Дарья Плещеева

Слепой секундант

Утомленные долгой дорогой кони уже не бежали рысцой по грязному утоптанному снегу, а едва плелись, опустив головы. Да и неудивительно — возок, обтянутый побуревшей и растрескавшейся кожей, прибитой проржавевшими от времени гвоздями, был нагружен двумя тяжеленными большими сундуками. На поворотах повозку так заносило, что боже упаси.

Столичные улицы пустовали — после веселых Святок с гуляньями петербуржцы тихо приходили в себя. В этот час добрые люди, отужинав, собирались на покой, надевая кто — ночную сорочку с теплой кофтой и чепчик, кто — халат поверх исподнего и ночной колпак. Когда к утру печи остынут, чепчик и колпак не дадут простудиться. Но как же будет приятно, когда снова разгорится печь, с поварни прилетит аромат только что сваренного кофея, а на стол взгромоздится тускло-медный самовар или сбитенник, окруженный призрачным облаком живого тепла!..

Ох, как хочется тепла после бесконечной дороги по зимнику!

Возок миновал Ново-Московский мост над недавно прорытым Обводным каналом и свернул влево — к слободе Измайловского полка. Там молодой кучер Тимошка дважды спросил у прохожих солдат дорогу. За манежем, проехав еще малость, Тимошка пригляделся к двухэтажному дому, в котором горело всего одно окно, и опознал его по примете — низкой резной калитке и толстому чурбачку, в хорошую погоду заменявшему сиденье, под снежной шапкой возле нее. Убедившись, кучер натянул вожжи.

— Тпрусеньки… Диво, что до ночи доехали, — сказал он, соскакивая наземь и топая ногами, чтобы разогнать кровь. — Милостив Бог! Дядя Еремей, а дядя Еремей! Как там барин?

Окошки потрепанного возка были плотно затянуты серым сукном — выглянуть невозможно. Кривая низкая дверца отворилась, высунулась небритая суровая физиономия.

— Нишкни… Подсоби-ка… Андрей Ильич, сударик мой, пожалуй ручку… ножку вот сюда… Тимошка, дверь держи, черт немазаный…

Вдвоем они вывели из экипажа мужчину в распахнутой шубе поверх армейского пехотного мундира, но без треуголки — ее заменяла круглая меховая шапка. На голове у приезжего, кроме того, были две повязки, белая и черная. Белая, видная из-под шапки, обхватывала лоб и затылок, черная закрывала глаза. И шуба, и даже шапка мужчины оказались в сене, которым Еремей ради тепла и мягкости заботливо устлал возок.

— Андрей Ильич, через три шага калитка. Раз, два, три… — поддерживая барина под локоть, говорил Тимошка. — Вот она, стойте. Отворяй, дядя Еремей.

— Что там? — спросил Андрей. — Утро?

— Вечер, мой батюшка, — отвечал Еремей. — Тимошка, ступай, постучись.

Одним прыжком взлетев на крыльцо, кучер забарабанил в дверь.

— Кого бес несет на ночь глядя? — отозвался старческий голос.

— Дядя Никита, мы это! Свои! Господин Соломин да мы с дядей Еремеем! Отворяй!

— Ахти мне! Приехали! Что ж без письма? Барин и не ждал… Отворяю, отворяю!

— Какое письмо?.. — проворчал Еремей. — Писать-то некому…

Дверь распахнулась, Андрея ввели в сени. Он помнил эти сени, помнил кисловатый запах и те четыре шага, что следовало сделать до другой двери. Вот только направление утратил — качнулся было вперед, но замер в неуверенности.

— Помогай, дядя Никита, — сказал Тимошка, — а я к коням, обиходить надо…

— Вели Ивашке, пусть выйдет, — перебил Еремей. — Поможет чемодан с сундуками внести.

Старый слуга поднял свечу повыше и с изумлением уставился на гостя.

— Андрей Ильич, да что же это? Святые угодники… как же?

— А вот так, — буркнул Еремей. — Теперь понял, отчего письма не было? Иди, доложи барину.

— Бегу, бегу… Ах ты ж, горе какое… — Дядя Никита, уже разувшийся на ночь, пошлепал по коридору, призывая: — Барин, барин, ваша милость! Господин Соломин! Выходите, встречайте!

Ему навстречу уже спешил хозяин в полосатом архалуке, кое-как подпоясанном, в турецких парчовых туфлях. Голова его была повязана красным фуляром. Невзирая на причудливый вид, всякий житель столицы сразу же опознал бы в этом полноватом молодом человеке гвардейца — по уверенной повадке и статности, по приятному округлому лицу да по дорогим перстням на пальцах.

— Соломин! Что это с тобой?

— Превратности фортуны, Беклешов, — отвечал Андрей. — Могу я у тебя переночевать?

Еремей меж тем отряхнул его шубу и шапку, потом, стянув их с питомца, очистил его мундир от шубной шерсти.

— Да что ж ты меня не обнимешь? Вот дурень! Живи, сколько пожелаешь! Дядя Никита, спроворь там, как полагается… Все с ледника тащи… Дурак я, горячего с дороги надо! Яишню, яишню жарь! И венгерского не забудь, выпить за встречу!

— Полковой наш доктор мне пить запретил, — хмуро сказал Андрей. — И к самому Баллоду меня возили, что генерал-майора Кутузова лечил. У Кутузова это уж вторая рана такого свойства, думали — не выживет, а Баллод его в августе с того света вытащил и зрение вернул. Тот подтвердил: ни водки, ни вина! Потому — черт его разберет, это головное устройство…

— Да как же — не выпить? Столько не видались!..

— Григорий Иваныч, барин не шутит, — добавил Еремей. — При мне говорено. Так прямо плешивый черт и брякнул: сопьешься с горя. А коли удержишься — есть надежда, что будешь различать эти, как их… очертания…

— Да помолчи ты, тараторка, — прервал его Андрей. — Гриша, я вовсе не желаю говорить об этом.

— И не надо, — вдруг осознав всю глубину беды, ответил Гриша. — Идем. Пока ужинаем, тебе комнату приготовят. Я полковые новости расскажу. Не надо было тебе из полка выходить…

— Что сделано — то сделано, назад не поворотишь.

— Ты еще скажи, что иного пути не было… Давай руку…

Андрей и Гриша вошли в комнату, служившую столовой и гостиной. Ивашка уже успел зажечь свечи. Еремей помог барину снять мундир, попытался было и камзол ему расстегнуть, но был шлепнут по руке.

— Садись, сударик мой, — сказал он, правильно подставляя стул. — Вот говядина разварная, отрезать ломоть? Вот курица жареная, стегнушко изволишь? Холодное, правда, все…

— Яишня сейчас поспеет! А завтра велю принести из трактира горячее, — пообещал Гриша. — Хочешь ли видеть кого из наших?

— Нет. У меня письмо от доктора Баллода к какому-то Граве, что в Гончарной проживает. Завтра с утра Тимошка отнесет. Полагаю, и сам туда к нему поеду. А более… более — ни к кому.

Гриша посмотрел на Еремея — тот показывал рукой, что нужно оставить питомца в покое. Гриша кивнул.

— Позволь… — он насадил на вилку ломтик холодной говядины, туда же приспособил кружок соленого огурца и вложил Андрею в ладонь. — И сделай милость, скажи прямо, не кобенясь, — что я могу для тебя сделать?

— Ты все уже сделал — отвел мне комнату. О прочем Еремей с Тимошкой позаботятся. Да, вели Ивашке с дядей Никитой подсобить им сундуки внести. Каждый сундук пуда четыре, я чай, потянет.

— А что… рану перевязать не надо?.. Ивашка с утра за фельдшером сбегает.

— Пожалуй, надо, — не сразу ответил Андрей.

Гриша понял, что лучше бы помолчать о ране.

— Последнее твое письмо пришло в Рождественский пост, в самом начале, — сказал он. — Ты писал, что светлейший князь как будто понял: штурма не миновать. Ибо зимовать под стенами Очакова — понапрасну губить людей.

— Да ему уже давно толковали, что пора кончать с осадой и объявлять генеральный приступ, — сказал Андрей. — Останься с нами граф Суворов — не стали бы ждать морозов, чтобы покончить с этой затяжной осадой.

— А верно ли, что Очаков — совершенно европейская крепость? И что французские инженеры сделали ее жемчужиной новейшей фортификации?

— Я бы не сказал так, — подумав, отвечал Андрей. — Бастионы низки, ров сухой, со стороны моря — просто каменная стена. Французы построили десять передовых люнетов[1]. Вот тебе и вся Европа.

— Отчего ж с июля держали в осаде?

— Оттого, что перебежчики донесли — вокруг крепости минные галереи, и когда мы пойдем на приступ — тут эти мины и рванут. Светлейший писал нашему послу в Париже, чтобы добыли планы Очакова со всеми галереями. И всем говорил, что сумеет принудить турок к капитуляции без всякого приступа… Да ладно, не будем об этом. Очакова, считай, более нет на свете. Светлейший велел срыть город и крепость до основания, только замок Гасан-паши зачем-то распорядился пощадить. Там-то, в замке, когда наш полк взял его приступом… Да будет об этом… Я чай, вы тут, в столице, едва ли не лучше нас знаете, кто какую колонну на штурм вел да как пушки через лиман по льду тащили…

— А ведь в прошлую турецкую войну и измайловцы под Очаковом бывали, — заметил Гриша. — Бог весть в котором году, знаю только, что их на приступ сам Миних водил.

— Миних — это при царице Анне Иоанновне. Да ты мне лучше столичные новости объяви.

Гриша стал перечислять знакомцев и события. Андрей молчал и кивал, тихо радуясь, что нашел, чем занять друга.

Потом, когда Андрея отвели в угловую комнату и уложили, Гриша исхитрился вызвать дядю Еремея и отвел его в свою спальню.

— Что стряслось? — спросил он.

— А то не видите, сударь, — хмуро отвечал старый дядька. — Ранен мой голубчик в голову, да рана — пустяк, уж зажила почти. Но то ли от нее, то ли оттого, что в замке со стены свалился и затылком о каменюку треснулся, — глаза служить не хотят, доктор-немец приказал повязку носить.

— Лучших врачей найдем! — пылко пообещал Гриша. — Не может быть, чтобы не вылечили! Глаза-то сами целы?

— Целы. Только глядеть не хотят.

— Заставим!

— Для того и велел себя в столицу везти. Только ни с кем не хочет про это говорить, так что вы уж, сударик мой, его не допекайте.

— Вот что, дядя Еремей. Сейчас я вряд ли что сделаю — у нас дома свадьба. Машу выдаем. Помнишь Машу?

— Как не помнить. Так ведь дитя еще?

— У нас и пятнадцати лет просватывают, а ей уж восемнадцать. Вот свадьбу отгуляем — я тут же за дело и возьмусь.

— Восемнадцать… — ошарашенно повторил Еремей. — А мне-то сколько тогда?.. — и принялся считать, бормоча и загибая пальцы.

— Тебе, я полагаю, полвека давно уж стукнуло, — весело сообщил Гриша. — Коли ты соломинский дядька — то тебе его, поди, шестилетним отдали? И тебе вряд ли было менее сорока… Погоди… сколько же Соломину?!

Еремей отвлекся от вычислений и замер, приоткрыв рот.

— Двадцать семь? — неуверенно спросил Гриша. — Он всегда был старее меня на пять лет… Или на шесть? — эта арифметика оказалась чересчур сложна и для гвардейца, и для дядьки. — Так вот, дядя Еремей, к Маше отменный жених посватался, — махнув рукой на цифры, продолжал Гриша. — И он ей не противен. Славная парочка! Сам знаешь, большого приданого за Машей нет. Батюшка, чтоб ему…

— Да уж, — согласился Еремей и, не желая заставлять хозяина рассказывать об отцовских непотребствах, сказал: — Красавица, поди, выросла?

— А сам увидишь! Она тебя вспомнит… Что это — Андрей тебя зовет?

— Ох, бегу, бегу… Он, голубчик мой, бессонницей мается, пока не заснет — то одно ему, то другое…

Гриша кликнул своего денщика Ивашку, дал поручения на утро и, выпив еще с полстакана вина, лег спать.

* * *

Андрею было не по себе. Он надеялся, что дорожная усталость быстро нагонит спасительный сон — спокойный и мирный, а не тягостную дрему, прерываемую резкими колыханиями возка. Однако сон все не шел.

— Выведи-ка меня на крылечко постоять, — попросил Андрей сонного Еремея.

— И то — свежим ветерком обдует, полегчает, — согласился старый дядька. — На морозце-то сейчас хорошо… а с морозца потянет в дрему… — он накинул Андрею на плечи шубу, сам поднял с пола тулуп, которым укрывался.

Оба вышли на крыльцо. Следом за ними побрел, едва ль не с закрытыми глазами, до ветру Тимошка.

— Можно посидеть на лавочке, — предложил Еремей. — Вон она, у калитки. Свести со ступенек?

— Сведи.

Мир Андрея теперь состоял из звуков и запахов. Он уже стал привыкать к этому…

До Санкт-Петербурга по зимнику им удалось добраться очень скоро. Теперь следовало поскорее отыскать доктора Граве — как объяснил Андрею герр Баллод, молодого, но очень честолюбивого и толкового немца. Этот Граве приехал в российскую столицу за деньгами и славой и потому брался за трудных больных, чье излечение дало бы ему известность и богатых пациентов. В родном Кенигсберге он несколько раз удачно оперировал людей с поврежденным зрением.

До встречи с Граве Андрей не желал видеть никого из родни и старых товарищей. Тому были две причины: первая — слепота, а вторая — Андрей вышел из гвардии в армейский полк, потому что гвардейская роскошь была не по карману, и теперь не хотел являться перед молодыми щеголями-измайловцами нищим инвалидом. Гриша — дело особое. Гриша привязался к нему, как к старшему брату, да и был примерно в том же положении — небогат. Но Андрей рано осиротел и рос у двух полоумных теток, которые с младенчества определили его в гвардейский Измайловский полк, чтобы было чем похваляться в свете. А Гриша имел батюшку — мота и картежника. Приданое сестры Маши ему удалось сохранить чудом — умные люди помогли купить на выделенные матерью деньги ценные вещицы и спрятать их у надежного человека. Об этом приданом ходили всякие слухи, но все сходились на том, что такую красавицу можно взять и в одной застиранной рубахе.

— Стой тут, Дуняшка, — услышал Андрей девичий голосок. — Жди…

Калитка скрипнула, зашуршали юбки, пронеслись по двору быстрые ножки, гостья стала стучать в Гришино окошко, перстеньком о ставень. Андрея и стоящего рядом Еремея она впопыхах не заметила.

— Что еще такое? — громко спросил разбуженный Гриша. — Ивашка!..

— Молчи, Христа ради! — взмолился звонкий голосок. — Братец, батюшка, выручай!

— Маша… — прошептал Андрей.

Он помнил девушку еще десятилетней; бывая у Беклешовых, замечал, как та растет и меняется. Гриша все подшучивал, что растит другу жену…

— Что за диво? — Гриша в одной рубахе подошел к окну, выглянул в щель. — Сестрица? Точно! — он зажег свечу и, кутаясь в шубу, выбежал на крыльцо. — Что стряслось, Маша? Отчего ты здесь?

— Батюшка-братец! — пылко заговорила Маша. — Христа ради, помоги! Мне деньги нужны! Я знаю, тетенька тебе табакерку золотую подарила! Отдай мне, ради Бога, я тебе другую потом куплю!

— Да что стряслось? — спросил Гриша.

— Ой, Гришенька… Деньги нужны! И перстенек с рубином дай… И тот, что с алмазиками… Все, что можешь…

— Ты растолкуй! — перебил сестру Гриша. — Прибегаешь среди ночи, а коли тебя кто заметит, как ты в полку бегаешь? Днем приехать не могла или за мной послать?

— Братец, батюшка, не могла!

— Жениху донесут, как ты по ночам носишься.

— Христа ради, дай мне табакерку с перстеньками! И денег — сколько можешь… ну хоть пятьсот рублей!..

— Маша, ты вздор несешь. На что тебе такие деньги? Разве на подвенечный наряд недостало?

— Братец Христом Богом!.. Все верну!.. Не то беда случится!.. Только батюшке не сказывай!

Плачущий девичий голос был невыносим для мужского слуха, солидарность с единственной сестрой перед отцовским самодурством да и просто привязанность к Маше подсказали ответ:

— Погоди, сейчас вынесу. Прими свечу.

— Гришенька, голубчик мой, век за тебя буду Бога молить!

— Ага… — донеслось из глубины дома. — Ты сперва тот грех замоли, что из книжек моих странички для папильоток дергала!

— Дура была, Гришенька, мне же и десяти еще не было!..

— Держи. Я все в платок увязал…

Андрей слушал пылкую Машину речь и немного насмешливую — Гришину. Сбивчивые и спутанные благодарности вызвали у него улыбку — Маше, как он знал, было восемнадцать, и хрустальный голосок как раз соответствовал этим годам, звенел в ушах колокольчиком, невзирая ни на что — мелодичным.

Маша убежала. Тимошка даже подошел к забору — поглядеть ей вслед, до того ему любопытно стало.

— Ишь ты, — сказал Еремей. — Непременно ей к свадьбе каких-то затей охота… в волосы там или на груди пристегнуть… Уж эти девки… Барин, Андрей Ильич, батюшка мой! Немец тебя вылечит, ей-богу, вылечит! И на красавице своей повенчаешься…

— Как скажешь, дядя Еремей.

— Не веришь ты… Да как же не верить? Для того ли я твою милость сюда чуть не на горбу приволок? Тут этих докторов — на каждом углу! И все — немцы! Все — ученые!

— Тебе, дядя Еремей, на театре любовников играть, — сказал с крыльца Гриша. — Уж так убедительно толкуешь — и мертвую уговоришь!

— Когда у Маши свадьба? — спросил Андрей. — И кто счастливец?

— Граф Венецкий. Помнишь, преображенец? Петр Венецкий. Четыре дня всего осталось. Я страшно рад, что удалось избавить сестрицу от батюшкиной дури. Свекровь, госпожа Венецкая, батюшку страх как не любит и на порог его не пустит. А к Маше она добра. Сама на подвенечное платье дорогие кружева нашивала! — похвастался Гриша.

Андрей попытался вспомнить Венецкого. Так вышло, что фамилию он слышал часто, а встречаться вроде не случалось. Венецкие были богаты и могли позволить себе блажь — взять в дом невестку за одну лишь красоту и благонравие. Но графиня, мать женихова, славилась буйным и переменчивым нравом. То она окружала себя богомолками и не выходила из домовой церкви, молясь до рыданий, то приказывала нашить три дюжины платьев, скупала целиком две-три модные лавки и месяц странствовала по гостиным, балам и театрам (злые языки передавали, что каждому платью и новый любовник соответствовал).

— Дай Бог, чтобы Маша была в своей новой семье счастлива, — сказал Андрей.

— А ты давно тут на лавочке сидишь? — с беспокойством спросил Гриша.

— Только что вышли, — вместо Андрея ответил сообразительный Еремей.

— Ты, Соломин, всегда в нашем доме желанный гость… И за свадебным столом… все будут рады… — Гриша смутился, прекрасно понимая, что с двумя повязками на голове Андрей ни на какие пиры не пойдет, но позвать друга был обязан.

— Благодарю, Беклешов. Я теперь разве что у докторов гость. Однако подарок Маше сделаю. Я ведь ее еще дитятей знавал… Вот что! Я с войны турецкий ковер привез. Еремей сказывал — краше не бывает. А мне на что? Дядя Еремей, вели Тимошке его выколотить. В дороге, поди, загрязнился.

— Его вывесить надобно, сударик мой, чтобы выправился, а то, я чай, заломы на нем, их через мокрую тряпицу утюгом изводить придется. Негоже, чтобы подарок с заломами, — ответил Еремей. — А ковер — коврище! Сказывал толмач Ахмедка, оттого такой большой, что нарочно ткали — в мечеть жертвовать. И круглый! Поперек — чуть ли не шести аршин! Второго такого ковра во всем Питере не найти, так-то!

— А что я выдумал! — вдруг обрадовался Гриша. — Я это ваше турецкое чудо еще до свадьбы к Венецкому отвезу. Он наново свои комнаты к свадьбе обставил и убрал. Маша рассказывала — у них там круглая диванная. Вот туда, в диванную, твой ковер тайно уложим! То-то будет радости!

Андрей улыбнулся — и сразу помрачнел. Машенька ему нравилась, и он бы, подождав, пока подрастет, просил бы руки, но встретилась другая — и все затмила… А потом и очи затмились.

* * *

Наутро Андрей велел везти себя к доктору Граве.

Андрей ждал вопросов, доктор — многословных жалоб. Еремей, стоя у двери, дивился на две безмолвные персоны и тоже молчал.

Высокий худощавый немец ему, крепко сбитому и щекастому, не понравился. Он даже сравнил Граве с выходцем с того света, уже изрядно погрызенным могильными червяками. Впавшие щеки, глубоко посаженные карие глаза, совершенно лишенное румянца лицо и впрямь наводили на загробные размышления.

Стоячие часы, украшение кабинета, пробили десять.

— Откуда сие несчастье? — вдруг спросил Граве; разумеется, по-немецки.

— Думаю, от сильного удара.

— Вы лаконичны, это хорошо. Эрнест!

Пожилой слуга, сидевший в закоулке за шкафом, вышел в белом фартуке и розовом ночном колпаке, под который волосы были убраны, как у богобоязненной бабы. Этот Эрнест аккуратно и ловко размотал с Андреевой головы повязку и маленькими ножничками выстриг присохшие волоски. Потом стал осторожно отмывать засохшую рану.

— Рассказывайте, господин Соломин, — велел Граве. — Все, что помните.

Андрей довольно знал по-немецки, чтобы объясняться с врачом, а тот по возможности упрощал свою речь, облегчая собеседнику задачу. Видимо, наловчился, пользуя барынь, которые, кроме русского, знали только французский — и тот через пень-колоду.

— Да что я могу помнить? Свалился со стены, как последний дурак…

— Которое место было ушиблено? От удара там, где рана, слепоты быть не должно. Вспоминайте, пожалуйста.

На помощь призвали Еремея. Он вспомнил, какое место накрывал Андрей в полубреду ладонью, как будто это могло утишить боль. Вспомнил и то, что вокруг глаз образовались страшные черные пятна.

— Я сейчас еще не знаю, как вас лечить. Это тяжелый случай. Но я постараюсь, — сказал Граве. — Я буду все пробовать. Буду собирать консилиум. Пока нужен полный покой.

На том и расстались. Граве, записав адрес Гриши, сказал, что через два дня на третий даст записочку о консилиуме. Взяв за визит немалые деньги, пять рублей, он проводил Андрея до дверей кабинета.

В тот миг, когда прислужник Эрнест выпустил Андрея с дядькой на свежий воздух, к крыльцу подкатил великолепный экипаж с зеркальными стеклами в окнах.

— О, герр Куликов, герр Куликов! — с тем Эрнест, вмиг позабыв о небогатом пациенте, радостно поспешил навстречу богатому, вынимаемому из экипажа лакеями.

Им оказался маленький старичок, не разбирающий дороги. Его не столько ввели на крыльцо под руки, сколько внесли. Синяя шуба мела по снегу. Лица меж низко надвинутой меховой шапкой и вздыбленным воротником было не разобрать.

— Не нравится мне этот немец, — уже в возке заявил Еремей. — Лишнего слова из него клещами не вытянешь. И никакой угодливости нет.

Андрей не ответил. В угодливости он не нуждался.

— Батюшка мой, может, разберемся, что в сундуках-то? — немного погодя спросил Еремей.

Этими сундуками Андрей был обязан полковым товарищам. Когда стало ясно, что зрение не возвращается и нужно ехать на поиски врача в столицу, все, кто знал и ценил Андрея, поделились с ним военной добычей. Он и сам не ведал, чего накидали в кучу под строгим присмотром Еремея. А добыча могла быть самой разной — и браслеты с самоцветами, и дорогие турецкие шали, и чеканное серебро, но главным образом ценное оружие.

Знаток определил бы происхождение пистолетов по крошечному клейму с арабской вязью, еле видному на серебряной оправе. Между оружейниками была некая загадочная связь: турки уважали тульские и льежские стволы, а русские охотно брали ружейные стволы старых турецких мастеров. Так что оружие, которым бились под Очаковом, состояло в некотором родстве.

Андрей не хотел открывать сундуки, потому что знал: этот дар товарищей — прощальный. Они догадались, что капитан Козловского мушкетерского полка Соломин более в строй не вернется, и хотели как-то скрасить боевому товарищу предстоящие годы полного мрака.

Так что ответа на свой вопрос Еремей не получил и сильно огорчился. Он очень надеялся, что приезд в столицу, встреча с Гришей Беклешовым и визит к немцу как-то развеселят питомца. Но Андрей оставался хмур — и явно собирался хмуриться дальше. Его упрямство было Еремею отлично знакомо.

— Так к господину Беклешову едем? — спросил дядька.

— Кой час?

Свои часы Андрей еще под Очаковом отдал Еремею, и тот, в иную пору гордившийся бы таким подарком, сейчас тихо возненавидел безделушку: часы, встроенные в крошечную золотую табакерку, были подарком женщины, которую питомец до войны считал своей невестой, а ныне постановил забыть навеки.

Еремей вытащил табакерку, посмотрел на циферблат.

— Скоро полдень, — сообщил он.

— Едем в какой-нибудь трактир обедать.

Следовало искать трактир где-нибудь на окраине, подальше от мест, где можно встретить измайловцев. Еремею повезло — набредя на заведение «Гамбург», он обнаружил там знакомца, немца-булочника Шварцкопфа, который искренне огорчился, увидев Андрея в повязках, попросил позволения сесть рядом и своей болтовней ухитрился развеселить питомца.

Когда стало смеркаться, вернулись к Беклешову, чтобы заняться ковром. Еремей с Тимошкой наносили на задний двор чистого снега, разложили ковер ворсом вниз и принялись по нему выплясывать. Когда подняли, чтобы повесить на заборе и выколотить, на снегу осталось огромное черное пятно.

Утром ни свет ни заря Еремей разбудил питомца:

— Немец человека прислал! Велел сейчас же к нему собираться!

Не позавтракав, не загнув буклей и не напудрив светлые волосы, потому что при двух повязках это нелепо, Андрей покатил к доктору.

Оказалось, Граве нашел в своих записях, лежавших сейчас горой на столе, похожий случай. Он устроил Андрею форменный допрос с пристрастием, так что поневоле вспомнился начальник Тайной канцелярии господин Шешковский, который умел вытащить из подследственного всю подноготную. Ответы он сличал со своими выписками и недовольно хмыкал при несовпадениях.

А что мог вспомнить Андрей? Как скакал по каменной стене замка с обнаженной шпагой, командуя мушкетерами? Самого удара, от коего лишился сознания, он почитай что не ощутил. Потом в голове стало как-то сумеречно — такое случалось в детстве, когда Андрея укладывала в постель горячка. А как именно путаются у бредящего человека мысли — рассказывать нет надобности.

— Многого обещать не могу. В том случае, что я беру за образец, исцеление длилось четыре года и окончательным не стало, — признался доктор. — Больной мог сам ходить по комнатам, но в трех шагах не узнавал лиц… Это прелюбопытное занятие — возвращать человеку зрение. У меня есть пациент — весьма занятный случай. Я готовлю его к тонкой операции. Но сильно беспокоюсь из-за его возраста — пациенту шестьдесят восемь лет. Если бы я мог помочь и вам операционным путем, как господину Куликову… У каждого врача есть любимые пациенты, с которыми более всего трудов и разочарований, но именно с ними случаются открытия. Полагаю, вы — из таких, оттого готов тратить на вас время. Любопытство исследователя — оно надежнее всякого человеколюбия… Были ли у вас в роду люди со слабым зрением? Случалось ли кому под старость обрести дальнозоркое зрение? По отцовской линии было сие?..

Андрей, отвечая, даже ощутил то самое любопытство, о котором толковал доктор, — как из этих сведений Граве сумеет извлечь нужное направление в лечении. Дотошность доктора ему понравилась — она способствовала доверию.

К той минуте, когда Граве сказал «довольно», Андрей уже порядком проголодался. И Тимошка с Еремеем — равным образом. Так что завтрак, совмещенный с обедом, съели в трактире, в самом дальнем и темном углу, чтобы публика не видела, как Еремей помогает питомцу.

В слободу Измайловского полка покатили, когда смеркалось, и у калитки столкнулись с Гришей.

— Григорий Иванович! — воскликнул Еремей. — Что это с вами, сударик мой? Что за беда?

Гриша был без шапки, взъерошенный, дышал тяжело. Извозчик, что привез его на санках, ждал платы, но Гриша, похоже, ничего не соображал.

— Погоди, братец, — сказал извозчику Еремей. — Барин не в себе.

Андрей Гришу не видел, а молчание товарища ничего ему не сказало. Что до беспокойства Еремея — то, занятый собственными заботами, Андрей не придал ему значения. Он знал пылкий Гришин нрав — друг мог впасть в ярость из-за того, что портной ему камзол обузил.

— Здравствуй, Беклешов. Ты отвез ковер? — спросил Андрей.

— Какой ковер?! Свадьба расстроилась! — крикнул Гриша. — Этот подлец отказался жениться на Маше! Я буду с ним биться! Этот позор лишь кровью смывают!

— Постой, постой! С чего он отказался?

— Не знаю! Утром к нам от Венецких письмо привезли — свадьбе не бывать! Маша в комнате своей ревет в три ручья! Батюшка наш драгоценный орет во всю ивановскую! Маша-де семью и беклешовский род опозорила! Маша! Это он — про Машу!

— Погоди, погоди! Отчего все расстроилось? Еремеюшка, помоги, — сказал Андрей, не понимая, где крыльцо. — Сейчас сядем, и ты мне все изложишь…

— Да что тут излагать?! — Гриша, напрочь забыв про извозчика, взбежал на крыльцо и скрылся в доме — только дверь громыхнула.

Еремей вздохнул и рассчитался с извозчиком сам.

— А вот помяните мое слово, неспроста барышня ночью за табакеркой с перстеньками прибегала, — сказал он. — Что-то тут неладно.

— Ты прав.

Гриша оказался в спальне. Его носило из угла в угол. Попавшаяся под руку журнальная книжка была изодрана в мелкие клочья.

— Скажи, — велел Андрей, — чем Маша вдруг Венецким не угодила?

— Ее оговорили! Это гадко повторить даже, какой на нее поклеп возвели! Матушка ей воли не давала, всюду сама с ней езжала, и в собрания, и в театр. Маша!.. Да как такое и на ум взбрело!

— Что взбрело?

— Будто у нее незаконнорожденное дитя!

— У Маши?

— Да! Это поклеп, Соломин! Чистейшей воды поклеп! Это все Венецкая выдумала! Она, поди, для сына богатую нашла! А что Маша навеки опозорена — ей плевать!

— Погоди, не вопи! — одернул друга Андрей. — Дыма без огня не бывает.

— Ты о чем?

— Для чего Маша прибегала к тебе ночью денег и вещиц просить?

— И ты туда же?!

— Давай сперва докопаемся до правды…

— Маша чиста! Иначе… иначе мне придется с позором выходить из полка! Моя сестра родила незаконное дитя! Да мне шагу не дадут ступить!

— Беклешов!

— Я должен с ним драться, я пошлю ему вызов! Сегодня же вечером условлюсь с секундантами! — выкрикнул Гриша. — Весь Петербург знает теперь, что моя сестра — последнего разбору девка!

— Беклешов, на что ей нужны были деньги?

— Ты подслушивал! — наконец сообразил Гриша. — Это… это гадко, Соломин!

— Виноват я, что ли, что оказался тогда во дворе?

— Ты мог выказать себя! Хоть слово молвить! Ах, как все мерзко… Соломин, уйди, бога ради, не то я тебе гадостей наговорю…

— Я уйду, — сказал Андрей, — а завтра же съеду от тебя. Коли ты меня упрекаешь в том, что противно чести…

— Поступай как знаешь!

Андрей наощупь отыскал дверь и вышел.

— Ах ты, господи, — сказал ожидавший его и подслушавший Еремей. — Батюшка мой, Андрей Ильич, прости ты его, завтра одумается. Тут всякий бы взбесился…

— Он офицер, гвардеец, — холодно ответил Андрей. — Должен держать себя в руках. Должен. Идем собираться.

— Какие наши сборы…

Тут дверь спальни распахнулась, выскочил Гриша и, громко требуя у Ивашки шубу с шапкой, понесся к сеням. Уже в дверях он обернулся.

— Соломин, прости! Кабы не твоя рана — я тебя одного просил бы стать моим секундантом! — с тем он и убежал.

— Вот видишь, — укоризненно заметил Еремей.

— Все равно съезжать надо. Ему теперь не до меня.

— Гордыня это.

— Не хочу никому быть в тягость.

Еремей мог поспорить с Андреем, когда речь шла о денежных тратах, или об исподнем, или о провианте. Но о чести и достоинстве у Андрея было свое понятие, которое старому дядьке порой казалось хуже китайской грамоты. И теперь, ослепнув, барин еще упорнее держался за это понятие — может статься, как за единственную опору.

* * *

Часа через два после того, как Гриша убежал, в дверь заколотили.

— Отвори, Тимоша, — сказал Андрей. — Может, что случилось…

Тимошка выбежал в сени и сразу вернулся, явно напуганный. Следом ворвался богато одетый господин — в роскошной шубе на камчатских бобрах, в собольей шапке. Шапку он с головы сорвал и оказался совсем молодым человеком, не старше двадцати лет, круглолицым и курносым. Его примятые волосы были причесаны по последней моде, с высоко взбитым тупеем, с маленькими пушистыми буклями.

