (New York, 1970); Man and Transformation: Papers from the Eranos Yearbooks (Vol. V, 1964)

Cannon, Michael, Who’s Master? Who’s Man (Melbourne, 1971)

Carpenter, Edward, Love’s Coming of Age (Manchester, 1896)

Carr, E. H., What Is History? (London, 1961)

Carter, Jan, Nothing to Spare: Recollections of Australian Pioneering Women (Victoria, 1981)

Chadwick, Nora, The Celts (London, 1970)

Charles, Lindsey, and Lorna Duffin, Women and Work in Pre-Industrial England (London, 1985)

Clark, Alice, The Working Life of Women in the Seventeenth Century (London, 1919; reissued 1982)

Clark, C. M. H., Select Documents in Australian History 1788–1850 (Sydney, 1965)

Coles, John, The Archaeology of Early Man (London, 1969)

Collier, Mary, The Woman’s Labor: An Epistle to Mr. Stephen Duck: In Answer to His Late Poem Called the Thresher’s Labour (London, 1739)

Conrad, E., Harriet Tubman (London, 1943)

Constable, J., The Neanderthals (London, 1973)

Coote, Anna, and Beatrix Campbell, Sweet Freedom: The Struggle for Women’s Liberation (London, 1982)

Cumming, William P., and Hugh Rankin, The Fate of a Nation: The American Revolution Through Contemporary Eyes (London, 1975)

Daly, Mary, The Church and the Second Sex (London, 1968); Beyond God the Father: Towards a Philosophy of Women’s Liberation (London, 1973)

Daniels, Kay, and Mary Murnane, Uphill All the Way: A Documentary History of Women in Australia (Queensland, 1980)

Darling, Sir Malcolm, Apprentice to Power: India 1904–1908 (London, 1966)

Dart, Raymond, “The Predatory Transition from Ape to Man,” International Anthropological and Linguistic Review, Vol. 1, No. 4, (London, 1953)

Darwin, Charles, On the Origin of Species by Means of Natural Selection (London, 1859); The Descent of Man (London, 1871)

Davidson, Basil, Africa in History: Themes and Outlines (London, 1968)

Davis, Elizabeth Gould, The First Sex (London, 1971)

d’Aubigne, Agrippa, Oeuvres Complètes (Paris, 1873)

d’Aussy, Le Grand, Voyage d’Auvergne (Paris, 1788)

de Beauvoir, Simone, The Second Sex (London, 1949, first English edition, 1953)

de Bourdeille, Pierre, and Abbé de Brantôme, Les Vies des Dames Galantes (London, 1961)

de la Bruyère, Jean, Oeuvres Complètes (London, 1951), ed. J. Benda

de Cambry, Jacques, Voyage dans le Finistère (London, 1799)

de Caritat, Marie-Jean, Essai sur l’Admission des Femmes au Droit de Cité (Paris, 1790)

de Crenne, Hélisenne, Les Angoysses qui procèdent d’Amour contenant trois parties composées par dame Hélisenne de Crenne laquelle exhorte toutes personnes ne pas suivre folle amour (London, 1538)

de Flore, Jeanne (pseud. J. Galliarde), Contes Amoureux, touchant la punition que fait Vénus de ceux qui condamnent et mésprisent le vray amour

de Gouges, Olympe (pseud.), Déclaration des Droits de la Femme et de la Citoyenne (London, 1791)

de Gournay, Marie Le Jars, Egalité des hommes et des femmes (London, 1622); Grief des Dames (London, 1626)

de Pisan, Christine, Cité de Dames (1394)

de Riencourt, Amaury, Women and Power in History (London, 1983)

de Rougemont, Denis, Passion and Society (London, 1956)

de Sévigné, Madame, Lettres de Marie de Rabutin-chantal, Marquise de Sévigné, à sa fille et ses amis (Paris, 1861)

Diner, Helen (pseud. Bertha Eckstein-Diener), Mothers and Amazons: The First Feminine History of Culture (London, 1932)

Dingwall, Eric John, The Girdle of Chastity (London, 1931)

Dodwell, H. H., The Cambridge History of India, 7 vols. (Cambridge & New York, 1932)

Dowling, A., Reports of Cases Argued and Determined in the Queen’s Bench Practice Courts (1841)

Draper, Elizabeth, Birth Control in the Modern World (London, 1965)

Dreifus, C. (éd.), Seizing Our Bodies (New York, 1978)

Duffy, M. N., The Twentieth Century (Oxford, 1964)

Durry, Marcel (éd.), Eloge Funèbre d’une Matrone Romaine: Eloge dit de Turia (Collection des Universités de France, 1950)

Edwardes, Allen, The Jewel in the Lotus: a Historical Survey of the Sexual Culture of the East (London, 1965)

Ekejiuba, F., “Omu Okwei: A Biographical Sketch,” Journal of the Historical Society of Nigeria (London, 1967)

El Saadawi, Nawal, “Women in Islam,” in Alhbri (London, 1982), q.v., pp. 193–206

Engel, B., and C. Rosenthal, Five Sisters: Women Against the Tsar (London, 1975)

Engelmann, George J., The President’s Address, American Gynecology Society (London, 1900)

Engels, R, Condition of the Working Classes in England (London, 1892), The Origin of the Family, Private Property and the State in the Light of the Researches of Lewis H Morgan (London, 1884; 1st English edition 1942)

Erasmus, Desiderius, Christiani Matrimonii Institutio (London, 1526)

Etienne, Mona, and Eleanor Leacock, (eds.), Women and Colonisation (London, 1980)

Evans, Sir Arthur, The Palace of Minos at Knossos (4 vols., London, 1921–1935)

Evans, Hilary, The Oldest Profession: An Illustrated History of Prostitution (London, 1979)

Evans, Jean, Index to the Palace of Minos (London, 1936)

Evans, Mary (éd.), The Woman Question: Readings on the Subordination of Women (London, 1982)

Evans, Richard L., (éd.), Dialogue with Erik Erikson (New York, 1967)

Faderman, Lillian, Surpassing the Love of Men: Romantic Friendship and Love Between Women from the Renaissance to the Present (London, 1981)

Faderman, Lillian, and Brigitte Eriksson (trans. & éd.), Lesbian Feminism in Turn-of-the-Century Germany (Weatherby Lake, Missouri, 1980)

Fagan, B. M., People of the Earth: An Introduction to World Pre-History (London, 1980)

Fagniez, G., Documents Relatifs à l’Histoire de l’Industrie et de Commerce en France (Paris, 1899–1900)

Farb, Peter, Man’s Rise to Civilization as Shown by the Indians of North America, from Primeval Times to the Coming of the Industrial State (London, 1968)

Le Faure, A., Le Socialisme Pendant la Révolution Française (Paris, 1863)

Ferguson, John, The Religions of the Roman Empire (London, 1970)

Fiaux, L., La Police des Moeurs en France (Paris, 1888)

Figes, Eva, Patriarchal Attitudes: Women in Society (London, 1970)

Figner, V., Memoirs of a Revolutionist (London, 1927)

Firestone, Shulamith, The Dialectic of Sex: The Case for Feminist Revolution (London, 1970)

First, R., and A. Scott, Olive Schreiner (London, 1980)

Fisher, Elizabeth, Woman’s Creation: Sexual Evolution and the Shaping of Society (New York, 1979)

Fitzgerald, C. P., China: A Short Cultural History (London, 1961)

Fitzpatrick, Brian, The Australian People 1788–1945 (Melbourne, 1946)

Folkhard, Frederick C., The Rare Sex (Murray, Sydney, 1965)

Franks, Patricia, Grandma Was a Pioneer (Canada, 1977)

Fraser, Antonia, The Weaker Vessel: Woman’s Lot in Seventeenth Century England (London, 1984)

Frazer, Sir James, The Golden Bough (London, 1922)

Freeman, Jo (éd.), Women: A Feminist Perspective (Palo Alto, California, 1979)

French, Marilyn, Beyond Power: Men, Women and Morals (London, 1985)

Friedan, Betty, The Feminine Mystique (London, 1963)

Friedrich, Paul, The Meaning of Aphrodite (Chicago & London, 1978)

Fuelop-Miller, R., The Mind and Face of Bolshevism (New York, 1965)

Fulford, Roger, Votes for Women: The Story of a Struggle (London, 1958)

Gage, Matilda Joslyn, Woman, Church and State: The Original Exposé of Male Collaboration Against the Female Sex (London, 1893)

Gallichan, Walter, M., Women Under Polygamy (London, 1914)

Gattey, C. N., Gauguins’s Astonishing Grandmother (London, 1970)

Geoffrey of Tours, Historia Francorum Libri Deum (1120)

Gies, Joseph, and Frances Gies, Life in a Medieval Castle (New York, 1974); Women in the Middle Ages (New York, 1978)

Gilman, Charlotte Perkins, Women and Economics (London, 1898)

Gorean, A., Reconstructing Aphra (London, 1980)

Grant, M., Elizabeth Blackwell (London, 1974)

Graves, Robert, The White Goddess (London, 1948); The Greek Myths (London, 1960); (ed.) The New Larousse Encyclopaedia of Mythology (London, 1959); (trans.) Apuleius: The Golden Ass (London, 1950)

Greene, Graham, Lord Rochester’s Monkey: Being the Life of John Wilmot, Second Earl of Rochester (London, 1976)

Greer, Germaine, The Female Eunuch (London, 1970); The Obstacle Race: The Fortunes of Women Painters and Their Work (London, 1979)

Griffiths, Elisabeth, In Her Own Right: The Life of Elizabeth Cady Stanton (Oxford & New York, 1986)

Grunberger, Richard, A Social History of the Third Reich (London, 1971)

Haggard, Sir Henry Rider, King Solomon’s Mines (London, 1886)

Hall, Radclyffe, The Well of Loneliness (London, 1928)

Hamer, E, Théroigne de Méricourt: A Woman of the Revolution (London, 1911)

Hamman, Anne B., “Professor Beyer and the Woman Question,” Educational Review 47, (March 1914)

Hammerton, A. James, Emigrant Gentlewomen (London, 1979)

Hammond, J. L., and Barbara Hammond, The Rise of Modern Industry (London, 1939)

Harding, M. Esther, Woman’s Mysteries, Ancient & Modern, A Psychological Interpretation of the Feminine Principle as Portrayed in Myth, Story and Dreams (New York, 1955)

Hartley, C. Gascoigne, The Position of Women in Primitive Society (London, 1914)

Hawkes, Jacquetta, Dawn of the Gods (London, 1958); Prehistory (New York, 1965); The First Great Civilizations (London, 1975)

Healey, Edna, Wives of Fame: Mary Livingstone, Jenny Marx, Emma Darwin (London, 1986)

Henderson, L. & J., Ten Notable Latin American Women (Chicago, 1978)

Herold, J. Christopher, The Horizon Book of the Age of Napoleon (New York, 1963)

Hibbert, Christopher, The Roots of Evil: A Social History of Crime and Punishment (London, 1966); The French Revolution (London, 1980)

Hill, Raymond, and Thomas G. Burgin (eds.), Anthology of the Provençal Troubadours (London, 1941)

Holden, Pat, Women’s Religious Experience (London, 1983)

Hooks, Bell, Ain’t I a Woman: Black Women and Feminism (Boston, 1981); Feminist Theory: From Margin to Center (Boston, 1984)

Horney, Karen, Feminine Psychology, ed. Harold Kelman (New York, 1967)

Hosken, Fran, The Hosken Report – Genital and Sexual Mutilation of Females (Autumn 1979, Women’s International Network News, 187 Grant St., Lexington, Mass. 02173, USA)

Hughes, Pennethorne, Witchcraft (London, 1965)

Humphreys, M. E., Gregor Hugh Beggs and Darlow Humphreys, The Industrial Revolution (London, 1976)

Hurt-Mead, Kate C, «Trotula,» Isis, 14 (London, 1930), pp. 349–369

Hutton, Diane, “Women in Fourteenth-Century Shrewsbury,” in Charles L., and Duffin L., q.v.