— Сударь, я — Венецкий, — быстро сказал молодой человек. — Я хотел видеть Григория… — и замолчал, уставившись на незнакомого господина с двумя повязками, черной и белой.

— Я друг его, — спокойно отвечал Андрей. — Козловского мушкетерского полка капитан Соломин, к вашим услугам. Хорошо, что вы не встретились. Скажите все мне. Это дело… оно мне кажется весьма странным…

— Я скажу. Я хотел жениться на девице… Все было готово к свадьбе. Я люблю ее, кем бы… кто бы… Если бы эти проклятые письма принесли мне — я бы бросил их в печку! Но их принесли матушке с тетками. Вы и вообразить не можете, что тут началось! Мне пришлось написать письмо с отказом… Меня вынудили!..

— А «проклятые письма» — это что такое? — спросил Андреи.

— Письма, которые Маша писала любовнику своему! У моей невесты — незаконнорожденное дитя, и об этом по милости моих теток, будь они неладны, уже знает весь Петербург!.. Вот в чем беда — а если бы подлая тварь принесла их мне, я бы… я не знаю… Я бы сперва поговорил с Машей… — Венецкий был в полном смятении.

— Вы бы выкупили эти письма?

— Да, конечно! Что бы там ни было… прежде всего — честь! Обошлось бы без шума! — вдруг выкрикнул Венецкий. — Да, клянусь вам, так и скажите Беклешову! Я бы не допустил Машиного позора! А сейчас… сейчас…

— Вы бы прочитали эти письма? — продолжал Андрей.

— Господи, да я бы прочитал любую мерзость сейчас, лишь бы понять, куда она пошла! Отец выгнал Машу из дому! Он и вещей взять не позволил! Я помчался к ней, едва отвязался от моей безумной матушки… А ее-то и нет… Девка ее, Дуняшка, еле ко мне выскочить исхитрилась… Она — здесь, у Беклешова? Да что ж вы молчите, сударь?

— Здесь ее нет. А кабы пришла?

— Я спрятал бы ее в безопасном месте. Я побегу дальше искать ее…

— Подлец! — Гриша резко отворил двери угловой комнаты и стоял на пороге, едва не скрипя зубами от злости.

— Ты неправ! Потому я тебя прощаю! — крикнул ему Венецкий.

— В прощении твоем не нуждаюсь! Ты — тряпка! Дитятко, матушка розгой пригрозила?! Мы будем драться, слышишь?

— Изволь! Присылай секундантов!

— Соломин, секундантом будешь ты!

Этот обмен выкриками случился так быстро, что Андрей и слова сказать не успел. Лишь после того, как Гриша назвал его секундантом, дуэлянты перевели дух — и дали ему несколько мгновений.

— Беклешов, это невозможно. Ищи зрячего. От меня проку мало…

— Никого искать не стану. Ты знаешь, в чем дело, а другому объяснять — нет! Не желаю!

— Но я услышу разве что звон шпаг.

— Этого довольно, У вас найдутся две шпаги одинаковой длины, сударь? — спросил Гришу Венецкий с ледяной вежливостью.

— Непременно, сударь. Стойте тут, я принесу. — Гриша побежал к себе в спальню, где, надо полагать, хранил весь свой арсенал.

— Это нелепица, граф, — сказал Андрей. — Уходите, ради бога…

— Он оскорбил меня! — Венецкий сбросил шубу и стал выпрастывать руки из кафтана. — Ах, черт, как давно я не был в зале… А он, поди, каждый день фехтовал…

— Позвольте мне примирить вас. Хотя бы…

— Нет. Справлюсь.

— Вот они, — Гриша, войдя, протянул Соломину две офицерские шпаги, эфесами вперед, и помог их взять. — Сравни длину. Ведь одинаковы клинки? Это — все, что от тебя нужно.

— Сдается, да, — проведя по ним ладонью, ответил Андрей. — Но тут не место для шпажного боя. Вам и в меру встать невозможно. А если придется отступать? Я знаю твои комнаты — они и двух саженей в длину не будут.

— Значит, деремся на заднем дворе. Не то понабегут доброхоты. И будет нам вместо дуэли полковая гауптвахта, — Гриша рассмеялся. — Дядя Еремей, ты куда спрятался? Веди барина с нами на двор!

Венецкий и Гриша выбежали во двор, сильно озадаченный Еремей вывел следом своего барина. Вечер был морозный, медленно падал легкий снежок, словно снеговая туча в небесах еще не решила, просыпаться ей сейчас или погодить до ночи.

— Это что? — спросил Венецкий, увидев большой темный круг на снегу от недавно вычищенного ковра. — Это нам, пожалуй, подойдет. Становитесь в позитуру, сударь. Господин Соломин, дайте знак хлопком в ладоши.

— Вы оба взбесились, — ответил Соломин. — Может, хоть на морозе остынете.

— Соломин, я Христом Богом заклинаю тебя, — взмолился Гриша. — Если я не буду биться за свою сестру, то кто же? Другого защитника у нее нет! Да решайся ты, наконец, не то мы оба замерзнем! Мы же в одних камзолах!

— Вы — два дурака. Вас столкнули лбами…

Андрей собирался что-то умное сказать о подлинном виновнике беды, о тайном виновнике, но Гриша был уже невменяем.

— Тебе-то чего бояться? — крикнул он. — Ты трус, да? Соломин, ты трус?

Этот нелепый упрек Андрея разозлил, и он хлопнул в ладоши. Тут же звякнули клинки.

Дуэль под снегопадом была красива — до той поры, когда Гриша сделал выпад, а Венецкий как раз оступился на снегу. Обороняясь, граф неловко взмахнул шпагой, и острие чиркнуло по Гришиной шее. Из раны вылетела пульсирующим фонтанчиком алая кровь.

— Батюшки мои! — закричал Еремей и кинулся зажимать рану, призывая во весь голос Ивашку, чтобы нес бинты, платки, все, что подвернется под руку.

— Это пустяки, — сказал, отталкивая его, Гриша. — Я готов биться дальше!

— Нет, нет! — перебил его Венецкий. — Тебе нужна помощь, не кобенься…

— Я убью тебя!

— Да хоть ты ему скажи, Андрей Ильич! — закричал Еремей. — Это ж — так же, как у поручика Гольтяева было! В минуту вся кровь выхлестала!

— Нет, я буду биться! Еще чего, царапина!.. — тут Гриша опустил шпагу, левой рукой ощупал горло и увидел, что вся рука — в крови. — Господи… — прошептал он, наконец-то испугавшись. — Да что ж это?.. Ведь царапина… Что со мной? Еремей, держи меня…

— Надо жилу пережать! — вспомнил Андрей.

Гриша покачнулся, отбросил шпагу:

— Царапина… а голова кружится…

— Еремей, Венецкий, несите его в дом! — закричал Андрей. — Уложите!.. Жилу пережмите!.. — и сам устремился на помощь другу, совершенно забыв, что стоит на крыльце.

Слетев со ступенек и оказавшись на коленях, Андрей пополз на Еремеев голос. Ему казалось, будто он знает, как пережимают кровяную жилу; казалось, будто руки сами по милости Божьей совершат все нужное. А Гриша повис на Еремее, и тот от растерянности позволил раненому опуститься на снег. Венецкий от потрясения онемел и окаменел. Андрей полз на коленях и вдруг наткнулся на Гришины ноги.

— Соломин, я умираю… — отчетливо выговорил Гриша. — Пить… Пить дай…

Андрей сгреб ком снега, наугад поднес к его губам. Это оказалось уже бесполезно.

— Соломин… — прошептал Гриша. — За Машу… ты… бейся…

— Я не желал, я не желал! — вдруг закричал Венецкий. — Господи, Гришенька… как это?.. Не желал, вот как Бог свят!..

— За меня… — еле слышно сказал Гриша. Это были его последние слова.

Потом началось столпотворение. Венецкий рыдал. Наконец-то прибежавший Ивашка поднял крик. Еремей, убедившись, что Грише уже не помочь, стал поднимать своего питомца.

— Венецкий, где вы? — спросил Андрей. — Уходите… Уходите, черт бы вас побрал!

Потом был неприятнейший разговор с появившимися офицерами — измайловцами.

— Соломин, кто был этот негодяй? — спрашивали они.

— Почем мне знать. Я не видел его. И по голосу не опознал, — отвечал Андрей. — Одно знаю точно — этого голоса я до поединка не слышал.

— Но повод, повод?..

— Честь. По крайней мере, так я понял. Я лишь вчера приехал, господа. И не имел случая как следует поговорить с Беклешовым. Одно знаю — именно он вынудил противника к бою.

Еремей, видя странное поведение барина, держался той же линии: противник ему незнаком, куда подевался — неведомо.

Наконец полковой врач освидетельствовал тело и велел везти его на съезжую — дуэль с точки зрения полиции была убийством, и жертва с убийцей отныне числились по ведомству управы благочиния. Андрей и его дядька остались одни.

— Отчего ты, Андрей Ильич, этого аспида выгораживал?

— Оттого, что молодой дурак. Не сумел отступить… Принял к сердцу беклешовские вопли… Коли захочет — сам явится в часть. Я его выдавать не стану. Понимаешь, дяденька, я в этом деле — секундант. Объяснить этого я никому не смогу — решат, что спятил. Какой из меня секундант?.. Принеси вина, — подумав, велел Андрей.

— Доктор запретил.

— К черту доктора.

Но Еремей не послушался, а помог барину раздеться, обтер его мокрым полотенцем и переодел в чистое.

— Что, коли придет Маша? — говорил Андрей. — Господи, что я ей скажу?.. Налей вина, хоть чарку. Не понимаешь, что ли?.. Ежели она придет, а меня тут не будет, то вся надежда на Венецкого. Вдруг он додумается, где ее искать?

— Так вот для чего ты его выдавать не пожелал!

— Именно. Последние слова Гришины были о Машеньке. К черту полицию с правосудием вместе! Подай вина, говорю тебе! Венецкий додумается, где ее искать, он может ездить по всему городу и высматривать ее, а я — нет!

— Пороть таких женихов, как этот Венецкий, — буркнул Еремей. — А вина не дам. И завтра же пойду искать жилище поближе к немцу. Он-то на тебя управу сыщет… Переехать придется! Не завтра, так на другой день старый Беклешов сюда людей пришлет…

Дядька стал сгребать кровавое тряпье, вынес, вернулся. Андрей сидел за столом. Он молча оперся локтем о столешницу и подпер лоб ладонью.

Тут заглянул удрученный Тимошка:

— К вашей милости господин Акиньшин.

— Порядочные господа за полночь по гостям не бродят, — буркнул Еремей.

— Ну вот, теперь все они сюда повадятся, — тихо сказал Андрей дядьке. — Будут калеку утешать… А уезжать нельзя… Проси, Тимошка.

Вошел пожилой измайловец, сбросил Тимошке на руки тяжелую, усыпанную снегом епанчу.

— Здравствуй, Соломин, — сказал он. — Я только что приехал, но мне все уж доложили. Я истинно рад тебя видеть.

— Да я-то гостям не рад, — прямо ответил Андрей. — Сам видишь, как все вышло. И всем передай — в сочувствии не нуждаюсь!

— Садитесь, ваша милость, — словно бы извиняясь за барскую грубость, попросил Еремей.

— Полагаешь, это безнадежно? — спросил, садясь, Акиньшин. — Рановато белый флаг вывешиваешь. Еще можно повоевать. В столице есть хорошие врачи… Ну да ты, видно, не хочешь об этом… Послушай, Соломин. Я знаю, что Беклешов дрался с Венецким. Знаю причину также. Буду молчать, коли тебе угодно. Только расскажи — что тебе известно об этом грязном деле?

— Для чего тебе? — помолчав, спросил Андрей.

— Для того, что, может статься, есть человек, которому угрожают обнародовать некие письма, открыть грехи его молодости. Соломин, я знаю, что госпоже Венецкой прислали письма, написанные Марьей Беклешовой якобы любовнику. Потому и свадьба развалилась. Что успел тебе рассказать Григорий?

— То же самое, что и тебе известно. И клялся, что Маша невинна.

— Стало быть, сам ничего толком не разузнал. Он не сказал, где эти мерзкие письма?

— Нет. У графини Венецкой, поди, где ж им еще быть? Коли не бросила сгоряча в печку.

— Нет, в печку она их не бросила. Эта барыня умна. Такие письма в материнских ручках — отменное средство управлять сыном. Вдругорядь задумает жениться на бесприданнице — а она бумажками перед носом и помашет: мол, мало тебе было хлопот?.. Соломин, как бы раздобыть те письма?

Менее всего ждал Андрей этого вопроса. Но не первый день он знал Николая Акиньшина — старый полковой товарищ отнюдь не слыл вертопрахом и в вопросах чести был не менее строг, чем Андрей.

— Сейчас я не вижу способа… — после долгого размышления сказал он. — Кабы Гришка был жив… Старый Беклешов мог бы поехать к Венецким, потребовать правды. А теперь ему не до того.

— Для чего тому подлецу, что послал письма, расстраивать свадьбу небогатой девицы? — спросил Акиньшин. — Подлец хотел дать урок кому-то другому — показать, что бывает, когда от него не откупаются. Кому-то — у кого денег куры не клюют…

— Маша пыталась откупиться… — тихо сказал Соломин. — Я нечаянно услышал. Теперь я понимаю…

— Стало быть, она знает, кто подлец? У нее с подлецом был какой-то уговор? Статочно, она собрала слишком мало?

Андрей пожал плечами. Он сводил в уме то, чему был свидетелем сам, и то, что услышал от товарища.

— Тебе не до меня, я вижу, — с огорчением сказал Акиньшин. — А ведь подлец-то у нас, сдается, один на двоих… Если вдруг поймешь, кому Маша могла бы написать те письма, сделай милость — дай знать! И, коли она сыщется… ты ей скажи, что в доме сестры моей ей всегда рады, а сестрица безупречна, не то что я, старый грешник…

— Найди Венецкого, — посоветовал Андрей. — Сегодня он невменяем и рыдает, как дитя, а завтра, может статься, опять приступит к поискам невесты. Ох, если бы и я мог…

— Ты можешь многое, — серьезно сказал Акиньшин. — Ты можешь мыслить. И можешь очень горячо желать. Желание обретает в конце концов плоть — ты знаешь это?

— Как не знать — во всех масонских ложах про такие штуки толкуют. Ты записался в ложу, Акиньшин?

— Ты сам не знаешь, сколь разумный путь подсказал. Ложи только кажутся прибежищем чудаков, вообразивших себя искателями неземной истины. А на самом деле обладают силой и властью…

— То-то государыня своей волей закрыла ложу Нептуна, — заметил Андрей.

— Больше бы ложа Нептуна в русско-шведские дела лезла! Но есть и другие ложи. Ты подал мудрую мысль… Скажи, ты уже нанял в столице квартиру?

— Нет. Сколько можно, буду жить тут. Вдруг Маша придет, не зная, что брат убит.

— Так и не расскажешь подробностей?

Андрей подумал — и решился:

— Я был секундантом на дуэли, но дуэль получилась неправильная. Не с дурачком Венецким следовало Грише драться, — сказал он. — А с тем, кто сплел интригу против Маши. Я — секундант. Я не хотел — но так решил Беклешов. Его затея. Однако я должен сделать так, чтобы дуэль была завершена. Это — долг секунданта.

— Вот оно что. Стало быть, не успел приехать в столицу, как унаследовал врага.

— Да.

— Ну так этот враг тебя и спасет, — уверенно сказал Акиньшин. — У тебя теперь есть долг. И ты пошлешь к черту свою меланхолию, ты будешь лечиться. А подлеца выследим. А коли что со мной случится, мой человек, Афанасий, скажет тебе, где спрятаны важные бумаги, и даст ключ — словечко, чтобы тебе их отдали. Прощай, Соломин! Что разведаешь — пошли за мной. И я — также пошлю за тобой или сам приду.

Акиньшин ушел.

— Пока меня не было в столице, тут завелась какая-то сволочь, — сказал Андрей. — Еремеюшка, тебя ко сну не клонит?

— Какой уж тут сон…

— Тогда отворяй сундук. Узнаем наконец, каким богатством владеем.

Тихо радуясь тому, что питомец не просит вина, Еремей кликнул Тимошку, и вдвоем они выволокли на середину комнаты один из двух сундуков.

— Хоть оружейную лавку открывай, — ахнул Еремей. — Вот, батюшка мой, знатный нож, персидский, что ли? Ножны стальные, по стали серебряные накладки. Клинок с серебряной насечкой, все завитки да усики. Рукоятка деревянная — да чуть ли не под бабью руку, столь мала. Дерево расписное — тут тебе по черному полю и цветочки, и птахи, и дед в чалме сидит — пророк Магомет, что ли?

— Сомневаюсь, им его рисовать не положено. Дальше!

— Булатный нож, а насечка золотая. Такому и цены, поди, нет. По клинку — вроде как львы дерутся. А рукоять слоновой кости, желтая.

— Клинок какой?

— Прямой, у рукояти широк. С таким хоть на медведя ходить. Ножны кожей обтянуты.

— Это персидский кард.

Андрей, его дядька и помогавший им Тимошка с азартом обсуждали содержимое сундука, словно пытаясь отвлечь друг друга от горестных мыслей о Грише, На столе уже лежали в ряд выпутанные из тряпиц дорогие пистолеты. Андрей трогал их, примерялся к рукоятям. И вдруг устыдился собственного бесчувствия: суток не прошло, как эти самые руки были в Гришиной крови, а вот ведь — радуются, ласкают сталь…

— Убери! — сказал Андрей. — Убери сейчас же!

— Сейчас приберу… А ведь в сундуке добра рублей на тысячу, поди, — заметил Еремей. — Ну-кась, пробегу я завтра по слободе, потолкую… Господа гвардейцы непременно купить захотят.

— Утром обсудим.

Едва опустив голову на подушку, Андрей провалился в сон — тяжкий и муторный. Он выныривал, тер рукой лоб, погружался в сумятицу снова. Но во сне он был зряч! И во сне видел Гришу, Машу, старого Беклешова. Во сне Гриша был жив, Маша — весела, а старик мельтешил где-то, не решаясь подойти.

* * *

Утро принесло слепоту.

Еремей, оставив питомца на Тимошку, побежал искать покупателя на кинжалы. Тимошка, получив строгое вразумление, посетителей к Андрею не допускал: барину-де неможется. Но одному человеку он не мог противостоять — им оказался отец Герасим из небольшого пятикупольного деревянного храма, носившего громкое имя — собор Пресвятой Троицы лейб-гвардии Измайловского полка. Считалось, что собор возведен на месте той самой часовни, где царь Петр венчался в 1712 году со своей царицей Екатериной.

Отец Герасим попытался утешать, но Андрей от утешительной беседы уклонялся. Тогда батюшка спросил, не терпит ли былой его прихожанин какой нужды. Оказалось, нужда была — Андрей попросил себе в помощь грамотного человека, чтобы читать вслух или писать под диктовку. Хотя у Андрея не было внятной диспозиции, хотя он смутно представлял себе, как исполнить словесное Гришино завещание и свой секундантский долг, но без отправки и чтения писем и записок он обойтись не мог. Неведомо, сыскал бы отец Герасим хоть какого запойного псаломщика или нет, но судьба распорядилась так, что Андрей не стал дожидаться обещанного. И, как оказалось потом, правильно сделал.

Андрей ждал своего дядьку с докладом об охотниках купить персидский кинжал. Тимошка развлекал его как умел: стоя у окошка, докладывал, кто проходит либо проезжает по улице. За окном уже начинало смеркаться. Вдруг Тимошка замолчал.

— Ну, что такое? Черт привиделся? — спросил Андрей.

— У калитки экипаж остановился…

— Ну и что?

— Д-д-дама в-в-выходит… — еле выговорил Тимошка.

Дама в лиловой бархатной шубке, в пышных юбках, в меховых сапожках, оттолкнув отворявшего дверь Ивашку, ворвалась в угловую комнату и остановилась, держась за косяк. Лицо ее было закутано шалью поверх шляпы.

— Ты… — прошептала она. — Ты… Боже мой, за что?..

— Катенька? — без голоса выдохнул Андрей и встал. — Зачем ты здесь? Все кончено меж нами!

— Отчего?

— Оттого, что я — калека, урод! Мое исцеление сомнительно. Это дело нескольких лет, и то, ежели Господь сжалится. Такой ли муж тебе нужен? Катенька, уйди, не трави мне душу.

— Это все не имеет значения, когда я тебе обещалась, — сказала дама.

— Я возвращаю тебе твое слово. Не хочу знать, что ты несчастна.

— Андрюшенька, свет мой ясный, как я могу быть несчастна — с тобой?

— Обыкновенно! Как всякая женщина, которой не на что купить новые туфли, оттого что муж — нищий.

— Что за вздор ты городишь?! — Катенька подошла к жениху и крепко обняла его. — Вот так, — сказала она. — И ты тоже. И никого мы вдвоем не побоимся. У меня есть деньги…

— Этого еще недоставало!

— Приданое! Ты что же, вздумал взять меня без приданого?

— Я полагал перейти в штатскую службу, найти денежное место в департаменте. А теперь — разве что в обители, и то не во всякую примут.

— Какая обитель? Послушай, ничто не мешает нам повенчаться хоть завтра, а потом мы вместе займемся твоим лечением. Ты меня знаешь, я найду лучших врачей, я все сделаю для тебя. Не хочешь жить в столице — поедем хоть в Москву, хоть в подмосковную. Покойный Ганапольский довольно мне оставил, чтобы повезти тебя хоть к парижским, хоть к лондонским врачам…

Андрей не мог удержаться — он тоже обнял Катеньку и ощущал под бархатной нежной шубкой ее жаркое тело. Но это было ужасно — он желал эту женщину так, как будто был полноценным мужчиной, не калекой. Сказать ей об этом он не мог — Катенька тут же закрепила бы свою победу над Андреем самым страстным образом. Он и желал, и не желал этого. Объятие, бывшее единой надеждой и наградой все долгие недели Очаковской осады, сбылось — и стало страшнейшей карой. Сумятица воцарилась в голове.

— Андрюшенька… — прошептала невеста. — Ты и вообразить не можешь, как я тебя ждала… Ведь два года уж, как сговорились… И надо ж такому случиться… — она всхлипнула.

Это было уж совсем плохо — как обращаться с плачущими женщинами, Андрей не знал. И жаль ему Катеньку стало нестерпимо, и подумалось: а что, коли она права? Врачи докопаются до правды, подберут лекарства! А меж тем как хорошо было бы жить с любимой, во всем ей доверившись… в покое и благости… Но как раз покой невозможен… Андрей честно пытался соединить в голове свое обещание Катеньке, ее решимость, свое увечье и свалившийся на него, как кирпич с крыши, долг секунданта.

Меж тем Катенька, плача, устыдилась своих слез: так получалось, что не она утешала Андрея, а он теперь должен был утешать ее — молодую, здоровую, зрячую.

— Душа моя, — сказал Андрей, — нехорошо тебе тут оставаться. Люди увидят твой экипаж, узнают… Ни к чему это, ей-богу… Ты сейчас поезжай, мы увидимся потом, без посторонних наблюдателей…

— Да что ж плохого? Я невеста твоя!

— Тем более — у невесты репутация должна быть безупречна.

— Боже мой, какой вздор… — прошептала Катенька. — Можно подумать, товарищи твои не догадываются, что ты мой любовник…

— Догадка не есть знание. Я прошу тебя, поезжай сейчас домой, жди моего письма. Я все улажу. — Он поцеловал невесту в губы.

Это был долгий поцелуй, очень долгий.

— Хорошо, я послушаюсь тебя, — сказала Катенька. — Поскольку вижу в тебе мужа. Поскорее присылай Тимошку с письмецом!

— Душа моя, ты даже не представляешь, как я тебя люблю, — ответил Андрей.

Что такое любовь капитана Соломина, Тимошка понял ровно минуту спустя, когда Катенька, выйдя, села в экипаж.

— Собираться! — приказал Андрей. — Немедленно. Покидай вещи в чемодан, потом разберешься. И тут же беги к конюшням за возком и лошадьми. По дороге найди кого-нибудь, обещай пятак, чтобы помог вытащить и приторочить сундуки.

— А дядя Еремей? — спросил изумленный Тимошка.

— Еремея потом сыщем. Главное — поскорее отсюда убраться. Ковер оставь тут, ну его к черту! Ну, живо!

Получаса не прошло, как возок был подан. Тимошка слезно умолял подождать Еремея. Андрей ругался. Тимошка божился, что дядька вот-вот прибежит. И действительно, Еремей явился с деньгами — он продал персидский булатный нож за тридцать пять рублей.

* * *

На Андрея напала страсть заметать следы. Он приказал Тимошке гнать в сторону Московской заставы, чтобы создать впечатление отъезда в Москву. Затем следовало обогнуть городские окраины и выехать к Свято-Троицкому монастырю. На все это путешествие Андрей определил не более часа. Но, как всегда, теория оказалась прекрасна, а на деле дорога имела загадочные колдобины.

В одну из них и въехал возок, да еще и сильно накренился, едва не потеряв сундуки. Место оказалось пустынное, Тимошка по колено в снегу побежал к ближайшим домам, и вытаскивание возка стало целым приключением, обошедшимся Андрею в рубль серебром, — здешние жители сразу оценили безвыходное положение путешественников.

К монастырю подкатили уже ближе к полуночи. Начались поиски трактира и ночлега, но в этой части столицы их, казалось, не было вовсе. Еремей от расстройства чувств поругался с Тимошкой, Тимошка от огорчения перешел на визг:

— Ну? Кого ты тут расспрашивать собрался?! Ни души кругом! — выкрикивал обиженный Тимошка.

Душа явилась. Сперва совсем близко раздались вопли: «Имай его, имай подлеца!» Потом на белом поле появились темные фигуры. Одна неслась впереди, прочие — за ней.

Минуты не прошло — к возку подлетел человечишка, без шубы, без шапки, и кинулся вовнутрь, заговорив пылко и страстно:

— Ох, спасите, спасите, Христа ради, люди добрые! Разбойники это, тати полнощные! Обобрали, убить хотят!

— Еремей, сюда! — приказал Андрей. — Тимошка, гони!

Дядьку чуть ли не на лету втащили в возок. Кони, подбадриваемые Тимошкиным кнутом, понесли неожиданно скоро. Разбойники остались позади — вместе с их руганью.

— Ты кто таков? — спросил Андрей сидящее на полу приобретение.

— Ох… — был ответ.

— Какого черта носишься по ночам и прыгаешь в чужие экипажи? — Еремей решительно взялся за допрос. — Что еще за разбойники?

— Звать меня Феофаном Морковкиным, — почуяв нечеловеческую суровость дядьки, сразу ответил человечишка. — Я несчастнейшая в свете орясина… И так все гадко — хуже некуда, а тут еще нехристи налетели, чуть не порешили! Тулупишко с плеч долой! Туфли с чулками отняли!

— Где ты живешь, убогий? Давай, дядя Еремей, его туда доставим, — сказал Андрей. — Дома-то, поди, хоть старые туфли с чулками найдутся.

— Нигде я не живу! — человечишка всхлипнул. — Прогнали меня из дому! Скитаюсь!

— Он пьян, — догадался Еремей.

— Не пьян! Да хоть всего обнюхайте! Меня не за пьянство из дому погнали…

— Кто погнал-то? — спросил Андрей. — Кому ты не угодил?

— Да она же, Матрена моя, Никитишна… венчанная…

— Слыхал я, что муж жену со двора сгоняет за бесстыдство, а чтоб жена мужа — так не слыхал, — сообщил Еремей. — За блуд, что ли?

— Какой блуд?! Кому я, сирота, нужен? Кто на меня польстится?! — страдальчески вопросил человечишка. — Блуд!.. Да моя бы, про блуд узнав, свечку бы Богородице поставила — коли я с другой бабой на что-то годен, так, может, и ей сласти перепадет!

Еремей, как ни старался изобразить строгого охранителя барского покоя, захохотал.

— Так за что она тебя выгнала? — продолжал расспросы Андрей, и видно было, что его это приключение очень забавляет.

— Так за то, что на службе провинился. Меня ведь и оттуда — в тычки…

— А на службе — что?

— Бумагу переписывал, зазевался… Царский титул переврал…

— Это не шутка — царский титул переврать. Да ведь поругают и простят.

— Так сказали — терпение лопнуло! И в тычки…

— Что делать будем, барин мой любезный? — полюбопытствовал тогда Еремей. — Куда девать господина Морковкина?

— Куда девать… Придумал. Нам ведь его Бог послал. Ты, дядя Еремей, без грамоты жить ухитряешься. Тимошка тоже аз от буки с большим усилием отличит. А сей — статочно, читает бойко. И пишет, поди, с запятыми. Ведь канцелярист?

— Канцелярист, — согласился человечишка. — И читаю, и пишу знатно! И почерк у меня отменный!

— Возьмем на пробу. Коли угодит — может, у нас и приживется. Пока жена не сжалится, — решил Андрей.

— Милостивый государь! — вдруг зычно возгласил человечишка. — Да за ваше ко мне милосердие, да я, да ручки ваши! И ножки также целовать буду, да!

— Уймись, — посоветовал Еремей. — Наш такой блажи не признает, — это означало, что он принял бедолагу во временные домочадцы.

— Коли ты здешний, может, знаешь, где ближайший трактир? — спросил Андрей.

— Как не знать! Ваша милость, велите ехать прямо, а я буду в окошко поглядывать и скажу, где поворотить.

Пока добирались до постоялого двора, условились, что звать Феофана Морковкина в домашнем обиходе будут Фофаней: он так привык.

Харчевня, которая помещалась в нижнем жилье приземистого длинного здания, была, разумеется, уже заперта. Сторож позвал хозяина, хозяин распорядился впустить возок во двор и велел конюху принять и поставить на конюшне лошадей. Опять была большая морока с сундуками, груженными оружием, — Еремей не хотел оставлять их ни во дворе, при возке, ни даже в запертом сенном сарае. Хозяин разбудил молодцов, сундуки втащили во второе жилье.

И только там Фофаня обнаружил, что его новый хозяин слеп.

— Ну-ка, дяденька, опиши мне господина Морковкина, — велел Андрей.

— Собой страшнее черта, — начал невозмутимо дядька. — Росту — без вершка два аршина… Рожа чумазая… Нос… — Еремей задумался. — Фофаня, кто это тебе так искусно нос перебил, что он на сторону ноздрями глядит?

— Злые люди. Звери! — скорбно отвечал Фофаня.

— Мастер потрудился, — заметил Тимошка. — Барин, а барин! Я с собой ковригу хлеба взял. Здесь-то сейчас поесть не дадут. Прикажете порезать? Хлебушко с сальцем — не фрикасея с фазаньими гребнями, а все лучше, чем с пустым брюхом ложиться.

— Эка удивил. После очаковского сидения я и гнилым сухарем не побрезгаю. Давай хлеб с салом. Завтра начнем хозяйством обзаводиться, — решил Андрей. — Фофаня, далеко отсюда Гончарная улица?

— Близко, ваша милость.

— Научишь Тимошу, как на нее выйти. А я тебе записочку к доктору продиктую… Ох, черт!.. — Андрей вспомнил, что дорожный письменный прибор за ненадобностью велел упрятать подальше. А куда — неведомо.

Еремей с Тимошкой принялись искать прибор. Фофаня, гревший босые ноги у печки, с любопытством смотрел на Андрея, взгляд у страдальца был живой и бойкий. В конце концов откопали и бумагу, и чернильницу, и пузырек с чернилами, и карандаши.

— Пиши карандашом, — сказал Андрей. — Первое. Найти Венецкого, установить с ним связь.

— Графа Венецкого? — уточнил Фофаня.

— Графа. Второе… Разведать, что творится в доме Беклешовых. Исхитриться встретиться с Дуняшкой. Третье — записку Акиньшину послать. Фофаня, как ему объяснить, куда он ко мне прийти может?

— А чего объяснять? Семена Моисеева постоялый двор. Его тут каждая собака знает.

— Так. Это задачи первоначальные и тактические. Список стратегических задач будет иным… Бери другой лист. Первое — узнать, что за письма принесены к графине Венецкой. Сие могут знать Маша, графиня Венецкая, граф Венецкий и некое четвертое лицо. Но Венецкий высказался так: он бы прочитал эти письма. Статочно, он их даже не видел, а, как выразился Акиньшин, ими перед носом помахали… Но письма были, иначе Маша не прибежала бы ночью. С ней была Дуняшка… Тимоша! Завтра, отнеся записки Акиньшину и немцу, поди к Беклешовым, постарайся девку выманить. Объясни — я-де хочу отыскать барышню, пока та в беду не попала. Ты Дуню не за ручку хватай и не целоваться лезь, а первым делом вызнавай — кому Маша писала те письма.

— Баринок мой любезный, — перебил Еремей. — Может, не стоит эти козни распутывать? Что мы можем-то? Ведь выйдет одно огорчение…

— Мы можем все, — твердо сказал Андрей, вспомнил зареванное лицо Венецкого и добавил: — Потому что больше некому.

Он не видел, но знал, что дядька с кучером хмуро переглянулись. И мысли их тоже прочитал: не кобенился бы ты, барин, а ехал бы лучше к невесте…

Фофаня внимательно приглядывался к новому хозяину. И заговорил, когда все уже улеглись спать и полусонно обменивались соображениями насчет стирки белья, ковки лошадей и обувки для нового домочадца. Нога у него оказалась — придворной красавице впору.

— У меня прадед ослеп, — сказал Фофаня. — Так сперва на углы натыкался, а потом наловчился их обходить. Но не потому, что всякий угол помнил. Мы, малые, возню затеем, ему наш визг слушать надоест, он, что под рукой, тем и запустит. Так ни разу, старый черт, не промахнулся!

— Как это? — спросил Андрей.

— Чутье какое-то у него появилось. Я думаю, у него Бог глаза отнял, а уши поправил. Слышать он стал — лучше сторожевого пса. И палку кидал по слуху, я чай…

— Палку кидал по слуху… — повторил Андрей.

* * *

Утром, после завтрака, были приобретены для Фофани старые «коты», которые хозяйская жена доносила до дыр. Но он не огорчился, а, выпросив у Тимошки кусок старого сукна, смастерил страшные на вид, но теплые онучи.

Потом Андрей отправил Тимошку с поручениями и кликнул Фофаню.

— Ну-ка, брат Феофан, веди меня на двор. Есть там у нас сарай?

— Как не быть! Где ж это видано — постоялый двор да без сарая?

— Ну, веди меня туда. А по дороге добудь шест в сажень, к концу бубенчик привяжи, — велел Андрей. — И поищи мне ну хоть мелко наколотых полешек.

— Что это ты, батюшка мой, затеял? — забеспокоился Еремей.

— Уши отращивать стану.

Они спустились на двор и вошли в сенной сарай. По дороге Фофаня забежал на конюшню, разжился и длинным кнутовищем, и бубенчиком.

Дальше события разворачивались так: Фофаня ударял бубенчиком, привязанным на конце кнутовища, о дощатую стенку то сверху, то снизу; Андрей кидал полено на звук; Еремей глядел на эту забаву весьма критически, а после додумался нарисовать на стене мелом круги, аршин в поперечнике. Колокольчик ударял в середину круга, туда же летело полено. Сперва оно даже не попадало в аршинный круг, но постепенно Андреи как-то наловчился.

Потом прибежал Тимошка:

— Барин, а барин… Дуняшка в беду попала…

— Что за беда?

— Беклешов ее в карты проиграл… — и Тимошка рассказал историю, которая показалась бы невероятной всякому, кто не знал старого картежника.

Когда тот узнал о смерти единственного сына, то озлился чрезвычайно: сперва дочь опозорила, потом Гриша не оправдал надежд. Впав в бессмысленную ярость, он собрался и умчался из дому — искать утешения у давних приятелей. Там он осознал свою беду, рыдал, тоже просился на тот свет, но мудрые приятели, подпоив, усадили его за карточный стол. И он, в помутнении рассудка, проиграл Машину горничную отставному майору, который уже давно положил глаз на девку.

— И что теперь? — спросил Андрей.

Тимошка рухнул на колени:

— Барин, милый, не серчайте, я ее сюда привел!

— Так. Дадим приют беглой, которую сегодня же начнут искать по всему городу, а завтра выйдет объявление в «Ведомостях»?

— Барин, родненький, выдадим — она руки на себя наложит!

— Не наложит, — вмешался Еремей. — Такое их девичье дело — утехой служить. Поплачет и угомонится.

Андрей задумался. И так и этак выходило плохо. Он мог не пустить Дуняшку к себе. Но как без ее помощи узнать про Машу? А если впустить Дуняшу и принять услугу — то выгнать девку будет уже невозможно — честь не позволит.

— Веди сюда, — велел Андрей, — что-нибудь изобретем. Сегодня или завтра явится Акиньшин, устроим военный совет. Он человек бывалый, подскажет, что тут можно сделать.

В последний раз Андрей видел и Дуняшку, и Машу два года назад — когда из гвардии перевелся в пехотный полк. Тогда у него была первая пора счастья с Катенькой — он других женщин и не замечал. А тем паче горничную, которая и на глаза-то ему попалась раз пять-шесть… Какова сейчас собой — неведомо. Одно было ясно ему, незрячему: девушка смотрит на него с надеждой.

— Ну здравствуй, Дуняша, — сказал он. — Вот как все неладно вышло. Сядь и расскажи мне все, что знаешь про это гадкое дело с письмами.

— Да что я могу знать, барин, миленький?

— Встань, дурочка, и сядь, как велено, — приказал ей Еремей. — Знаешь ты много. Да только от вас, от баб, толку не сразу добьешься. Иная уважает, чтобы ей сперва пару оплеух отвесили. Тогда лишь начнет дело говорить.

Андрей знал, что его верный дядька страсть как не любит глупого бабья, и к его мизогиническим[2] афоризмам давно привык. А вот Дуняшка испугалась не на шутку и поползла к слепому барину. Девкины пальцы вцепились ему в колени.

— Будет тебе, дяденька! — прикрикнул он. — Не бойся, Дуняша, это он так шутить изволит. Ну, говори, что тебе известно про письма.

— Ничего не знаю…

— Говори всю правду, — посоветовал Тимошка, — не то барин тебя прочь погонит! Больно ему нужно твое вранье слушать.

Это подействовало. Оказалось — Маша свела знакомство не с простым человеком, а с французом. И письма писались по-французски. Кавалер уговаривал Машу бежать с ним из дому, и было несколько дней, когда Маша, обидевшись на родителей, впрямь помышляла о побеге. Потом девушка опомнилась.

— Точно ли она была влюблена во француза? — спросил Андрей.

— Да как не полюбить — очень уж хорош собой! — со вздохом ответила Дуняшка.

— Ты его, значит, видела?

— Да, барин…

— А теперь прямо говори — он в спальню к барышне забирался?

— Да боже упаси! Да как же можно? — возмутилась Дуняшка. — Нас с барышней в строгости растили! До венца чтоб — ни-ни!

— Побожись! — приказал Еремей. — Ну?! — он был непреклонен. — Сударик мой любезный, с бабами иначе нельзя!

Спорить с ним Андрей не стал, потому что понимал, откуда у дядьки такая философия. После смерти Андреевых родителей Еремей двадцать лет держал круговую оборону от его теток, домоправительниц, приживалок, всевозможных дур и чесательниц пяток, знахарок и прорицательниц, сам заведовал воспитанием доверенного ему юного барина и перевел дух, лишь когда пятнадцатилетний Андрей пошел служить в гвардию.

Дуняшка поклялась, что между Машей и загадочным французом никакого блуда не вышло, — мать так смотрела за дочкой, что и короткие свидания устраивать было мудрено.

— Давно ли случилась сия интрига? — спросил Андрей.

Дуняшка, как всякая неграмотная девица, мерила время церковными праздниками и событиями домашней жизни. Получалось, что несчастный почтовый роман начался на ту Масленицу, когда тетка Прасковья Романовна из Москвы приезжала, длился все лето и завершился, когда кухарка Настасья родила.

— А Венецкий когда стал за Машей увиваться?

— Так тогда же, летом, и стал!

— То есть Маша предпочла Венецкого, и француз от нее отстал?

— Как не предпочесть — он же граф!

— А вот теперь ты расскажешь, почему Маша решила выкупить свои письма, — велел Андрей. — И не увиливай — я был при том, как ты со своей барышней в Измайловский полк ночью прибежала. Все слышал — и про перстеньки, и про золотую табакерку.

— Матушка Богородица, стыд-то какой… — прошептала Дуняшка.

— И я слышал, — подтвердил Еремей. — Давай, девка, как на духу!

Письмо с угрозой и требованием выкупа Маше передали в церкви, принесла его старуха-богомолка. Прочитав, Маша ужаснулась. Первым делом она подумала о своем приданом — оно невелико, но позволило бы откупиться, хотя тогда пристало бы рассказать про беду матери. Пришлось изворачиваться — и Маша неимоверными усилиями собрала узелок золотых украшений и безделушек.

Дуня отправилась передать его той же богомолке и получить письма. Но девушки плохо знали повадки негодяев. Если бы у Маши хватило соображения отправить с Дуняшкой хотя бы лакея Степана, может, беды бы и не приключилось. Но стыд все ей затмил. Ночью в указанном месте к Дуняшке подбежал человек с замотанной в тряпицу рожей, выхватил узелок — и поминай как звали! А на следующий день роковые письма были доставлены госпоже Венецкой.

— Фофаня, берись за карандаш! — велел Андрей. — Сведем все воедино…

Дуняшкино донесение было готово, когда приехал Акиньшин.

— Далеко ж ты, Соломин, забрался, — сказал он.

— Так надобно, — отвечал Андрей. — Фофаня, перебели донесение для господина Акиньшина. Маша не нашлась?

— Нет. Мой Афанасий у беклешовского дома дозором ходит. Венецкий сгинул бесследно. Сказывали, с матушкой своей так разругался, что она его прокляла и грозилась наследства лишить. А потом, по материнской логике, куда-то упрятала. Что у тебя?

— Прелестница у меня, — невесело усмехнулся Андрей. — Вот, Дуняша — горничная Марьи Беклешовой, и она может узнать в лицо француза, который впутал Машу в эпистолярный роман.

— Сказана ли она что дельное? — спросил несколько озадаченный Акиньшин.

— Сказана. Если, как ты полагаешь, эти два дела впрямь связаны, то от Дуняши будет немалая польза. Одно только…

— Что, Соломин?

— Она — беглая.

Кратко объяснив Дуняшкино положение, Андрей, смущаясь, спросил, может ли Акиньшин вопреки законам помочь девушке. Тот задумался и нашел решение:

— Вернуть ее Беклешовым мы всегда успеем. Так что она — не совсем беглая, а временно находится на нашем содержании.

— До поры, Дунька, — вставил Еремей.

— Я отвезу девицу к своей сестре, — сказал Акиньшин, — а та переправит ее к кому-либо из надежных приятельниц. Дуняша в любой миг может потребоваться, чтобы опознать француза.

Узнав, как неизвестный подлец обошелся с Машиным выкупом, Акиньшин присвистнул:

— Говорил я тебе — им нужна была шумная история, чтобы вытянуть у кого-то другого большие деньги. Но и этими не побрезговали.

— Интересно, кому «им»?.. Слушай, а какие в этот мясоед должны быть свадьбы? — отвечал Андрей. — Кто бы мог составить список богатых невест, решившихся обрачиться?

— Тут нужна старая опытная сваха, которая все приданые наперечет знает, — сказал с улыбкой Акиньшин. — Прощай моя репутация! Велю Афанасию привести сваху и потребую у нее богатейшую в столице невесту. Может, за чарочкой наливки у свахи язык и развяжется.

Стали расспрашивать Дуняшку, куда могла уйти Маша — без денег, без драгоценностей. Горничная решительно утверждала, что искать жениха обиженная и перепуганная Маша не стала бы под страхом смертной казни, и перебрала имена нескольких пожилых родственниц.

Потом Акиньшин уехал с Дуняшкой, а Фофаня запросился в храм Божий.

— Возблагодарить, — сказал он. — Без этого нельзя. Чуть было Богу душу не отдал! А остался жив и даже здоров. Я всегда благодарю. Может, потому и жив еще.

— Я с тобой, — вдруг попросился Тимошка. — И мне помолиться надобно.

— Знаю я, о чем ты собрался молиться, — заметил Еремей. — Девка тебе приглянулась.

— Ее нарядить — она и барыню за пояс заткнет!

— Будет тебе, беги с Фофаней, — перебил его Еремей. — За меня, грешного, свечку поставь. Вот тебе полушка.

Когда они вернулись, Тимошка шепотом доложил Еремею: Фофаня в монастырском храме всех удивил истовой молитвой, исправно бил поклоны с явным стуком лба об пол, подпевал хору, ниже всех склонялся перед батюшкой с кадилом.

— Одно из двух: либо великий грешник, либо великий праведник, — сказал на это Еремей.

Ночью, когда Андрей заснул, дядька приполз в угол, где уже расположился на тюфячке «секретарь».

— Ты, Фофаня, человечишка никчемный, да своей затеей с бубенцом барину моему угодил, — прошептал Еремей, — и за то тебе от меня будет добро. Я тебе чулки и хорошие туфли куплю, и сапоги меховые, а ты нас не покидай, слышишь?

— Да уж не покину, — шепотом отвечал Фофаня. — Податься-то мне некуда…

* * *

Наутро Андрей велел дядьке счесть наличные деньги. Их оказалось не мало — можно снять отличную квартиру на самом Невском года этак на полтора. Но и не много — исходя из Андреева намерения исполнить секундантский долг. А во сколько влетит лечение — дядька с питомцем и помыслить боялись. Нужно было распродавать те дары, что покидали в очаковском лагере на ковер боевые товарищи, и Еремей, взяв несколько хороших ножей, поспешил туда, где заимел знакомцев, — в слободу Измайловского полка.

Андрей хотел было продиктовать Фофане записочку к доктору Граве, но обнаружилось, что новоявленный секретарь ничего не смыслит по-немецки, кроме тех необходимых слов, без которых и пластыря не купишь у аптекаря. Потом Фофаня читал журналы — его чтецкая манера довела бы до колик человека, расположенного посмеяться, а Андрей выстраивал в голове план поиска Маши.

Тимошка с Фофаниного голоса зазубрил адреса Машиной родни и, получив семьдесят копеек на извозчиков и подкуп дворников, отправился исполнять поручение. Если Маша у какой-нибудь старой тетки, то надобно убедиться, что она там в безопасности. Мало ли что взбредет в голову ограбившему ее подлецу?

Акиньшин мог бы убедить сию гипотетическую тетку посреди зимы уехать с Машей в деревню. Особливо если будут предложены деньги. Но Маша могла попасть в беду. Неопытная перепуганная девушка, одна в ночной столице, — легкая добыча, например, для разговорчивой сводни, умеющей показать сочувствие и ласку. А если девушка заперта в доме, где ее будут предлагать сластолюбцам, то найти ее будет очень сложно — разве что с полицией. Андрей стал соображать, кто из знакомцев — любитель навещать столичных сводней. Таковых не оказалось. Знать мог Акиньшин — не дожил же он до таких лет в непорочном состоянии, наверняка имеет скромные холостяцкие радости.

Примчался Еремей. Доложил о свершившемся чуде — полковое начальство посетило дом Беклешова, чтобы узнать подробности дуэли, увидело на заднем дворе темный круг с лужей мерзлой крови посередке, удивилось сей картине, и дядька показал круглый турецкий ковер. Тут же за ковер были предложены хорошие деньги — четыреста рублей, и он этих денег стоил.

— И тебя искали, баринок разлюбезный, — потупив взор, сообщил Еремей. По одному его тону было понятно, о ком речь.

— Поищут и перестанут, — отрубил Андрей. — Акиньшин тебе не попадался?

— Нет, сударик мой, не попадался.

Тимошка прибыл к вечеру. Все адреса оказались безнадежны — никакая девица там не появлялась.

— Завтра отправишься в Воскресенскую обитель, — решил Андрей. — Там надобно будет исхитриться. Если Маша убедила монашек спрятать ее, то так просто они тебе сей секрет не выдадут.

— А как исхитриться?

Андрей не видел Тимошкиного лица, но знал, что кучер смотрит на него с надеждой.

— Кабы я знал…

Потом заглянул хозяин постоялого двора Семен Моисеев. Он пришел наугад — родственник его, огородник, попал в беду и срочно продавал дом со службами. Дом был деревенский, невеликий и грязный, но место хорошее, куда скоро подберется разрастающийся город, и ежели господин офицер мог бы купить, то не пожалел бы. Андрей не собирался покупать дом и хозяину отказал, но мысль в голове застряла. Когда лечение не увенчается успехом, хорошо было бы скрыться в доме. Жить там в одиночестве и умереть в одиночестве…

Во сне ему явилась Катенька.

— Что ж ты сбежал? — спрашивала она. — Неужто ты настолько не уверен в моей любви?

— То-то и беда, что уверен, — отвечал во сне Андрей.

Он был одновременно и слеп и зряч, стоял перед Катенькой в черной повязке, но прекрасно видел невесту — статную, пышноволосую, розовощекую, темноглазую — из той породы, которая не ведает взросления, так что двадцатипятилетняя женщина, успевшая выйти замуж и овдоветь, выглядит восемнадцатилетней.

Андрей знал, что двухлетняя верность по нынешним временам — диво почище бородатой женщины из масленичного балагана или двуглавого младенца из Кунсткамеры. Он мечтал вернуться к Катеньке — пусть не сделав настоящей военной карьеры, пусть без сундука с золотом. Ее одну он видел своей женой — и потому позорно сбежал. Она должна была это понять!

Утром Тимошка был отправлен в разведку в Воскресенскую девичью обитель.

Старухи рассказывали, что появилась она в Санкт-Петербурге потому, что покойная государыня Елизавета Петровна решила последние годы жизни провести в келье, оставив престол племяннику Петру Федоровичу. Ей нравилась местность неподалеку от Смольного двора, где еще при покойном батюшке варили и хранили необходимую для флота смолу. Но оставлять царство на странного подростка государыня передумала. Уже и монахини поселились в красиво убранных кельях, и великолепный пятиглавый собор был почти готов, а она все медлила. После ее смерти и последовавших затем бурных событий новая государыня, Екатерина Алексеевна, решила устроить в обители Воспитательное общество благородных девиц, а инокинь приставить к маленьким воспитанницам — учить их грамоте. Но оказалось, что монахини, зная молитвослов назубок, не в состоянии разобрать по книжке и «Отче наш». Кончилось тем, что они стали смотрительницами в лазарете. Постепенно старушки умирали, новые послушницы не приходили, и обитель едва влачила существование.

Андрей знал, что Маша с госпожой Беклешовой иногда ездила в Воспитательное общество на концерты и спектакли. Матушка Машина, дама богобоязненная, брала с собой обычно и пожертвования для обители. Потому-то Андрей и подумал, что у Маши могут быть знакомые монахини, к которым она догадается поспешить в трудную минуту.

Тимошка пропадал целый день. Наконец явился огорченный. Он взял в обители след и решил нагло вломиться в келью настоятельницы, возложив замаливание сего греха на Фофаню, но в коридоре столкнулся со странной компанией. Ему навстречу пробежал мужчина мощного сложения, в епанче, Тимошка шарахнулся от великана. За мужчиной бежали двое — кавалер и дама, причем кавалер бесстыже обнимал даму за плечи.

— Или я совсем из ума выжил, или то была господина Беклешова сестрица! — в подтверждение слов Тимошка перекрестился. — Она свечу в руке держала, я разглядел.

— А потом?

— А потом — я ее окликнул, она не ответила. Я — за ней. Тот детина их вперед пропустил, ко мне повернулся — так глазищами зыркнул — меня точно в грудь толкнули. Они все — прочь, я за ними. А их-то экипаж ждал! Кавалер с дамой — в экипаж, детина — на запятки, и унеслись! Я следом бежал, сколько мог, да куда мне против лошадок!

— Странные дела творятся в обители, — сказал удивленный Андрей. — Мужчины по коридорам носятся. Но ежели то была Маша — ее что же, силой увлекали?

— Не силой. Своей волей в обнимку с молодцом бежала.

— Мог ли это быть француз?

— Да уж не русский! Отчего ж не мог? На турка похож!

— Коли похож на турка — значит, француз?

— А разве нет?

— Ох, и узел завязался… Сдается, не таким уж подлецом был тот, что прислал госпоже Венецкой Машины письма, — пробормотал Андрей.

История внезапно вывернулась наизнанку. Отчего бы девице, имея сердечного дружка, не выйти замуж за богатого графа? А коли брак рухнул — отчего бы не сбежать с тем же дружком? В таком случае Дуняшка лжет. Или же не лжет — сердечный дружок не желал терять любовницу, угрожал ей, она пыталась откупиться…

— Запутанное дельце, — сказал наконец Андрей.

Он вдруг потерял всякое желание искать тайного врага и спасать Машу из беды. Было безмерно жаль пылкого Гришу — и только. Разумеется, Гриша иначе поступить не мог, он обязан был биться за честь сестры. А была ли та честь?.. Получалась хитрая загадка из области высокой дуэльной теории: считать ли необходимым продолжение такой дуэли, предмет коей оказался сомнителен? Следовало бы призвать на помощь кого-нибудь из знакомых поляков — у них правила поединка чести блюдутся свято…

Заместо поляков был призван Фофаня. Он, копаясь в Андреевом имуществе на предмет книжек, отыскал Евангелие.

— Знак Божий! Чем валять дурака, лучше Священное Писание послушать, — решил Андрей. И слушал, пока Фофаня не охрип.

Странным результатом этого чтения стало решение смириться. Не корчить из себя обуянного гордыней калеку, не морочить себе голову местью за Гришу, которая евангельским истинам совершенно противоречит, а приехать к Катеньке и попросить прощения. Решение далось нелегко, исполнение Андрей отложил до завтрашнего дня.

Утром он отправил Тимошку с записочкой к Акиньшину. В записочке излагалось, как Маша была обнаружена в Воскресенской обители в обнимку с кавалером, и делалось предположение: вряд ли ее похождения связаны с тем вымогательством, которое так беспокоит Акиньшина.

— «И возвращайся скорее. Я поеду с визитом…» — тут Андрей несколько смутился.

Еремей и Тимошка переглянулись; меж ними пролетело неслышное: «Слава те господи, одумался!»

Андрей же думал о том, как будет говорить с Катенькой. Должно быть, следует отложить венчание до той поры, когда Граве соберет несколько ученых консилиумов, а те поймут, каким будет лечение. Но Катенька должна понять, что чувство Андрея осталось прежним, и как раз оно подвигло жениха на побег…

Вернулся Тимошка.

— Господина Акиньшина дома не случилось, — доложил он, — а записочку я оставлять не стал.

— Это еще почему? — удивился Андрей.

— А потому, что кто-то за домом следит. Ходит, в окошки исподтишка заглядывает. Это — один, а второй за углом прятался и с этим переглядывался.

— Черт возьми… — пробормотал Андрей. — Так ты и в дом не заходил?

— Заходил. Там только дядька Яков сидел, печь топил, а он глухой, у него из-под носа печь унесут — он не заметит. Так я решил — лучше потом записочку отдам.

— Не может быть, чтобы ты не спросил про Дуняшку беглую, — буркнул Еремей.

— Дуняшки в доме не было, — горестно сказал Тимошка. — Нет Божьей справедливости — такая девка, и крепостная…

— Ты Бога не гневи, а благодари, — нравоучительно вразумил Фофаня. — За все, что дает, благодари. И тогда много даст. Вот я босой по снегу бежал и благодарил — и Бог такого славного господина послал, — он для подкрепления своих слов низко поклонился Андрею.

— Мы сейчас поедем к Акиньшину, — решил Андрей. — Коли его не найдем в полку, я с товарищами поговорю. Ведь какая наглость — измайловца выслеживать! Коли понадобится — солдат у дома поставим.

Еремей показал Тимошке кулак: ишь, пакостник, сбил барина со свадебной линии.

— Так-то так, любезный баринок, а лучше бы начать с иной визиты. Дамское дело такое, что с утра подхватятся — и по лавкам. А застать бы за кофеем… Хочу, покамест ноги носят, сыночков твоих, Андрей Ильич, вынянчить… — это прозвучало необычайно жалобно.

Андрей знал, что дядька в глубине души считает его своим сыном. Он и сам сильно привязался к Еремею — отца помнил плохо, мужчины подходящего возраста в дому у теток не появлялись. Еремей был и единственной защитой, и образцом для подражания. Раньше Андрей как-то не задумывался о его семейном состоянии. А сейчас, познав одиночество слепого среди зрячих, он вдруг понял: Еремей-то ведь тоже один, детей не завел, потому как слово, данное покойному хозяину, крепко держал — нянчился с барчонком. И вся его жизнь связана с господином Соломиным так, что крепче не бывает.

— Ладно, едем! — смирился Андрей.

* * *

Фофане нечего было делать у Катеньки, и он остался, пообещав разобрать и подклеить разлетевшиеся книжные и журнальные листки, которые перепутались в сундуке.

Катенька жила в трех шагах от Невского, окна ее дома смотрели с одной стороны на Фонтанку, а с другой — на старый сад, где стояли развалины древних оранжерей. Сказывали, их строили еще при государе Петре Великом. Сад подступал близко к дому, и летом там был бы рай земной, кабы не свалка всякой дряни, устроенная столичными жителями поблизости. Возок остановился, заехав со стороны сада, и это было особой деликатностью Тимошки и Еремея: чтобы никто лишний не видел барина с черной повязкой на глазах.

Еремей вышел первым и протянул руку своему питомцу.

— Говорил же я! — сказал он, глядя на распахнутые окна. — Этого Селифашку отправить в деревню, на выселки! В черной избе жить! Пока худших бед не натворил! — он имел в виду истопника Селифана, великого мастера устраивать угар.

Видимо, с утра Катенька с домочадцами из-за неисправной печки угорела, потому что, невзирая на морозец, квартиру проветривали.

Андрей вышел, постоял, собираясь с духом, и велел дядьке вести себя к дверям.

Катенька нанимала хорошую квартиру во втором этаже. Получив наследство после мужа, она не пустилась в щегольство, а откладывала копеечку к копеечке, задумав открыть набойное заведение — делать и продавать недорогие холсты, миткали и ситцы с набивкой. Набойчатые ткани были в моде — ими и стены затягивали, и мебель обивали, не говоря уж о пологах и оконных занавесках. В дело было вложено немало денег, и оно уже начало приносить прибыль. Но от светских приятельниц Катенька это скрывала: занималась делами своей мануфактуры до обеда, а после желала быть дамой, аристократкой и прелестницей.

Умственным взором Андрей уже видел маленький Катенькин кабинет, в котором надлежало быть объяснению. Не в гостиной она приняла бы любимого, а в кабинетике, который сообщался со спальней.

— Ахти мне!.. — прозвенел вдруг нежный голосок.

— Устюшка! — признал выскочившую из дверей комнатную девку Тимошка.

— Да господи… — прошептала та, уставившись на Андрея.

— Беги, куда бежала! Кыш! — приказал Еремей.

Бежала-то Устюшка с ведром золы к помойной горе. Но тут уж стало не до ведра — прямо с ним девка заскочила обратно в дом. По лестнице она, видать, взлетела. Еремей поднял голову, ожидая, что в окне появится Катенька.

Та и появилась — в накинутой на плечи бархатной шубке, в белом шерстяном ажурном платке, повязанном чуть ли не по-монашески. На устах светилась счастливая улыбка. Еремей ей улыбнулся, как бы говоря: «Причитается с тебя, голубушка, привез тебе твоего сумасбродного жениха».

И тут громыхнул выстрел. Катенька ахнула, взмахнула руками и пропала. В доме закричали. Тимошка остолбенел, а Еремей, схватив барина в охапку, вместе с ним рухнул в возок с криком «Гони, дурак, гони!»

— Что это было? Кто стрелял? — спрашивал, барахтаясь, Андрей.

— Дурные люди, — отвечал дядька, как когда-то в детстве, объясняя питомцу несовершенство мира.

Когда возок выкатил на Невский, Еремей дал Тимошке знак остановиться. Невский проспект был местом безопасным — полно прохожих, в том числе и военных, если кто вздумает безобразничать — сразу скрутят.

— Еремей Павлович! Объясни, Христа ради, что творится! — сердито требовал Андрей.

— Сам не знаю… Тимошка, стой тут с возком, а я схожу узнаю, что за стрельба посреди Питера, — Еремей и сейчас понимал, что целились в Катеньку, но не хотел раньше времени огорчать питомца.

Дядька отлично изучил Андреев нрав. Желание Андрея посчитаться за погибшего друга Еремей уважал — но понимал, что не так-то это просто. Тут же был враг незримый, коварный и не имеющий ни малейшего понятия о чести. Еще не понимая, как выстрел по Катеньке мог быть связан с Гришиной дуэлью, Еремей сперва утащил питомца в безопасное место, ибо береженого — Бог бережет. Он не сразу подошел к Катенькиному дому, а сперва обошел его со стороны сада.

Опасности вроде не обнаружилось, и тогда Еремей побежал к дверям. Окна все еще были открыты, доносился невнятный шум. Еремей вошел, споткнулся об оставленное Устюшкой ведро, поднялся по лестнице и, идя на голоса, приоткрыл дверь в гостиную.

Домашние женщины на коленях стояли у лежавшей на полу Катеньки. Ее руки кто-то уже скрестил на груди, как положено покойнице. Одни плакали, другие кляли обленившуюся столичную полицию. Еремей понял, что за полицией уже послано.

Никто не заметил его, и он бесшумно спустился вниз. Выстрел по Катеньке мог быть сделан только из сада. Еремей понимал, что и полицейские будут искать следов убийцы в саду, поэтому шел все краем, краем, понемногу приближаясь к подходящему месту напротив окна. Это место он узнал по веткам, с которых оказался сбит снег. Человек, стрелявший в Катеньку, вероятно, сидел на дереве.

С одной стороны, это странно — этак ведь и неделю просидеть можно, ожидая, пока из-за угара в квартире будут отворены окна да пока хозяйка зачем-то выглянет. С другой стороны — уж не водилось ли среди Катенькиной прислуга подлеца, устроившего угар за малые деньги, навроде Селифашки? Катенька терпела его, потому что он был племянником ее надежной домоправительницы и казначейши Егорьевны. С третьей стороны — человек, затеявший убийство, наверняка заранее придумал способ подманить Катеньку к окну. Скорее всего, у него имелся сообщник.

Еремей внимательно рассмотрел следы у дерева. Те оказались глубиной в пол-аршина, и о величине сапог он судить не мог. Но он смог пойти по этим следам. Сидевший на дереве стрелок пробежал весь сад насквозь. Затем он сбежал на лед Мойки. Лед был исчерчен следами полозьев. Может статься, тут убийцу ждали сани. А сообщник преспокойно ушел к Невскому и затерялся в толпе.

Очень огорченный, Еремей пошел назад. Ему, разумеется, было жаль Катеньку. Но больше жалости была тревога за питомца. Что учудит капитан Соломин, узнав эту новость? В петлю бы не полез…

* * *

Еремей обнаружил глупейшую картину — Андрей сидел в возке, выставив ноги наружу, и негромко звал Тимошку, а кучер, отбежав на два десятка шагов, самозабвенно рыдал. Он приник к стене дома, но прохожие все равно задевали его, а кое-кто и ругал.

— Дуралей, — сказал, подойдя, старый дядька. В его устах это звучало чуть ли не лаской.

— Дядя Еремей? Как же теперь-то?

— Сам не знаю…

— А может, жива?..

— Нет, Тимоша. Беда, однако… Да не реви. Оно и видно, что под Очаковом не бывал…

Сам Еремей на покойников нагляделся. А Тимошка отродясь дальше Курска не выезжал. Он был соломинским крепостным, с детства состоял при двоюродной бабке Андрея, был отдан в обучение старому кучеру, чтобы со временем заменить его и править шестериком. Но бабка померла, и по ее завещанию Тимошка перешел к Андрею. Это выяснилось, когда Еремей вез барина через Курск. Решено было тут же забрать с собой Тимошку — а куда парню еще деваться?

Собравшись с духом, Еремей пошел к питомцу.

— Вот такое дело, Андрей Ильич, — сказал он хмуро, и одно то, что не назвал Андрея баринком разлюбезным, уже означало дурную новость. — Стало быть, стреляли — и попали в госпожу Кузьмину.

— Как это? — спросил Андрей.

— Она подошла к окошку — и выстрелили.

— Жива?

Еремей вздохнул.

— Да говори ж ты! — закричал Андрей. — Жива, мертва — прямо говори!

— Нет ее, батюшка мой… Прямо в сердце…

— В сердце… — сказав это, Андрей словно окаменел.

Дядька смотрел на него и все яснее понимал, что человек может умереть по собственному желанию, одним мощным усилием воли.

— Едем на постоялый двор, сейчас же! — закричал он. — Тимошка, черт немазаный! Где тебя носит?! Сукин сын! Да что ж тебя, за ухо к коням тащить?

Андрей позволил усадить себя в возке поудобнее. Ему было все равно — он ощущал завершение жизни так, как если бы тонул — и вода заполняла легкие. Почти безболезненно — и лишь бы скорее…

Еремей говорил без умолку, ругал раззяву Тимошку, ругал дворников, не умеющих убрать с улиц растоптанный конский навоз, погоду тоже ругал. Ему казалось — пока Андрей волей-неволей слушает его, дурные мысли не имеют доступа в Андрееву голову. Тимошке было легче — он правил лошадьми, занятый делом, и рядом с ним не сидел онемевший барин. Но на подступах к постоялому двору Семена Моисеева их всех ждало приключение.

Народу на улице случилось немного, и все продвигались медленно, чтобы не поскользнуться на ледяных лепешках. И вот Тимошка заметил человечка, который не то чтобы бежал, а очень ловко скользил по льду, словно на коньках, продвигаясь со скоростью конской рыси. За спиной у этого человечка был преогромный узел. Он проскочил чуть ли не под конскими мордами, и тогда только Тимошка его узнал.

— Ах ты негодник! — завопил кучер и развернул коней.

Погоня длилась недолго. Тимошка орал, хлестал кнутом по узлу на спине человечка и собрал наконец целую толпу веселых зевак — такого развлечения скучным зимним днем они и не чаяли. Кучер гнал Фофаню — пока тот не поскользнулся и не шлепнулся. Тогда возок остановился.

— Ну, сукин сын! — закричал, выскочив, Еремей. — Ну, чертово отродье! Андрей Ильич, а ведь мы ворюгу пригрели! — он снял с Фофани тяжелый узел и определил его вес пуда в полтора.

— Это ж он, не иначе, из сундуков повыгреб! — догадался Тимошка, у которого хватило ума не смущать обывателей словом «пистолеты». — Думал, мы поздно вернемся! Ах, ирод!