Huxley, Thomas, Ethics and Evolution (London, 1893); Life and Letters of Thomas Huxley (2 vols., New York, 1901)

Hyam, Ronald, Britain’s Imperial Century 1815–1914: A Study of Empire and Expansion (London, 1976)

Isaac, G., and R. Leakey, Human Ancestors (London, 1979)

Jalland, Pat, and John Hooper (eds.), Women from Birth to Death: The Female Life Cycle in Britain 1830–1914 (London, 1986)

James, E. O., The Cult of the Mother Goddess: An Archaeological and Documentary Study (London, 1959); Sacrifice and Sacrament (London, 1962)

Jeffreys, Sheila, The Spinster and Her Enemies: Feminism and Sexuality 1880–1930 (London, 1985)

Johanson, Donald C, and Maitland A. Edey, Lucy: The Beginnings of Humankind, The Dramatic Discovery of Our Oldest Human Ancestor (London & New York, 1981)

Jones, Derek Llewellyn, Human Reproduction and Society (London, 1974)

Kaye, M. M, The Golden Calm: An English Lady’s Life in Moghul Delhi, Reminiscences by Emily, Lady Clive Bayley, and Her Father, Sir Thomas Metcalfe (Exeter, 1980)

Kaye, Melanie, Nice Jewish Girls (ed.) Evelyn Torton Beck, (Mass., 1982)

Kelly, Dr. Howard A., Medical Gynaecology (London, 1909)

Kerenyi, C, Eleusis: Archetypal Image of Mother and Daughter (New York & London, 1967)

Klein, Viola, The Feminine Character: History of an Ideology (London, 1946)

Koedt, Anne, The Myth of the Vaginal Orgasm (New York, 1969)

Kramarae, Chéris, and Paula A. Treichler, A Feminist Dictionary (London, 1985)

Labarge, Margaret Wade, Women in Medieval Life (London, 1986)

Labé, Louise, Débat de Folie et d’Amour (London, 1595)

Ladurie, Emmanuel Le Roy, The French Peasantry 1450–1660, trans. Alan Sheridan (London, 1986)

Lane, Anne S. (éd.), Mary Ritter Beard: A Sourcebook (New York, 1977)

Langdon-Davies, John, A Short History of Women (London, 1928)

Lantier, Jacques, La Cité Magique (Paris, 1972)

Laska, Vera, Women in the Resistance and in the Holocaust (Connecticut, 1983)

Leakey, R., and R. Lewin, Origins (New York, 1977); The Illustrated Origin of Species, ed. R. A. Leakey (1979)

Lee, R. B., and Irven De Vore, Man the Hunter (London, 1968); (eds.) Kalahari Hunter-Gatherers (Harvard University Press, 1976)

Lefkowitz, Mary R., Women in Greek Myth (London, 1986)

Leghorn, Lisa, and Katherine Parker, Woman’s Worth: Sexual Economics and the World of Women (1981)

Leroi-Gourhan, André, The Art of Prehistoric Man in Western Europe (London, 1969)

Leslie, Julia, “Essence and Existence: Women and Religion in Ancient Indian Texts,” in Holden (London, 1983) qv., pp. 89–112

Lewenhak, Sheila, Women and Work (London, 1980)

Liubatovich, V., Memoirs (London, 1906)

Livingstone, W. P., Mary Slessor of Calabar: Pioneer Missionary (London, 1916)

Lorenz, Konrad, On Aggression (London, 1966)

Lowe, Marian, and Ruth Hubbard, Woman’s Nature: Rationalisations of Inequality (New York & Oxford, 1983)

Lucas, Angela M., Women in the Middle Ages: Religion, Marriage & Letters (London, 1983)

Luquet, G.-H., The Art and Religion of Fossil Man (Oxford, 1930)

Luther, D. Martin, Kritische Gesamtausgabe, Vol. Ill, Briefwechsel (Weimar, 1933)

Lyell, Charles, Principles of Geology (London, 1830)

Lytton, Edward Bulwer-Lytton, The Parisians (London, 1873)

MacCurtain, Margaret, and Donn O’Corrain (eds.), Women in Irish Society: The Historical Dimension (1986)

Macksey, Joan, The Guinness Guide to Feminine Achivement (London, 1975)

McLean, Scilla, Female Circumcision, Excision and Infibulation: The Facts and Proposals for Change (Minority Rights Groups Report No. 47, December 1980)

Maitland, Sara, A Map of the New Country: Women and Christianity (London, 1983)

Mandel, Gabriel, A Poem of the Pillow: The Japanese Methods (Fribourg, 1984)

Markdale, Jean, Women of the Celts (Paris, New York, London 1982)

Mayo, Katherine, Mother India (London, 1927)

Mead, Margaret, Male and Female: A Study of the Sexes in a Changing World (New York, 1949)

Mernissi, Fatima, Beyond the Veil: Male-Female Dynamics in a Modern Muslim Society (New York, 1975)

Merriam, Eve (éd.), Growing Up Female in America: Ten Lives (New York, 1971)

Middlekauf, Robert, The Glorious Cause: The American Revolution 1763–1789 (New York & Oxford, 1982)

Middleton, D., Victorian Lady Travellers (London, 1965)

Miles, R., Women and Power (London, 1985)

Millett, Kate, Sexual Politics (London, 1970)

Mitchell, Juliet, Women’s Estate (London, 1971)

Morgan, Elaine, The Descent of Woman (London, 1972)

Morris, Desmond, The Naked Ape (London, 1967)

Morris, James, Pax Britannica (London, 1969)

Morris, J., The Lady Was a Bishop (New York, 1973)

Murdock, George P., Our Primitive Contemporaries (New York, 1934); Social Structure (New York, 1949); “World Ethnographic Sample,” American Anthropologist (London, 1957); “Ethnographic Atlas: A Summary,” Ethnology 6, No. 2, pp. 109–236

Murray, Margaret, The Witch-Culture in Western Europe (Oxford, 1921)

Musurillo, Herbert, The Acts of the Christian Martyrs (London, 1972)

Nefwazi, Shaykh, The Perfumed Garden, trans. Sir Richard Burton (London, 1963)

Neumann, Erich, The Great Mother: An Analysis of the Archetype (New York & London, 1955)

Newman, Louise Michèle, Men’s Ideas: Women’s Realities: Popular Science 1870–1915 (New York & London, 1985)

Nicholson, John, Men and Women: How Different Are They? (Oxford, 1984)

Ni Chuilleanâin, Eilean (éd.). Irish Women: Image and Achievement–Women in Irish Culture from Earliest Times (London, 1985)

Niedzwiecki, Patricia, Women and Music, Women of Europe, Supplement No. 22, (Commission of the European Communities, October 1985)

Nijô, Lady, Confessions – см.: Brazell, Karen

Oakley, A., The Captured Womb: A History of the Medical Care of Pregnant Women (Oxford, 1985); Housewife (London, 1974); Subject Women (Glasgow, 1982)

Oakley, Kenneth, Man the Tool-Maker (London, 1947)

O’Donovan, Katherine, Sexual Divisions in Law (London, 1985)

O’Faolain, Julia, and Lauro Martines, Not in God’s Image: Woman in History (London, 1973)

O’Neill, John, The Night of the Gods (2 vols., London, 1893)

O’Neill, Lois Decker (éd.), The Woman’s Book of World Records and Achievements (New York, 1979)

Pankhurst, Christabel, Plain Facts About a Great Evil (The Great Scourge and How to End It) (Women’s Social and Political Union, London, 1913)

Parent-Duchatelet, A. J. B., De la Prostitution dans la Ville de Paris (2 vols., Paris, 1857)

Parker, Rozsika, and Griselda Pollock, Old Mistresses: Women, Art and Ideology (London, 1981)

Parrinder, Geoffrey, Sex in the World’s Religions (London, 1980)

Patai, Raphael, The Hebrew Goddess (New York, 1967)

Pauli, H., Her Name Was Sojourner Truth (London, 1962)

Pétrie, Glen, A Singular Iniquity: The Campaigns of Josephine Butler (London, 1971)

Phillips, M., and W. S. Tomkinson, English Women in Life and Letters (Oxford, 1927)

Pike, E. Royston, Human Documents of the Industrial Revolution in Britain (London, 1966)

Pinchbeck, Ivy, Women Workers and the Industrial Revolution 1750–1850 (London, 1930; reprinted 1969)

Pratt, Edwin A., Pioneer Women in Victoria’s Reign (London, 1897)

Rae, I., The Strange Story of Dr James Barry (London, 1958)

Ranelagh, E. L., Men On Women (London, 1985)

Raven, Susan, and Alison Weir, Women in History: Thirty-Five Centuries of Feminine Achievement (London, 1981)

Read, Carveth, Origins of Man (London, 1925)

Reed, Evelyn, Woman’s Evolution: From Matriarchal Clan to Patriarchal Family (New York, 1975)

Reichard, Gladys, Navajo Religion: A Study of Symbolism (New York, 1950)

Reiter, Rayna (éd.), Towards an Anthropology of Women (London, 1975)

Rennie, Susan, and Kirsten Grimstad, The New Woman’s Survival Catalog (New York, 1973)

Riedesel, Baroness, The Voyage of Discovery to America (London, 1800)

Roberts, J. M., The Hutchinson History of the World (London, 1976)

Robinson, Victor, Pioneers of Birth Control in England and America (New York, Voluntary Parenthood League, 1919)

Rosenberg, Rosalind, Beyond Separate Spheres: Intellectual Roots of Modern Feminism (New Haven, 1982); Feminist Studies 3 (Fall 1970)

Rothery, G. D., The Amazons (London, 1910)

Routh, C. H. R., The Moral and Physical Evils likely to follow practices intended as Checks to Population (London, 1879)

Royster, Charles, A Revolutionary People at War: The Continental Army, the American Character 1775–1783 (Chapel Hill, North Carolina, 1979)

Rugg, W. R, Unafraid: A Life of Anne Hutchinson (London, 1930)

Rule, Jane, Lesbian Images (New York, 1982)

Russell, Bertrand, History of Western Philosophy, and Its Connection with Political and Social Circumstances from the Earliest Times to the Present Day (London, 1946)

Sabbah, Fatna A. (pseud.), Woman in the Muslim Unconscious (London & New York, 1984)

Sandars, N. K. (trans.), The Epic of Gilgamesh (London, i960)

Scharlieb, Mary, The Seven Ages of Woman (London, 1915)

Schiaffini, A. (éd.), Libro di Buoni Costumi (Florence, 1956)

Schimmel, Annemarie, “Women in Mystical Islam,” in Al-Hibri (q.v.)

Schmidt, Master Franz, A Hangman’s Diary (London, 1928)

Schneider, J. A., Flora Tristan (London, 1980)

Schreiner, Olive, The Story of an African Farm (London, 1884); Woman and Labour (London, 1911)

Scot, Reginald, The Discovery of Witchcraft, ed. B. Nicholson, (London, 1886)

Scott, G. R., Phallic Worship: A History of Sex and Sex Rites in Relation to the Religion of All Races from Antiquity to the Present Day (New Delhi, 1975)

Seltman, Charles A., Women in Antiquity (London, 1956)

Shackley, Myra Lesley, Neanderthal Man (London, 1980)

Shuttle, Penelope, and Peter Redgrove, The Wise Wound: Menstruation and Everywoman (London, 1978)

Sinclair, A., The Emancipation of the American Woman (New York, 1966)

Slocum, Sally, “Woman the Gatherer: Male Bias in Anthropology,” (London, 1971), in Reiter (q.v.) and Evans (q.v.)