— Подвиньтесь, баринок мой любезный, — попросил Еремей, желая пристроить узел в возке. — Ну, Бог уберег. А этого проныру я сейчас пинком в гузно выше колокольни запущу!

— Погоди, — это было первое слово, сказанное Андреем за всю дорогу.

— Может, свести его в управу благочиния? — предложил Тимошка.

— Нет.

— А что же?! — Еремей не всегда понимал до конца своего барина, тут же не понимал совершенно.

— Возьмем с собой.

В конце концов Тимошка привез Андрея и украденное добро на постоялый двор в возке, а Еремей привел Фофаню за шиворот, сопровождаемый зеваками и их разнообразными советами. Там Андрей распорядился запереть вора в чулане и опять замолчал.

Еремей был мужик сообразительный. Он знал, о чем думает питомец. Первое — как проститься с невестой, если есть смысл прощаться. Не станешь же ощупывать покойницу? Второе — отчего могли застрелить Катеньку. Ведь кто-то бродил у дома, выжидал; статочно, угар — его рук дело, чтобы отворились окна и можно было с дерева попасть в человека в глубине комнаты. Значит, Катенька сильно кому-то помешала, ведь застрелить человека посреди столицы, в трех шагах от Невского, — это ж какую отчаянную наглость нужно иметь? Далее думали одновременно Еремей и его питомец: ведь Катенька не сидит сиднем дома, выезжает, бывает в гостях, в лавках, ездит на свою мануфактуру на Охту, отчего ж столь сложный и опасный способ?

Но приставать с нежностями Еремей не стал — слишком хорошо он помнил маленького, беленького, болезненного мальчика, которого сам же школил без лишних сантиментов.

— Вот что, дяденька, — вдруг сказал Андрей. — Приведи-ка ты ко мне Акиньшина.

Еремей вздохнул с облегчением — Акиньшина он уважал. Опять же, старший товарищ все то время, что Андрей обретался в мушкетерском полку, провел в столице и мог знать что-то важное. До Измайловского полка Еремей долетел с ветерком — на извозчике.

Не доезжая дома, где квартировал Акиньшин, дядька увидел толпу. Очень ему не понравилась эта толпа, он велел извозчику ждать, соскочил и побежал разбираться.

— Что там, пожар? — спросил он у знакомого солдата.

— Какое там пожар, человека закололи, — отвечал тот.

— Кого?

— Бригадира Акиньшина, царствие ему небесное.

Тут Еремей и речи лишился.

— Прямо в сердце нож вошел-то, — продолжал солдат. — Там теперь господин секунд-майор Ладыженский всех расспрашивает — кто что знал да видел.

Еремей опомнился. Прозвучали в ушах Тимошкины слова: кто-то за домом следит, ходит, в окошки исподтишка заглядывает, а второй за углом прячется и с этим переглядывается…

Мысль о том, что убийцы могут безнаказанно стоять в толпе и слушать разговоры, удержала его от дальнейших расспросов. А знать он хотел многое: где акиньшинский преданный денщик Афанасий, видел ли кто в этом доме Дуняшку, да и куда Акиньшин девку спрятал. Еремей подозревал, что и слежка, и удар кинжалом объяснялись просто: Акиньшин, идя по следу вымогателей, зашел чересчур далеко и стал для них опасен. Но коли так — подлецы могли знать, что он бывал у капитана Соломина в доме подпоручика Беклешова, и запросто увязать меж собой исчезновение Дуняшки, знающей в лицо Машиного соблазнителя, и дружбу Андрея с Акиньшиным. Это было бы совсем некстати.

Поскольку Еремей заведовал всеми соломинскими деньгами, то и знал: денег этих немного, сколько потребует лечение — неведомо, а надо бы где-то спрятаться, во сколько бы ни обошлось убежище. Когда удастся продать турецкое оружие — одному Богу ведомо, а с постоялого двора Семена Моисеева лучше бы убраться поскорее — может статься, Андрея там уже выследили.

* * *

Где взять денег — он додумался сразу. Питомец, правда, не одобрил бы способа, но сейчас было не до его фанаберий.

— К Саморойке! — велел Еремей извозчику, садясь в санки.

Обе тетки Андрея, одна — вдова, другая — старая девица, отличались обыкновенными причудами старых барынь, только в чуть ли не крайнем проявлении, и обе были суеверны. Они сговорились — когда постареют, разом уйдут в Воскресенскую девичью обитель. Но со старостью у них были особые отношения — тетки еще могли на Масленицу, надев черные плащи-капуцины, помчаться в маскарад, чтобы, изрядно поморочив голову молодому кавалеру, вдруг снять перед ним маску. Поэтому уход в обитель все откладывался. Но, чтобы подготовить себя к этому важному шагу, они поселились неподалеку от нее, на речке Саморойке, и всей столице хвалились, какова там тишина и сколь приятны прогулки. Другое дело, что поблизости была слобода Конногвардейского полка, и тетки, когда святость отступала от них, охотно ходили любоваться статными всадниками. Но шесть лет назад стряслась беда — господин неугомонный фаворит, князь Потемкин Таврический, вздумал строить в слободе свой дворец, и настал Саморойке конец — ее стали обращать в два пруда, соединенных меж собой протоками.

Когда-то, попав в дом у Саморойки вместе с маленьким Андрюшенькой, Еремей выдержал истинное сражение с тетками, купившими для юного родственника соболье одеяльце и непременно желавшими кутать ребенка в любое время года. Но он знал, что тетки по-своему любят Андрея и имеют довольно денег, чтобы ему помочь. Достаточно было рассказать им правду…

Еремей застал теток в гостиной — они ждали в гости приятельниц. Главным угощением была новая находка — безрукая баба, шившая пальцами ног. Рядом с этаким сокровищем слепота родственника показалась теткам явлением незначительным. Но дядька объяснил, что на докторов нужны деньги, и тетки расщедрились — дали пятьсот рублей.

По дороге к постоялому двору Еремей сочинял речь. Нужно было растолковать питомцу, почему он пропадая так долго, и Еремей, вспоминая случайно услышанные подробности убийства Акиньшина, выстраивал их в связный рассказ, чтобы возникло впечатление, будто он проболтался в Измайловском полку очень долго.

Андрей, узнав печальную новость, произнес одно-единственное слово:

— Так…

— Надо бы отсюда убираться, — сказал Еремей. — Если за господином Акиньшиным следили, то знали, что он у тебя бывал, Андрей Ильич, и про девку Дуняшку тоже, поди, все знали. Я так думаю, ехать коли не в Москву, так хоть во Псков. Эти сукины сыны ни черта не боятся — прямо в полку ведь господина Акиньшина закололи.

Андрей молчал довольно долго. Дядька ждал разумного ответа, а ответ был «нет!». Еремей понимал — отступление для питомца попросту унизительно. Доводы рассудка сами по себе, а упрямый норов и почти безумное понятие о чести — сами по себе. Значит, нужно дать Андрею время успокоиться.

На то, чтобы Андрей от простейших ответов «да», «нет», «не хочу» перешел к сложным, вроде «убери тарелку», ушло двое суток. Все это время он почти не спал — только сидел неподвижно, лицом к стене. В конце концов дядька зарядил пистолеты и сел рядом с Андреем, выложив вороненые стволы на колени. Если бы кто сунулся в комнату без условного стука — тут же и получил бы пулю в брюхо.

Тимошке Еремей приказал стеречь Фофаню, который неведомо зачем понадобился барину, и бегать в трактир за горячей пищей. В чулане, куда, уговорившись с Семеном Моисеевым, заперли вора, было крошечное окошечко, и Еремей, умом понимая, что человеку в него не пропихнуться, все же беспокоился, как бы не подвести питомца. Поэтому бедный Тимошка и ночью проверял узника.

Андрей думал. Мысль гуляла по безмятежному прошлому, из памяти добывались ласковые Катенькины слова, ее влюбленные взоры, строился светлый дворец, обитель счастья, и рушился в беспросветный мрак. Там, во мраке, десятый, двадцатый и сороковой раз подряд оглушенная болью душа собиралась с силами и начинала выползать, цепляясь за остатки воспоминаний, подтверждающих ее стойкость в беде.

Положение было такое, что отступление — не позор: вымогателям многие высокопоставленные господа безропотно деньги платят. И увечье Андреево тоже — хороший повод уехать подальше от столицы. Но в голове у армейского капитана Соломина наконец стало складываться некое сооружение — как будто малое дитя мастерило из деревянных чурочек башню. И надо ж тому случиться, что краеугольный камень, положенный в основание, Андрей подобрал на своем жизненном пути по необъяснимому наитию…

— Где Фофаня? — спросил он.

— Как ты велел, в чулан заперли, — доложил Еремей, с тревогой глядя на питомца: точно ли выходит из смертной тоски?

— Приведи-ка.

Фофаню вынули из чулана, где он уже сумел подобраться к узкому окошку и искал способа протиснуться, и поставили перед Андреем. При этом Еремей исподтишка дал ему хороший подзатыльник.

— И кто ж ты таков, брат Фофаня? — спросил Андрей. — Признавайся уж. Ведь не канцелярист.

— Да что говорить — шур я…

— Кто?

— Шур. Ворую понемногу.

— Понятно.

— Понемногу! — закричал возмущенный Еремей. — Да эта куча добра поболее тебя тянет!

— Погоди, Еремей Павлович, — попросил Андрей. — Я хочу сделать ему вопросы. Ты точно Фофаня или какой-нибудь Дормидонт?

— Феофаном крестили.

— И давно в этом ремесле?

— Сызмала.

— Это как же?

— Малорослым уродился. Меня старшие в амбарное окно по веревке спустят, я им оттуда хабар подаю. Они-то не протиснутся, а я всюду пролезал.

— Это хорошо.

Еремей и Тимошка переглянулись — уж больно странно рассуждал барин.

— Стало быть, ты не один промышлял? — продолжал расспросы Андрей. — Были у тебя старшие, уму-разуму учили?

— Как не быть…

Фофаня был порядком напуган. Что ему досталось Тимошкиного кнута — он считал делом обычным и даже правильным. Что заперли в чулан — тоже; хорошо, что сразу не поволокли в управу. Но вот спокойные вопросы слепого барина и его бледное неподвижное лицо — внушали страх. Так и казалось, что после очередного ответа капитан Соломин скажет: «Более тут говорить не о чем, будем с ним кончать…»

— А куда бы ты украденное поволок?

— Есть надежные люди. Сумеют пристроить.

— И если бы алмазы украл — тоже бы тебе на них покупателя сыскали?

— Сыскали бы. На всякий товар есть купец.

Фофаня никак не мог понять смысла вопросов; видел, что не простое любопытство скучающего барина, но к чему клонит Андрей — не мог уразуметь и стал волноваться.

— Скотина ты неблагодарная, — сказал ему Еремей. — Тебя из беды спасли, а ты как отплатил?

— Ох, от большой беды, — сразу согласился Фофаня. — Кабы меня поймали, спину бы перебили, как бог свят! Там один за мной бежал — так целой оглоблей махал! А я-то слабосильный…

— Так что это такое было? — спросил Андрей.

История, которую поведал Фофаня, сильно отличалась от той, что Андрей услышал ночью в возке. Фофаня несся по улице босиком потому, что снял валяные сапоги и онучи, идя на дело. Ему казалось, что он знает все внутренности лавки, но туда притащили что-то новенькое, и оно повалилось на пол с превеликим грохотом. Если бы не Андреев возок — Фофаню бы схватили сторожа, сперва побили, потом сдали в управу благочиния, а там опять побили. Никакой жены у него никогда не было — была маруха, которую он делил с таким же незадачливым злоумышленником. Да и та уже говаривала, что убирался бы сожитель, не умеющий денег в дом принести, на все четыре стороны.

— Экий ты бесталанный, — сказал Андрей. — Вот что, дяденька, сделаем мы сейчас доброе дело — отпустим Фофаню на все четыре стороны.

— А что ж? Это дело милосердное, — согласился Еремей. — Прощать — надобно. Так ведь сегодня же кого-то другого обворует. По твоей, баринок разлюбезный, милости.

— Делай, что сказано, и ломоть хлеба на дорогу дай. Тимоша, проводи его до ворот.

— Век за вас, барин, молиться буду! — воскликнул Фофаня, грохнулся на колени и лбом об пол стукнулся, как перед образами. — Тут же и пойду! Возблагодарю!

Тимошка, очень недовольный, поднял и увел Фофаню.

— Еремей Павлович, одевайся живо и ступай за ним, — приказал тогда Андрей.

— И что?

— Коли пойдет в монастырский храм — и ты туда за ним. Когда из церкви вон пойдет — тут ты его хватай и обратно сюда тащи.

— А коли мимо церкви побежит и никакая служба ему не надобна?

— Ну тогда — пусть бежит. Невелика потеря…

Уходя, Еремей указал Тимошке взглядом на барина, что означало: не оставляй одного ни под каким видом, как бы чего не натворил. Тимошка делал все, что мог: стоял рядом, докладывал о столичных ценах на сено, солому и овес, о конском здоровье, о состоянии возка. Это не отвлекло Андрея от печальных мыслей, а под конец стало сильно раздражать, и он выслал кучера из комнаты с приказанием без спроса не входить.

Две смерти в один день — это даже для боевого офицера, потерявшего под Очаковом с дюжину сослуживцев, было многовато. Невеста и друг… Однако именно в таком подавленном состоянии он вдруг понял: все, что можно потерять, потеряно, и можно кидаться в атаку безбоязненно. Что там осталось — жизнь? Велика ли ей цена, если не исполнен долг секунданта, если не наказаны убийцы Катеньки. Да еще Акиньшин — его погубили те, по чьей милости погиб горячий Гриша, пропала бедная Машенька… Зрение не отвлечет рассудка, зрения нет. Мысль может летать в просторах и трудиться, как землекоп. И она, мысль, довольно скоро нашла способ сразиться с врагом, именуемый «ловушка».

Ловушки могли быть две. Первая — та богатая девица или дама, которую враг желал запугать судьбой Маши Беклешовой, чтобы стала посговорчивее. Эту особу следовало угадать и тщательно изучить, что вокруг нее происходит. Вторая — вторая… Ее очертания уже рисовались в Андреевой голове… Для удобства он дал ей имя. Представил он себе эту особу в виде паука, сидящего в центре огромной паутины; паука в бархатной маске, как будто тот собрался в маскарад. Пока маска не сорвана — пусть будет мусью Аноним!

Постучав, вошел Еремей. За шиворот он вел Фофаню.

— Да что ж такое? — жалобно взывал Фофаня. — Из храма Божия, яко татя полунощного, вытащили! На что я вам, люди добрые? Коли хотите полицейским трущам сдать — так хоть не мучайте! Отпустили, снова изловили!..

— Помолчи, — велел ему Еремей. — Так вот — он точно первым делом побежал в храм. Тот, монастырский. И там всех в изумление привел — таких кающихся грешников в храме, поди, и не видали.

— Так что ж, была тебе от Фофани душеспасительная польза? — осведомился Андрей. — Вот что — кликни-ка мне Тимошку. Пошлю его с поручением.

Поручение последовало такое — узнать в монастырском храме все, что можно, о святом Феофане, том, память которого весной, потому что Фофаня как-то проболтался, будто родился в Страстную седмицу. А когда станет ясно, о ком речь, хоть все столичные храмы обежать — а найти в церковной лавке его образ и, выменяв, принести.

— А с этим что делать? — спросил Еремей.

— Да в тот же чулан. И сам сторожи — не то додумается, как уйти в окошко. А он мне надобен.

Фофаня опустил глаза. Побег стал насущной необходимостью.

Сперва Фофаня ныл, то просился до ветра, то требовал хоть кус хлеба, то кружку воды, и разозлил Еремея. Еремей изругал его и более не обращал внимания на слезы и причитанья. Фофаня добился своего и основательно занялся окошком. Опыт лазания даже в очень узкие окошки у него имелся — он умел так сместить плечевые кости, что они проходили через дыру шириной куда менее полуаршина.

Однако Фофане опять не повезло — чуланная дверь отворилась, и Еремей уже привычным движением цапнул беглеца за шиворот.

— Ну что ты за нечистая сила?! Чтоб тя разнесло! Вот застрял бы и все себе в штанах поморозил! Пошли к барину!

Барин сидел, держа обеими руками небольшой образ — без рамы, без оклада. Рядом стоял гордый Тимошка. Ему удалось угодить Андрею.

— Вот ведь упрямый черт, — сказал, втаскивая Фофаню, Еремей. — Опять сбежать хотел.

— Ступай-ка сюда, Фофаня, — строго сказал Андрей. — Ты это меня переупрямить вздумал? Не на того напал. Погляди-ка — что это у меня?

Образ старого письма порядком потемнел, и Фофаня долго в него вглядывался. Еремей стоял рядом с подсвечником и приговаривал:

— Да он это, он, покровитель твой небесный, ишь, от стыда за тебя, поганца, весь помрачился!

— Признал? — спросил Андрей. — А теперь перед образом дай мне слово, что не уйдешь от меня самовольно и воровать будешь лишь с моего согласия…

— О Господи! — воскликнул Еремей и чуть не перекрестился подсвечником.

— …и коли обманешь, не я тебя покараю, а силы небесные!

На Фофаню жалко было глядеть:

— Барин добрый, на что я вам сдался?

— Присягай, присягай! — вдруг закричал Тимошка. — Крестись и землю ешь!

— Нет тут никакой земли!

— Сколько грязи с пола наскребешь — съешь! Не то к частному приставу сведем!

Никто не знал, как принимать присягу у вора, клясться на святом образе — тоже никому не доводилось. Наконец Андрей изобрел церемониал и сочинил клятву, начинавшуюся так: «Я, раб Божий Феофан Морковкин, вор и похититель…» В церемониал входило многократное целование образа и призывание Фофаней на свою голову страшных всевозможных кар, подсказанных Еремеем. Они вели свое происхождение от очаковской осады.

— Чтоб мне ноги ядром оторвано, — повторял вслед за Еремеем Фофаня, — чтоб мне ятаганом брюхо располосовало, чтоб мне мои бубенцы тупым ножом отпилили да на шею повесили…

Наконец наступило молчание. Присягу сочли состоявшейся, потому что ничего более придумать не могли. Фофаня недовольно сопел.

Еремей выжидал нужной минуты, чтобы сказать барину про деньги.

— Я, Андрей Ильич, в полку встретил господина Каменского, из преображенцев, и про персидские ножи ему сказал. Он просил завтра привезти на показ. Сказал — хочет самые лучшие и дорогие. Так я повезу?

— Вот что, дяденька. Ты ножи предлагай, а пистолеты не трожь, — сказал ему Андрей. — Самим пригодятся.

Злоупотребив тем, что Андрей слеп, верный дядька только повозился в сундуках с оружием, погреметь — погремел, а брать ничего не стал.

Когда Еремей ушел, Андрей несколько времени сидел молча, облокотясь на стол. Он выстраивал в голове сложное сооружение будущей интриги. Это было посложнее, чем диспозиция маневров роты или даже полка. Хотя бы потому, что на войне обычно представляешь себе, в которой стороне враг. Мусью же Аноним мог оказаться повсюду.

* * *

Капитан Соломин отнюдь не был интриганом и желал жить просто — служить Отечеству, жениться на любимой женщине, проводить досуг с добрыми друзьями, растить детей. Но секундант обязан поединок довести до конца. И теперь оружием Андрея мог быть только разум. Этот разум метался, как загнанный в ловушку с сотней фальшивых выходов зверь, пробовал то одно, то другое, и верный путь наконец обозначился. Точнее говоря, мысль о нем явилась, когда Андрей расспрашивал пойманного Фофаню. А теперь окрепла и была почти готова к употреблению.

— Война объявлена, — сказал Андрей. — Следующий удар ножом, статочно, достанется мне… А вот черта вам!.. Тимошка! Тимошка! Живо за хозяином! Может, еще не поздно.

Хозяин постоялого двора явился на зов и доложил: родственник-огородник дома еще не продал, хотя и сбавил цену. Торговаться Андрей не любил — неприлично гвардейцу, пусть и бывшему, собачиться из-за рублей и полушек, как базарная баба, поэтому попросил хозяина подождать возвращения Еремея.

Потом он опять остался один. Тимошка обихаживал лошадей, Фофаня ушел на поварню греться. Андрей сидел и думал, как странно устроен человек: утром услышал выстрел и узнал, что невесты больше нет, а вечером, двое суток спустя, уже измышляет козни, словно бездушное существо. Очевидно, по особой милости Божьей он обратился в нечто вроде ледяной статуи, способной передвигаться и почти не ощущающей боли…

Дверь скрипнула, кто-то вошел.

— Добро пожаловать, сударь, — сказал Андрей. — Что вам угодно?

— Простите, Христа ради, — ответил молодой женский голос. — Мне нужен господин Решетников. Он назначил мне тут встречу. Очевидно, я ошибся дверью…

Если бы зрение вернулось к Андрею, он бы сразу понял несуразицу: незнакомка была в мужском костюме. А так — он даже усомнился в собственных ушах.

— Нет тут никакого господина Решетникова, — ответил Андрей. — И я этого имени на постоялом дворе не слышал, хотя живу тут не первый день.

— Может статься, я опередил его. Простите, сударь, что потревожил вас, — дверь затворилась, но через минуту открылась снова. — Простите, сударь, — сказала незнакомка. — Я вижу, вы человек благородный. Со мной дама… Нельзя ли ей побыть немного в вашей комнате? Она тихонько посидит в углу… Нельзя, чтобы она бродила по постоялому двору, где ее всякий может видеть и бог весть что подумать, а господин Решетников будет с минуты на минуту.

Сейчас Андрей по особенному, совершенно музыкальному волнению в голосе понял: с ним говорит совсем молодая женщина.

— Разумеется, — согласился он. — Но если дама скрывается, а преследователь войдет сюда, я не смогу защитить ее. Возможно, вы во мраке не разглядели — я слеп… — он коснулся рукой своей черной повязки.

— Нет, я заметил, — немного смущенно сказала незнакомка. — Простите… Если разговор об этом вам неприятен, я умолкаю… Позвольте рекомендоваться — Александр Дементьев, служу в Коллегии иностранных дел.

Это вранье прозвучало удивительно бойко. И Андрей наконец сообразил: незнакомка переодета в мужской костюм. До Масленицы с маскарадами было еще далеко, но многие дамы имели в своем гардеробе штаны с кафтанами и носили их, когда пышные юбки казались обременительны. Визит к любовнику в модном платье требовал целого эскорта из горничных — дама самостоятельно не могла ни раздеться, ни одеться.

— Козловского мушкетерского полка капитан Андрей Соломин. Приводите свою даму, сударь, — сказал Андрей.

Мнимый Дементьев выскочил и вскоре вернулся. Андрей услышал шуршание юбок, а если бы увидел даму — то при всем желании не узнал бы ее, она была в черной бархатной маске, а губы и подбородок — закрыты шарфом.

— Здесь вы в безопасности, сударыня. Садитесь, — предложил Андрей, вставая. — Не знаю, есть ли тут еще стул или скамья.

— Лавка есть. Садись, сударыня. Господин Соломин, я пойду поищу господина Решетникова, — сказал «Дементьев».

— Найдите у конюшен моего кучера Тимошку. Он тут со всеми, поди, перезнакомился. Велите ему, чтобы, когда появится господин Решетников, пришел за вами ко мне.

— И верно!

«Дементьев» ушел. Судя по тому, что следом не прошуршали юбки, приведенная дама осталась.

— Я могу быть вам полезен? — любезно спросил Андрей.

— Нет… — прошептала она.

Оба молчали, пока не явился мнимый Александр Дементьев.

— Я уговорился с вашим кучером, — сказал он. — Отчего вы стоите? Сядьте!

Андрей не хотел признаваться, что, сделав лишний шаг, он потерял стул. Но незнакомка в мужском платье догадалась. Она быстро подошла, подвинула стул удобным образом и поддержала Андрея под локоть — для уверенности.

— В Петербурге есть прекрасный доктор Граве. Если только сами глаза целы — он непременно поможет вам, вот увидите!

— Глаза целы. Я ударился головой, свалившись со стены замка Гасан-паши.

— Не надобно вспоминать о прошлом, уж поверьте мне! Никого и никогда не спасали воспоминания! — пылко заговорила незнакомка. — Прошлого нет, оно кончилось! И настоящего, может, тоже нет! Шаг один — и настоящее стало прошлым и уже не имеет никакого значения!

— Что же тогда есть?

— Будущее! Только оно!

— Должно быть, в вашем прошлом не было ничего такого, что…

— У меня и прошлого-то не было! Не могу же я считать прошлым мелкие обиды, случайные радости и дружество совершенно не обязательное.

— Но если бы сильное чувство…

— Нет, сильного чувства точно не было!

— …Вы бы говорили иначе, — и Андрей, сделав паузу, добавил: — сударь.

— Но если чувство завершилось, то оно остается в прошлом.

— Не будем об этом. Я чай, вам не более осьмнадцати лет.

— Более. Но мне дали отменное образование и помогли развить ум и душу чтением философских книг, — гордо сказала незнакомка. — Послушайте, если кто-то из ваших людей знает грамоте и хорошо читает вслух, я могу прислать замечательные книги.

Спутница незнакомки, устав, видимо, от своей маски и решив, что слепой собеседник не опасен, сдвинула ее на лоб.

— Буду признателен, — ответил Андрей. — Хотя от философии я далек. Я всего лишь пехотный офицер.

— Всякий человек склонен к философии, — назидательно заметила незнакомка. — Ведь мысль, что зародилась в уме, невозможно удержать от развития. Это такая же природная склонность, как любовь к музыке, — всякий любит петь, и вы, сударь, тоже. Но склонность может развиться в талант. Почем вы знаете — может, в вас живет талант к постижению философии?

— Сомневаюсь. У меня больших добродетелей и талантов нет, — сказал Андрей. — Все мои умения — светские, для гостиных пригодные. Да еще стрелять, фехтовать, обучать военному строю солдат… Как видите, я человек обыкновенный. Но у меня есть одно свойство, похвальное ли — не знаю. Я упрям. Коли что решил — сделаю. Коли к кому привязался — может, и сам пойму, что человек того не стоит, а из упрямства буду за него держаться, пока самому не надоест.

— Я так и думал, — ответила незнакомка.

— Почему?

— Ваше лицо… От него исходит холодный свет…

— Как это?

— У вас очень светлые волосы. И такой тон кожи — белый металл. В вашем лице есть нечто от ангела, который исполняет волю Божью, и человеческими доводами его с пути не свернуть. Такая же безмятежность в чертах…

— Благодарю. Не ожидал. — Андрей провел ладонью по лицу — ничего металлического не обнаружил. Ему стало забавно и грустно… — А что еще во мне ангельского? — спросил он.

Незнакомка задумалась.

— Мне кажется, вы даже ради спасения своей жизни не сможете взять в руку шпагу, если эфес выпачкан в грязи… Я вижу в вас какую-то чрезмерную чистоту. Оставьте ее ангелам, право! Иногда приходится и грязь терпеть — если нет другого способа помочь своим любимым.

Неизвестно, куда бы завел Андрея сей метафизический диалог, но в комнате появился Тимошка.

— На конюшню человек пришел, сказался — от господина Решетникова! — доложил он. — И господина Вяльцева просил сыскать в номерах, они оба в ночь уезжают… — тут он замолчал и уставился на спутницу незнакомки.

Та, встав, торопливо натянула на лицо свою бархатную маску и вновь закутала газовым шарфом подбородок.

— Слава богу! — воскликнула незнакомка. — Бежим скорее! Соломин, я буду помнить про вас, я вас сыщу! И книги пришлю!

Обняв за плечи спутницу, незнакомка быстро подвела ее к двери и, оттолкнув внезапно онемевшего Тимошку, вместе с ней выскочила в коридор.

— Тимоша, опиши мне ее, — вдруг попросил Андрей, имея в виду «Дементьева».

— Барин! — вдруг завопил Тимошка. — Она! Ей-богу, она!

— Кто она-то, чудак?

— Госпожа Беклешова! А я гляжу — она или не она? Волосы-то закрыты, лоб закрыт… и в угол забилась… А как к двери пошла, так я и понял — точно, она!

— Маша?! Так что ж ты стоишь, беги, останови ее! Верни сюда!

Тимошка выскочил и понесся по всему постоялому двору. Вернулся он нескоро.

— Ну? — спросил Андрей. — Где она?

— Барин добрый…

— Упустил?

— Упустишь, когда кулаком в глаз… — жалобно сказал Тимошка. — Я к ней, а он меня… Потом убежали…

— А кулаком-то — кто?

— Да верзила… Тот детина, что с ними в обители был…

Еремей, явившись, подтвердил: левый Тимошкин глаз обратился в черное пятно.

— Пятьсот рублев выручил, — сообщил дядька. — Как раз на тот домишко хватит — за него со службами просят сто двадцать. Тут и впрямь опасно оставаться. Не нравится мне, что госпожу Беклешову сюда привели и за нее нашему дурню в глаз брязнули.

— И мне тоже не нравится, — согласился Андрей. — Ну, веди сюда Моисеева. Хорошо бы так исхитриться, чтобы сейчас вместе с ним уехать туда, к огороднику.

* * *

Дом огородника стоял на отшибе — крепкое строение, которое при желании можно было сделать сносным жилищем. Огород, кормилец семейства, лежал под снегом. Рассказывая про свое житье-бытье, огородник сказал, что нанимает в деревне баб и девок, так что, ежели потребуются женские руки, то стоит только сказать: Демьян Прибытков-де послал, как тут же работницы отзовутся.

Все дела, связанные с подписанием бумаг, решили совершить потом, главное — каждая из сторон быстро и без лишних приключений получила желаемое. Пока ограничились распиской огородника в получении ста двадцати рублей.

Первую ночь ночевали с семьей огородника. Следующий день был суматошный — огородник с семьей собирался в дорогу. Андрея, чтобы не обременять его шумом и перебранками, одели потеплее и вывели во двор. Там сынишка огородника познакомил его с дворовым кобелем, который по договору оставался служить новым хозяевам. Кобеля звали Полканом, был он черен и кудлат. Еремей предложил перекрестить его в Шайтана, питомец охотно согласился. Остались в доме также кошка-мышеловка и, естественно, мыши.

К вечеру все уладилось — наняли деревенскую бабу, чтобы приходила стряпать и убираться, с ней же уговорились насчет яиц, молока и творога. Другая баба обещалась приносить свежеиспеченный хлеб. Огородник оставил небольшой запас круп и сала, дров в поленнице должно было хватить до весны.

Оставшись единовластным хозяином домишка, Андрей наутро велел дядьке сделать полную ревизию содержимому сундуков. Соломина интересовали пистолеты. Их оказалось семнадцать штук.

— Хоть на шведскую войну роту вооружай, — пошутил Еремей.

Война со шведами началась еще летом, и, к счастью, сперва главные баталии происходили на воде. Русский флот одержал победу при Гогланде, потом запер шведский флот в Свеаборге. Но сражения на суше еще только предстояли.

С самого начала войны желание послужить Отечеству было так велико, что люди самого разного звания записывались в армию волонтерами. Однако ожидаемое наступление шведской пятидесятитысячной армии на Санкт-Петербург не состоялось. Двадцатитысячная армия под командованием генерал-аншефа Мусина-Пушкина ждала неприятеля у Выборга, но шведы, перейдя границу, всего лишь осадили крепостцу Нейшлот, да и ту взять не смогли, только разграбили окрестные деревни. Осада Нейшлота прославилась острым словом коменданта, однорукого майора Кузьмина, под чьим началом было всего-то двести тридцать человек. На предложение открыть ворота он отвечал: «Не могу, у меня всего одна рука, да и в той держу шпагу».

Потом шведы дошли до другой крепости, Фридрихсгама. Там положение стало еще забавнее — крепость была древняя, один земляной вал, да и тот кое-где обвалился, а на том валу — пушки, захваченные в прошлую войну. Постояв под прицелом этих пушек два дня, шведы отступили — начался бунт входящих в шведскую армию финских полков. Финны решительно не понимали, на что королю Густаву III сдалась эта война, в которую он ввязался без согласия риксдага.

Такое выдалось в 1788 году военное лето. Осенью положение переменилось — в войну со Швецией вступила Дания, у которой был с Россией заключен оборонительный союз. По условиям договора, Дания должна была в случае нападения Швеции на Россию предоставить суда и сухопутные силы. Но лучше бы датский король Кристиан отговорился чем угодно, потому что его запоздалое вмешательство ни к чему хорошему не привело. Датчане заняли несколько шведских городов, обложили их контрибуцией, осадили Гетеборг.

Это не понравилось двум странам, чей политический вес был куда как больше, чем у Швеции. Англия и Пруссия потребовали немедленного прекращения военных действий, угрожая в противном случае нападением на Данию. Тогда датское правительство поспешило заключить перемирие со Швецией. К тому времени шведский народ возмутился не на шутку и тоже кинулся записываться в ополчение. Как раз когда Андрей приобретал себе странную недвижимость под Санкт-Петербургом, должен был собраться в Стокгольме риксдаг, на котором шведский Густав хотел добиться принятия законов, дающих ему чуть ли не самодержавную власть. Значит, весной ожидалась большая война и на суше.

Когда дядька заговорил о шведской войне, Андрей ответил:

— У нас тут своя война будет. Нужно раздобыть пороха фунтов хоть десяток.

— Где ж я тебе в деревне столько возьму? — удивился тот.

— Где знаешь. И добудь из сундука все свое хозяйство — пулелейки, свинец, щипцы. Пуль понадобится не менее двух сотен… — Андрей задумался и завершил: — Для начала.

— Ты с кем, баринок мой разлюбезный, собрался воевать?

— С Фофаней. Расскажи-ка мне, Еремей Павлович, какая тут местность, куда простираются огороды, далеко ли лес и проезжая дорога. Ты даже можешь все добро из несессера по столу разложить, пусть ножницы будут дорогой, мыло — нашим домом, банка с пудрой — деревней…

— Сейчас!

Скоро дядька изобразил на столе пейзаж, а Андрей его ощупал.

— Значит, тут, — Андрей показал пальцем, — плотники, что придут чинить конюшню, пусть заодно смастерят сарай.

— На что сарай в таком месте?

— Увидишь. Узнай, где можно добыть доски. Сойдут и трухлявые.

— А чем крыть?

— Обойдется без крыши. Четыре стены и дверной проем, этого довольно.

Еремей посмотрел на питомца с великим подозрением. Питомец правильно понял его молчание.

— Ты еще не усек, Еремей Павлович, что мы объявили подлецам войну? — спросил он. — Я должен уметь защитить себя в любом положении — даже если вас с Тимошкой рядом не случится.

Спорить было бесполезно. Оставалось только выполнять приказания.

* * *

Пулелеек было две пары. Работа продвигалась неспешно. Еремей, распустив в тигле полфунта свинца, старательно заливал его в пулелейку через малое отверстие, потом ждал, чтобы шарик остыл, и откусывал торчащее горлышко. Горка пуль на тарелке росла. Андрей меж тем учился на ощупь заряжать пистолет и вслепую сворачивать тугой пыж. Одновременно он беседовал с Фофаней.

Фофаня, связанный присягой, был уныл и сперва отвечал односложно. При этом он косился на образ преподобного Феофана Исповедника, который Андрей распорядился укрепить на видном месте. Вопросы были о его ремесле. И он, естественно, пытался выглядеть чистым агнцем, которого понуждали красть зверские обстоятельства.

Андрей не испытывал к вору горячей любви. Но он хорошо помнил незнакомку и то, что она говорила о грязном эфесе.

— Послушай-ка, брат Фофаня, — сказал он. — Вот теперь речь не о тебе пойдет, так что кончай скулить и хныкать. Ты ведь знаешь, поди, всю вашу воровскую братию. Скажи — нет ли среди твоих товарищей таких промыслителей, что письма у дам с кавалерами воруют?

— На что? — удивился Фофаня.

— Скажем, девица до свадьбы кавалеру писала неосторожно. А замуж за другого собралась. Так ей говорят: выкупи письма за тысячу или за полторы, чтобы брак не разладился. Понял?

— Понял… Выгодное дельце… Или мужняя жена…

— Или жена. Ты мне тут, в деревне, сейчас не нужен. Я дам тебе денег и отпущу в столицу. А ты поспрашивай у своих. Может, чего разведаешь.

— Нет, ваша милость, никто мне так просто ничего не скажет. А вот коли у меня были бы письма на продажу…

— Понял! Постой-ка…

Мысль, которая осенила Андрея, была отнюдь не ангельской, ибо ангелы не мстят. Но чем более он думал — тем яснее становилось, что другой возможности нет: впутывать ни в чем не повинного человека в интригу с крадеными письмами он не желал, а человека виноватого на примете давно уж имел. Опять же, давать Фофане письма персоны выдуманной бессмысленно — на такой товар уж точно не будет купца…

Еремей глядел на питомца с тревогой — он понимал, что в голове у того уже имеется хитромудрое сооружение, а сейчас к сооружению пристраивается еще что-то опасное.

— Ты скажи, будто письма графини Венецкой продать желаешь, ищешь, кто бы взял за хорошие деньги.

— А в письмах что?

— Ну, что может быть в дамских письмах? — Андрей задумался. — Черт их знает, что они любовникам пишут… Придумать надобно.

— Эка удивили! — Фофаня бесстыже расхохотался. — Про графининых любовников всем известно. Старый граф на эти шашни уж рукой махнул — не рожает от них, ну и на том благодарствуем… По-модному живут, щегольски. То-то Бог накажет! — прозвучало это весьма грозно.

У Фофани были свои сложные отношения с Господом — возможно, он даже имел в голове некую таблицу, по коей кража менее рубля оценивалась в десять земных поклонов, до двух рублей — в пятнадцать и так далее. А чтобы искупить приобретение экипажа ценой в тридцать тысяч рублей и любовников, в нем разъезжающих, Фофаня, пожалуй, назначил бы графине Венецкой вечное сухоядение и пятьдесят тысяч земных поклонов, злорадствуя, что за всю оставшуюся жизнь она с ними не управится.

— Погоди! Придумал! — воскликнул Андрей. — Но тут требуется узнать, когда она с графом венчалась. Узнай, Фофаня. И тогда предлагай письма, которые она писала о младенце, рожденном ею до брака. Вот это, пожалуй, будет справедливо.

Очень не хотелось браться за грязный эфес. Но иного способа поквитаться за Гришу и Акиньшина Андрей не видел. Сперва следовало найти истинного врага.

— А не я ли тот младенчик? — вдруг спросил Фофаня и прищурился. — Я-то подкидыш. Может, впрямь графского рода? То-то меня все к золоту и алмазам тянет, наглядеться не могу.

— Тому дитяти лет чуток побольше, чем Машиному жениху. Двадцать три, двадцать четыре… Нет, Фофаня, хоть тебя и не вижу, а по голосу тебе все сорок. Дядя Еремей!

Дядька очень удивился, услышав просьбу: определить на глазок, сколько Фофане лет.

— Да что я, в зубы ему смотреть буду, как мерину?!

— Ну и посмотришь! — прикрикнул на него Андрей. — Ну? Фофаня, отворяй рот!

— Восемьдесят, — заглянув, четко доложил Еремей.

— Да ты что? — завопил Фофаня. — Какое восемьдесят? Ты, старый черт, чего на меня поклеп возводишь?

— Зубов у тебя почитай что нет. Добрые люди позаботились? — ехидно спросил Еремей.

— Сейчас и ты последних лишишься!

— Будет вам! — властно сказал Андрей. — Не вышло из тебя купидона. Так вот — ступай к своим товарищам и объяви, что у тебя есть письма на продажу.

— Спросят, отколе письма взялись, а я? — задал разумный вопрос Фофаня.

— Скажешь — унес-де шкатулку или укладку, а там двойное дно, и письма лежали… Спросят, как догадался, что письма графинины? Так, шкатулку ты унес у отставного офицера, о котором шла молва, что в молодые годы был графининым любовником, и сам он этим похвалялся. А поскольку никто уже не вспомнит, с кем она путалась четверть века назад, смело называй его Ивановым или Петровым… Повтори, что я сказал.

— Письма, — ответил Фофаня, — которые графиня Венецкая отцу своего дитяти пишет. Спрашивает, к доброй ли кормилице определили да каково растет. И каким именем окрестили. И еще — сколько денег на содержание посылает.

— Царь небесный… — прошептал Еремей. Он подозревал в воре сочинительские дарования, но не столь стремительные.

— Ого! Да у тебя талант! — обрадовался Андрей. — Ты комедии писать не пробовал?

— Так я их и видел-то всего-то раза два, да в галерее ничего разобрать не мог. Внизу публика так шумела — я через три слова четвертое слышал.

— Справишься с поручением — куплю тебе билет в партер, — пообещал Андрей. — Принарядим тебя, букли загнем — и пойдешь, как приличный кавалер.

— Кавалер-то кавалер — а на что я похож?! — трагически вопросил Фофаня. — Хуже нищего на паперти!

— Дай ему, дяденька, два рубля на все про все, — велел Андрей. — Пропьет — ему же хуже. Купи, Фофаня, валяные сапоги, шапчонку, тулупчик старый. Тимоша довезет тебя до Сенного рынка, а там, я знаю, как раз ношеное краденое недорого купить можно. Трех дней тебе на все хватит?

— Может, и хватит.

— Ну так собирайся в дорогу. Кроме розыска покупателя, загляни в Измайловский полк — поищи Афанасия, денщика покойного господина Акиньшина. Коли найдешь — условься с ним, чтобы сюда с тобой приехал. Да знай — преподобный Феофан тебя с небес повсюду углядит.

* * *

Сарай без крыши поставили по указаниям Андрея в таком месте, что никто бы не подобрался незаметно. Пока с ним возились — стемнело и вернулся с Сенного рынка и Тимошка. Он привез провиант. Про Фофаню рассказал, что тот у рынка выскочил из возка и сгинул.

— Ох, обманет, — проворчал Еремей.

— Сие было бы некстати, — отвечал занятый пистолетами питомец.

Внутри сарая по стенам Тимошка натянул веревки, наподобие сети, и подвесил всякую дребедень — пустые бутылки, железки, старые пуговицы. Человек посторонний, увидев убранство сарая, решил бы, что пора запирать хозяина в бешеный дом. Посередке поставили стол — доски на козлах, на стол положили заряженные пистолеты. Некоторое время потратили на то, чтобы заставить веревочную механику работать безупречно.

Наконец Андрей взялся за дело. Он стоял у стола с пистолетами, а под столом сидел Тимошка, заведующий веревочными концами. Тимошка дергал их поочередно, и то на одной, то на другой стене, то вверху, то внизу звякало либо стукало. Андрей, схватив пистолет, резко поворачивался и палил на звук.

Сперва успехи были весьма скромные — если не считать достижением, что за три часа Андрей сделал девяносто выстрелов и перемазался в пороховой копоти хуже арапа. Еремей, придя убедиться, что питомец не оглох, с некоторым злорадством доложил, что этак весь свинец пропадет за три-четыре дня. Мол, если отлить пули из десяти фунтов свинца, расстрелять их, потом собрать и расплавить заново, то непонятным образом свинца окажется примерно девять фунтов.

— Что же делать? — спросил Андрей. — Пуль-то мне много надобно…

— Блажь это, — проворчал дядька.

— Не блажь. Добьюсь того, что стану попадать с десяти шагов в игральную карту.

— На все воля Божья, — не желая ссориться, сказал Еремей. С одной стороны, он радовался, что питомец не сидит окаменевший, а разговаривает и хоть каким-то делом занимается, а с другой — предвидел немалые хлопоты и опасности.

Он ушел из сарая, провожаемый громом новых выстрелов. Сидя у печки и возясь с пулями, дядька вспомнил диковинное предание — правда или нет, не ведал и сам рассказчик. Вроде бы при царе Петре солдаты, не имея достаточно боеприпаса, наловчились делать глиняные пули и обжигать их в кострах. В конце концов, пули нужны были Андрею не для смертоубийства, а обжечь их можно и в печке.

Еремей уговорился с мальчишками, дал двадцать копеек, и на следующий день те привезли на санках гору мерзлой глины. По их рожицам было понятно: взрослые объяснили им, что барин, купивший дом огородника, спятил. Сколько-то времени ушло на пробы, на изготовление форм, и через два дня, когда свинец действительно оказался на исходе, поскольку не все пули удавалось отыскать, Еремей предложил питомцу первую горсть обожженных глиняных пуль.

— Пропадут, так не жалко, — сказал он. — Да и вряд ли прошибут доску.

— Другой бы беды не случилось. Свинец — мягкий, пистолетному дулу не вредит, а эти ствол изнутри царапать будут. Хотя — ну их к черту, эти турецкие пистолеты. Мы потом аглицкие купим, а их продадим. Таких красавцев всякий дурак возьмет, они же чуть не алмазами усыпаны…

— И то верно, — согласился Еремей. — Эти для учебы пригодятся. А потом вертопрахам — на стенку вешать.

В Англии недавно стали изготавливать пистолеты, предназначенные для поединков, потому что чудаки-англичане ввели в моду огнестрельную дуэль. Это оружие имело, кроме прочих, три внешние приметы: во-первых, оно почти не украшалось, а во-вторых, его окрашивали в синий цвет. Считалось, что синий не дает отблесков, а как было на самом деле — русские знатоки еще не разобрались. В-третьих — оружейники рассчитали такой угол меж стволом и рукоятью, при котором пистолет был как бы естественным продолжением руки. Так что оружие имело непривычные взору очертания, а стволы были достаточно длинны, иные до семи вершков, и легки. Английский пистолет стоил не меньше инкрустированного турецкого, потому что изготавливался с ювелирной точностью — с идеально отшлифованным изнутри стволом, с безупречно пригнанными деталями. И — красивая шалость чудаков-англичан! — полка и запальный канат покрывались золотом во избежание ржавчины.

Андрей упрямо оттачивал умение стрелять на звук, хотя плохо обожженные пули, бывало, крошились прямо в стволе. Смысл жизни был найден — каждый день торчать в холодном сарае и палить навскидку, добиваясь того состояния души и тела, когда мысль отсутствует вовсе, а слух и рука оказываются связаны меж собой загадочными узами.

Кроме того, он додумался учить стрельбе Тимошку. Парень до той поры пистолеты видел только в барских руках и не знал, какая такая бывает отдача. Но дело у него пошло.

За время этих занятий дважды появлялся Фофаня. В первый раз он доложил, что про покупателя семейных тайн никто из знакомцев не знает. Во второй — что нашелся некий человек, который, сказывали, для кого-то ищет этот сомнительный товар, а Афанасий пропал неведомо куда. Кроме того, Фофаня, как приказывали, побывал у доктора Граве, и тот велел звать своего диковинного пациента — приехал-де к нему швейцарец, большой знаток по глазной части.

— Делаем передышку, пока ты совсем не оглох, баринок разлюбезный, — сказал Еремей и затеял баню.

В парной дядьку охватила острая жалость: сам Еремей был мужчина крепкий, осанистый и полагал себя, даже в свои годы, соблазнительным красавцем, а питомец рядом с ним гляделся худощавым подростком. Теперь, раздевшись, тот был как-то особенно жалок. Тощий, слепой, и голова полна завиральных идей…

* * *

Утром поехали к Граве.

Швейцарский врач господин Берже остановился у Граве. Был он из семейства тех французских гугенотов, которые покинули отечество после отмены Нантского эдикта[3]. Берже одинаково бойко говорил и по-французски, и по-немецки, хотя его немецкий отличался от того наречия, которым пользовался Граве, и был вызван, чтобы за хорошие деньги принять участие в двух консилиумах. Заодно он желал разведать, каковы условия в Санкт-Петербурге, — может статься, здесь не только ездят по улицам на медведях, но и зарабатывают хорошие деньги. Он состоял в переписке с Граве, и потому они считали друг друга добрыми приятелями.

Когда Габриэль Берже приехал в Санкт-Петербург и увидел Иеронима-Амедея Граве, оба невольно расхохотались и вспомнили испанский роман о Дон Кихоте: Граве был высок, худ, с вытянутым лицом, а Берже не доставал ему до плеча и имел почтенное брюшко. Но, при круглой ласковой физиономии, при румяных щечках, швейцарец обладал хваткой английского бульдога: когда начинал терзать пациента вопросами, то раскапывал всю его подноготную, включая пикантные подробности. Он считался хорошим физиогномистом — мог ставить диагноз, внимательно изучив лицо пациента, состояние кожи, оттенок глазного белка и прочие тонкости.

Андрея ввели в кабинет, и Берже, уже знакомый с его случаем по письму Граве, потребовал позвать Еремея. Дядька был подвергнут допросу, переводить на немецкий попросили Андрея. Еремей, запуганный докторами, рассказал такое, что питомец покраснел, — до того дня дядька скрывал от него правду. Соломин слушал и понимал, что дядька поступил правильно: рассказав раньше времени все подробности, он только вверг бы питомца в тоску. А не зная их, Андрей довольно скоро, как он теперь понял, встал на ноги.

Посовещавшись, доктора опять стали обследовать пациента. Андрей оказался не совсем слеп — это обнадеживало. Если бы, находясь в совершенно темной комнате, он встал лицом к окну и это окно внезапно распахнулось в солнечный летний полдень, то он бы разглядел пятно, по форме схожее с прямоугольником.

Во время обследования вошел слуга Граве, Эрнест, поманил хозяина в сторонку, они посовещались, и Эрнест вышел.

— Зрение вернется, — решил швейцарец, — но этому молодому человеку нужно побольше лежать. Я бы объяснил это так — сравнил глаз с растением, имеющим корни, коими оно приникает к питательной почве мозга. Когда корни оборваны — нужно дать им возможность вырасти заново.

Получив деньги за визит, доктора любезно продолжили беседу, и опять вмешался Эрнест — чего-то ему нужно было от Граве. Тот вышел с ним в другую комнату, где пробыл около минуты. Потом оба вернулись, Эрнест поспешно ушел, а Граве еще прочитал Еремею целое поучение о том, как холить и беречь барина. Андрей переводил поучение на русский язык, выбрасывая явно невозможные советы, как-то: не давать барину беспокоиться…

Затем они заговорили о хворобе господина Куликова, причем Граве толковал об ужасах его слепоты даже с восторгом — случай и впрямь был заковыристый. Одним из двух консилиумов, на который призвали Берже, как раз и должен был состояться в доме господина Куликова. Швейцарец спросил, не слишком ли далеко тот дом и возможно ли туда добраться менее чем за месяц. Он явно был наслышан о сибирских просторах.

— Господин Куликов снимает квартиру в столице, в Миллионной улице, — ответил Граве, — но больше живет в усадьбе, почти что на морском берегу, где-то не доезжая Стрельны. Усадьба, как он сказывал, невелика, но мой пациент, получивши знатное наследство, строит себе неподалеку целый дворец. Уже третий год строит — он, разбогатев, сразу ко мне адресовался, потому и знаю.

Андрей насупился — туда, к Стрельне, ездил он с Катенькой — гулять на берегу, целоваться под соснами…

Выйдя на улицу, Еремей обнаружил, что коней сторожит незнакомый парнишка.

— Ваш возок, дядя? — спросил парнишка. — Велено сказать, чтобы ждали.

— Куда ж кучер подевался?

— Побежал за угол, а мне дал копейку на пироги, чтобы я возок сторожил.

Человек может побежать за угол по самой естественной причине, поэтому Еремей, усадив питомца в возок, отпустил парнишку и встал, придерживая вороного Шварца под уздцы. Ждал он с четверть часа и забеспокоился — что могло стрястись с Тимошкой?

Кучер вернулся с таким видом, будто за ним гнался сам нечистый:

— Упустил…

— Кого упустил?

— Да сам не знаю, кого! Я у него пашпорта не спрашивал! — и Тимошка, нарушая всякую субординацию, полез к барину в возок, однако не весь, а только верхней половиной тулова. — Барин добрый, помните ли — вы со мной записочку господину Акиньшину посылали? Царствие ему небесное! Ту, что я не отдал?

— Было такое.

— А не отдал — потому, покойника дома не случилось, оставлять побоялся, там какие-то молодцы за его домом следили, в окошки заглядывали.

— И что?

— Я одного тут только что повстречал!

Тимошка, ожидая барина, не дремал на передке возка, а глазел по сторонам. Если бы он сказал правду, то правда была бы такова: он залюбовался высокой статной барыней, что зашла в дом, где жил доктор Граве. Поэтому и заметил, как вслед за дамой проскочил человек в коротком тулупчике и в шапке горшком, какие носят финские мужики. Потом этот человек вышел, а вслед за ним — некий господин в ночном колпаке и в фартуке. Они быстро обменялись словами, и господин вернулся в дом, а человек в тулупчике перебежал на другую сторону улицы.

Наблюдая за его маневрами, Тимошка сообразил, где видел это лицо: в Измайловском полку, в пятой мушкетерской роте, у акиньшинского дома. Кучер думал, как бы сообщить о встрече своему барину, но ничего не мог придумать. Тем временем господин в фартуке снова выскочил. Тот, в тулупчике, подошел и после краткой беседы получил небольшой пакет. Затем господин в фартуке быстро вернулся в дом, а детина в тулупчике пошел прочь.

Тимошка понял, что выбора у него нет. Как раз мимо шел парнишка, таща за собой санки с дровами. Тимошка дал ему копейку, велел держать коней и побежал за детиной, но благополучно его упустил.

— Но что за господин в фартуке? Уж не тот ли старый черт, что служит доктору? Он же в колпаке ходит! — догадался дядька.

— Стало быть, между врагом нашим и доктором Граве есть некая связь? — Андрей задумался. — Я вижу в этом логику. Доктор бывает в разных семействах и знает многие тайны. Что мешает ему продавать эти тайны за хорошие деньги? А тогда наш мусью Аноним, зная, где искать, непременно найдет доказательства — или сам их изготовит. Деньги… было бы их чуть поболее… Да и нас так мало… Граве…

— Сразу он мне не понравился. Одна слава, что хороший доктор, — заявил Еремей.

— Может, и так… — Андрей вспомнил, как ему советовала обратиться к Граве незнакомка в мужском наряде, сопровождавшая Машу Беклешову.

Протянулась ниточка между злоключениями Маши и доктором. Что она означала, какие чудеса вылезут, ежели за нее потянуть, — Андрей не понимал.

— Куда прикажете везти? — жалобно спросил Тимошка.

— В полк, — подумав, сказал Андрей. — Поищем следов Афанасия. Нас так мало, так мало…

Да, сам себе возразил он, нас мало, но у нас есть преимущество: мусью Аноним и в страшном сне бы не увидел, что ему объявил войну слепой человек, имеющий троих подчиненных: старого дядьку, молодого кучера и незадачливого вора.

Трое — и тот, кто направляет их. Им нужно найти ту невесту, которую хотел запугать мусью Аноним; им нужно выследить мусью Анонима через фальшивые письма графини Венецкой; им нужно установить слежку за подозрительным доктором Граве; им нужно восстановить Машину репутацию! С одной стороны — невозможно, с другой — в человеческих силах.

* * *

Не доезжая слободы Измайловского полка, Еремей покинул возок, велев ждать его в укромном переулке, уткнувшемся в Фонтанку, и пошел на разведку.

У него было множество старых приятелей, таких же дядек, ушедших на службу с питомцами, освоивших ремесло денщика, и в Троицкой церкви его знали все псаломщики, дьяконы и даже просвирни. Идя от одного к другому, Еремей набрел на человека, рассказавшего, что после смерти Акиньшина видел Афанасия с одноглазым мужиком у Гостиного двора, и мужик был явно из гостинодворских — стоял на углу с Афанасием в длинном русском кафтане и с непокрытой головой, как будто выскочил на минутку.

Поехали к Гостиному двору, Еремей снова оставил барина в возке и пустился расспрашивать сидельцев в лавках. Прошел он вдоль всей Суконной линии, свернул в Большую Суровскую и ее прошагал, задавая вопросы купцам с сидельцами, но лишь в Малой Суровской набрел на одноглазого мужика, втаскивавшего в лавку корзину с крымским вином.

Едва услышав имя Афанасия, мужик поставил корзину, поманил за собой Еремея, втолкнул его в каморку за лавкой, уставленную пыльными мешками, неожиданно повалил и сел ему на грудь с удивительной ловкостью. В горло Еремею уткнулся нож.

— Говори живо, на что тебе Афанасий? — спросил одноглазый. — Пикнешь — тут тебе и карачун.

Еремей, не привыкший к такому обхождению, онемел.

— Ну? Иль ты говорить разучился? Кто ты таков? Кто тебя за Афанасием послал? Дедка? Ну? Точно — Дедка. А шиш ему! Коли помнишь какую молитовку — молись, сволочь.

Еремей открыл было рот — и в рот тут же въехала грязная меховая рукавица. Одноглазый дважды свистнул.

Оказалось, в недрах Гостиного двора имеется целое царство, над которым власть государыни не распространяется. Выскочил из-за мешков человек, вдвоем вздернули Еремея на ноги, накинули мешок на голову. И потащили, пропихивая между штабелями каких-то загадочных товаров, по узким ущельям, и еще под зад коленом поддавали.

Еремей ничего не понимал и сперва влекся, куда гнали, а потом на него злоба напала. Он, крепкий мужик, в теле, хорошо выкормленный, испугался непонятно кого. Ножа у горла более не было, а кабы и был — неужто Еремей так не сожмет злодееву руку, что кровь из-под ногтей брызнет?

Он резко развернулся и ударил незнамо куда. Человек, пихавший Еремея сзади, уклонился, и кулак попал в мешок, крайний в ряду второго яруса. Мешок слетел со своего места, Еремеев кулак потащил хозяина за собой, и Еремей, споткнувшись, оперся о мешочную стену. Тут-то и началось…

Полминуты спустя под мягкими мешками с курагой, черносливом и прочим южным добром барахтались все трое: Еремей, одноглазый мужик и его помощник. Барахтались они молча — и это Еремея обнадежило: стало быть, кого-то эти налетчики тут боятся, коли голоса не подают! Слышался лишь кое-как сдерживаемый чих.

Наконец Еремей избавился от надетого на голову грязного мешка и обнаружил себя в полных потемках. Куда ползти — он не понимал, двинулся наугад, уперся в стенку. Это было уже кое-что — перемещаясь вдоль стенки, можно найти хоть какую дверь.

Сразу ему этот маневр не удался — пустого пространства стены было ровно на аршин, а потом до потолка воздвигались ящики. А падающий на голову ящик гораздо хуже мешка, и Еремей замер, а потом крошечными шажками, ощупывая ящичную стену, стал передвигаться неведомо куда.

И тут его злодеи заговорили:

— Гаврила, он тут где-то, уйти не мог, — сказал незримый одноглазый мужик.

— Может, башкой треснулся и без памяти лежит? — предположил Гаврила. — Вот что, брат Анисим, надобно Афоньку предупредить, что до него эти сукины сыны и тут добрались. И как ухитрились?

— Нишкни!

— Эй, люди добрые, — заговорил Еремей. — Не нужен мне ваш Афоня! Вы только скажите ему, что его капитан Соломин ищет! И все тут! Одно это!

— Будет брехать-то, — отозвался одноглазый Анисим. — Нет никакого капитана Соломина.

— Ан есть! Ты одно это Афанасию Петровичу скажи! Это одно!

— Враки и брехня.

— А посылал за ним Соломин своего Еремея!

— Чужим именем назваться легко!

Этот безнадежный разговор продолжался еще несколько минут — но одного Еремей все же добился: ему сказали, куда поворачивать, чтобы вновь оказаться в лавке Малой Суровской линии.

Идти было невозможно, он не видел в потемках, как ставить ноги меж обрушенных мешков. Но, то молясь, то ругаясь, как-то выполз. Что докладывать питомцу — он не знал. Вроде и есть тут где-то Афанасий, а как на деле — так нету. Сильно удрученный, Еремей пошел к возку.

— Крепко же его напугали, — сказал, услышав про дядькино похождение, Андрей. — Но хорошо, что он из столицы не удрал. Вот что — постой-ка тут на видном месте, у возка. Пусть разглядят хорошенько и Афанасию тебя словесно изобразят.

— Постоять-то нетрудно, баринок разлюбезный…

— Сбитенщика подзови. Я бы горячего выпил.

Андрей пил крепкий сбитень, в который явно переложили перца, и слушал Невский проспект.

— Вя-а-а-а!.. — донеслось издалека. Это припозднившийся мясник-разносчик где-то чуть ли не на Садовой выкликал: «Го-вя-аадина!»

— Сельди голански!

— Голубушка моя! Сестрица!

— Тетерерябчики!

— Кум, кум, стой, кум!

— …а я ей говорю — дура ты, дурища…

— Пади-пади! — это пронеслись богатые санки с голосистым кучером.

— Пирожки горячие! С пылу горячие!

— Ги-и-ись! — опять санки, не иначе — запряженные знатным рысаком, и сидит в них молоденький гвардеец, собирает восхищенные взгляды мещаночек.

Мимо пролетали голоса, звонкие женские, басовитые мужские, выхваляли свой немудреный товар разносчики, вдруг завопила баба — у нее вытащили из укромного места кошель, захохотали мальчишки. Звучал мир недоступный и прекрасный, веселый и безалаберный, мир в предвкушении Масленицы.

* * *

Четверть часа спустя к Еремею подбежал мальчик — из тех, кого держат при лавках для исполнения мелких поручений.

— Ты, что ли, дядька Еремей? — спросил он. — Тебе сказано барина своего отвести в меховую лавку Порошина, во-он туда, там спросишь. Полушку-то дай за известие!

— Дай ему, — велел Андрей. — И веди меня в меховую лавку. Может, там хоть что-то прояснится.

Сиделец в порошинской лавке был предупрежден. Велев Еремею стоять у входа, высматривать подозрительные рожи, а двум молодцам, служившим в лавке, всех отгонять, он повел Андрея в заднюю комнату, где на вешалах висели всевозможные сибирские меха.

— Батюшка мой, Андрей Ильич! — услышал Андрей. — Слава Богу! Уж не ведал, где вашу милость искать! А меня тут добрые люди приютили, я им помогаю, мне за то ночлег дают и кормят. Я сам себе сказал: мне-то что, я старенек, и коли меня на тот свет отправят — может, и лучше, чтобы десять лет не хворать. Да как помирать, коли я господину Соломину секрет не передал?

— Афанасий, голубчик мой! — перебивая его, заговорил Андрей. — Как хорошо, что ты нашел, где спрятаться! Теперь ничего не бойся — я тебя с собой заберу!

— Да с вашей милостью — на край света! — отвечал Афанасий. — Барина моего нет, кому я нужен? А мне бы к дому прибиться…

— Что ж ты к господам Коростелевым не пошел?

— А то и не пошел — там-то бы меня сразу изловили. А тут кум мой, Анисим, к купцу Арутюнову нанялся и меня спрятал. Я бы тут и жил, купецкое добро сторожил, да холодно — в Гостином дворе печи ставить и огонь разводить не велено. Тут ведь все — из камня да из железа, чтобы пожар не повредил. Смолоду я бы надел тулуп да и ходил у лавок, а стар стал, зябну, и ноги — как лед…

— Так ты скажи куму, что я тебя заберу. А то он, вишь, моего Еремея чуть на тот свет не спровадил, — сказал Андрей.

— За меня боялся. И он, и Гаврила, племянник его, и Кондрат, и Павлушка — все меня берегли.

— То бишь ты со всем Гостиным двором поладил? — спросил Андрей.

— Как не поладить? Ребята добрые!

— Это славно… — задумчиво произнес Андрей.

Он не просил у Бога: «Господи, пошли мне роту молодцов, на которых можно положиться». Он лишь говорил: «Господи, как же нас мало». И эти слова неожиданно стали осуществившейся молитвой.

— А знают ли они, эти добрые ребята, отчего ты должен скрываться?

Афанасий замялся.

— Садись в возок, — велел ему Андрей. — А ты, дяденька, к Тимошке. И прокатимся вокруг Гостиного закоулками.

В возке Афанасий признался: знал он больше, чем говорил ему Акиньшин, но сведения в голове беспорядочные, одно понятно — барин преследовал злодеев. И как-то это все увязано с тем жульем, что на Сенном рынке промышляет: тамошние мазурики крепко перепугали Афанасия, насилу ушел и более из Гостиного двора не показывался.

— И для вашей милости письмо оставлено, барин успел написать. А хранится у отца Данилы, в Казанском храме. И знак отцу Даниле — поклон от кумы Авдотьи. Тогда он спросит, мол, как ее младшенький? А в ответ уже можно про письмо.

— Хитро, — удивился Андрей. — Так едем, что ли, к Казанскому?

— Нет, батюшка мой, ты сперва меня выпусти, я ребяткам растолкую, что покидаю их…

— Ты им другое растолкуй. Коли кто хочет мне послужить, я тому человеку рад и заплачу хорошо… Дядя Афанасий, а не трудится ли кто из твоих ребяток в оружейной лавке? Ведь есть такая в Гостином дворе?

— И не одна!

— Ну так ступай и скажи — есть-де на продажу турецкие дорогие пистолеты. И уговорись так, чтобы взяли сразу штук шесть. А главное — особо потолкуй с Анисимом… — Еремей так красочно описал разбойничьи ухватки одноглазого мужика, что его питомец решил: этакий детина при погоне за мусью Анонимом обязательно пригодится.

Афанасий мелкой старческой побежкой ринулся в Гостиный двор, обещав быть на этом самом месте через час.

Время было дневное — утренние службы давно окончились, до вечерней оставалось часа два, и вряд ли отец Данила смиренно сидел в храме, дожидаясь колокольного звона, зовущего на молитву.

— Доедем до Сенного рынка, — решил Андрей. — Вот уж что нам не помешает, так это мешок хорошего овса, а не той дряни, что продали в деревне.

На овес жаловался Тимошка. Зимой лучше было бы давать коням хотя бы по два фунта в день, но купленный оказался безобразен: с крысиным дерьмом пополам. Тимошка умел, пробуя зерно на вкус, определить его недостатки. Отдает селедкой — плохо, подметалась головня, и если лошадь много ее сжует, может заболеть. И медовый запах — плохой знак, и полынный, и сладкий вкус — хорошее овсяное зерно само по себе чуть горьковато. Деревенский овес был помороженный, крестьяне думали, что молодому кучеру можно и такой подсунуть, а то, что покупателя потеряют, им в голову не пришло.

Сенной рынок славился царством всякого жулья, мелкого и крупного. Даже построенная иждивением купца Саввы Яковлева большая каменная церковь Успения Пресвятой Богородицы, она же — Спас на Сенной, — кишмя кишела ворьем. Порядка на рынке было мало — крестьяне, привозившие сено, дрова и прочий немудреный товар, становились с возами как попало; случалось, за ночь вырастали какие-то сараи и шалаши; были и дома с лавками, окаймлявшие площадь. На особом месте били кнутом или плетьми за воровство и мошенничество, это зрелище у местного люда почиталось за развлечение.