Smith, F. M., Mary Astell (London, 1916)

Solanas, Valerie, S.C.U.M. Manifesto (New York, 1968)

Soranus, Gynaecology, trans. Owsie Temkins, (Johns Hopkins, 1956)

Spencer, Herbert, Education: Intellectual, Moral and Physical (London, 1861); Principles of Biology (London, 1864–1867), Herbert R., The History of British Midwifery from 1650 to 1800 (London, 1929)

Sprenger, Jacob, Malleus Maleficarum (1484)

Stanton, Elizabeth Cady, Susan B. Anthony, and Matilda Joslyn Gage, The History of Woman Suffrage (New York, 1876–1885); Eighty Years and More: Reminiscences 1815–1897 (New York, 1898)

Stone, Lee Alexander, The Story of Phallicism (Chicago, 1927)

Stone, Merlin, The Paradise Papers (London, 1976); Ancient Mirrors of Womanhood (London, 1979)

Storr, Anthony, Human Aggression (London, 1968)

Strong, James, Joanereidos: or Feminine Valour Eminently Discovered in Westerne Women (London, 1645)

Summers, Anne, Damned Whores and God’s Police: The Colonisation of Women in Australia (Ringwood, Vic, 1975)

Suttie, Ian D., The Origins of Love and Hate (London, 1960)

Swiney, Francis, Women and Natural Law (League of Isis, 1912); The Bar of Isis (London, 1907)

Tax, Sol (éd.), The Evolution of Man, Evolution After Darwin, Vol II (University of Chicago, i960)

“T. E.” (anon), The Lawes Resolution of Women’s Rights (London, 1632)

Thomas, W. I., Sex and Society: Studies in the Psychology of Sex (London, 1907)

Thompson, Roger, Women in Stuart England and America: a Comparative Study (London, 1974)

Thorndike, Lynn, A Short History of Civilization (London, 1927)

Tomalin, Claire, The Life and Death of Mary Wollstonecraft (London, 1978)

Tristan, Flora, Pérégrinations d’une Paria (London, 1838); L’Union Ouvrière (Paris, 1843)

Trollope, Joanna, Britannia’s Daughters: Women of the British Empire (London, 1983)

Tuttle, Lisa, Encylopedia of Feminism (London, 1986)

Uglow, Jennifer S. (éd.), The Macmillan Dictionary of Women’s Biography (London, 1982)

Vaerting, Mathilde, and Mathias Vaerting, The Dominant Sex: A Study in the Sociology of Sex Differences (London, 1923)

Verney, Lady F. P. (éd.), Memoirs of the Verney Family During the Civil War (2 vols., 1892)

Vicars, John, God’s Arke Overtopping the World’s Waves, or the Third Party of the Parliamentary Chronicle (London, 1646)

Wagenaar, S., The Murder of Mata Hari (London, 1964)

Warner, Marina, Joan of Arc: The Image of Female Heroism (New York, 1982)

Washburn, S., and C. S. Lancaster, “The Evolution of Hunting,” in Lee & De Vor (q.v.)

Webb, Beatrice, My Apprenticeship (London, 1926)

Webster, Paula, “Matriarchy: A Vision of Power,” in Reiter (q.v.)

Weideger, Paula, History’s Mistress (London, 1985)

Wells, H. G., The Outline of History (London, 1930)

Whitelock, B., Memorials of English Affairs (London, 1732)

Wittmer, C, and C. J. Meyer (eds.), Le Livre de la Bourgeoisie de la Ville de Strasbourg 1440–1530 (Strasbourg & Zurich, 1948–1961)

Wolf, Josef, and Zdenek Burian, The Dawn of Man (London, 1978)

Wollstonecraft, Mary, A Vindication of the Rights of Women (London, 1792)

Woolley, Hannah, The Ladies’ Directory (London, 1661), The Gentlewoman’s Companion (London, 1675)

Wu Chao (éd.), Women in Chinese Folklore, Women of China Special Series (Beijing, China, 1983)

Об авторе

Розалин Майлз – лауреат многих премий за произведения в сфере как документальной, так и художественной литературы, в том числе за критические исследования творчества Шекспира и Бена Джонсона, а также за высоко оцененный роман «Я, Елизавета» (I, Elizabeth), автобиографический рассказ о королеве Елизавете I. Ее сочинения издаются на государственном уровне в США, Великобритании, Канаде и Австралии, а радиопрограммы с ее участием, особенно на BBC, транслируются на весь мир. Розалин, уроженка Уорикшира, Англия, получила образование в Оксфорде, Бирмингеме и Лестере, и на протяжении десяти лет служила в городском магистрате. Ее романы «Гиневра, королева летней страны» (Guenevere: Queen of the Summer Country) и «Рыцарь Святого озера» (The Knight of the Sacred Lake) стали международными бестселлерами. Мама двоих взрослых детей, Розалин Майлз проводит время в Лос-Анджелесе и в загородном доме в Кенте.

* * *

Сноски

1

Elizabeth Gould Davis, The First Sex (1971), с. 34–35. Аргумент, что мужская Y-хромосома является всего лишь «испорченной Х-хромосомой», имеет длинную родословную: см. Francis Swiney, Women and Natural Law (1912). В наше время его страстно защищают Валери Соланас в «Манифесте СКАМ» (The SCUM Manifesto, New York, 1968) и Гулд Дэвис: «Маленькая и перекрученная Y-хромосома – это попросту генетическая ошибка… первые мужчины были уродцами, жертвами некоего повреждения генов…»

2

Amaury de Riencourt, Women and Power in History (1974, первое издание на английском языке в 1983), с. 52.

3

Nigel Calder, Timescale (1984), с. 1.

4

Об открытии «генетической праматери человечества» можно прочесть в источниках: Listener, 27 February 1986; Guardian, 3 March 1986.

5

О небольшой продолжительности жизни первобытного человека см.: Marian Lowe and Ruth Hubbard (eds.), Woman’s Nature: Rationalisations of Inequality (New York and Oxford, 1983), с. 131.

6

George P. Murdock, Our Primitive Contemporaries (New York, 1934); Social Structure (New York, 1949); “World Ethnographic Sample,” American Anthropologist (1957); “Ethnographic Atlas: A Summary,” Ethnology 6, No. 2, 109–236. Работу Мердока обсуждает Jo Freeman (éd.), Women: A Feminist Perspective (Palo Alto, California, 1979), с. 94. См. также статью Ричарда Ли в: Man the Hunter, eds. R. B. Lee and Irven De Vore (1968). Ли показал, что даже неудача на охоте не побуждает бушменов из племени кунг охотиться дольше одной недели из трех-четырех: они верят, что результат охоты определяет магия, и никакие их усилия не могут отвратить злосчастье. Поэтому, потерпев неудачу на охоте, они ждут месяц или дольше – и в это время в основном ходят друг к другу в гости, развлекаются, танцуют, в то время как жизнь племени поддерживает только собирательство женщин.

7

О женских навыках собирательства можно почитать в кн.: Elaine Morgan, The Descent of Woman (1972), с. 184; см. также: Calder, с. 156, описание ботанических и экологических знаний, о которых мы можем судить по самому знаменитому доисторическому погребению так называемого «Цветочного человека из Шанидара». Этого неизвестного месопотамца погребли около 60 тысяч лет назад на ложе из цветов крестовника, алтея лекарственного и других: все они известны своими лечебными свойствами и по сей день используются в женской народной медицине. Разумеется, собирателями цветов могли быть и мужчины. Но если доисторический Шанидар и мог похвастаться мужчиной, умеющим отличить алтей от мальвы, то надо признать: большинству своих потомков мужского пола этот древний знахарь свои знания не передал.

8

Об изготовлении орудий см.: Kenneth Oakley, Man the Tool-Maker (1947); R. Leakey and R. Lewin, Origins (New York, 1977); G. Isaac and R. Leakey, Human Ancestors (1979); B. M. Fagan, People of the Earth: An Introduction to World Pre-History (1980).

9

Elise Boulding, The Underside of History (Colorado, 1976), с. 78, обсуждает технику обжигания на огне, созданную женщинами, и предполагает, что именно женщины изобрели охоту, снабдив племя орудиями, позволяющими пронзать тела животных.

10

См. Sally Slocum, “Woman the Gatherer: Male Bias in Anthropology.” Эту важнейшую статью можно найти в кн.: Rayna Reiter (éd.), Towards an Anthropology of Women (New York, 1975), Mary Evans (éd.), The Woman Question: Readings in the Subordination of Women (1982). Важность появления мешка обсуждается также в кн.: Sheila Lewenhak, Women and Work (1980), с. 20–21.

11

Там же.

12

Однако история Мужчины-Охотника до сих пор излагается как неоспоримая истина везде, как в научных, так и в популярных книгах для взрослых и детей. См. Lee and De Vore (above); S. Washburn and C. S. Lancaster, “The Evolution of Hunting,” in Lee and De Vore (eds.), Kalahari Hunter-Gatherers (Harvard, 1976); Sol Tax (éd.), Evolution After Darwin, Vol. II: The Evolution of Man (Chicago, 1960); Josef Wolf and Zdenek Burian, The Dawn of Man (London and Prague, 1978); Robert Ardrey, African Genesis (1961), The Hunting Hypothesis (1976) – и многие-многие другие.

13

Ardrey (1976), с. 91–92.

14

W. I. Thomas, Sex and Society: Studies in the Psychology of Sex (1907), с. 228.

15

Calder, с. 142–143.

16

Morgan, с. 58–63. Необычно длинный пенис человеческого самца подробно рассматривает также Десмонд Моррис в «Голой обезьяне» (Desmond Morris, The Naked Ape (1967), с. 65, 75).

17

Boulding, с. 83.

18

Этот аргумент Вонды Макинтайр можно найти также в кн.: Joanna Russ, How to Suppress Women’s Writing (Texas, 1983), с. 51–52.

19

Elaine Morgan, с. 116, описывает гигиенические процедуры у самок обезьян; Sheila Lewenhak (с. 20, 23–24) пишет об изготовлении слингов в каменном веке; Paula Weideger, History’s Mistress (1985), с. 133–134 – пишет об экспериментах с тампонами.

20

Donald C. Johanson, Maitland A. Edey, Lucy: The Beginnings of Humankind (London and New York, 1981), с. 340.

21

H. G. Wells, The Outline of History (1920), с. 94, 118.

22

Ardrey (1976), с. 83.

23

Morris, с. 65, 75.

24

Ardrey (1976), с. 100.

25

Charles Darwin, On the Origin of Species by Means of Natural Selection (1859), The Descent of Man (1871); Thomas Huxley, Ethics and Evolution (1893); Herbert Spencer, Principles of Biology (1864–I867); Carveth Read, Origins of Man (1925); Raymond Dart, “The Predatory Transition from Ape to Man,” International Anthropological and Linguistic Review V.i., n. 4 (1953).

26

Robert Ardrey (1961), с. 316; Konrad Lorenz, On Aggression (1966); Anthony Storr, Human Aggression (1968) с. i.

27

Wells, с. 77–78; Ardrey (1978), с. 91.