Оставив возок у церкви под присмотром Еремея, Тимошка отважно углубился в ряды. Еремей научил его держать деньги за щекой, и была надежда, что он притащит мешок порядочного овса.

Озирая окрестности, Еремей рассказывал питомцу, что любопытного видит, и вдруг замолчал.

— Что такое? — спросил Андрей.

— Фофаня наш… вот только что был и сгинул…

Закрыв дверцу возка, Еремей полез на Тимошкино место и встал там, держась рукой за крышу. Потом соскочил и доложил:

— Он там с бабой.

— С Матреной Никитишной? — усмехнулся Андрей, запомнивший артистическое Фофанино вранье.

— Черт его душу ведает… Баба еще молодая, сорока не будет… — Еремей опять полез наверх, но очень скоро соскочил. — Баба-то — зверь! — весело доложил он. — Фофаньку-то нашего за ворот куда-то потащила! А он упирается!

— Черт, где Тимошка запропал?!

— Я погляжу сверху, куда раба Божия поволокли. Как только Тимошка будет с овсом — тут же побегу вызволять! — Еремей понял, что оставаться одному на таком бойком месте Андрей опасался.

Дальше все сложилось на редкость удачно, Еремей высмотрел, как Фофаню запихивают в возок и что бедный вор, попытавшись вывернуться, но получив хороший тычок под дых, поневоле покорился своей участи. Не успел Андрей приказать дядьке, чтобы все ж бежал на выручку, как появился Тимошка с мешком на плече.

— Так что ж? — спросил Тимошка. — Сейчас и вызволим! Садись, дядя Еремей, ко мне, показывай, куда этого грешника повезли?

Фофаню увозили по Садовой, прочь из города. Тимошка погнал коней следом. Тут-то и выявилось еще одно его умение, ведь готовили его в кучера большого экипажа, с запряжкой шестериком, и учили, как себя вести в особых обстоятельствах. К таким обстоятельствам относилась встреча на дороге с пьяным нахалом, имеющим такую же запряжку и придумавшим себе забаву: догнав карету незнакомцев, так пристроиться к ней впритирку, чтобы завалить набок и, отъехавши, посмеяться, глядя на вылезающих с большим трудом. Теорию опрокидывания, следовательно, Тимошка понимал, оставалось применить ее на практике.

Разогнавшийся возок резко принял влево, так что седок поехал по лавке. Тут же возок тряхнуло, раздались крики, свист. Минуты не прошло, как дверца распахнулась и сильная рука Еремея забросила в возок Фофаню.

— Ну, брат Фофаня, мне на роду написано за ворот тебя таскать, словно нашкодившего кота, — сказал он.

— Ахти мне, ахти… — бормотал вор. — Господь чудо сотворил!

— Это наш Тимоша чудо сотворил, — ответил Андрей, признав знакомый торопливый голосок. — Только у Господа и дел, что ради тебя, болвана, чудеса сочинять. Вот скажи мне, что это была за баба и чем ты ей не угодил?

— Так это ж сама Василиса! — с изумительным восторгом выкрикнул Фофаня. — Я за ней ходил, ходил, насилу встретиться смог!

— И на что тебе сдалась Василиса?

Тимошка гнал коней прочь от опрокинутого возка, все по той же Садовой, ища переулок, куда бы свернуть. И свернул щегольски, почти не замедлив хода, вылетев к деревянному Харламову мосту, и, чуть не сбросив с него на лед Екатерининской канавы встречные сани, понесся дальше. Остановился он чуть ли не в Коломне.

Все это время Андрей строго допрашивал Фофаню. Вор клялся и божился, что против присяги не пошел и даже мелкой шалости себе не позволил, был занят исключительно поиском покупателя на письма графини Венецкой. Наконец умные люди присоветовали искать Василису.

— А Василиса — Дедкина маруха, — объяснил Фофаня.

— Что за Дедка?

— Ох, это клевый маз.

Оказалось, что прозвище Дедка получил за странную особенность: у него борода с усами поседели прежде волос. Иногда, по необходимости, в зимнюю пору он отпускал бороду и в шапке мог быть принят за старика, особливо когда горбился, поднимая правое плечо выше левого. Обрившись и сменив домотканый армяк на епанчу, он глядел чуть ли не тридцатилетним кавалером. Сильная, мощная, крутобедрая Василиса состояла при нем не первый год и исполняла разнообразные поручения, а сам он оказывал услуги даже высокопоставленным господам.

— Дедка… — повторил Андрей. — А что, у него подручных много?

— Может, их всего-то пара, — отвечал Фофаня. — А как понадобятся Дедке полсотни, так назавтра к обеду полсотни и будут ждать приказания.

— Ты знаешь в лицо тех, кого он для своих шалостей нанимает?

— Кое-кого знаю, — и Фофаня стал рассказывать, как всего лишь намекнул Василисе на письма знатной особы, а она сразу подняла переполох.

Когда возок остановился, Андрей провел краткий военный совет — для обмена сведениями. Основательное совещание было впереди — в деревне.

— Расскажите-ка мне, куда мы заехали, и я, может, соображу, как отсюда к Гостиному выбираться, — сказал он Еремею и Тимошке.

— А чего соображать, я тут бывал, я выведу, — вызвался Фофаня и указал путь к Мойке.

Возок покатил вдоль набережной и вскоре выехал на Невский.

Афанасий на видном месте не стоял — стоял кривой Анисим. Еремей, сидевший рядом с Тимошкой, помахал ему, и гостинодворские молодцы быстро вывели Афанасия с его узлом.

— Ты прости, коли что не так, — сказал Еремею Анисим. — Как же иначе было, когда за кумом такую охоту устроили?

— Мы с барином потом еще приедем потолковать, — пообещал Еремей. — Дельце есть знатное…

— Ин приезжайте. У меня как гора с плеч — удалось кума сбыть с рук без порухи.

Места в возке совершенно не осталось — Андрей в большой шубе, да Фофаня, да Афанасий, да еще мешок с овсом. Но напрасно устраивались поудобнее — Андрей вспомнил про попа Данилу и решил сам идти в Казанский собор — заодно и помолиться об исцелении, благо образ святого Пантелеймона-целителя есть во всяком храме.

— Да и Матушке Богородице Казанской свечку поставим, — добавил Еремей, помогая питомцу выйти из возка. — Фофаня, ты ведь знаешь, где там образ?

— Как не знать?! Тут же и возблагодарю! — с безумным восторгом в глазах сообщил Фофаня. — Это ж доподлинно чудо — что я, от неминучей смерти избавясь, к самой Казанской могу на коленках припасть! И барину бы преклониться — Казанская от слепоты помогает!

Еремей понял, что богомольца придется выводить из собора силком, — слишком долго там оставаться нельзя, мало ли какие приятели Дедки и Василисы забредут туда по той же нужде возблагодарить и увидят беглеца?

* * *

Храм, где пребывала Богородица Казанская, был в столице главным, но званию своему уже не соответствовал — сильно обветшал. Поговаривали, что государыня хочет на этом месте строить новый собор и ищет архитекторов, способных возвести достойное здание, украшение Невского проспекта.

В соборе уже собирались богомольцы, и публика там была пестрая — знатные дамы в широчайших юбках и гостинодворцы, одетые на русский лад, сбитенщики в лаптях и толстых онучах — прямо со своими укутанными в войлок деревянными баклагами — и матросы, уже на самом пороге вытащившие изо ртов трубки, молочница-охтенка, заскочившая перед службой поставить свечку, оставив санки с кадушками на товарку, и будочник, сменившийся с караула.

Фофаня сразу повел Андрея к Казанской, рухнул перед ней в земном поклоне, но Соломин стоял недвижно. Он собирался с силами для молитвы, ощущая неловкость: зрение требовалось не само по себе, а для свершения мести, мстительность же в число христианских добродетелей не входила; впору было позавидовать туркам, для которых совершение справедливости своими руками было делом и обычным, и похвальным.

Андрей прочитал вполголоса «Богородице Дево, радуйся» и «Достойно есть», это было вроде приветствия образу, но дальше дело не пошло. Каноническое общение с Богоматерью ему не давалось, и он заговорил своими словами:

— Сама видишь, что творится, Матушка, — так сказал Андрей беззвучно. — Злодеи погубили бедную Машу, из-за них Гриша умер — коли не врут Венецкий с Еремеем, будто он сам на шпагу налетел… Друг мой истинный, раб Божий Николай Акиньшин, ножом заколот — ими же. И вот я, Матушка, хочу… хочу… ну да, проучить… Посчитаться и за Гришу, и за Акиньшина, и еще за многих, кого они сгубили. Я, немощный, — да сказано же: «Ибо сила Моя совершается в немощи»! Сделай так, Матушка, чтобы это про меня было сказано! Чтобы Божья сила в моей немощи совершилась!

Молитва получилась какая-то грешная, зато от чистого сердца. И стоило Соломину беззвучно произнести эти слова, как его весомо пихнули в бок — другие прорывались к чудотворному образу, и уже сцепился спорить с таким же яростным незримым молитвенником Фофаня, и уже шипели какие-то старухи, призывая к порядку в храме Божием.

— Веди меня к кануннику, — велел Андрей.

Он хотел поставить свечи за упокой Гришиной души и Катенькиной. Оба померли внезапной смертью, без исповеди, без покаяния, и потому особо нуждались в молитвах.

Фофаня поставил Андрея перед канунником — и тот, умственным взором видя медное распятие, помолился — и как написано в молитвослове, и своими словами. Молитва эта была — как старинный двухголосный мотет, в котором каждый голос тянет свое, но музыкальная мысль так выверена, что гармонического противоречия не возникает.

— Господи, помилуй раба Своего Григория, он в помутнении рассудка дуэль затеял, я видел, я точно знаю, — говорил Андрей и одновременно звал: — Катенька моя, Катенька, отчего — ты? Что же это, как вышло? Ты-то теперь все знаешь, Христа ради — подскажи, хоть во сне явись, дай знак!..

Меж тем Афанасий с Еремеем чуть ли не в последнюю минуту отыскали отца Данилу и сказали ему заветные слова. Тот ответил должным образом и через несколько минут выслал к ним алтарника с конвертом.

Сунув конверт за пазуху, Еремей пошел за питомцем и вывел его из собора. Следом поплелся недовольный Фофаня — он хотел отстоять службу, но Еремей напомнил о присяге.

Андрея усадили в возок, туда же Еремей втолкнул Фофаню. Тимошка подхлестнул коней вожжами, и они доставили возок к набережной Екатерининской канавы. Там Тимошка выбрал удобное место, чтобы остановиться.

Фофаня поискал, чем бы надрезать плотный конверт. Подходящего ножика не нашлось. Тогда он, ничтоже сумняшеся, достал из потайной дырки на камзоле монетку с заточенным ребром, особую воровскую снасть для взрезания карманов.

В конверте оказалась стопочка писем, завернутых в бумагу, которая тоже являлась письмом.

— Это, кажись, вашей милости, — сказал Фофаня и начал читать:

«Любезный Соломин!

Ежели ты держишь в руках сие послание, меня, стало быть, на свете нет. Где мое тело, я, разумеется, не знаю, смею надеяться, что похоронено и отпето. Коли нет — вели отслужить панихиду.

Вот тебе вместо завещания история, которую я раскапывал по просьбе моей несчастной сестры. Ее муж, Коростелев, о котором ты, несомненно, слыхал, в молодые годы совершал предосудительные поступки. То, о чем говорено было начальниками департамента в его присутствии, он сообщал за плату некоему лицу. По глупости он писал письма, и довольно подробные. Некое лицо, пользуясь сведениями, приобретало капитал. Как вышло, что те письма не были сожжены, я не знаю. Два года назад Коростелеву пригрозили их обнародовать. Это означало бесславный конец его карьеры, а пуще того — конец карьеры его сыновей, моих племянников. Он согласился ежемесячно платить некоторую сумму. Почуяв, что деваться ему некуда, безымянные подлецы стали эту сумму увеличивать. Сестра обнаружила беду, муж перед ней повинился. Их доходные дома заложены, драгоценности сестры проданы. Деревни, приданое сестры, также заложены, впору продавать. Ради племянников, которые из-за той истории разорены, я взялся распутать дело и выследить подлецов.

Я нанял себе в помощь отставного полицейского, Ивана Мельника. Ежели он жив, ты найдешь его через сына, что служит музыкантом в Большом Каменном и носит ту же фамилию. Скажи Мельнику условное слово: Акиньшин-де к хорошей невесте посватался. Он ответит: „Пусть бы взял в приданое хоть малую деревеньку“. Тогда можешь с ним разговаривать, он все тебе доложит. Если же его нет в живых, как и меня, то сам решай, как быть. Взваливать тебе на плечи этот розыск я не могу. Но когда ты все же решишь вывести на чистую воду тех, кто вверг в нищету семейство сестры моей, погубил Беклешова и много иных бед наделал, то Бог тебе в помощь — а я, где бы сейчас ни оказался, молиться за тебя буду.

Найми человека, чтобы следил за Коростелевым. Пока у него есть хоть медный грош в кошельке, злодеи от него не отвяжутся. Он передает деньги с лакеем Демьяном. Демьян несет корзину с провиантом в новую мужскую богадельню, что у Волкова поля, а там его уж встречают и корзину забирают. Пакет с деньгами лежит обыкновенно на дне. Штуку с богадельней придумали недавно, когда мы с Мельником уже почти докопались до правды. Вот и все, что я знаю. Поскольку я к сей минуте мертв, то полагаю, Мельник без меня прекратил свой розыск — хотя бы потому, что оплачивать его труды некому. Если доведешь это дело до конца — Господь тебя вознаградит, я знаю точно. А засим, с уверением в совершеннейшем почтении, твой покойный друг

Николай Акиньшин».

Андрей молчал.

— Кажись, не следовало это послание тут читать, — минуту погодя сказал Еремей. — Сдается мне, баринок мой драгоценный, что наш Фофанюшка сейчас узнал то, чего ему знать не полагалось. И коли он вздумает помириться с той бабой Василисой и ее Дедкой, то новость об отставном полицейском, что, статочно, выслеживает их хозяина, будет отменным подарком…

— Да ни сном ни духом!.. — фальшивым голосом воскликнул Фофаня.

— Ты прав, — задумчиво произнес Андрей. — До поры нашего любезного ворюгу нужно где-то припрятать.

— Да я еще одну присягу принесу! На том же образе! — пообещал Фофаня.

— Мы не знаем точно, что он нагородил Василисе. И чем занимался, когда его в город отпускали, тоже не знаем, — Еремей был неумолим. — Возиться с вором, Андрей Ильич, была твоя блажь. Не обессудь — побаловались, и довольно. Мы, может, и вовсе в Берлин лечиться поедем, а ему тут жить. А он, вишь, маломерок, его всякая собака обидит. Вон он и будет юлить да подлизываться. Знаю я таких…

— И я таких видал, — добавил Афанасий. — А про Дедку скажу — слава Богу, что гостинодворские молодцы его подручных в лицо знают, не то те спустили бы меня ночью под лед, Дедка шутить не любит. У него в полиции кто-то свой, про облавы вовремя доносит…

— Да уж — а коли бы не Божья помощь, под лед спустили бы меня, — отвечал Еремей. — У меня с перепугу аж язык прильпе к гортани…

— Возвращаемся в деревню, — решил Андрей. — А там устроим правильный военный совет и сочиним диспозицию. Фофаня поедет со мной.

— Он любит, чтоб его за ворот держали, — и Еремей сам вложил в руку питомцу злосчастный ворот. — Не выскочил бы на ходу. А я — к Тимоше. Андрей Ильич, Тимошку бы наградить надобно. Щегольски вражий возок опрокинул!

— Наградим. Ну поехали, что ли?

* * *

Пока они разъезжали, деревенские хоромы Андрея выстыли до такой степени — казалось, на дворе теплее, чем дома.

Еремей тут же взялся командовать — велел Фофане разжигать печь, благо сухие дрова были сложены в запечке и в голбце[4], Афанасия приставил драть бересту на растопку, Тимошку погнал за водой. Еремей решил напоить питомца горячим чаем с медом. Калачи к чаю привезли из города. В калачах Еремей разбирался. По тому, насколько пористым было плотное тесто, мог сказать, на льду ли месили или белых ручек пожалели. Пока разъезжали по столице, калачи замерзли, но Еремей знал способ, как их отогреть в горячих полотенцах.

Андрей, сидя на лавке в шубе, уже расспрашивал Афанасия:

— Твой барин увез с собой девку, Дуняшку, горничную Марьи Беклешовой. Обещался хорошо спрятать. Что тебе об этом известно?

— Я сам отвел девку к госпоже Коростелевой, — сказал Афанасий, — и передал на словах, что надобно не у себя держать, а поскорее найти ей приют в тихом месте. Сестра барина велела передать — спрячет надежно у добрых людей. У нее у самой-то нельзя — эти злодеи, которых мы с барином ловили, тут же бы девку приметили. Они же у нас на хвосте висели. Я тех, кто нас выслеживал и барина моего заколол, заприметил и узнать могу.

— Это понятно. А Дуняшка может узнать того подлеца, который ее барышню с толку сбивал. Жаль, не расспросил ее о приметах… Фофаня! Садись к столу, писать будешь.

Оказалось, Афанасий не умеет изображать человеческие лица словесно:

— Ну, первый, скажем, был ростом с меня, нос обыкновенный, лицо обыкновенное… одет обыкновенно…

— А ты бы узнал его в толпе? — терпеливо допытывался Андрей.

— Как не признать! Из целого полка признал бы!

— А по каким приметам, коли нос обыкновенный и все прочее — тоже?

— Он смотрит так… Плохо он смотрит…

— Записывай, Фофаня, — велел Андрей озадаченному вору. — И что, был этот обыкновенный господин среди тех, кто тебя в Гостином дворе сыскать пытался?

— Ясно дело, был!

— И кум Анисим его видел?

— Видел!

— Ну, уже кое-что. Пиши, Фофаня, — приметы взять у кума Анисима. Второй сукин сын каков?

— Да каков? Росту обыкновенного…

Стало ясно, чем придется заниматься на следующий день: беседовать с гостинодворскими молодцами.

— Тимошка! Теперь ты. Вспоминай, на кого похож… Есть! Догадался! Дядя Афанасий! На кого из полковых знакомцев первый злодей походил?..

Таким путаным путем определились весьма приблизительные приметы лазутчиков мусью Анонима: детина лет сорока, с лицом приятным, бритый, румяный, одетый в длинный бурый армяк, волосы под шапкой не разглядеть, и детина лет двадцати пяти, чернобровый и смугловатый, ростом на вершок пониже первого, в коротком тулупчике и черной финской шапке горшком. Тимошка добавил, что более молодой горазд бегать, а нос у него вроде кривоват, как будто имел рандеву с почтенным кулаком.

Потом Еремей забрал исписанные листки и предложил решить — как быть с Фофаней. Звучали тут проникновенные восклицания вора, и призывы к милосердию, и воспоминания о присяге. В ответ Фофаня слышал: присяга разом вылетит из воровской головы, когда ей придется иметь дело с Дедкиными приспешниками.

— Так все же просто, — сказал наконец уставший после суетливого дня Афанасий. — Уезжая завтра в город, взять с собой Фофанькино добро, включая штаны с башмаками. Пусть сидит дома в одной рубахе да печку топит, чтоб не околеть. Босиком по снегу недалеко убежит.

— Полезет в сундук с господским добром, — сразу сообразил Еремей.

— А сундук свезти на сохранение к здешнему попу. Сперва навесив замок. Да и прочие штаны, сколько их тут у вас есть, туда покласть.

Кончилось тем, что, когда улеглись спать, Фофаня чуть ли не полночи жаловался Афанасию на свою судьбу и изложил все перипетии жалкой своей жизни с точным подсчетом всех пинков, подзатыльников, зуботычин и палочных ударов.

С утра Андрей пошел стрелять, а дядька повез сундуки к местному попу, у чьей попадьи покупал простыни с наволочками.

Фофаня тоже явился в сарай и делал ценные примечания. Стрельба навскидку его заинтересовала, он снова похвастался метким дедом и предложил новую игру — стрельбу по памяти.

— Это как же? — удивился Андрей.

— А как дед полено кидал. Он ведь хитрый был, иным разом — тут же на голос метнет, а иным — выждет чуток. Запоминал, отколе голос был, вот что.

— Ну-ка, и я попробую, — решил Андрей. — Этакое может пригодиться.

— А что, ваша милость нож метать обучена? — спросил Фофаня.

Андрей задумался. В детстве что-то такое вытворял с дворовыми парнишками, но получалось плоховато, и старая липа, бывшая мишенью, от шалостей с ножом почти не пострадала.

— А ты, Фофаня?

— А я с ножом обращаться навычен. При моем-то росточке я чем мог взять? Только ухваткой. Был бы хороший нож — показал бы. Меня старый маз учил, он меня пожалел. Говорил — тебя всякий обидит, а ты покажи лохам, что не лыком шит, и жулик в твоей хирге… нож в руке то бишь…

— Понятно. А как меня учить собираешься?

Фофаня после того, как его заподозрили в будущей измене, норовил выслужиться.

— Ножи надобны особые, чтобы лезвие чуть тяжелей рукояти, тогда нож острием вперед полететь должен. Хорошо, когда в рукояти есть кольцо, за которое привязать длинную веревку. Тогда нож, промахнувшись, тут же притянешь.

— А на сколько сажен можно прицельно кинуть нож?

— Тот старый маз, Митрох, на пять сажен кидал. Мне того не дадено, я на две с гаком.

— А что, персидские булатные карды сгодятся?

— Попробовать надо бы.

Тимошка принес два трофейных ножа, Фофаня одобрил отсутствие гарды, и первый урок начался.

Андрей был худощав, но умел вкладывать всю силу в бросок. Когда ему впервые удалось вогнать нож в стену, Фофаня нарочно измерил, насколько острие вошло в древесину. Оказалось — почти два вершка.

— Врешь, не может того быть, — сказал ему Андрей.

— Ей-богу! — подтвердил Тимошка.

Оказалось, Фофаня неплохой наставник. Дав Андрею почувствовать вкус первой удачи, он стал налаживать метание сперва на короткое расстояние, примерно на полторы сажени, — сам вкладывал кард в Андрееву руку, сам сжимал пальцы на лезвии, сам отводил эту руку на нужную высоту. Более того — сам ползал на корточках, правильно устанавливая Андреевы ноги: левую — вперед, правую — чтобы удобно было оттолкнуться в нужный миг и развернуть стан.

— Это, сударь, не шпага, запястье должно быть каменное, — учил он. — Не подкручивать нож-то, ни к чему! Вот большой палец лежит этак — и надобно думать, будто им, пальцем, целитесь. Вот жулик-то полетит сперва рукоятью вперед, потом развернется острием — и того довольно! Чего ему в воздухе кувыркаться? И руку выпрямлять надобно, вот этак…

Андрей увлекся. Ему казалось, что прошло совсем немного времени, и он очень удивился, когда его позвали к столу. Тогда и выяснилось, что Еремей со стряпней припозднился.

— Пока поедим, пока соберусь — и вовсе стемнеет, — сказал Андрей.

— А куда, сударик мой ненаглядный?

— К госпоже Коростелевой. Пусть бы сказала, где спрятала Дуняшку.

— Верно, — согласился Еремей. — Афоня, поедешь с барином. А я за нашим ворюгой присмотрю. Вот ведь сокровище навязалось на наши головы, чертово семя!

— Знамо, поеду. Меня-то барыня знает и в любое время велит к себе впустить. Да только с черного хода придется — ну, как там меня караулят?

* * *

Андрей дважды, не то трижды, бывал у Коростелевых вместе с Акиньшиным — один раз, помнится, там обедали, один раз заезжали поздравить хозяйку с именинами. Он плохо помнил сестру Акиньшина и совершенно не знал ее — в гостиной все дамы одинаковы. На всякий случай Андрей решил не говорить ей, что знает о ее невзгодах, — она либо не поверит, что слепой человек может вступиться за нее, либо вздумает ему содействовать — это может оказаться еще хуже.

Выбежала горничная, просила подождать — барыня-де гостей не ждала и одевается.

— Скажи барыне — гость слеп, — велел Андрей.

Минуту погодя вышла госпожа Коростелева, закутанная в шлафрок[5] дама лет пятидесяти, крепкого сложения, немного похожая на брата — с таким же смугловатым лицом, с татарским прищуром умных глаз.

— Господин Соломин, — сказала она, — я рада вам, я помню вас… Боже мой, могла ли я думать… Поверьте, я всей душой…

— Благодарю за сочувствие, сударыня, но я позволил себе явиться в такой час по делу, — спокойно сказал Андрей. Слушать взволнованный голос женщины, готовой расплакаться, он совершенно не желал. — А дело такого рода — слуга вашего покойного брата незадолго до несчастья привел к вам девицу с просьбой спрятать ее.

— Да, и я обещала, что помогу бедняжке.

— Она у вас?

— Нет. Господин Соломин, я менее всего хочу прослыть жестокосердной и неделикатной… но…

— Говорите все как есть, сударыня. Я крепче духом, чем может показаться.

Собеседница вздохнула:

— Видите ли, в тот же день ко мне приехала госпожа Кузьмина. Она искала вас… Просила меня написать записочку брату, чтобы он помог ей встретиться с вами…

Андрей не ожидал, что услышит в этом доме про Катеньку. Да, он же сам ей, кажется, как-то сказал, что сестра Акиньшина замужем за Коростелевым! Катенька поехала к незнакомым людям, чтобы они помогли ей вернуть жениха, до чего же он своим упрямством довел невесту — стыд и срам…

Теперь, когда Катеньки больше не было, Андрей перебирал в памяти все, что их связывало, и сам себе выносил приговор, состоящий из одного слова: недодал. Недодал любви, недодал нежности, внимания, заботы. Уговорился повенчаться на ней, еще не испытывая истинной любви, дурак! А по-настоящему понял, что любит, под Очаковом, в холодной землянке. Тогда только душа осознана, какое тепло исходит из Катенькиных глаз.

— Я рассказана ей историю бедной девушки. Понимаете, я выполняла просьбу брата, я против того, чтобы оказывать услуги беглым крепостным, но когда брат просит… отказать невозможно… Госпожа Кузьмина сжалилась над девкой от всей души и увезла ее с собой — до того времени, как брат придумает лучший способ ей помочь. Не навсегда, нет! — госпожа Коростелева говорила сбивчиво, и Андрей по голосу представлял ее лицо, ее мнущие край шали или платка руки.

— Он бы непременно придумал, — сказал Андрей. — И что же?

— Госпожа Кузьмина сказала, что оденет девку в свое платье, чтобы никто не заподозрил, будто она беглая крепостная. Они одного сложения и даже чем-то схожи…

— Так, — произнес Андрей.

Картинка сложилась — наподобие тех мозаик, которые столь удачно складывал господин Ломоносов из кусочков колотой смальты[6]. Те, кто следил за Акиньшиным, без особых хлопот узнали, куда он отправил Дуняшку, а потом добрались до Катенькиного дома… В том списке, который Андрей хранил в голове и научился вызывать перед мысленным взором, появилась еще одна строчка. Яркая. Красная! На первое место встала.

Он чуял, что убийство Катеньки как-то связано с мусью Анонимом, и вот теперь стало понятно — как. Мусью Аноним, коему Акиньшин, видимо, уже наступал на пятки, решил уничтожить тех, кто знал его клевретов в лицо: в первую очередь тех, кто видел загадочного Машиного соблазнителя. Значит, мало найти пропавшую Дуняшку — ее еще нужно так спрятать, чтобы злодеи не добрались. Где и как искать Машу Беклешову — Андрей не знал. Он понял одно — ее увезли из Санкт-Петербурга, и немалую роль в этом сыграла незнакомка в мужском костюме. Жива ли теперь Машенька — Бог весть…

Госпожа Коростелева еще что-то говорила, то взволнованно, то жалобно. Андрей слышал только эти волнение и жалостность, слова пролетали мимо. Он встал, молча поклонился. Говорить не мог — сильное потрясение нагоняло на него немоту. Если проследить всю цепочку событий — выходило, что сам Андрей, передав заботу о Дуняшке Акиньшину, стал невольным виновником Катенькиной гибели.

Афанасий, все это время стоявший за Андреевым стулом, еще не знал повадок слепого барина и растерялся, когда Андрей, встав, повернулся и пошел прямо на стену. Дверь была в полутора аршинах от того места, к которому он устремился. Спохватившись, Афанасий поймал его под локоть и вывел. Спуская по лестнице, старик ждал приказаний — а их-то и не было. Одев барина в шубу и усадив в возок, Афанасий некоторое время стоял у дверцы и слушал тишину. Хорошо — Тимошка сообразил, в чем беда, и добился от Андрея одного слова: «Домой!»

* * *

Дома хозяйничал Еремей: варил кашу и пек глиняные пули. Андрей, войдя, сказал ему:

— Заряди пистолеты. Все. И Тимошке не вели раздеваться.

— В сарай пойдешь, баринок мой любезный? Ночь на дворе.

— Мне все едино.

Он палил на звук, даже не спрашивая сидевшего под столом Тимошку, есть ли успехи. Палил — и все тут, воображая черную паутину на синем поле и паука в черной маске. Он палил туда, где под маской у паука — пасть. Он убивал мусью Анонима полсотни раз подряд, пока Тимошка не взмолился: добрые люди в деревне подумают, что на слепого барина вдруг напали разбойники, понабегут, и объясняйся тогда с ними!

Андрей вернулся в дом. Дядька подвел его к столу, питомец уселся и, по обыкновению своему, замолчал. Афанасий пробовал было делать разумные вопросы об ужине, но увидел поднесенный под самый нос кулак Еремея — и заткнулся.

Еремей уже успел расспросить Афанасия о визите, ужаснулся роковому стечению обстоятельств, но Катенька не была его невестой, чувства вины перед ней он не испытывал, и потому его более волновал вопрос: куда подевалась Дуняшка? Но Афанасий клялся, что барин, узнав неприятную для себя правду, даже не подумал спросить о Дуняшке.

Тимошка принес со двора две охапки поленьев, положил в голбец, чтобы они там к утру просохли, и молча поманил Еремея в сени. Он тоже хотел знать про Дуняшку.

— Может, и по сей день в доме госпожи Кузьминой сидит, — предположил Еремей. — А может, и сбежала с перепугу.

— Но ведь не вернулась к Беклешовым? — с надеждой спросил Тимошка.

— Ей особо деваться некуда. Старый Беклешов, я чай, уже объявление в «Ведомостях» дал о беглой. Худо будет, коли ее домой связанную приведут…

— Дядя Еремей, где Беклешовы стоят? Я бы добежал, разведал!

— Нишкни. Наш малость отойдет, заговорит — сам тебя туда спосылает.

Андрей вертел в руках турецкий пистолет. Хорошая мысль посетила голову: раз все так нескладно, то вот лучший выход — отправиться вдогонку за Катенькой и там, за смертной гранью, молить ее о прощении. Сколь ни пали в трухлявом сарае — жирный паук в средоточии паутинных нитей останется цел и невредим. «Аноним — невредим»… Хоть вирши с горя пиши…

Нет, такое было бы отступлением. Паническим бегством. Сие — недостойно! Нужно заново собраться с силами, составить из рассыпавшихся кусочков себя прежнего. Нужно — и все тут. И продолжать начатое дело, которое ныне — одна опора в жизни. Как там сказал бедный Акиньшин? Враг спасет? Вот пусть, паскудник, и спасает! Стало быть, соберемся с силами и пойдем по незримому следу. Только мысль может удержать от страстных и отчаянных поступков. Мысль — холодная, как переночевавший в сугробе нож.

Вот ей игрушка! Машин соблазнитель прислан мусью Анонимом. Маша, искавшая спасения в обители, каким-то чудом встретила его там, и он ее увлек за собой. Потом передал в руки незнакомке, желавшей, чтобы ее считали Александром Дементьевым. Где ловить незнакомку — одному Богу ведомо, но в голове застряли две фамилии — фамилии господ, которым она поручила увезти Машу. Столица велика, но ежели господ зовут не Иванов и Петров, то шанс отыскать имеется!

— Фофаня, — неожиданно сказал Андрей. — Садись писать. Первое — узнать на том постоялом дворе, не слыхал ли кто, куда увезли Марью Беклешову и кто таковы господа Решетников и как его? — Вяльцев. Тимоша, завтра поедешь и расспросишь Моисеева.

В комнате было уже темно, Фофаня дремал на лавке. Услышав приказ, он чуть не свалился и поспешил к печке — авось-либо жив тлеющий уголек, от коего зажечь лучину и от лучины — свечу. А можно и в оставленный огородником светец вставить, хотя тогда нужно искать корытце и заливать туда воду, чтобы обуглившиеся кусочки не на пол падали.

— Второе, — продиктовал Андрей, когда Фофаня изготовился писать. — Как-то вызнать, не появлялась ли Дуняшка у Беклешовых. А как?.. Погоди… Ее еще мог приютить граф Венецкий! Ежели у девки хватало ума броситься ему в ноги!

Андрей вспомнил нелепый поединок между Гришей и графом. Граф по молодости лет струсил, когда на него напустилась строгая матушка с ужасными письмами в руках. Потом позволил матушке где-то себя спрятать. Все это было отвратительно. Однако чувство Венецкого к Маше казалось искренним и неподдельным — вишь, почти до венца дело довел.

— Фофаня, пиши — узнать, что деется в доме Венецких.