28

Washburn and Lancaster, с. 303; Johanson, с. 65; John Nicholson, Men and Women: How Different Are They? (Oxford, 1984), с. 5.

29

De Riencourt, с. 6.

30

Myra Shackley, Neanderthal Man (1980), с. 68.

31

Peter Farb, Man’s Rise to Civilization as Shown by the Indians of North America from Primeval Times to the Coming of the Industrial State (1968), с. 36–37.

32

Shackley, с. 68.

33

J. Constable, The Neanderthals (1973).

34

Shackley, с. 206.

35

Там же, с. 94.

36

Lowe and Hubbard, с. 114–115.

37

Shackley, с. 107–108.

38

Robert Graves, The New Larousse Encyclopaedia of Mythology (1959), с. 6; см. также G.-H. Luquet, The Art and Religion of Fossil Man (Oxford, 1930).

39

Lewenhak, с. 19–36.

40

Graves, Larousse, с. 7.

41

Наиболее подробное исследование исторической эпохи, когда верховное божество было женского пола, можно найти в кн.: Merlin Stone, The Paradise Papers: The Suppression of Women’s Rites (1976), а также Ancient Mirrors of Womanhood (1979); см. также труд Elizabeth Gould Davis (см. выше) и Elizabeth Fisher, Woman’s Creation: Sexual Evolution and the Shaping of Society (New York, 1979). Но эта идея существует и развивается учеными уже много десятилетий; см. труды: Erich Neumann, The Great Mother: An Analysis of the Archetype (New York and London, 1955); E. O. James, The Cult of the Mother Goddess: An Archaeological and Documentary Study (1959); Robert Graves, The White Goddess: A Historical Grammar of Poetic Myth (1948) C. Kerényi, Eleusis: Archetypal Image of Mother and Daughter (New York and London, 1967).

42

Подробнее об Инанне и ее жрице Энхедуанне см.: Paul Friedrich, The Meaning of Aphrodite (Chicago and London, 1978), с. 13–15.

43

Это видение описано в романе Апулея «Золотой осел», английский перевод: Robert Graves, (Penguin, 1950), с. 228–229. Апулей утверждает, что хотя богиня носит разные титулы и ритуалы поклонения ей в разных местах различаются, все же это одно божество, «Богиня с десятком тысяч имен», как описывает ее Плутарх: Исида, Иштар, Ашторет, Астарта, Атар, Афродита, Инанна, Кибела, Деметра, Ау Сет, Аллат и еще сотни, если не тысячи других. Не менее разнообразны и ее титулы, и многие из них звучат знакомо: Наша Госпожа, Царица Небесная, Святая, Божественная Правительница, Госпожа в Вышних, Львица Богов, Госпожа, Белая Дама, Бог-Матерь нашей страны, Святая Мать.

44

Sir Arthur Evans, The Palace of Minos at Knossos (4 vols, 1921–1935), вся книга, и de Riencourt, с. 26–27, 30.

45

Neumann, с. 94.

46

О священном статусе женщин и подкрепляющих его археологических и антропологических свидетельствах можно прочесть у James (1959), Neumann, Wolf and Burian (см. выше), Stone (1976), см. особенно с. 19, 34, 46, 172, а также во множестве других источников.

47

«Если верить женщинам-археологам, в пещерной живописи времен палеолита куда больше изображений женских бедер и вульвы, чем сообщается об этом в литературе. Не только аббат Брейль, сыгравший столь важную роль в публикации наскальных рисунков, но и некоторые другие ранние исследователи в этой области были представителями Католической Церкви, так что склонны были игнорировать эти неприятные и тревожные для них репрезентации женского начала». – Fisher, с. 143. Приятное исключение из правила – André Leroi-Gourhan, The Art of Prehistoric Man in Western Europe (1967). Резьба в Англь-сюр-л’Англен обсуждается в кн.: John Coles, The Archaeology of Early Man (1969), с. 248.

48

О тайне рождения в доисторических культурах и о полном непонимании роли мужчин в размножении см.: Sir James Frazer, The Golden Bough (1922); Margaret Mead, Male and Female: A Study of the Sexes in a Changing World (1949); Jacquetta Hawkes, Dawn of the Gods (1958), Prehistory (New York, 1965), The First Great Civilizations (1975); S. G. F. Brandon, Creation Legends of the Ancient Near East (1963) и другие источники.

49

James (1959), с. 42–43; см. также труды Graves (1960); Frazer; Brian Branston, The Lost Gods of England (1974).

50

Allen Edwardes, The Jewel in the Lotus: A Historical Survey of the Sexual Culture of the East (1965), с. 58–59.

51

Penelope Shuttle, Peter Redgrove, The Wise Wound: Menstruation and Everywoman (1978), с. 17.

52

Graves, Larousse, с. 5.

53

Friedrich, с. 31.

54

Graves, Larousse, с. 60.

55

«Эпос о Гильгамеше», в переводе N. K. Sandars (London, 1960).

56

Helen Diner, Mothers and Amazons: The First Feminine History of Culture (1932), с. 15.

57

M. Esther Harding, Women’s Mysteries, Ancient and Modern: A Psychological Interpretation of the Feminine Principle as Portrayed in Myth, Story and Dreams (New York, 1955; English edition 1971), с. 138.

58

См. Diner, с. 174; Frazer, с. 267, 270; James (1959), с. 101; Harding, с.128.

59

Shuttle and Redgrove, с. 182.

60

Первое серьезное исследование матриархата принадлежит швейцарскому историку Иоганну Якобу Бахофену: J. J. Bachofen, Das Mutterrecht [ «Материнское право»] (1861); см. английское издание Myth, Religion and Mother-Right (Princeton, 1967). Теорию существования всемирного матриархата до «патриархальной революции» принимал и Энгельс в своем «Происхождении семьи» (1884); также о ней говорится в кн.: Mathilde and Mathias Vaerting, The Dominant Sex: A Study in the Sociology of Sex Differences (английский перевод 1923). Среди других ранних участников дискуссии о матриархате: Matilda Joslyn Gage, Women, Church and State (1893), Robert Briffault, The Mothers (1927), и Helen Diner (см. выше). Более поздние труды: Evelyn Reed, Woman’s Evolution (New York, 1975), Fisher and Gould Davis (см. выше). См. также Paula Webster, “Matriarchy: A Vision of Power,” Reiter (q.v), с полезным обзором литературы.

61

«Второй пол» (английское издание 1953), с. 96; однако см. «Тогда Великая Мать была низвергнута» (с. 101) и другие подобные упоминания в главах 11 и 12, говорящие о том, что Бовуар вовсе не отвергала эту теорию безоговорочно. Однако современные феминистки в целом разделяют ее позицию: см. Mary Lefkowitz, Women in Greek Myth (1987).

62

Diner, с. 169.

63

Там же.

64

Melanie Kaye, “Some Notes on Jewish Lesbian Identity”, Nice Jewish Girls, ed. Evelyn Torton Beck (Mass., 1982), с. 28–44.

65

John Ferguson, The Religions of the Roman Empire (1970), с. 14.

66

Charles A. Seltman, Women in Antiquity (1956), с. 82; C. Gascoigne Hartley, The Position of Women in Primitive Society (1914), с. 206–207; Boulding, с. 186.

67

Diner, с. 170.

68

Там же.

69

The Oxford Classical Dictionary (Oxford, 1970), с. 254.

70

О Томирис см. The Macmillan Dictionary of Women’s Biography, ed. Jennifer S. Uglow (1982), с. 457; о кельтских воительницах – Eilean Ni Chuilleanâin (éd.), Irish Women: Image and Achievement–Women in Irish Culture from Earliest Times (1985) с. 14.

71

Ni Chuilleanâin, с. 14.

72

Nora Chadwick, The Celts (1970), с. 50.

73

Например, афинский праздник Боэдромион был учрежден в честь победы Тесея над амазонками, а церемониал поминовения мертвых при Панопсионе – в честь павших амазонок. Однако в G. D. Rothery, The Amazons (1910) мы видим пример неисторичного обращения с этими данными, подрывающего всю концепцию.

74

Macmillan Dictionary of Biography, с. 459–460, а также Oxford Classical Dictionary, с. 1041.

75

Diner, с. 172.

76

Chadwick, с. 55.

77

Boulding, с. 318.

78

Фигуры из Когуля описывает James (1959), женщин древней Британии – Seltman, с. 37.

79

Harding, с. 135.

80

Stone, с. 168–178.

81

Hilary Evans, The Oldest Profession: An Illustrated History of Prostitution (1979), с. 33.

82

John Langdon-Davies, A Short History of Women (1928), с. 141.

83

Robert Graves, The Greek Myths (2 vols, 1960), I, с. 28. См. Marilyn French, Beyond Power: Men, Women, and Morals (1985), с. 49 и далее. Герда Лернер в кн.: The Creation of Patriarchy (New York and Oxford, 1986), с. 146, сообщает, что в одной только Юго-Восточной Европе в трех тысячах локаций найдены более тридцати тысяч фигурок Богини-Матери. О виннебаго см.: Harding, с. 117.

84

Shuttle and Redgrove, с. 66; de Riencourt, с. 30.

85

Shuttle and Redgrove, с. 139; E. O. James, Sacrifice and Sacrament (1962), вся книга.

86

Farb, с. 72. «Подрезание» обсуждается также, среди прочих авторов, у Фрейда и Беттельгейма.

87

Ian D. Suttie, The Origins of Love and Hate (1960), с. 87.

88

Margaret Mead, Male and Female: A Study of the Sexes in a Changing World (New York, 1949), с. 98.

89

Joseph Campbell (éd.), Papers from the Eranos Year Books, vol. V, Man and Transformation (1964), с. 12.

90

Jean Markdale, Women of the Celts (Paris, New York and London, 1982), с. 14.

91

Lee Alexander Stone, The Story of Phallicism (1879; Chicago, 1927 edition), с. 12–13; и G. R. Scott, Phallic Worship: A History of Sex and Sex Rites in Relation to the Religion of All Races from Antiquity to the Present Day (New Delhi, 1975).

92

Gould Davis, с. 98. Подробнее о многочисленных и разнообразных индийских ритуалах поклонения фаллосу см.: Edwardes, с. 55–94.

93

Edwardes, с. 72–75.

94

Gould Davis, с. 99.

95

Lee Alexander Stone, с. 75.

96

Фазы низложения Великой Богини описаны в кн.: loseph Campbell, The Masks of God: Occidental Mythology (New York, 1970).

97

Graves (1960), с. 58–60.

98

Ni Chuilleanâin, с. 16; James (1959), с. 53.

99

Calder, с. 160.

100

Подробнее об этих ключевых исторических вехах – сельскохозяйственной революции и массовых миграциях населения во всем мире, начиная с 3000 года до н. э. – см.: The Times Atlas of World History (revised edition, 1986); и J. M. Roberts, The Hutchinson History of the World (1976).

101

Fisher, с. 122.

102

Geoffrey Parrinder, Sex in the World’s Religions (1980), с. 105–106.

103

De Riencourt, с. 35 и с. viii.

104

Macmillan Dictionary of Biography, с. 54. Согласно некоторым источникам (поздний греко-римский историк Аппиан Александрийский, или Порфирий), в 81 году до н. э. Птолемей насильно женился на Беренике и прикончил ее через девятнадцать дней после свадьбы.

105

Fisher, с. 206–207.

106

Boulding, с. 20.

107

Julia O’Faolain and Laura Martines, Not in God’s Image: Women in History (1973) с. 57; см. также: Тит Ливий. История, кн. 34.

108

Плутарх. Диалог о любви.

109

Farb, с. 42.

110

O’Faolain and Martines, с. 62.

111

Иллюстрированное происхождение видов., ed. Richard A. Leakey (1979), с. 58.

112

«Кингсворти: жертва изнасилования», описание раскопок в Ворти-парке, Кингсворти, графство Гэмпшир, Англия. Авторы: Соня Чедуик Хоукс из Оксфордского Университета и доктор Келвин Уэллс из Министерства окружающей среды. Сообщение опубликовано в «Антиквити» и в «Таймс» 23 июля 1975 года.

113

James (1962), с. 80–81.

114

C. P. Fitzgerald, China: A Short Cultural History (1961) с. 52.

115

Lynn Thorndike, A Short History of Civilization (1927), с. 148.

116

Историю Агнодики см.: Macmillan Dictionary of Biography, с. 7.

117

Mead, с. 206.

118

Macmillan Dictionary of Biography, с. 464.

119

Ради справедливости по отношению ко множеству женщин-медиков, практиковавших до Фабиолы, необходимо подчеркнуть: она – первая женщина-врач, известная нам по имени. Женщины занимались медициной уже около 3000 года до н. э. в Египте, где надпись на стене Саисского храма в Мемфисе, в котором находилась медицинская школа, гласит: «Я пришла из медицинской школы в Гелиополе, и обучалась в Школе женщин в Саисе, где божественные матери научили меня излечивать болезни». Медицинский папирус Куна, датируемый примерно 2500 годом до н. э., подтверждает, что египетские специалистки диагностировали беременность, лечили бесплодие, занимались всеми направлениями гинекологии; женщины-хирурги проводили кесарево сечение, удаляли пораженные раком груди, оперировали сломанные конечности. См. Margaret Alic, Hypatia’s Heritage: A History of Women in Science from Antiquity to the Late Nineteenth Century (1986).

120

Wu Chao (éd.), Women in Chinese Folklore, Women of China Special Series (Beijing, China, 1983), с. 91 и с. 45–60.

121

Joe Orton, The Guardian, 18 April 1987.

122

Marcel Durry (éd.), Eloge Funèbre d’une Matrone Romaine. Eloge dit de Turia (Collection des Universités de France, 1950), с. 8 и далее.

123

О трудах и смерти Ипатии см. Alic, с. 41–47. См. также роман Чарльза Кингсли, более известного как автор «Детей воды» (1863). В его «Ипатии» (1853) главная героиня изображена с большой симпатией, и ее острый ум и человечность резко контрастируют со злобным мракобесием ранних отцов Церкви.

124

Подробное исследование антифеминизма христианства см.: Mary Daly, The Church and the Second Sex (1968) и Beyond God the Father: Towards a Philosophy of Women’s Liberation (1973).

125

Историю Фелицитаты см.: Herbert Musurillo (éd.), The Acts of the Christian Martyrs (1972), с. 106–131.

126

Karen Armstrong, The Gospel According to Woman (1986), с. 256.

127

Иер 7:17–18.

128

О переходе власти в Древнем Китае от Матери-Земли к фаллосу и затем к абстрактной «мужской власти» см. C. P. Fitzgerald, China: A Short Cultural History (1961), с. 44, 47–48. Об узурпации поклонения Богине по всему миру см. Raphael Patai, The Hebrew Goddess (New York, 1967); см. также работу Merlin Stone (q.v.); John O’Neill, The Night of the Gods (2 vols, 1893); о сохранении символов Великой Богини, от персидских двурогих лун до католического почитания Марии как «нашей Госпожи» и «Царицы Небесной».

129

R. F. Burton, Personal Narrative of a Pilgrimage to Al-Madinah and Meccah (2 vols, 1885–1886), II, с. 161.

130

Полную историю мекканской Каабы см.: Harding, с. 41, O’Neill, I, с. 117.

131

Bertrand Russell, History of Western Philosophy, and Its Connection with Political and Social Circumstances from the Earliest Times to the Present Day (1946), с. 336.

132

О роли женщин в Древней Церкви см. статью профессора церковной истории Лондонского университета, The Times, 1 November 1986; Boulding, с. 360; а также J. Morris, The Lady Was a Bishop (New York, 1973).

133

Julia Leslie, “Essence and Existence: Women and Religion in Ancient Indian Texts,” in Holden (q.v.), с. 89–112.

134

Nawal El Saadawi, “Women in Islam,” in Azizah AI-Hibri, Women and Islam (1982), с. 193–206.

135

Azizah Al-Hibri, “A Study of Islamic Herstory, or, How Did We Ever Get into This Mess?” in Al-Hibri (1982), с. 207–219.

136

El Saadawi, с. 197.

137

Fatnah A. Sabbah (pseud.), Woman in the Muslim Unconscious (London and New York, 1984), с. 104–106.

138

2 Пар 15:16–17.

139

E. L. Ranelagh, Men on Women (1985), с. 49.

140

Числ. 5:14–31.

141

Sabbah, с. 108.

142

Edwardes, с. 32.

143

Gabriel Mandel, The Poem of the Pillow: The Japanese Methods (Fribourg: 1984), с. 17–18.

144

Mandel, с. 77, 78.

145

Edwardes, с. 50.

146

Armstrong, с. 43, 23.

147

Fitzgerald, с. 48–49.

148

De Riencourt, с. 82; см. также: Sara Maitland, A Map of the New Country: Women and Christianity (1983), где Мейтленд показывает, что христианство разделяет тварный мир на противоположные начала, «добро» (дух) и «зло» (материю), и что в подобном дуалистическом разделении – корень не только сексизма, но и расизма, классизма и разрушения экологии.

149

Ni Chuilleanáin, с. 14.

150

Sabbah, с. 5, 110.

151

Там же, с. 13.

152

D. Martin Luther, Kritische Gesamtausgabe Vol. III, Briefweschsel (Weimar, 1933), с. 327–328.

153

O‘Faolain, с. 134.

154

Mead (1949), с. 343.

155

Талмудическое предписание обсуждает Хаим Бермант в The Walled Garden: The Saga of Jewish Family Life and Tradition (1974); слова апостола Павла см. в 1 Кор 11:5.

156

Armstrong, с. 56. Стоит отметить, что патриархальные религии не изобрели эти стеснения, от которых все более страдали женщины с началом христианской эпохи; так, в 42 году до н. э. римский муж Гай Сульпиций Галл развелся с женой за то, что она вышла из дома, не закрыв лицо покрывалом. Однако его же современники осудили такое решение как «жестокое и безжалостное» (см. Валерий Максим. Достопамятные речения и деяния). Из других источников нам также известно, что подавляющее большинство римских женщин не подвергалось таким ограничениям.

157

О греках см. Renée Hirschon “Open Body/Closed Space: The Transformation of Female Sexuality,” о монголах – Caroline Humphrey “Women, Taboo, and the Suppression of Attention”; о тех и других – Shirley Ardener, Defining Females: The Nature of Women in Society (1978).

158

Christopher Hibbert, The Roots of Evil: A Social History of Crime and Punishment (Penguin, 1966), с. 45.

159

Gallichan, с. 42.

160

Sabbah, с. 36.

161

Все эти цитаты взяты из «Благоуханного сада» Шейха Нефваси в переводе сэра Ричарда Бертона (первая публикация 1876, современное издание 1963), с. 201, с. 191, с. 72.

162

Якоб Шпренгер. Молот ведьм (1484); Armstrong, с. 100.

163

Gladys Reichard, Navajo Religion: A Study of Symbolism (New York, 1950), с. 31.

164

Глубокое подозрение, что мужчинам было бы лучше без доступа к женским половым органам или без напоминания о них, звучит в исламском учении, что, когда Аллах обустраивал рай и создавал гурий для услаждения верных и храбрых воинов, он создал их без вагин. Во многих культурах страх перед тем, что женщина во время совокупления и истечения семени похищает силу мужчин, находит себе ритуальное выражение – в запретах на секс перед какими-либо серьезными или священными мероприятиями. Впрочем, этот запрет известен спортсменам и не только им до наших дней; см. австралийскую поговорку: «Парни, сегодня спим одни!»

165

Edwardes, с. 23.

166

Некоторое представление о разнообразии менструальных табу, в том числе намного более жутких, болезненных и опасных, чем перечисленные здесь, можно почерпнуть у Frazer, с. 595–607. Об обычаях коренных американцев см. Lowe and Hubbard, с. 68.

167

Bermant, с. 129.

168

Edwardes, с. 24.

169

Там же.

170

Изначальный смысл «права первой ночи» состоит именно в этом атавистическом страхе перед лишением девственности и желанием переложить эту опасную задачу на более старшего и сильного мужчину, а не в том, что господин предъявляет и использует свои права на всех крепостных женского пола. Последнее сделалось приемлемым «объяснением» со временем, когда верное объяснение забылось, в таком виде превратилось в обычай, а в некоторых странах даже в закон: так, в Англии с древнейших времен до Средневековья каждая невеста перед свадьбой уплачивала своему помещику налог под названием леджервайт – буквально «плата за право лечь». Этот налог представлял собой компенсацию за то, что невеста потеряет девственность не с ним (Katherine O’Donovan, Sexual Divisions in Law, 1985, с. 34). Изначально лорд получал не выкуп, а саму невесту (Langdon-Davies, с. 99, 118). О жестокости турок и арабов при дефлорации, а также об их свободном использовании права первой ночи, см. Edwardes, с. 38–39.

171

The Confessions of Lady Nijo, translated by Karen Brazell (1975), с. 9.

172

Angela M. Lucas, Women in the Middle Ages: Religion, Marriage and Letters (1983), с. 101; Katharine Simms, “Women in Norman Ireland,” in Margaret MacCurtain and Donncha ô’Corrain (eds.) Women in Irish Society: The Historical Dimension, с. 14–25.

173

Рапорты британских военных врачей о девочках-женах см. в кн.: Katherine Mayo, Mother India (1927), с. 61; см. также Pramatha Nath Bose, A History of Hindu Civilization During British Rule (3 vols, 1894), I, с. 66–67; и H. H. Dodwell (éd.), The Cambridge History of India (6 vols, Cambridge and New York, 1932), VI, с. 128–131.

174

Joseph and Frances Gies, Life in a Medieval Castle (New York, 1974), с. 77.

175

Pierre de Bourdeille, Abbé de Brantôme, Les Vies des Dames Galantes (1961), с. 86. См. также Gould Davis, с. 165–167, Eric Dingwall, The Girdle of Chastity (1931).

176

Edwardes, с. 186–187.

177

Scilla McLean, “Female Circumcision, Excision and Infibulation: The Facts and Proposals for Change,” Minority Rights Group Report No. 47 (December, 1980). См. также Fran Hosken, The Hosken Report – Genital and Sexual Mutilation of Females (Women’s International Network News, Autumn 1979, 187 Grant Street, Lexington, Mass. 02173, USA). Отметим, что эта практика продолжается и сейчас. И в наше время более 90 процентов суданских женщин «обрезаны» несмотря на то, что эта процедура запрещена более тридцати пяти лет назад. В ходе глобализации уродование женских гениталий распространилось и на Запад, и в наше время любая европейская столица может похвастаться хирургами, производящими эту операцию по запросу родителей-мигрантов. В 1986 году британский парламент отказался принимать билль, запрещающий эту практику в Великобритании, на том основании, что это станет вмешательством в семейные дела и посягательством на права родителей.

178

Jacques Lantier, La Cité Magique (Paris, 1972), цит. по McLean, с. 5.