Еремей громко вздохнул. Питомец хочет бурной деятельностью заглушить горе и при этом теряет остатки разума. В его распоряжении уже четверо: преданный дядька — крепкий, но не всемогущий; молодой неопытный кучер, почти не знающий столицы; старик, обремененный хворобами и, кажется, утративший смелость навеки; вор, чья верность не выдержит встречи с загадочным Дедкой и его Василисой. Хорошо войско!

— Дяденька, поесть у нас ничего не найдется? — спросил Андрей. Когда все молча ужинали гречневой кашей, он едва притронулся к ложке.

— Найдется, сударик мой ненаглядный, — отвечал Еремей. — Полгоршка каши, я в печурку поставил, не должно бы остыть.

Он позволил питомцу есть прямо из горшка, на ощупь, осыпая стол и колени разваренной гречкой. Прибрать нетрудно, пусть бы только выполз из своей тоски по невесте…

Наутро Тимошу снарядили с поручениями. Отправился он верхом, приспособив к древнему седлу, найденному на конюшне, веревочные стремена.

Сперва, разумеется, доехал до дома Беклешовых. Еремей научил его, кому задавать вопросы: бывая в этом доме вместе с питомцем, он свел знакомство с лавочником, чья москательная лавка[7] была почти напротив беклешовского жилища, а супруга лавочника, первая на всю улицу тараторка, состояла в приятельстве с беклешовской кухаркой. За двадцать копеек Тимошка узнал, что Дуняшку ищут и не могут сыскать.

С графом Венецким ему не повезло — он попросту побоялся приставать с вопросами к статным мордастым лакеям и к кучеру графини, а соседей беспокоить не решился — мало ли что…

Но третье поручение он исполнил, и даже с избытком.

— Про Решетникова Моисеев ничего не знает, кроме того, что Вяльцеву приятель, — доложил Тимошка. — Вяльцев — чиновник, не из видных, служит где-то в Гатчине, кем — кто его разберет. В столицу приезжал по личной надобности. Моисеев удивлялся — вроде у него и родня тут есть, а остановился на постоялом дворе — клопов кормить.

— «Малый двор»… — пробормотал Андрей. — Вот только великого князя со всеми его гатчинскими фрондерами нам недоставало.

— Барин добрый, уж не знаю, должен был брать ли… — смущенно сказал Тимошка.

— Что брать?

— Для вас у Моисеева сверточек оставили. Он обещался, что вам передаст. — Тимошка положил на стол нечто прямоугольное, замотанное в холстинку и перевязанное шнурком.

— Дай-ка я гляну, — вызвался Еремей, распутал шнурок и удивленно воскликнул: — Да это ж книжки! Моисеев напутал — какой дурак вздумал бы вам сейчас книжки посылать?! Тимоша, это придется свезти обратно.

— А что за книжки? — спросил Андрей, смутно припоминая разговор о философии.

— Фофаня, читай! — приказал Еремей.

Тот взял верхнюю книжку и уставился на обложку с недоумением.

— Что, разучился? — прикрикнул на него Еремей.

— Тут же по-французски!

— А буквы вроде русских, — заметил Тимошка. — Вот «рцы», вот «мыслете»… — Оказалось, он как-то выучил с дюжину букв, даже не зная, на что их употребить.

Общими усилиями Фофаня с Тимошкой произнесли нечто вроде колдовского заклинания, так что Андрей не сразу перевел странные звукосочетания в слова русской речи.

— Маркиз д’Аржан? — сам себя спросил он. — «Философия здравого смысла»?

Прочие книги оказались творениями Вольтера, аббата Мерсье и «Прогулками одинокого мечтателя» Жан-Жака Руссо, все — на французском языке. Еремей перетряс их — никакой записочки не выскочило.

Но Андрей и без того понял, кто прислал книги. Он треснул кулаком по столу. Присылать французские книжки слепому человеку — мерзко и гадко! Это — издевка в чистом виде. Посылать слепому книги — значит, намекать, что он бессилен! Что у него под носом можно его дурачить! Маша Беклешова сидела в углу, в двух шагах от него, и нетрудно представить, как потом забавлялись те, что увезли ее!

— В печку, — приказал Андрей. — И не вздумай меня обманывать! В печку!

«Все сразу, — думал Андрей. — Все сразу! И ужасное известие о Катенькиной гибели, и эта издевка. Словно бы кто-то с небес говорит: капитан Соломин, хватит валять дурака, у тебя уже достаточно в руках ниточек из паскудного клубочка, действуй же!»

— Афанасий, — сказал он, — мне нужно троих или лучше четверых гостинодворских молодцов нанять. Из тех, что тебя от Дедки прятали. Можешь с ними уговориться?

— Боязно мне туда ехать, — признался Афанасий. — Ну, как Дедкины подручные изловят меня на улице?

— С тобой будут Еремей и Тимоша. А я останусь тут, Фофаню за ворот держать…

* * *

Полночи Андрей продумывал все подробности своего плана. Мусью Аноним пользуется услугами не только Дедки и Василисы. У него явно повсюду осведомители и помощники. Из них иные могут даже не знать его в лицо. Но не сидит же он взаперти, являя свой лик только брадобрею, не сношается же с миром записочками! У него наверняка есть приближенные особы, и эти особы — люди, принятые в приличном обществе.

Вот одну такую особу и надобно заполучить. А когда сия особа выложит все, что знает… тогда, пожалуй, можно ехать в Тверь или в Новгород — в зависимости от того, где на тот час окажется тверской и новгородский наместник Николай Петрович Архаров. Этот человек в бытность свою московским обер-полицмейстером прославился решительностью и сообразительностью. Ворье и налетчики московские от одного его имени трепетали — хотя ходили слухи, что кое-кого из них он прикармливал ради сведений.

Два года назад среди работных людей, чинивших Зимний дворец, сделались беспорядки, и государыня вызвала Архарова, зная, что сей — справится, хотя и столичный обер-полицмейстер, генерал-поручик Никита Иванович Рылеев, был у нее под рукой. Но тот как будто и деловит, и склонен к решению хозяйственных вопросов: главные улицы мостил, мостовые чинил, наплавные мосты через Неву устанавливал, что государыня велит — то и делал, а прямыми своими обязанностями, ловлей злодеев, занимался мало. Идти к Рылееву с известием о вымогателях — неведомо, чем сия эскапада кончится, хватит ли у него духу разворошить змеиное гнездо, ведь в следствие окажутся впутаны многие знатные особы. А вот Архаров сообразит, что тут можно сделать. Для него опозоренная невеста не сестра, племянница или золовка, чьи грехи нужно скрыть от посторонних глаз и ушей, а повод для следствия.

Наутро Афанасия свозили в Гостиный двор и доставили обратно. Он доложил: есть молодцы, готовые послужить за разумную плату, только ведь они весь день спозаранку заняты на складах, разве что вечер и ночь в их распоряжении.

— Вот и славно, — сказал на это Андрей. — Именно вечер с ночью нам и требуются. Еремей Павлович, передаю тебе вожжи. Твое дело — установить надзор за домом господина Граве, хитрый немец связан с вымогателями. Сперва нам нужно проследить, куда он выезжает днем. А затем — кто к нему является под покровом ночного мрака, и не выезжает ли он сам ночью. Я чай, за неделю кое-что о нем узнаем…

Через три дня Андрею, утешавшемуся бешеной стрельбой навскидку и метанием ножа, сообщили знатную новость: ночью к Граве приезжала дама в маске, пробыла у него с час. За это время кривой Анисим сумел улестить кучера поднесением шкалика и узнал имя гостьи — графиня Венецкая!

— До чего же запутанное дело с теми письмами, — сказал Андрей. — И Маша — не ангел белоснежный, и письма, статочно, не были для графини неожиданностью. Может ли такое быть, что она занимается этим непотребством вместе с Граве, а письма сама себе послала, чтобы сын не повенчался на Маше?

— Бабы на всякие паскудства горазды, — отвечал мизогин Еремей.

— Уж больно хорошо одно с другим вяжется. Ну, давай составлять диспозицию. Опиши мне дом Граве и подступы к нему. Фофаня, записывай!

Полчаса спустя диспозиция была готова. Действовать решили рано утром, когда заспанные жильцы отворяют двери молочницам, а не может же быть, чтобы немец Граве обходился без свежих сливок к утреннему кофею. Опять же — дом у него старый, в нем нет устройства с чугунной трубой, ведущей к выгребной яме, а значит, служитель на заре бежит во двор к бочке с нечистотами опростать ночной горшок. Остается только выждать миг, когда дверь откроется.

Конечно, похищать доктора почитай что среди бела дня — наглость неслыханная, но смелым Бог владеет. Главное — быстрота и натиск. Это военное правило Андрей накрепко запомнил во время Очаковской осады — там князь Потемкин как раз проявил обратные качества, медлительность и нерешительность, и все за это были на него сердиты.

Затем два дня следили за домом, чтобы знать утренний распорядок хозяина. На третье утро замысел Андрея был осуществлен. Немалую роль в успехе сыграл Фофаня, научивший делать кляп с завязками, чтобы тот удерживался во рту благодаря узлу на затылке. Вор, довольный, что может хоть так подлеститься к Андрею с его суровым дядькой, хотел даже вырезать из полена правильный деревянный кляп-шарик и снабдить его ремешками, но ему сказали, что такой роскоши не требуется.

Участвовали в разбойном нападении трое гостинодворцев, командовал Еремей, блеснул кучерским мастерством Тимошка. Вся эта затея заняла не более трех минут — и удалось не попасться на глаза даже докторскому слуге Эрнесту.

Андрей в ожидании слушал рассказы Афанасия — воспоминания о 1762 годе, в которых человеку незнающему трудно было бы разобраться. Вслед за похвальбой, что Измайловский полк первым принес присягу государыне Екатерине, поведано было об указе покойного государя Петра Федоровича, которым тот упекал законную супругу Екатерину в девичью обитель навеки. Убедить Афанасия, что такой бумаги не существовало вовсе, Андрею не удалось. Старик утверждал, что из-за указа перепуганная Екатерина примчалась просить помощи у измайловцев, клевреты Петра ее ухитрились выкрасть, а измайловцы воротили на место, хотя к тому времени пили без устали уже вторые сутки.

Слушая эту верноподданную ахинею, Андрей точил один из персидских кардов, чье острие, более трех сотен раз войдя в доски сарая, несколько притупилось. Он неторопливо и чутко правил лезвие на бруске, всякий раз проводя по нему кончиками пальцев, чтобы оценить «бородку» и выбрать угол наклона клинка для избавления от нее.

Фофаню приставили к делу — под Афанасьевым надзором он, накипятив котел воды, стирал в лохани чулки всей честной компании.

Наконец на дворе послышались голоса. Минуту спустя Еремей внес перекинутого через плечо пленника. Граве привезли связанным и замотанным в большой тулуп.

— Сажай его на лавку, — велел Андрей и перешел на немецкий: — Ваши шалости кончены, господин Граве. Если хотите жить — рассказывайте, где у вас хранятся компрометирующие письма, чтобы мои люди забрали их и сожгли.

Глаза у доктора были завязаны, но он узнал своего похитителя по голосу.

— Это вы, господин Соломин? — спросил Граве. — О чем вы говорите? Я вас не понимаю!

— Еремей Павлович, садись с Тимошей за стол, мы для вас нарочно оладьи горячими держали, а ты, Афанасий, достань крынку сметаны, — велел Андрей по-русски и вновь перешел на немецкий: — Я говорю о вашем тайном промысле. Докторский кабинет — удачное прикрытие для дел иного рода. Но ваши секреты удалось раскрыть.

— Какие секреты? У меня их нет! Я лечу так, как выучили меня в Берлине и в Кенигсберге, я в любую минуту могу показать свой инструментарий и снадобья господам из Медицинской коллегии!

— В этом я не сомневаюсь. Возможно, вы хороший врач. Но главные ваши доходы — не от медицины.

— А от чего же?

— Извольте. Я скажу вам. — Андрей подбирал нужные немецкие слова. — Вы приехали в Россию зарабатывать деньги, — начал он. — Будучи приглашенным в почтенные дома, вы благодаря ремеслу своему узнали разнообразные постыдные тайны и поняли, как из грязной тайны можно сделать большие деньги.

— Вы говорите ерунду! — перебил его Граве.

— Не мешайте. Вы нашли сообщников. Сообщники ваши связаны с воровским миром нашей бедной столицы. Вы угрожали господам и дамам, что их тайны станут известны в свете, и те платили вам за молчание. Вы каким-то образом отыскали кавалера, которому писала письма девица Беклешова… Или сами подослали к ней кавалера?

— Мой бог, какая еще девица? — не слишком убедительно воззвал к небесам Граве.

— Бога вспомнил, — неодобрительно выговорил жующий Еремей, который немецкое «майи готт» запомнил твердо. — Ишь, богомолец…

— Девица Беклешова, невеста графа Венецкого. К вам попали в руки письма господина Коростелева, и вы разорили это семейство своими поборами. А когда мой друг, господин Акиньшин, слишком близко подобрался к вам, вы приказали выследить его и убить!

— Я приказал убить человека?

— Вы! Вы велели уничтожить тех, кто знал о вашем промысле — и тех, кто знал в лицо кавалера, соблазнившего девицу Беклешову! Вы приказали убить ее горничную, которую слуги ваши видели в доме Акиньшина! Но они… — тут Андрей замолчал. Он понял, что говорить Граве о роковой ошибке незачем — Катеньку уже не вернешь, а если немцу удастся вывернуться — незачем ему знать, что Дуняшка уцелела. А может, уже и знает… Лучше помолчать.

— Это невозможно!

— У меня есть свидетели! Кучер мой видел людей, следивших за домом Акиньшина, и эти же люди передавали пакеты вашему слуге. — Как-то незатейливо Андрей превратил один подозрительный пакет в несколько и малость исказил действительность.

— Мой Эрнест принимал пакеты от незнакомых людей?

— Вы еще скажите, что не знали про их содержимое!

— Мой бог!

— Позовите лучше на помощь черта — бог от таких злодеев отворачивается!

— Господин Соломин, вы сошли с ума!

— У меня довольно ума, чтобы не передавать вас в руки столичной полиции, а дождаться, пока приедет господин Архаров. Как знать — может, вы подкупили господ из управы благочиния? А этого господина подкупить не догадались! Жить будете здесь.

— Я не могу здесь жить, я должен вернуться! У меня назначены визиты! — закричал Граве с истинным испугом. — Я не могу лишиться визитов!

— Придется! — Андрей взял лежавший на столе персидский нож, потрогал острие. — Афанасий, как сидит передо мной наш малопочтенный гость? И сколько до него аршин?

— Паскудник сидит задом к стене, — доложил Афанасий, смотревший на Граве с истинной ненавистью. — Ежели точно от вашей милости до его поганой рожи — то чуть менее сажени.

— Граве! Сделаем опыт. Фофаня, гляди! — Андрей правильно уложил кард в руку, взял за лезвие, изготовился, метнул.

Не ожидавший такого «подарка» доктор выругался — как многие иностранцы, несколько лет жившие в России, по-русски.

— Ахти мне! — воскликнул Фофаня. — Полвершка от левого уха! Быть такого не может!

Еремей с набитым ртом и Тимошка с оладушком в пальцах радостно засмеялись. Афанасий же молча перекрестился. Кард вошел в стену не слишком глубоко и при Фофанином крике выскочил, ударившись об пол.

— Видите, Граве? Еще одно слово вранья — и я прицелюсь на полвершка точнее.

— Вы же не видите! — воскликнул изумленный доктор. — И повязка! Как это вышло?

— Милостью Божьей!

Если бы Андрей видел физиономию доктора, то прочитал бы по ней: не Божья милость, а кундштюки[8] нечистой силы.

— Итак? — помолчав, спросил Андрей. — Будете говорить?

— Мне нечего сказать, господин Соломин. Это какая-то страшная ошибка. Я вымогательством никогда не занимался. Такого порока не имею…

— Тогда — что общего меж вами и убийцами, завербованными, я думаю, у тайных заправил Сенного рынка, — некоего Дедки и его любовницы Василисы? — наугад спросил Андрей, прозванье «Дедка» выговорив по-русски.

— Я их не знаю! — уперся доктор. — Пустые подозрения, господин Соломин!

— Вы можете объяснить свои сношения с людьми, что выслеживали Акиньшина? Переданный пакет можете объяснить? Нет? Тайные визиты к вам графини Венецкой? Нет?

— Графиня страдает близорукостью, а от очков отказывается — говорит, что ей омерзительны эти круглые стекла на веревочках.

— Это повод для ночных визитов?

— Никто в свете не знает о ее близорукости. Она же хочет казаться молодой щеголихой, когда на нее не нападает приступ благочестия.

— Проверить это невозможно, — сказал Андрей. — И звучит неубедительно. Объяснений по поводу пакета вы не дали. Стало быть, я прав, и вы не напрасно столь мне подозрительны. А сейчас поговорим о письмах…

— Отчего я столь подозрителен? — переспросил Граве. — И какие тайные пороки я скрываю? Эх… — и, треснув кулаком по скамье, доктор на чистом русском языке продолжал: — Да что тут говорить! Пропади все пропадом! Вот он, мой главный порок, — русский я!

— Как это? — спросил ошарашенный Андрей, а Еремей с Афанасием перекрестились.

— А так — кто русскому в Питере позволит доктором быть? Все захватили проклятые немцы! Коллегия только и бдит — как бы русская рожа дальше клистира не прорвалась! Ну, я в Берлине выучился, немецкие бумага себе выправил, год в Кенигсберге прожил, оттуда — опять в Питер. И немцем числюсь! Вот и вся интрига! Понял, Соломин? А эти сучьи дети как-то проведали! Грозились в Медицинскую коллегию донести, что никакой я не Иероним-Амедей Граве, а Васька Турищев из Твери!

— Ни хрена себе! — воскликнул Еремей. — А вот погоди-ка, я в Твери бывал! Сейчас его раскусим! Где ты, сударик, в Твери жил?

— В Затьмачье!

— А пожар помнишь?

— Еще бы не помнить — нас с братом едва-едва из огня вытащили.

— Что в тот пожарный год еще стряслось?

— Да почем мне знать, я малый был.

— Скольки годов? — не унимался Еремей.

— Трех, четвертый пошел, а братец — годовалый.

— Теперь тебе сколько?

— Двадцать девять, тридцатый.

Еремей счел годы, подумал, произвел в голове расчеты.

— О том годе моя тетка Меланья померла, а померла на другой год после коронации… Точно, шестьдесят третий, — сообщил он, — да про тверской пожар узнать нетрудно. А какая в Твери Троица?

— Белая! — чуть ли не вызверился мнимый Граве.

— А скажи-ка ты хоть пару словечек на тверской лад! Как вы, тверичане, себя зовете?

— Цверицане.

— А скажи по-тверски «таперича»!

— Цеперетка.

— Сдается, не врет, — доложил Еремей.

— Но как ты, Василий Турищев, в немцы перекрестился? — спросил все еще не рискующий поверить Андрей.

— Батюшка мой был взят в Берлин, хозяйка к немецким врачам лечиться ехала, со всем двором опричь хором, потом — на воды. Ну, я при нем. Не доехав, съела что-то в немецком трактире и померла. Батюшка был ловок, говорит: Васька, возвращаться нам незачем, осядем-ка здесь. Мы и сбежали обратно в Берлин, а прочая дворня ее назад повезла — хоронить.

Ермолай с Афанасием переглянулись: извольте радоваться, он еще и беглый крепостной.

— Дальше, — потребовал Андрей.

— К аптекарю нанялись. Потом я к доктору Герлиху служить пошел… Ну, сам захотел доктором стать… Батюшка мой, царствие ему небесное, так сказал: деньги тебе на учебу заработаю, хоть на фельдшера выучись — и то кус хлеба будет изрядный. А тут ему вдова подвернулась, он с ней стал жить. У вдовы сын был моих лет, сбежал — какие-то прощелыги сманили. Батюшка, не будь дурак, его бумаги мне отдал… Ну, вот так и пошло…

— А в Питер для чего явился? — спросил Еремей.

— В Питере легче в люди выбиться, чем в Кенигсберге, где каждый про другого знает, что съел на ужин да сколько раз ночью на двор бегал. Большой город, богатые господа — чего ж не жить? Взял Эрнеста и приехал. Все — больше рассказать нечего. Четвертый год я тут.

— Что же… — Андрей понимал, что история Граве, скорее всего, правдива, но оставалось некое смутное сомнение.

— Врет, — заявил вдруг Фофаня. Он, натянув по печному боку веревку, развешивал выполосканные чулки и рубахи.

— Отчего так? — Андрей даже повернулся к вору.

— Оттого — кто бы его в Питере признал? Увезли дитем, да из Твери, приехал здоровый детина, по-немецки чешет, от природного колбасника не отличить. С чего к нему привязались?

— Ишь ты! — обрадовался Тимошка, наблюдавший беседу с Граве молча, наподобие зрителя в креслах партера.

— Вот и от тебя польза, — неохотно похвалил вора Еремей. — Вишь, барин Андрей Ильич, все-таки врет этот цверицанин. Про то, как от покойницы-барыни сбежал, не врет, а дальше — заврался. А на самом деле все складненько — русскую речь он не забыл, но как выдавал себя за немца, то наши барыни при нем по-русски вольготно трещали. Прочее за три года наладить было нетрудно!

— Ты прав, Еремей Павлович, — и Андрей демонстративно перешел на немецкий: — Как вы объясните, господин Граве, то, что вас в столице узнали?

— Я не знаю, — по-русски отвечал доктор. — Вот Христом Богом — не знаю! — и перекрестился на православный лад.

Андрей уловил в голосе отчаянье. Но после всех бед он не был склонен доверять людям.

— Он жил с барыней своей в Твери, — начал рассуждать Еремей. — Потом укатил в Берлин и после того объявился в Питере. Фофаня прав — узнать его было некому.

— Некому, да! Однако узнали и прислали человека. Он мне мое настоящее имя назвал. Что я мог возразить? Вот — плачу ежемесячно понемногу, по тридцать рублей. Последние деньги отдал совсем недавно — отчего-то за ними прислали человека среди бела дня… Да помилуйте, как раз вы, господин Соломин, у меня были! И я выслал Эрнеста с деньгами.

— А не наоборот ли? Не принес ли вам тот человек деньги и передал через Эрнеста? — с подозрением спросил Андрей, начавший припоминать, как Тимошка опознал лазутчика мусью Анонима и помчался его преследовать.

— Что бы я ни сказал, вы не поверите мне, Соломин, оттого что верить не желаете, — ответил Граве. — Откуда я знаю, кто меня узнал? Я что, пророчица Аэндорская? Или этот монах-прорицатель, как его? Которого из Москвы по приказу государыни доставили, он там пожар, что ли, предсказал… Вспомнил! Логик Трифонов Кочкарев!

Андрей крепко задумался. Он был сейчас в положении того охотника из простонародной шутки, что орет на весь лес: поймал-де медведя! Товарищи отвечают: «Ну так иди с ним сюда!» И слышат от него: «Не могу, он меня держит»! Похитить Граве оказалось проще всего. А сейчас доктор держал Андрея, что тот медведь: вроде и пойман, а дальше-то что с ним делать? В клети запереть?

Во всяком случае, везти его в город среди бела дня опасно — гостинодворцы вынесли Граве в шлафроке и засунули в возок, не озаботившись хотя бы натянуть на него порты. Опять же, он мог исхитриться и увидеть приметы дорога. По всему выходило, что хотя бы до ночи ему нужно прожить в доме.

— Афанасий, следи за ним, — сказал Андрей. — Поесть ему дай. Мы, господин Граве, без разносолов, но оладьи, кажется, остались.

— Теста на роту солдат заведено, — доложил Афанасий. — Да вот в миске еще есть. Остыли, ну да злодею и так сойдет! — он смотрел на доктора очень сердито. А как еще смотреть на человека, который сгубил твоего барина, да и за тобой убийц подсылал?

Граве мрачно отвернулся от миски с остывшими оладьями.

— Куда б его девать? — спросил Андрей. — Чердака у нас нет, в погребе замерзнет…

Доктору вовсе незачем было слышать, как Андрей совещается с дядькой — да и с тем же Фофаней. А посовещаться было о чем.

* * *

— Черта с два мы продадим эти пистолеты, — вычищая дуло, заметил Еремей. — Стволы изнутри исцарапаны…

— Ты не пророчествуй, а пыжи готовь.

Андрей научился заряжать свои пистолеты на ощупь и проделывал это с явным удовольствием.

Граве отвернулся. Еремей поглядывал: на него с тревогой. Он чувствовал, что доктор упрям не менее питомца, и волей-неволей задавал себе вопрос: кто кого?

— До ветру надо, — хмуро сообщил Граве.

— Афанасий, выведи, — распорядился Андрей. — И сразу назад.

— Дайте мне хоть валяные сапоги, — Граве не просил униженно, а требовал.

— Дай ему, Еремей Павлович.

Как только Афанасий вывел пленника, накинув ему на плечи тулуп, Еремей тут же подсел к питомцу.

— Погорячились мы с этим фальшивым немцем, — сказал он. — А теперь словечка при нем не брякни!

— Словечки брякать будем в моем сарае. А этого не выпустим, пока не скажет, где письма Коростелева и прочих несчастных, — твердо ответил Андрей. — Коли он дорожит своей репутацией в свете и в Медицинской коллегии, то заплатит за возможность вернуться и делать свои визиты.

— А знаешь ли что? Может статься, у него никаких писем и впрямь нет, а он сведения своему старшему доставляет, — предположил Еремей. — Понимаешь, баринок мой разлюбезный, что-то больно не похож он на старшего…

За окном раздались Афанасьевы крики:

— Ахти мне, ахти! Ирод сбежал!

— Черт возьми! — воскликнул Андрей. — Тимошка, где пистолеты? Фофаня, скорее!

Он выскочил на мороз — без шубы, без шапки, в распахнутом кафтане, но с двумя заряженными пистолетами. Тимошка, подхватив под локоть, помогал ему идти быстрым шагом.

Афанасий уже выкарабкался из сугроба, куда толкнул его Граве:

— Туда, туда побежал! К рощице!

Небольшую рощицу зимой можно было разве что очень быстро пробежать насквозь и соскочить в овражек.

— Граве, стойте! — крикнул Андрей по-немецки. — Буду стрелять!

Глиняная пуля на таком расстоянии вряд ли причинила бы вред, и приобретенные в сарае навыки оказались, пожалуй, почти бесполезны.

Доктор высокими прыжками одолевал снежную целину. Он продвигался медленнее, чем Андрей, еще шагавший по утоптанному снегу огорода, где земля под ровным снежным покровом имела довольно глубокие борозды. Граве спотыкался, наконец, вскрикнул и упал на колено. Тут же раздался выстрел. Глиняная пуля, попав меж лопаток, толкнула его так, что он повалился лицом в снег.

Тимошка, подбежав, сел ему на спину.

— Сказано ж было, барин шутить не любит, — сказал он. — Вставай, ирод! Вот выдумал! Куда б ты побежал без штанов?

Доктора доставили обратно в дом. Еремей поместился возле питомца.

— Дай-ка я с этим горемыкой потолкую, — сказал он. Что-то не то мнилось ему в докторской истории, но подробности ускользали. — Господин Граве, что за пакет видел наш Тимоша в руках у вашего служителя?

— Это были те тридцать рублей, что я ежемесячно передавал вымогателям.

— Служитель подтвердит?

Граве задумался.

— Есть способ! — сообразил он. — Я веду тетрадь, где записываю доходы и расходы! Эти тридцать ежемесячных рублей я отмечаю как милостыню! И те, что видел кучер, тоже записаны! Они в тот день были первые — в графе расходов.

Андрей понимал, что дядька спасает положение, им же самим по горячности едва не загубленное. Но в чем он мог себя упрекнуть? В том, что желание поквитаться за смерть Акиньшина, за нелепую дуэль Гриши, а главное — за убийство Катеньки совсем затмило рассудок?

— Нам бы получить эту тетрадь, — сказал Еремей. — Как иначе все это дело уладить, я уж и не знаю, сударики мои…

Фофаня стоял рядом с кочергой, всем видом показывая готовность бить ирода, если опять сорвется в бега. А на его физиономии с кулачок было написано некоторое презрение: надо ж, до чего русский человек докатился, тетрадь для расходов завел на немецкий манер!

Андрею предстояло принять решение, а также — в который раз! — бескорыстную помощь старого дядьки. Он помолчал, собираясь с духом, и сказал:

— Фофаня, дай господину перо и бумагу.

Послание Эрнесту было написано, Тимошка отправлен за тетрадью. Теперь следовало ждать. Граве увидел на прибитой над маленьким окошком полке, возле мисок и горшков, стопочку журналов, которые Фофаня читал Андрею, и попросил их, чтобы скоротать время. Андрей велел дать ему журналы, а Фофане приказал одеваться; чем сидеть в обществе человека, ставшего, похоже, и свидетелем, и жертвой твоей ошибки, лучше пойти пострелять. Стрельба — отличное лекарство для самолюбия.

Еремей увязался за ним.

— Я вот что скажу, — начал дядька. — Сам я — твоей милости крепостной, Андрей Ильич, и знаю, каково крепостные живут…

— Еремей Павлович! — сердито воскликнул Андрей.

— Крепостным вырос. На что мне теперь твоя вольная? При тебе и помру. Так вот. Ежели та барыня тверская, не столичная, да в годах, да хворая, то вряд ли дворня ее часто со двора отпускалась. Узнать мальчишку лет пятнадцать спустя во взрослом детине мог лишь человек, который привык каждый день видеть его рожу и хорошо ее запомнил. И тот человек ныне служит нашему супостату! Вот я и думаю — хорошо бы съездить в Тверь и узнать, кто той покойнице служил и куда подевался… А теперь стреляй себе, баринок мой разлюбезный, я же пойду доктора оладьями кормить.

— Стой, — сказал Андрей. Но слов, чтобы поблагодарить дядьку, подсказавшего выход из положения, у него не нашлось. Он и в нежностях с Катенькой избегал ласковых выражений.

Однако Еремей уже понял молчание питомца и, несколько секунд погодя, перекрестив его, пошел прочь из сарая.

В доме он самочинно взялся допрашивать Граве о барыниной дворне. Доктор состоял при хозяйке в казачках, всех должен был знать, но воспоминания оказались какие-то обрывочные. Впрочем, к тому времени, как прибыл Тимошка с тетрадью, Граве навспоминал довольно, чтобы образовался список из тридцати персон.

Фофаня, как персона посторонняя и не имевшая нужды врать, унылым голосом принялся читать расходную тетрадь доктора с самого начала — а начало записей относилось к марту минувшего года. В конце месяца обнаружились искомые тридцать рублей. Следующая тридцатирублевая милостыня нашлась в конце апреля, потом — в конце мая.

— Ишь ты, не соврал, — удивленно сказал Афанасий.

Андрей нахмурился. Он впервые в жизни попал в такое дурацкое положение. Граве молчал с видом оскорбленной невинности.

— Хватит, Фофаня, — сказал Еремей, решив принять удар на себя. — Тут мы маху дали. Простите нас, сударь, зла не держите. Конь о четырех ногах — и тот спотыкается. Вы своих вымогателей терпели да платили им, а мы хотим их отыскать и покарать. Справимся — и вас от них избавим.

— Можете вы дать слово, что никому не обмолвитесь о своем похищении? — спросил Андрей.

— Слово дать могу. Вот не верил, что есть в свете благородные безумцы, а они сами по мою душу явились, — тут Граве впервые усмехнулся. — Не приходило ли вам, сударь, в голову, что имеете сходство с Дон Кишотом Ламанхским?

— Это сходство — честь для меня, сударь, — строптиво отвечал Андрей.

В гостиных из всех чудес испанского переводного романа особой любовью пользовалось сражение с ветряной мельницей, достаточно было упомянуть его, чтобы показать свою образованность. Пожалуй, именно нападение с копьем на мельницу имел в виду Граве.

Андрей и сам понимал, что сильно смахивает на безумного испанца, но отступать не собирался. Андрей имел право преследовать вымогателей до победного конца — сам себе его присвоил и чувствовал, что вся эта история с данью, которой мерзавцы обложили столичных жителей, ждала именно его появления: господу, чтобы навести порядок, угодно было избрать человека, который мало что мог, ибо «сила Божия в немощи совершается», как мудро сказал апостол Павел.

Граве наконец подвинул к себе большую миску с толстыми жирными оладьями. Еремей поставил рядом крынку с густой сметаной и, пока доктор ел, подсел к Андрею на лавку.

— Андрей Ильич, я считаю, нужно послать человека в Тверь, — сказал он. — И докопаться до того мазурика, что узнал господина Граве и донес на него вымогателям.

— У нас нет такого человека, — ответил Андрей. — Ты и Тимошка мне нужны здесь.

— Афанасий может поехать. Ему по Питеру ходить боязно, а в Тверь кто за ним погонится?

— Да я там отродясь не бывал! — воскликнул Афанасий.

— Вот и полюбуешься! Тверь-городок — Петербурга уголок! — вспомнил присказку Еремей.

— Да как я туда доберусь? Подорожная нужна. Кто мне ее даст? Никто ж не даст! — уверенно сказал он.

— И впрямь… — Андрей задумался.

— Эка беда! Выйдешь на дорогу да и пристанешь к обозу, — вдруг помог Фофаня. — Крикнешь «помогите, люди добрые, сжальтесь над сиротинушкой», тебя и посадят в пустые сани.

— Откуда возьмутся пустые сани? — удивился Андрей.

— Так обоз-то обратный. Это в Питер полные сани идут, а обратно по тракту — почти пустые. Сколько уж раз… — Фофаня осекся. — Главное — чтобы сжалились, тогда и покормят, и до самой Москвы довезут.