179

О китайской практике убийства младенцев см. Lisa Leghorn and Katherine Parker, Woman’s Worth: Sexual Economics and the World of Women (1981), с. 163, и de Riencourt, с. 171. Об Индии см. Bose, Vol. III, и Dodwell VI, с. 130–131. И в наше время, отмечает Барбара Берк, во всем мире «наблюдается сравнительное пренебрежение девочками: их хуже кормят, о них в целом хуже заботятся. Это приводит к тому, что, хотя новорожденные девочки биологически крепче мальчиков, женская младенческая смертность в таких странах, как Бангладеш, Бирма, Иордания, Пакистан, Шри-Ланка, Таиланд, Ливан и Сирия, превышает мужскую. В некоторых частях Южной Америки матери отнимают девочек от груди раньше, чем мальчиков, поскольку опасаются, что слишком долгое потребление грудного молока сделает их неженственными. Вследствие недостатка питания эти девочки оказываются более подвержены смертельным заболеваниям». “Infanticide,” Science 84, 5:4 (May 1984), с. 26–31.

180

Коран LXXXI, 8–9,14.

181

Lesley Blanch, Pavilions of the Heart: The Four Walks of Love (1974), с. 102.

182

Григорий Турский. История франков в десяти книгах. Кн. 6, гл. 36. Ярость, с которой столкнулась эта женщина, могла быть отчасти вызвана тем, что она носила мужскую одежду – «преступление», в Западной Европе много столетий вызывавшее особый гнев как у Церкви, так и у мирян. Уже в XVII столетии некоей Энн Морроу разъяренная толпа выколола глаза, когда она стояла у позорного столба за то, что одевалась в мужскую одежду и в таком виде пыталась жениться на женщинах (Hibbert, с. 44–45). Заметим, в том же – в ношении мужского наряда – обвиняли в 1428 году Жанну д’Арк.

183

Cambridge History, VI, с. 132. Заметим, что все эти практики стандартно обозначаются эвфемизмами, прячущими их садистскую жестокость и омерзительное варварство за расплывчатыми, малопонятными латинскими выражениями: так, сожжение вдовы в литературе обычно именуется «самоиммоляцией» [самопожертвованием. – Прим. пер.]. Звучит совсем не страшно, не так ли?

184

Cambridge History, VI, с. 133.

185

Эта и другие подробности английского законодательства взяты у: E. J. Burford, Bawds and Lodgings: A History of the English Bankside Brothels c. 100–1675 (1976), с. 26, 56, 73.

186

Master Franz Schmidt, A Hangman’s Diary, ed. A. Keller, trans. C. Calvert and A. W. Gruner (1928), вся книга.

187

Susan Rennie and Kirsten Grimstad, The New Woman’s Survival Sourcebook (New York, 1975), с. 223.

188

Hibbert, с. 45.

189

Armstrong, с. 82.

190

Joseph Campbell, с. 22–23.

191

Diane Bell, “Desert Politics,” in Women and Colonisation: Anthropological Perspectives, (eds.) Mona Etienne and Eleanor Leacock (New York, 1980).

192

Lewenhak, с. 32.

193

Basil Davidson, Africa in History: Themes and Outlines (1968), с. 119.

194

Сестричества в этих религиях описаны в работе Джулии Лесли: Julia Leslie (q.v.). В буддизме, хотя Будда и не дозволял женщинам присоединяться к мужским орденам, однако открыто учил, например, в текстах Мадджхима-никаи, что женщины могут достичь просветления на своих собственных условиях. В исламе положение религиозных женщин было еще более любопытным, как рассказывает Анна-Мария Шиммель: «История указывает, что некоторые женщины становились известны как благодетельницы суфийских ханка, снабжавшие их деньгами или продуктами… Эта деятельность не была ограничена какой-либо одной страной: покровительниц суфиев мы встречаем в Индии и Иране, в Турции и Северной Африке». В средневековом Египте (и, возможно, не только там) даже воздвигались специальные ханка, в которых женщины могли проводить всю жизнь или какой-то период жизни. Известны были в исламе и женщины-лидеры религиозных групп, в том числе включающих в себя мужчин или даже полностью состоящих из мужчин: «Нам известны имена некоторых шейха в таких местах, как средневековый Египет. Известно также имя анатолийской женщины, которая… возглавила текке дервишей и руководила мужчинами» («Women in Mystical Islam» in Al-Hibri [q.v.], с. 146, 148).

195

Diner, с. 6; Gould Davis, с. 140; Boulding, с. 193–194.

196

О неожиданно широком списке привилегий этих женщин см.: Julia Leslie, в источнике: Holden (q.v.), с. 91–93.

197

Leghorn and Parker, с. 204–205.

198

Armstrong, с. 122.

199

MacCurtain and ô’Corrain, с. 10–11.

200

Anne J. Lane (éd.), Mary Ritter Beard: A Sourcebook (New York, 1977), с. 223.

201

Russell, с. 362.

202

Judith C. Brown, Immodest Acts: The Life of a Lesbian Nun in Renaissance Italy (Oxford, 1986).

203

Angela M. Lucas, Women in the Middle Ages: Religion, Marriage and Letters (1983), с. 38–42.

204

Lucas, с. 141.

205

De Riencourt, с. 167.

206

The Lawes Resolution of Women’s Rights (1632), аноним “T. E.,” с. 141.

207

Потерянный Рай, кн. IV, с. 635–638.

208

Pennethorne Hughes, Witchcraft (1965), с. 54.

209

Pennethorne Hughes, Witchcraft (1965), с. 54.

210

Reginald Scot, The Discoverie of Witchcraft, ed. B. Nicholson (1886), с. 227.

211

O’Faolain, с. 220–221, 224.

212

Antonia Fraser, The Weaker Vessel: Woman’s Lot in Seventeenth-Century England (1984), с. 141 и с. 53. Историю Элизабет Уокер, великодушной женщины, посвятившей себя служению ближним, см. на с. 51–55.

213

Hughes, с. 94.

214

Margaret Wade Labarge, Women in Medieval Life (1986), с. 3–4.

215

Raymond Hill and Thomas G. Burgin (eds.), An Anthology of the Provençal Troubadours (1941), с. 96.

216

Denis de Rougemont, Passion and Society (1956), с. 96. Заметим: радикальное утверждение куртуазных поэтов, что женщина способна любить не меньше мужчины и даже еще сильнее, сохраняло актуальность и в XIX веке – см. кульминационную главу 23 «Убеждения» Джейн Остин (1818) или слова лорда Уорбертона в «Женском портрете» Генри Джеймса (1881): «Ради жизни, мисс Арчер, все это ради жизни!»

217

Denis de Rougemont, Passion and Society (1956), с. 96. Заметим: радикальное утверждение куртуазных поэтов, что женщина способна любить не меньше мужчины и даже еще сильнее, сохраняло актуальность и в XIX веке – см. кульминационную главу 23 «Убеждения» Джейн Остин (1818) или слова лорда Уорбертона в «Женском портрете» Генри Джеймса (1881): «Ради жизни, мисс Арчер, все это ради жизни!»

218

O’Faolain, с. 202.

219

Первая цитата принадлежит Элизен де Кренн, автору первого психологического романа на французском языке «Les Angoysses qui procèdent d’Amour, contenant trois parties composées par dame Hélisenne de Crenne laquelle exhorte toutes personnes a ne pas suivre folle amour» («Любовные терзания, сочинение в трех частях, составленной дамой Элизен де Кренн, которая призывает всех не следовать безумствам любви»), изданного в 1538 году. Вторая – из книги Жанны де Флор (псевдоним Жанны Гальярд) «Contes Amoureux, touchant la punition quefait Vénus de ceux qui condamnent et mésprisent le vray amour» («Любовные истории о наказании Венерою тех, кто осуждает и бранит истинную любовь»), адресованной «благородным дамам, знающим любовь», и выпущенной в свет в 1541 году. Третий отрывок – из «Débat de Folie et d’Amour» («Спор о глупости и любви») Луизы Лабе. Все цитируются по: Evelyne Sullerot, Women on Love: Eight Centuries of Feminine Writing (1980), с. 92–93.

220

Кристина Пизанская. Сокровище Града Женского, trans. B. Anslay (London, 1985), кн. I, гл. II.

221

Такими и подобными сентенциями сыплет аббат Антроний в драматическом диалоге Эразма, где сталкиваются прогрессивный и реакционный взгляд на женское образование: см. Colloquies of Erasmus, trans. N. Bailey (3 vols, 1900), II, 114–119.

222

Agrippa d’Aubigné, Oeuvres complètes, Accompagnées De Notices Par E Réaume & F De Caussade (Paris, 1873), I, 445.

223

Joseph Besse, A Collection of the Sufferings of the People Called Quakers (2 vols, 1753), I, 846.

224

О Жанне д’Арк см. блестящую работу Марины Уорнер Joan of Arc: The Image of Female Heroism (1982). Другие даты и события взяты из «Хронологического атласа мировой истории».

225

О Парнелл см. Burford, с. 74. Это, разумеется, псевдоним: именем «Парнелл» обычно называли проститутку, «Портжуа» – искаженное французское «приносить удовольствие». О Еве Гиффорд см. MacCurtain and O’Corrain, с. 22.

226

W. I. Thomas, с. 124.

227

Работающих женщин в Древней Греции описывают Гомер, Платон, Аристотель, Демосфен, Ксенофонт и многие другие; работающих женщин в Риме – Овидий, Гораций, Плавт, Марциал и т. д. Полезный дайджест и список источников см. в: Oxford Classical Dictionary, с. 1139–1140. Любопытнейшую дискуссию о женщинах-музыкантах в Древней Греции можно найти в кн.: Yves Bessières, Patricia Niedzwiecki, Women and Music, Women of Europe, Supplement No. 22 (Commission of the European Communities, October 1985); приведенные цифры взяты со страницы 9.

228

Lewenhak, с. 33.

229

О тяжелой работе женщин, включая и этот эпизод с ношением тяжестей, см. Lewenhak, с. 49, 77, 88, 122–123.

230

Эразм. Институт христианского брака (1526); 6); O’Faolain, с. 194.

231

Lewenhak, с. 111.

232

O’Faolain, с. 272.

233

Jean de la Bruyère, Oeuvres Complètes, ed. J. Benda (1951), с. 333.

234

Jacques de Cambry, Voyage dans la Finistère (1799); O’Faolain, p. 272; статистические данные о заработной плате см. там же, с. 266–267.

235

Klein, с. 9.

236

О сниженных зарплатах женщин см. A. Abram, Social England in the Fifteenth Century (1909), с. 131, а также обзорный труд Элис Кларк The Working Life of Women in the Seventeenth Century (1919), с. 65–66.

237

J. W. Willis Bund, Worcester County Records (Worcester, England, 1900), I, с. 337.

238

O’Faolain, с. 273.

239

M. Phillips and W. S. Tomkinson, English Women in Life and Letters (Oxford, 1927), с. 76.

240

Lewenhak, с. 42–43.

241

Притч 31:13–27.

242

O’Faolain, с. 265–266.

243

Libro di Buoni Costumi («Книга добрых обычаев»), ed. A. Schiaffini (Florence, 1956), с. 126–128.

244

Gies, с. 60; см. также Patricia Franks, Grandma Was a Pioneer (Canada, 1977), с. 25.

245

Le Grand Aussy, Voyage d’Auvergne (Paris, 1788), с. 281.

246

Edwardes, с. 250.

247

Lewenhak, с. 124.

248

Le Livre de la Bourgeoisie de la Ville de Strasbourg 1440–1530, éd. C. Wittmer and C. J. Meyer (3 vols, Strasbourg and Zurich, 1948–1961), I, с. 443, 499, 504, 822, 857, 862, 1071.

249

За очень редкими исключениями: одна жительница Северной Англии, Мариона Кент, в 1474–1475 годах сумела дорасти до члена гильдейского совета Йоркских купцов-авантюристов. В других гильдиях женщины время от времени наследовали членство от покойного мужа; но еще любопытнее была процедура перехода этого членства ко второму мужу, поскольку это членство никогда не давало женщинам полного набора прав и привилегий, какими обладали мужчины. Франция и Италия могли похвастаться ремесленными гильдиями, состоящими исключительно из женщин, однако их влияние по понятным причинам было ограничено.

250

Diane Hutton, “Women in Fourteenth-Century Shrewsbury” in Lindsay Charles and Lorna Duffin, Women and Work in Pre-Industrial England (1985).

251

Margaret Alic, Hypatia’s Heritage: A History of Women in Science from Antiquity to the Late Nineteenth Century (1986), с. 54–57.

252

J. Q. Adams, The Dramatic Records of Sir Henry Herbert (New Haven, Oxford and London, 1917), с. 69.

253

Общество, особенно та его часть, что пишет книги о проституции (см. The Oldest Profession: A History of Prostitution by Lujo Basserman, 1967, The Oldest Profession: An Illustrated History of Prostitution by Hilary Evans, 1979, и многие другие), настойчиво называет ее «древнейшей женской профессией». Вот идеальный пример системного унижения женщин: ведь верно прямо обратное! Древнейшей профессией женщин было жречество, в котором они служили Великой Богине, а позднее – вытеснившим ее фаллическим божествам. Что же касается проституции, она возникла лишь на стадии появления городов. Идея, что первое реальное занятие женщин состояло в удовлетворении сексуальных потребностей мужчин – чистая выдумка, хотя, конечно, для мужчин соблазнительная.

254

Hilary Evans, с. 73.

255

Burford, с. 115.

256

Roger Thomson, Women in Stuart England and America: A Comparative Study (1974), с. 106.

257

Charles Royster, A Revolutionary People at War: The Continental Army and the American Character 1775–1883 (Chapel Hill, North Carolina, 1979), с. 30–31, 35–36.

258

Яркие и экспрессивные письма Сары представлены в книге: Robert Middlekauf. The Glorious Cause: The American Revolution 1763–1789 (New York Oxford, 1982), с. 537. Саре повезло больше, чем многим другим: муж, по которому так «болело ее сердце», в конце концов вернулся к ней и детям целым и невредимым.

259

Royster, с. 296–297.

260

Там же, с. 166.

261

Более подробное обсуждение деятельности женщин в период Американской революции см. у William R. Cumming and Hugh Rankin, The Fate of the Nation: The American Revolution Through Contemporary Eyes (1975), с. 28–29.

262

О леди Харриет Экленд см. Mark M. Boatner, Encyclopedia of the American Revolution (New York, 1973), с. 4. Баронесса Райдизел сама описала свои приключения в книге, ставшей бесценным историческим источником: The Voyage of Discovery to America (1800). О «водоноске Молли» Хейз читайте у Cumming and Rankin, с. 215.

263

B. Whitelock, Memorials of English Affairs (1732), с. 398. Прошение женщин было наконец оглашено в Палате общин 6 мая 1649 года. Этот документ, выдержанный в тоне спокойного достоинства, разумно и связно отстаивающий права женщин на основе как писаных законов, так и естественной справедливости, предвосхищал позднейшие феминистические выступления, также настаивавшие на том, что права женщин – это, в сущности, просто права человека, которыми должен обладать каждый член общества.

264

Lady F. P. Verney, Memoirs of the Verney Family During the Civil War (2 vols 1892), II, с. 240.

265

Antonia Fraser, с. 192–197.

266

James Strong, Joanereidos: or, Feminine Valour Eminently Discovered in Western Women (1645).

267

John Vicars, Gods Ark Overtopping the Worlds Waves, or, the Third Part of the Parliamentary Chronicle (1646), с. 259.

268

Edward Bulwer-Lytton, The Parisians (1873), кн. 5, гл. 7.

269

Christopher Hibbert, The French Revolution (1980), с. 96–105.

270

Там же, с. 99.

271

Basserman, с. 213.

272

Edmund Burke, “Letter to the Hon. C. J. Fox,” October 8, 1777.

273

Basserman, с. 215.

274

Hibbert, с. 139.

275

A. Le Faure, Le Socialisme Pendant la Révolution française (Paris, 1863), с. 120 и далее.

276

Marie-Jean de Caritat, Marquis de Condorcet, Essai sur l’Admission des Femmes au Droit de la Cité (Paris, 1790).

277

Olympe de Gouges, Déclaration des Droits de la Femme et la Citoyenne (1791).

278

Маскулинные коннотации этой речи Мирабо очевидны из контекста его выступления в июне 1789 года: «Слишком часто мы видим в истории диких зверей – не более; лишь иногда, время от времени, среди них можно различить героев…» (Hibbert, с. 63).

279

C. Beard, The Industrial Revolution (1901), с. 23.

280

Anne Oakley, Housewife (1974), с. 14.

281

Эти комментарии взяты из доклада Комиссии по Фабрикам об условиях труда и из парламентских дебатов по этому вопросу, записанных Хансардом – см. первое исследование этого вопроса у Айви Пинчбек, Women Workers and the Industrial Revolution 1750–1850 (1930), с. 94.

282

Pinchbeck, с. 195, 190, 188, 189.

283

J. L. Hammond and Barbara Hammond, The Rise of Modern Industry (1939), с. 209.

284

E. Royston Pike, Human Documents of the Industrial Revolution in Britain (1966), с. 60–61, 192–193, 194.

285

Pike, с. 80, 133.

286

Ужасы работы на шахтах, выполняемой женщинами в эпоху Индустриальной революции, очень хорошо задокументированы. Подробности, приведенные здесь, см. у Pinchbeck, с. 240–281, и Pike, 245–278.

287

Pike, с. 257–258.

288

Доклад парламентской комиссии; см. также показания Сары Гудер, восьми лет: «Я работаю открывальщицей [т. е. открывает двери для проезда вагонеток] на шахте Гоубер… Работать приходится в темноте, и мне страшно… В шахте мне не нравится, я гораздо больше хотела бы ходить в школу…» (Pinchbeck, с. 248).

289

Pike, с. 124.

290

Там же, с. 129–130.

291

T. S. Ashton, The Industrial Revolution 1760–1830 (1948), с. 161.

292

Pinchbeck, с. 2–3.

293

A. James Hammerton, Emigrant Gentlewomen (1979), с. 54, 57.

294

Kay Daniels and Mary Murnane, Uphill All the Way: A Documentary History of Women in Australia (Queensland, 1980), с. 117–118.

295

James Morris, Pax Britannica (1969), с. 74.

296

Anne Summers, Damned Whores and God’s Police: The Colonisation of Women in Australia (Ringwood, Vic, 1975), с. 12.

297

Dee Brown, The Gentle Tamers: Women of the Old Wild West (New York, 1958), с. 81.

298

Thompson, с. 84, 88.

299

C. M. H. Clark, Select Documents in Australian History 1788–1850 (Sydney, 1965), с. 48.

300

Frederick C. Folkhard, The Rare Sex (Murray, Sydney, 1965), с. 69.

301

Michael Cannon, Who’s Master? Who’s Man? (Melbourne, 1971), с. 55; Report of the Select Committee on Transportation (1837), показания Джеймса Мьюди.

302

T. W. Plummer to Colonel Macquarie, May 4, 1809, Historical Records of New South Wales, VII, с. 120.

303

Brian Fitzpatrick, The Australian People 1788–1945 (Melbourne, 1946), с. 108.

304

Свои страдания от жары описывал сэр Малкольм Дарлинг: Sir Malcolm Darling, Apprentice to Power: India 1904–1908 (1966), с. 26. Покусана пиявками была Аннет Беверидж, описанная в книге ее сына Уильяма Бевериджа India Called Them (1941), с. 201.

305

Iris Butler, The Viceroy’s Wife (1969), с. 164.

306

Eve Merriam, Growing Up Female in America: Ten Lives (New York, 1971), с. 179–181.

307

Dee Brown, с. 41–42.

308

Merriam, с. 195.

309

Dee Brown, с. 51–52.

310

Dee Brown, с. 51–52.

311

Там же, с. 111; Darling, с. 129.

312

Edna Healey, Wives of Fame: Mary Livingstone, Jenny Marx, Emma Darwin (1986), с. 14.

313

Beveridge, с. 60.

314

M. M. Kaye (éd.), The Golden Calm: An English Lady’s Life in Moghul Delhi, Reminiscences by Emily, Lady Clive Bayley, and by Her Father, Sir Thomas Metcalfe (Exeter, 1980), с. 213.

315

Эти строки взяты из знаменитого гимна «Клянусь тебе, моя страна» Сесила Спринг-Райса; и в империи, и во времена Первой мировой войны этот гимн вдохновлял множество молодых людей идти добровольцами навстречу опасности и погибать. Впоследствии его вторая строка дала название фильму «Другая страна».

316

Healey, с. 24. Стоит отметить, что Мэри Ливингстон не подчинялась безропотно своему взбалмошному мужу: когда он захотел назвать новорожденного сына Зугой, по названию реки, на берегу которой тот родился, мать решительно воспротивилась.

317

Kaye, с. 215.

318

Там же, с. 49; Beveridge, с. 240.

319

Joanna Trollope, Britannia’s Daughters: Women of British Empire (1983), с. 148; см. также D. Middleton, Victorian Lady Travellers (1965).

320

Ziggi Alexander and Audrey Dewjee (eds), The Wonderful Adventures of Mrs. Seacole in Many Lands (1984), с. 15.

321

The Insight Guide to Southern California (1984), с. 243.

322

William Bronson, The Last Grand Adventure (New York, 1977), с. 166.

323

James (1962), с. 85.

324

О Малинче и феминистическом переосмыслении мифа о ней см. Chéris Kramarae and Paula A. Treichler, A Feminist Dictionary (1985), с. 245.

325

Trollope, с. 52.

326

Mayo, с. 103–104.

327

Healey, с. 8.

328

F. Ekejiuba, “Omu Okwei: A Biographical Sketch,” Journal of the Historical Society of Nigeria (1967), с. iii.

329

R. Miles, Women and Power (1985), с. 82; Susan Raven and Alison Weir, Women in History: Thirty-Five Centuries of Feminine Achievement (1981), с. 14.

330

Ronald Hyam, Britain’s Imperial Century, 1815–1914: A Study of Empire and Expansion (1976), с. 224–225.

331

О деле Сесилии Кохрейн см. A. Dowling, Reports of Cases Argued and Determined in the Queen’s Bench Practice Courts (1841), VIII, p. 630 и далее. О делах Доусон, Эддисон и Тейш см. O’Faolain, с. 333.

332

De Cambry, II, с. 57.

333

Louise Michèle Newman (éd.), Men’s Ideas, Women’s Realities: Popular Science, 1870–1915 (New York and London, 1985), с. 192–193.

334

Klein, с. 24.

335

Инструкции королевы Виктории ее секретарю можно найти в: Trollope, с. 29.

336

Beatrice Webb, My Apprenticeship (1926), с. 92.

337

Olive Schreiner, Woman and Labour (1911), с. 50.

338

Hubbard and Lowe, с. 48; см. также главу восьмую их книги «Диалектика биологии и культуры», где обсуждается то, что господство белого мужчины обосновывалось его интеллектуальным превосходством – «одной из самых живучих идей последнего столетия».

339

Распределение в человечестве умственных способностей Дарвин подробно обсуждает в «Происхождении человека и половом отборе» (1871). Подробную критику его идей в связи с современным феминизмом см. у Rosalind Rosenberg, особенно в «In Search of Woman’s Nature, 1850–1920», Feminist Studies 3 (Fall 1975), с. 141–153, и Beyond Separate Spheres: Intellectual Roots of Modern Feminism (New Haven, 1982).

340

George J. Engelmann, “The American Girl of Today,” the President’s Address, American Gynecology Society (1900).

341

Herbert Spencer, Education: Intellectual, Moral, and Physical (1861); см. также обсуждение у Newman с. 6–7, 12.

342

Первым спикером в этом обсуждении в Палате лордов стал граф Хэлстид: см. Hansard Vol. 175, 4th Ser. (1907), col. 1355. Второй – лорд Джеймс Херифорд: Hansard (above), col. 1362.

343

J. Christopher Herold, The Horizon Book of the Age of Napoleon (New York, 1963), с. 134–137. Строго говоря, муж, изменивший жене, по этому Кодексу тоже подлежал наказанию – ему запрещалось жениться на своей любовнице; но трудно понять, почему это считалось наказанием, а не подарком. Другие ограничения, наложенные Кодексом на женщин, см. в статьях 213, 214, 217, 267 и 298, а также многих других.

344

De Riencourt, с. x и с. 306.

345

Edwin A. Pratt, Pioneer Women in Victoria’s Reign (1897), с. 123.

346

“The Emigration of Educated Women,” Конгресс по общественным наукам, Дублин, 1861, см. Klein, с. 22.

347

«Votes for Women» (1912), April 9, с. 737.

348

Кампания «генерала Табмен» состоялась в Южной Каролине, в районе Порт-Ройял, активная фаза пришлась на 2 июня 1863 года – см. Kramarae and Treichler, с. 31, and E. Conrad, Harriet Tubman (1943).

349

Kate Millet, Sexual Polities (1969), Chapter 3, “The Sexual Revolution, First Phase”; см. также H. Pauli, Her Name Was Sojourner Truth (1962).

350

Roger Fulford, Votes for Women: The Story of a Struggle (1958), с. 16.

351

Приведенные здесь цитаты взяты из издания 1929 года, под ред. Ernest Rhys, с. 21–23.

352

Flora Tristan, L’Union Ouvrière (Paris, 1843), с. 108.

353

Fulford, с. 24.

354

A. Angiulli, La Pedagogia, lo Stato e la Famiglia (Naples, 1876), с. 846 и далее.

355

Phillips and Tomkinson, с. 184.

356

Thomas Huxley, Life and Letters of Thomas Huxley (2 vols, New York 1901), I, с. 228.

357

Raven and Weir, с. 218.

358

Там же, с. 73 и 86.

359

Anne B. Hamman, “Professor Beyer and the Woman Question,” Educational Review 47 (March 1914), с. 296.

360

Newman, с. 105.

361

J. M. Allan, “On the Differences in the Minds of Men and Women,” Journal of the Anthropological Society of London 7 (1869), с. cxcvi–cxcviii.

362

Dr. Mary Schalieb, The Seven Ages of Woman (1915), с. 11–12, 51, превозносит радости «Материнства»; Аллан (выше) доказывает, что быть женщиной значит быть больной; а об угрозе, исходящей от «тазовых органов», предупреждал автор книги: Dr. Howard A. Kelly, Medical Gynecology (1909), с. 73–74.

363

Подробнее об отвратительной истории уродования женских гениталий на Западе в прошлом и нынешнем веке см. в кн.: G. Barker-Benfield, «Sexual Surgery in Late Nineteenth Century America,» in C. Dreifus (éd.), Seizing Our Bodies (New York, 1978). Полезные выдержки из современных документов, обсуждающих эту практику в Великобритании, см. в кн.: Pat Jalland and John Hooper (eds.), Women from Birth to Death: The Female Life Cycle in Britain 1830–1914 (1986), с. 250–265.

364

Японские рецепты и барьерные методы взяты в кн.: Mandel, с. 44–45. Ссылки на Древний Египет – из Elizabeth Draper, Birth Control in the Modern World (1965), с. 75; методы Казановы – оттуда же, с. 77–78.

365

Burford, с. 34.

366

Soranus’s Gynaecology, trans. Owsie Temkins (Johns Hopkins, 1956), с. 62–67.

367

Burford, с. 173.

368

Draper, с. 69.

369

De Riencourt, с. 281.

370

Jalland and Hooper, с. 276.

371

G. Bruckner (éd.), Two Memoirs of Renaissance Florence, trans. J. Martines (New York, 1968), с. 112 и далее.

372

Madame de Sévigne, Lettres de Marie de Rabutin-chantal, Marquise de Sévigne a sa fille et a ses amis (Paris, 1861), I, с. 417 и далее, и II, с. 17 и далее.

373

Herbert R. Spencer, The History of British Midwifery from 1650 to 1800 (1929) с. 43, 51. Подробнее об этих вопросах см. Anne Oakley, The Captured Womb: A History of the Medical Care of Pregnant Women (Oxford, 1985).

374

Jalland and Hooper, с. 121, и с. 165–186 касательно спора о хлороформе.

375

Mayo, с. 97–98.

376

F. Engels, Condition of the Working Classes in England (1892), с. 148 и далее.

377

Christabel Pankhurst, Plain Facts About a Great Evil (The Great Scourge, and how to end it) (Women’s Social and Political Union, 1913), с. 20.

378

A. Sinclair, The Emancipation of American Woman (New York, 1966), с. 72.

379

Francis (sic) Swiney, Women and Natural Law (The League of Isis, 1912), с. 44, and The Bar of Isis (1907), с. 38. Интересно, что Суини догадалась о связи между незащищенными половыми сношениями и раком шейки матки.

380

L. Fiaux, La Police et Les Moeurs en France (Paris, 1888), с. 129.

381

Sheila Jeffreys, The Spinster and Her Enemies: Feminism and Sexuality 1880–1930 (1985), с. 88.

382

Lillian Faderman and Brigitte Eriksson (trans, and éd.), Lesbian Feminism in Turn-of-the-Century Germany (Weatherby Lake, Missouri, 1980), с. 23–32. См. также диссертацию Фейдерман: Surpassing the Love of Men: Romantic Friendship and Love Between Women from the Renaissance to the Present (1981).

383

«Колодец одиночества», гл. 56, раздел 3.

384

C. H. F. Routh, The Moral and Physical Evils likely to follow practices intended as Checks to Population (1879), с. 9–17. Стоит вспомнить, что еще недавно ответственность за многие из этих болезней возлагалась на женское образование. О Фрэнсисе Плейсе см.: Derek Llewellyn Jones, Human Reproduction and Society (1974), с. 228.

385

Eva Figes, Patriarchal Attitudes: Women in Society (1970), с. 27–28.

386

Bleier, с. 170–171.

387

Juliet Mitchell, Woman’s Estate (1971), с. 164.

388

M. N. Duffy, The Twentieth Century (Oxford, 1964), с. 1–2.

389

Лояльность Маты Хари по сей день остается предметом споров. Сама она называла себя двойным агентом и уверяла, что всегда работала на французов. Возможно, настоящая ее вина была в том, что она поддерживала с ненавистными немцами дружеские отношения. См. S. Wagenaar, The Murder of Mata Hari (1964).

390

Richard Grunberger, A Social History of the Third Reich (1971), с. 322–323; здесь же см. замечание Геббельса.

391

Vera Laska, Women in the Resistance and the Holocaust (Connecticut, 1983), с. 181.

392

Edward Crankshaw, Gestapo (1956), с. 19.

393

J. Henderson and L. Henderson, Ten Notable Latin American Women (Chicago, 1978), с. xv.

394

Macksey, с. 56–57.

395

См. M. Bochkareva and I. D. Levine, My Life as a Peasant Officer and Exile (1929).

396

V. Figner, Memoirs of a Revolutionist (1927), and V. Liubatovich, Memoirs (1906); также: B. Engel and C. Rosenthal, Five Sisters: Women Against the Tsar (1975).

397

Leghorn and Parker, с. 83.

398

Llewellyn Jones, с. 239–240.

399

Planned Parenthood of Missouri v. Danforth (1976), 428 US 52; 49 L.Ed 788, судебные решения США 1973 года. Аналогичное решение об абортах в Великобритании см. Paton v. Trustees of BPAS [1978] 2 All ER 987 at 991. Как об этом, так и об увлекательной истории отношения законодательств к аборту в целом см. O’Donovan, с. 87–2.

400

Betty Friedan, The Feminine Mystique (1963) с. 15.

401

Bleier, с. 167. Статья Кедт, вызвавшая много споров, была важна, поскольку бросала прямой вызов ключевой для Фрейда концепции двух женских оргазмов, клиторального и вагинального, один из которых «зрелый», а другой «незрелый», и утверждала, что теория Фрейда, призванная «излечивать» женскую «фригидность», на деле снижала частоту оргазмов, заставляя женщин заниматься сексом таким образом, при котором получить оргазм сложнее всего. Так проблема сексуальности стала одновременно символом и доказательством необходимости для женщин взять управление своей жизнью в собственные руки и больше не позволять «экспертам»-мужчинам объяснять им, как работает их собственное тело.

402

Это выдержка из очень раннего манифеста за освобождение женщин, принятого в Нью-Йорке группой женщин, называвших себя «красными чулками» – см. Anna Coote and Beatrix Campbell, Sweet Freedom: The Struggle for Women’s Liberation (1982), с. 15.

403

De Riencourt, с. 339.

404

International Herald Tribune, 24 August 1970.

405

«Коммунист», Москва, ноябрь 1963.

406

R. Fuelop-Miller, The Mind and Face of Bolshevism (New York, 1965), с. 173.

407

Leghorn and Parker, с. 14.

408

Tuttle, Encyclopedia of Feminism (London, 1986), с. 42; и см. Bell Hooks, Feminist Theory: From Margin to Center (Boston, 1984).

409

Tim Hodlin, “Veil of Tears,” the Listener, 12 June 1986.

410

Selma James (éd.), Strangers and Sisters: Women, Race and Immigration (1985), с. 85.

411

Lerner, с. 13.

412

Turtle, с. 42.

Content

Розалин Майлз
Кто готовил Тайную вечерю? Женская история мира

Введение

Зачем нужна история женщин?

Где мы теперь?

I. В начале

1. Первые женщины

Охота не означала борьбу и драку

2. Великая богиня

Женщины владели и распоряжались деньгами и имуществом

Женщины обладали физической свободой

Женские отряды и полки сражались наравне с мужскими

Женщины притязали на полную свободу

3. Восстание фаллоса

Женщины могли становиться членами правящей элиты

Женщины могли обыгрывать мужчин в искусстве политики

Всегда оставались возможны личные достижения

II. Падение женщины

4. Бог-Отец

Падение женщины

Женщины лишились всякой возможности брачного выбора

Женщины лишились безопасности в браке

Женщин принуждали жить только в кругу семьи

Патриархальные законы виктимизировали женщин

5. Грехи матерей

Насильственный брак

Маленькие жены

Продажа невест

Контроль над гениталиями

Уродование женских гениталий

Окончательное решение

6. Меньше знаешь – крепче спишь

III. Владычество и господство

7. Женская работа

Приготовление еды и питья

Изготовление домашней утвари

Лечение, уход за больными, помощь в родах

8. Эпоха революций

9. Жезл империи

IV. Великий перелом

10. Права женщины

11. Политика тела

12. Дочери Времени

Библиография

Об авторе

Сноски