— А как московские колокольни заблещут, так прибрать у обозных мужиков кошели — да и ходу? — продолжил Фофанино рассуждение догадливый Еремей. — А что, Андрей Ильич, ведь Афанасия всякий пожалеет.

Граве, не донеся оладью до рта, с любопытством уставился на Фофаню. Фофаня же не испытал ни малейшей неловкости: ремесло — оно ремесло и есть…

— Андрей Ильич, батюшка мой, не гоните меня в Тверь, — взмолился Афанасий. — Ну какой из меня дознатчик? Боязно мне, я старенький, меня любая ворона обидеть может.

— Больше некого, — строго сказал Андрей. — Господин Граве, как звали вашу барыню, где жила, кто у нее тверская родня?

— Прасковья Трофимовна Яковлева, — сразу ответил Граве.

— Фофаня, запиши! — хором велели дядька с питомцем.

Потом Граве, поскольку делать ему все равно было нечего, взялся перебелить Фофанины записи, но докторская рука сама вместо русских букв выводила немецкие.

— Стало быть, это список всей дворни? — еще раз спросил Еремей.

— Всей… — Граве задумался. — Тех, кого взяли в дорогу, и тут внизу — те, кого не взяли… Только что проку от этого списка? Не верю, что вам удастся напасть на след вымогателей. А если каким-то чудом удастся — то поднимут ваши трупы с продырявленными головами где-нибудь с окраины. Не трогайте вы вымогателей, Христа ради. Ну, плачу и плачу, и прочие смирились. Сказано ж — «не тронь, не завоняет».

— Конечно, спокойнее — платить, — согласился Андрей. — Но кровь пролилась. Я потерял двоих друзей и невесту. Хорош же я буду, если даже не попытаюсь. Я — офицер…

Когда стало смеркаться, доктора одели в тулуп и отправили в возке домой.

* * *

— А теперь, Фофаня, доставай письмо Акиньшина, — сказал Андрей. — Время им заняться.

Еремей согласно кивнул. Питомец сперва устремился по пути, где успех казался достижим стремительно и без особых трудов. Дело, начатое Акиньшиным, напротив, требовало долгих усилий — отыскать отставного полицейского Мельника, нанять его на службу, выследить лакея Демьяна, что носит корзинки в богадельню, и того, кто эти корзинки принимает. Возможно, питомец уже смирился с тем, что супостата не одолеть лихим кавалерийским наскоком, главное, не напоминать ему о промашке…

Фофаня дочитал письмо до того места, где было условное слово для Мельникова сына.

— Стало быть, дяденька, поедешь в театр! — сказал Андрей.

— Ваша милость, Андрей Ильич, — подал голос Фофаня, — а нельзя ли и мне туда? В театр?

— Тебе только на «Недоросля», в Деревянный. Жаль, сказывали, Шумский ушел со сцены. Когда справимся с нашим делом, сходишь с ним, дяденька, в партер…

Еремею с Тимошкой повезло — они не просто встретили выходящего из театра музыканта по прозванию Мельник, но этот музыкант еще и был в зюзю пьян.

— Давай-ка мы тебя к батюшке отвезем, — предложил Еремей. — Где батюшка стоит?

— На Вась… с-с-с-си…

— В которой линии? — спросил догадливый Еремей.

— Ва-ва-фа…

— Во второй, стало быть. Полезай, горемыка, в возок. И я с тобой сяду.

Время было позднее. Но Васильевский остров — не так уж далек от театра, коли ехать напрямик по невскому льду. Тимошка поглядел, как спускаются на Неву другие запряжки, и преспокойно доставил возок к искомой линии. Там он спросил поздних прохожих, где стоит Иван Мельник, и услыхал: у вдовы Арсеньевой, за Большой першпективой сразу по правую руку.

В дом впускать не хотели. Какой-то старик кричал из-за запертой двери, что свои все дома, а чужие пусть убираются. Еремей пригрозил, что позовет десятских — вон они недавно прошли дозором, а дело, по которому нужны хозяева, архиважное. Кричал он громко, и незримый старичок, чтобы наутро соседи не учинили допроса и не распустили сплетен, дверь отворил.

Еремей держал наготове в охапке пьяного музыканта и вместе с ним ввалился в сени. Старичок выругался и поневоле впустил в комнату.

Там горела на столе большая сальная свеча, и, пристроившись к ней поближе, трудились двое. Стол они поделили пополам: на одной половине женщина разложила попарно нуждавшиеся в штопке чулки, на другой мужчина — разной величины дощечки. Он прилаживал их друг к дружке, подрезая ножом лишнее. Еремею не нужно было объяснять, чем занят мужчина, — он сразу узнал составные части будущих пасочниц. Близилась Масленица, за ней — Великий пост, а к концу поста деревянная пасочница на Пасху — ходовой товар.

— Какого черта вы его сюда притащили?! — спросил мужчина. — Где пил — туда пусть и убирается! Чадушко!

— Велено передать, что господин Акиньшин к хорошей невесте посватался, — ответил Еремей.

— Вон оно что. Ну…

— Иван Перфильевич! — закричала женщина. — Мало мне было твоей простреленной ноги?! А ты, варнак, мазурик, уходи! Да и Савку с собой забирай!

Но Мельник уже поднялся из-за стола. Он казался из той породы невысоких, широкогрудых и поджарых мужичков, которых никакая хворь не берет и никакой кулак наземь не валит.

Темное лицо, все в морщинах, не позволяло точно определить возраст: таким оно могло стать и в сорок лет.

— Молчи, Груня, — сказал Мельник. — Я вперед деньги взял. Отработаю — а больше наниматься не стану. Посватался, стало быть? Ну так взял бы в приданое хоть малую деревеньку.

— Так, — одобрил Еремей. — Надо бы тебе, Иван Перфильевич, с барином моим потолковать. Могу его завтра сюда доставить. А хочешь — к нам в гости. Разносолов не будет, а щи с мясом, пока Масленица не настала, обещаю.

Поскольку стоять в обнимку с музыкантом было обременительно, Еремей осторожно усадил его на пол.

— За щи с мясом?.. — возмутилась Груня. — Да Иван Перфильевич! Да мало ли мы лекарю заплатили?!

Бывший полицейский почесал в затылке:

— Хоть я деньги вперед взял, так то — от господина Акиньшина. А от вас желательно задаточек… — и показал взором на Груню.

— Задаточек дадим, — твердо сказал Еремей.

У него были свои деньги, прикопленные невесть зачем — ведь все его расходы оплачивал Андрей. «Свои» дядька частично носил при себе — должно быть, для верного мужского самочувствия: я не голота подзаборная, я при деньгах. Так что он полез в кошель и набрал рубль серебром — сумму такую, что Груне и возразить оказалось нечего: за эти деньги можно было взять на торгу половину хорошей телячьей туши или полпуда коровьего масла, а она, женщина небогатая, денежное вознаграждение соизмеряла главным образом с провиантом.

Мельник со вздохом собрал свои дощечки, аккуратно уложил их в корзину, огладил двумя руками седоватые волосы, собранные в жидкую косицу, вдел в рукава накинутый на плечи кафтан и пошел в сени — обуваться. Он заметно прихрамывал. Потом, уже в коротковатом буром тулупчике и валяных сапогах, вспомнил о сыне.

Сын сидел на полу, прислонившись к стене, и спал с разинутым ртом.

— А Савку забирай, — потребовал Мельник. — Мне он такой не нужен.

— Куды ж мне его девать? — удивленно спросил Еремей.

— К сожительнице вези.

— Это где?

— А черт ее знает… Для чего вы его из театра забрали? Она бы туда за ним пришла и увела. Как же быть-то? Груня, ежели он тут останется, такой крик подымет…

Еремей сообразил — Груня моложе по меньшей мере лет на двадцать, и терять такую подругу Мельнику неохота.

Пьяного Савку вынесли, погрузили в возок и доставили обратно к театру. Там уже погасли окна, но Мельник объяснил, что у черного входа бодрствует сторож, и ежели направить Савку к нему — не даст пропасть, уложит на полу у остывающей печки.

— Говорил я покойнице — мало ли что на дудке лучше всех играет, нешто это ремесло? А она — нет и нет, к князю или графу в оркестр наймется! Учителя ему сыскала. И вот! Споили! — кратко объяснил Мельник.

Савку растолкали, поставили рожей к калитке, дали пинка под зад и убедились, что он ухватился за верх калитки. Теперь можно было удирать.

* * *

Андрееву стрельбу услышали издалека.

— Что там за баталия? — спросил Мельник.

— Барин наш забавляется.

Мельник не ожидал увидеть ночью стрелка с черной повязкой на глазах, но мысль о стрельбе на звук ему понравилась, и он рассказан несколько случаев, когда сам палил во мрак на скрип половицы и на случайный чих преступника. Потом речь зашла о прощальном письма Акиньшина.

— Чуяло мое сердце — пропал, — сказал Мельник. — Хороший был человек, царствие ему небесное. Только всюду норовил сам пойти, присмотреть. Говорил я ему: сударь, заметят, выследят…

— Что за богадельня у Волкова поля? — спросил Андрей. — Я про такую не знал.

— Это беспоповцев богадельня, — объяснил Мельник. — Зовутся федосеевцами, а вообще у них много всяких толков. Когда я в полиции служил, мы за беспоповцами присматривали. Я чай, ваша милость слыхали про пугачевщину? Так боялись, что московские беспоповцы на сторону бунтовщиков перейдут, — вроде бы Пугачев обещал их всякими запретами и поборами не допекать. Так что у них на той окраине, у Черной речки, сперва свое кладбище появилось, а потом стало оно обрастать строениями. Свою моленную поставили — иконостас в семь рядов, служба каждый день. И вот теперь богадельня, иждивением купца Косцова. Купец первой гильдии, именитый, и как-то он понравился князю Куракину, а свой человек при дворе — не шутка. Их, федосеевцев, уже не так прижимают, как бы надобно.

— Если коростелевский лакей носит туда корзину с деньгами, стало быть, там, в богадельне, сидит либо сам вымогатель, либо его помощник.

— Сдается мне, что деньги, которые у Коростелева и прочих грешников отнимают, идут беспоповцам. Они, вишь, всюду что-то строят, в деньгах нуждаются. Сами говорят — нам-де добрые люди жертвуют. Как на деле — никто не знает. А мы, по их понятию, еретики, гореть нам в огне неугасимом вместе с патриархом Никоном. И отнять деньги у никонианина ради благого дела — это, как они рассуждают, даже похвально.

— Откуда они взялись на наши головы? — спросил озадаченный Еремей.

— Это мы на их головы взялись. Когда они при Никоне, тому чуть не полтораста лет, из Москвы и иных городов уходили, то иные шли на север, иные в Сибирь, а иные сюда. Тут их и нашли, когда царь Петр явился Петербург строить. Так они сами мне объяснили.

— Вон оно что… — сказал Андрей. — Трогать их, выходит, небезопасно?

— Кабы я точно знал, что в это дело замешались федосеевцы, то и не нанимался бы к господину Акиньшину, и ему бы вести розыск отсоветовал. А сестрице его с мужем сказал бы так: продавайте все и уезжайте. Гоняться за вами не станут, а так хоть что-то спасете.

— Плохо… Так это к Акиньшину убийц они подослали?

— Так прямо сказать не могу, — ответил Мельник. — По моему понятию, они деньги взять бы не постыдились, а убить человека — как-то сомнительно.

— Даже человека, который их выследил и готов всенародно обвинить? — возмутился Андрей.

— Так ведь палка о двух концах, сударь. Он бы их обвинил, а они в ответ — коростелевские письмишки. Обвинять-то как раз и нельзя было.

— А что — можно?

— Выкрасть письма. И это — все! — твердо заявил Мельник.

Во все время этого разговора Фофаня смиренно сидел в голбце и мял глину для будущих пуль. Он проскочил в голбец, едва услышав голос Мельника. И думать не мог, что его извлечет оттуда крепкая рука Еремея.

— Вор у нас имеется! Свой, не купленный!

— Ты, Морковкин? — спросил Мельник. — Надо же, где встретились! Это вам, господин Соломин, повезло — он в любую дырку пролезет, а каминный дымоход для него — что бальная зала для щеголихи. Только врет безбожно.

— Мы на него управу нашли! — с гордостью за питомца похвалился Еремей и указал на красный угол.

Все образа бывшие хозяева увезли, и висел там один-единственный Феофан Исповедник, которого Фофаня принарядил — убрал сверху чистым рушником.

— Это он после того, как с шайкой церковь ограбил, — безжалостно сообщил Мельник. — Серебряные оклады с образов они сбыть успели. А Морковкину, когда сидел на съезжей, было сонное видение. Так завыл — всех сторожей перепугал до полусмерти. Сказывали, что повадился в церквах службы стоять, ну да это с ворьем случается: согрешит, покается, дальше грешить можно.

— Другого вора у нас в хозяйстве нет, — сказал на это Андрей. — Раз Господь этого послал — им и воспользуемся. Итак, кладем карты на стол. Что у кого есть?

— У меня — богадельня, а у вас?

— У нас… Фофаня, найди приметы лазутчиков! Есть описания людей, которые следили за Акиньшиным. Статочно, один из них его и убил. Потом вымогатели хотели уничтожить тех, кто был связан с Акиньшиным, и тех, кто видел соблазнителя.

— Какого соблазнителя? — удивился Мельник.

— Я, все обдумав, решил, что у них есть человек, которого они подсылают улещать глупых девиц, чтобы иметь неосторожные письма. Такая история, сдается, вышла с Марьей Беклешовой. Она пыталась выкупить письма, но вымогателям не ее безделушки с камушками нужны были, а скандал на всю столицу. Так и вышло — свадьба не состоялась, а вымогатели искали убить девку, горничную Беклешовой, что могла опознать соблазнителя. Вместо девки убили… иную персону. А девка где-то скрывается.

Мельник прочитал приметы.

— Ясно, — сказал он. — А что с девицей Беклешовой?

— Сам бы хотел это знать, — ответил Андрей. — Мы упустили ее. Кавалер, который увез ее, оказался переодетой женщиной. Так что я уж не знаю, что и думать. Но увезли девицу, судя по всему, в Гатчину.

— Вот только Гатчины в этом деле и недоставало! — воскликнул Мельник.

— Я точно так же подумал.

— Этак может образоваться такая гнусная интрига… Знаете ли что, сударь? — спросил Мельник. — Когда в это смутное дело замешалась Гатчина, то я, пожалуй, отойду в сторонку. Сколько за мной осталось долга покойному господину Акиньшину — отработаю. А в большой политике мне делать нечего. Туда полезешь — как раз на допрос к господину Шешковскому угодишь…

— Погодите, сударь! — прервал отставного полицейского Андрей. — Ведь более оснований полагать, что сию интригу ведут федосеевцы!

— Одно другому не помеха. И федосеевцы могут иметь свои тайные уговоры с «малым двором». Государыня не вечна — а раскольникам и старообрядцам нужны все новые и новые поблажки. Коли есть надежда, что великий князь Павел Петрович будет к ним милостив… понимаете, какой узел тут мог завязаться? Лучше его и вовсе не распутывать. Не наше дело.

— Он правду говорит, — сказал Еремей.

Андрей ничего не ответил.

Отношения «большого двора», двора государыни, и «малого двора», двора ее сына, великого князя Павла Петровича, были под прицелом всех иностранных послов, всех имеющих хоть малое отношение к политике людей. Да и простой обыватель мог посудачить о том, что царица держит взрослого сына вдали от государственных дел, хотя по всем божеским законам ему бы на троне сидеть, а ей — отдыхать от треволнений бурной молодости.

В свое время, более двадцати лет назад, государыня купила мызу Гатчина, чтобы подарить своему фавориту, Григорию Орлову. Когда Орлов скончался — выкупила это наследство у его братьев и подарила сыну. А сын взялся перестраивать Гатчину на свой лад — объявив ее своей резиденцией, превратил в военный лагерь. Она обросла рвами и бастионами, на бастионах встали пушки. Это было не совсем игрой великовозрастного наследника в солдатики — он словно к чему-то готовил себя. И многим господам, по праву рождения и чину имеющим основания являться ко двору, пришлось сделать выбор, с кем они — с матерью или с сыном.

Вокруг Павла собирались понемногу его сторонники, а что они замышляли, кто из иностранных монархов был на их стороне, да не получали ли они откуда-то крупных сумм помимо тех, что полагались на содержание «малого двора» от государыни, — было основательной головной болью начальника Тайной экспедиции Степана Ивановича Шешковского. Слухи и замыслы переплетались самым причудливым образом, вокруг Гатчины околачивались и дальновидные честолюбцы, и отъявленные авантюристы, так что городок уже почти соответствовал поговорке о ловле рыбки в мутной водице.

Конечно, ежемесячные тридцать рублей от доктора Граве не могли повлиять на европейскую политику, но мусью Аноним очень многих обложил данью — и речь, возможно, шла о тысячах, о десятках тысяч рублей. Осторожность Мельника имела все основания.

— Андрей Ильич, — позвал дядька, когда молчание питомца затянулось. — Что делать будем?

— Вот что, — чуть ли не пять минут спустя ответил Андрей. — Первое: в счет денег, полученных господином Мельником от господина Акиньшина, пусть господин Мельник поищет следов графа Венецкого. Ежели удастся — никаких претензий к господину Мельнику нет.

— Жаль… Этот господин бы нам очень пригодился, — Еремей вздохнул.

— Вы, сударь, молоды, — сказал Мельник, — и не представляете, куда суетесь. Я помогу отыскать графа Венецкого, но хочу предупредить… Я стар и всякое повидал… Поверьте мне, плохо кончает тот, кто пытается влезть между молотом и наковальней.

И тут встрял Фофаня:

— А помощь Божья на что?! — сердито спросил он.

— Ты бы уж молчал, мародер, — был ответ. — Вот тоже проповедник сыскался!

— Второе, — спокойным голосом продолжал Андрей. — Хотя опыт и знания господина Мельника нам были бы полезны, но принуждать его не станем. Когда господин Мельник найдет убежище князя Венецкого, а коли повезет, и крепостной девки Дуни, он оставит письмо на имя капитана Соломина на постоялом дворе Семена Моисеева. Еремей Павлович, объясни ему, где тот двор. Вот и все.

— Нет, не все, сударь, — возразил Мельник. — Сейчас я начерчу план местности у богадельни и опишу все тамошние ходы и выходы. Вы ведь постараетесь выследить Демьяна, когда он понесет в богадельню корзинку с данью?

— Постараемся.

Мельник сел за работу. Чертил он ловко, все на его картинках было понятно. Напоследок он добавил:

— Неподалеку от дома Коростелевых есть трактир. Трактиришко жалкий, но зовется громко — «Город Мадрит». Там служит парнишка, звать Кузьмой. У него шашни с Фроськой, горничной госпожи Коростелевой. Он мне уже помог выследить Демьяна — при помощи Фроськи. Обратитесь к нему, скажите — дядя Иван послал, что пасочницы режет, он поймет. И от души прошу, ежели связь федосеевцев с Гатчиной обозначится совсем явно, отступите! Не позор отступить, когда противник настолько силен.

— Мы примем это к сведению, — холодно сказал Андрей. — Прошу простить за доставленные неудобства.

— Чертова ищейка! — воскликнул Фофаня, когда Мельник ушел. — Чтоб ему на Масленицу блином подавиться!

— Ничего. И без него справимся. Афанасий!

Афанасий все это время сидел в углу и молчал. Услышав свое имя, он поднялся и медленно подошел к столу.

— Ты сам слышал — дело выходит опасное. Если тебе есть где укрыться — я тебя не держу. Если негде — живи тут, сколько получится, — сказал ему Андрей. — Будешь на хозяйстве. Никуда тебя посылать не станем.

— Да куда его, труса, посылать-то? — спросил Фофаня. — От страха на полпути помрет. Страх должен быть один — божий!

— То-то ты, молодцам в лавке попавшись, босиком по снегу улепетывал, — напомнил Андрей. — Это у тебя Божий страх был — или страх ядреного кулака?.. Афанасий, я тебя ни в чем не виню — ты уже заслужил право мирно жить по-стариковски. Считай, что твой покойный барин мне тебя поручил. Я тебя не брошу.

— Андрей Ильич, — ответил на это Афанасий. — Дайте денег, сколь на дорогу надобно.

— Куда собрался?

— В Тверь.

— Хорошо. Все равно ехать в Гатчину, — вздохнул Андрей, — и узнавать про Решетникова и Вяльцева некому. Как бы ни казалось важным, отложим это до лучших времен… Еремей Павлович, стало быть, теперь богадельня. Расставь на столе солонку и что там еще имеется. Хочу понять всю эту географию… Хотя «на что география, когда есть извозчик»?

Еремей, бывавший с питомцем в театре и до слез хохотавший на комедии «Недоросль», шутку оценил, а Фофаня с Афанасием очень удивились смеху слепого барина и его дядьки.

Наутро собрали в дорогу Афанасия. Пришлось бегать к попу — доставать из сундуков разное имущество, включая порты, сменную рубаху, шерстяные чулки. Фофаня, которого не пускали в церковь из опасения, что сбежит, устроил перед образом своего небесного покровителя целый молебен — о благополучном путешествии. Потом Тимошка повез Афанасия к Московскому тракту — ждать обратного обоза. Вернувшись, он был уложен отсыпаться после бурной ночи.

— Еремей Павлович, вечером поедешь к Гостиному двору, отыщешь своего кривого знакомца, — сказал Андрей. — Мы молодцам хорошо заплатили за Граве, наверно, они не откажутся вдругорядь нам послужить. Растолкуй, что все делается для блага Афанасия.

— А коли спросят, где он?

— Скажи правду — уехал в безопасное место, в Тверь. А потом двинем в «Город Мадрит», искать Кузьму. Видно, доктор прав — сам я Дон Кишот из Ла-Манхи, и спасение мне придет из Мадрита. Осталось заговорить по-гишпански…

Странное состояние Андреевой души, пожалуй, определялось фатализмом. Мельник верно определил — гоняясь за мусью Анонимом, можно было нащупать такую тайну «малого двора», что добром бы не кончилось. Однако Андрей решил продолжать свой розыск — решил так, как если бы у него под началом имелось целое войско. Что-то ему подсказывало: в нужную минуту придет подмога, сами собой явятся деньги, найдутся верные люди. Он знал, что многие столичные жители боятся выступить против вымогателей, потому что их совесть нечиста. Стало быть, пришла пора явиться человеку с чистой совестью — только он может решить сию задачу.

Вот ведь Фофаня — он есть клинок с эфесом, измазанным в дерьме. И церковь, оказывается, обокрал, чего уж грязнее-то? Однако если Мельник прав и все, что можно сделать, — это выкрасть компрометирующие многих людей письма, тем самым лишив мусью Анонима денежного источника, то без Фофани не обойтись. И это плохо. Но где ж взять праведника, который полезет в дымоход, чтобы украсть проклятые письма?..

Пришлось отложить всю эту философию до лучших времен, потому как вернулся Еремей и доложил — кривой Анисим обещался помочь ради кума, а Кузьма из «Города Мадрита» просил денег, потому что его любовница задаром трудиться не намерена. Дав ему двугривенный, Еремей узнал, когда в последний раз был послан в богадельню Демьян с корзинкой. Это было и последнее донесение Кузьмы Мельнику. Оказалось — чуть ли не месяц назад. Так что если мусью Аноним собирает дань со всех, как с доктора Граве, то следующего Демьянова похода можно было ожидать со дня на день.

— Черт возьми! — воскликнул Андрей. — А послать-то и некого! Молодцы допоздна трудятся на складах.

— Зачем кого-то посылать, когда мы сами еще не обезножили? — спросил Еремей. — Поедем вчетвером…

Поскольку наблюдать Андрей не мог, его усадили в том самом трактире «Город Мадрит». Еремей, Тимошка, Фофаня и выпрошенный у хозяина Кузьма караулили коростелевский дом. Фроська тайно извещала о новостях. Наконец она дала знак, что Демьян получил от барина пресловутую корзинку. И началась тайная погоня.

* * *

Демьян взял извозчика и отправился к деревне Волковой, что стояла на Черной речке. Деревня располагалась не слишком далеко от дома, купленного Андреем. Речка уже почти поменяла название — ту ее часть, что была у Александро-Невского монастыря, все чаще называли Монастыркой, а другую, южнее свежевырытого Обводного канала, — Волковкой. Это имело смысл, если вспомнить, что Черных речек в столице было штук пять.

Раскольничье кладбище, к которому направлялся Демьян, простиралось за другим — чуть ли не самым большим в столице православным, и поблизости имелось третье, для иностранцев, прозванное Брейтенфельдовым полем — по имени первого немца, там погребенного. А еще за Волковой деревней стояли карантинные дома, по зимнему времени — пустые и промерзлые, построенные на всякий случай во время московской чумы 1771 года — хотя Москва была окружена заставами, где солдаты следили, как бы кто очумелый не вырвался из города. Летом дома использовали под лазареты, когда поблизости стояли лагерем полки.

Демьян взял извозчика, доехал до деревни, велел ему ждать, а сам дальше пошел пешком до околицы и мимо кладбища. Время было — та самая пора, что французы именуют «меж волка и собаки»; уже не день, еще не вечер, и четверолапый силуэт на расстоянии полусотни шагов уже нельзя определить точно, волчий или собачий. Впрочем, ходили слухи, что деревня неспроста получила название, так что встреченный в безлюдной местности зверь, скорее всего, оказался бы волком.

Еремей про пустые дома знал и предложил укрыться с возком за ними, а сам с Фофаней, хоронясь, последовал за Демьяном.

Тимошка, загнав возок за карантинные дома, выглядывал из-за угла и докладывал Андрею о продвижениях Демьяна. Но скоро сумрак съел его фигуру, и можно было понять лишь то, что он нашел удобный, давно ему знакомый переход.

Андрей, слушая Тимошкины донесения, думал: до чего же некстати слепота! Будь он зрячим — сам бы вел розыск, а теперь, коли что не так, Тимошке с Еремеем отвечать наравне с барином… Ну, Тимошка, положим, крепостной, с него спрос невелик. Еремею же Андрей уже давно дал вольную, только дядька не захотел покидать питомца. И если они действительно попадут, как пророчил Мельник, меж молотом и наковальней, он ведь всю вину, сколько сумеет, возьмет на себя.

Дело выходило опасное — и разумный человек бы с чистой совестью отступился. Андрей считал себя разумным — но было у него еще и твердое убеждение в том, что вся эта гнусная история ждала не богатыря в доспехах, а именно человека немощного, со слабым войском из трех человек, не имеющего бездонной казны и знатных покровителей. Жила в памяти, растеряв подробности, история о том, как Господь покарал какого-то сумасбродного царя, похвалявшегося своей силой и властью, запустив ему в ухо обычного комара. И ежели рассуждать логически, то комар, доведя царя до безумия и смерти, мог преспокойно вылететь из уха и отправиться по иным делам. Ибо исполнил волю Божью, а за это кары не полагается.

Тут Тимошка осторожно коснулся барского плеча.

— Тут меж домов человек толчется, — прошептал он. — Плечистый… В армяке, кажись…

— Следи за ним, — велел Андрей. — Ступай. За меня не беспокойся. — Два персидских карда были у него при себе, да и пистолеты имелись — те, которых он ни разу не заряжал глиняными пулями. Так что свинцовые пули из неповрежденных стволов ударили бы метко.

Тимошка беззвучно исчез.

Андрей напряженно слушал тишину. Он уже освоился в мире звуков и пытался рисовать в голове соответствующие им картинки. В детстве он умел это — сбежав от Еремея куда-нибудь на чердак, очень явственно представлял себе сражения, скачущих всадников, марширующие колонны из книжек с гравюрами. И сейчас старое умение с немалым скрипом возвращалось. Андрей представлял себе картину снежного простора в тот грустный час, когда вот-вот настанет ночь; и карантинные дома он ставил на краю пейзажа, а здание богадельни, приземистое и длинное, — вдалеке, в сотне сажен, и черную фигурку пустил по снегу, по утоптанной тропе.

Он не мог бы сказать, как определил возвращение Тимошки — по легкому ли скрипу снега, по дыханию ли, или родилось некое, неизвестное зрячим, чувство присутствия.

— Ну что? — спросил он.

— Пошел к богадельне. На вид — плотник.

— Как ты догадался?

— Так по ящику со струментом.

Тут Андрей явственно увидел этот удобный в переноске ящик — гладко оструганный, длиной в аршин, с соединяющей торцы деревянной ручкой, и торчащие из него молотки с клещами.

— Какого черта он подкрадывается к богадельне из-за карантинных домов, а не идет прямо по деревне?

— Прикажете последить?

— Да уж сделай милость!

Тимошка исчез.

Первыми вернулись Еремей с Фофаней.

— Докладываю — того лакея, Демьяна, в самую богадельню не впустили, только корзинку у него забрали, — сказал Еремей. — И он сейчас возвращается к Волковой деревне. А я бы, раз уж мы здесь, последил — не притащат ли еще каких корзинок с денежной начинкой.

— Дело говоришь. А не попадался ли вам у богадельни плотник с ящиком? Его Тимошка приметил.

— Что там делать плотнику?

Некоторое время спустя явится Тимошка с докладом: плотника впустили.

— Сдается, он-то нам и надобен, — сказал Андрей. — Ну-ка, Еремей Павлович, отправляйся с Фофаней и Тимошей в разведку. У вас есть план, что вычертил Мельник. На плане — богадельня со всех сторон. Сообразите-ка, где встать, чтобы не упустить новых визитеров и плотника — ежели выйдет.

— Не нравится мне, что ты, Андрей Ильич, один тут остаешься, — прямо сказал Еремей.

— А что со мной станется? Кто в такое время пойдет слоняться меж карантинными домами?

— Плотник, — вместо Еремея ответил Тимошка.

— Пристрелю к чертовой матери.

— Нам только разбирательства с полицией недоставало, — проворчал Еремей.

— Да какое разбирательство? Снегом завалить — а по весне, когда найдут, нас уж точно не изловят, — подал голос Фофаня.

— Ты, советчик! Как бы Андрея Ильича этот плотник снегом не завалил! — повысил голос Еремей. — Тимошенька, ты, дитятко, тут останешься. И ежели тебя барин станет гнать в разведку — дальше, чем на десять шагов, не отходи. Коли что случится — стар-то я стар, а кулак у меня молод!

Тимошка понял, что слушаться в этом деле нужно не барина, а Еремея.

— Если там, в богадельне, засел помощник нашего злодея и передает деньги злодею через гонца, то плотник может оказаться таким гонцом, — сказал Андрей. — Но вряд ли он пришел всего ради тридцати рублей. Может статься, помощник уже скопил некую сумму, и он ее сейчас заберет. А может, явятся еще господа с корзинками. Среди бела дня они к раскольникам в богадельню не потащатся — а когда все болезные там уже спать улягутся, то принести и передать корзинку привратнику можно без хлопот.

— Жаль, не спросили мы Кузьму, как этого Демьяна с корзинкой отправляют — в одно и то же время ли… — Еремей задумался. — Может, есть некий час, когда положено являться с данью. Будем ждать…

Ждали долго. Никто в богадельню не явился. Зато, чуть ли не два часа спустя, вышел плотник.

— Ну точно, деньги для хозяина взял! Еремей Павлович, надобно исхитриться и за ним ехать. Как бы это сделать? — спросил Андрей.

— Местность пустынная. Плотник сразу заметит, что за ним возок тащится. Но ежели он заходил со стороны карантинных домов — то, может, его где-то там ждут сани? Тимоша, где ты его заметил? Как он шел? Покажи на плане! — потребовал Еремей.

В карманах, висевших в возке на стенках, были и свечные огарки, и огниво. Забравшись внутрь, Еремей с Тимошкой ползали пальцами по плану. И вдруг додумались: какого лешего они торчат меж домами, когда можно войти в один, подняться во второе жилье и сверху обозреть окрестность?

Дверь оказалась заколочена, однако Тимошка обнаружил выдавленное окно. Он залез в дом, поднялся наверх и доложил: никакие сани плотника не ждут, а он обходит Волкову деревню чуть ли не по снежной целине — есть там тропка, но уж очень убогая.

— Стало быть, от кого-то скрывается, — сообразил Еремей. — Вот теперь за ним по следу и поедем. Версты через полторы нагоним — он и не догадается. Мало ли откуда мы взялись?

Плотник вышел к Литовскому каналу, вдоль которого тянулась проезжая дорога, и двинулся в сторону Невского. Андреев возок затерялся среди крестьянских саней и потихоньку следовал за плотником. Там, где свет из окон падал на улицу, удалось разглядеть плотника получше. Он и точно был высок, плечист, бородат, в длинном армяке, в толсто намотанных онучах и лаптях, отчего ноги казались чуть ли не античными колоннами.

Еремей, выскочив из возка, двинулся следом, вернулся и доложил: преследуемый вошел в скромный домишко. Судя по тому, что время было позднее, там он и собирался остаться на ночь.

— Отлично. А мы едем к Гостиному двору искать Афанасьева кума, — решил Андрей. — Ты, дяденька, бери вожжи, а ты, Тимоша, останься тут и жди нас.

Он хотел нанять пару гостинодворцев, посулив им по полтине, чтобы караулили до утра домишко — не придет ли кто за деньгами, что плотник забрал в богадельне, и не понесет ли их к мусью Анониму.

— Как-то оно больно заковыристо, — сказал Еремей.

— Ежели речь о больших деньгах, то не заковыристо, — возразил питомец. — А через богадельню деньги проходят немалые.

Гостинодворцев наняли, задание им растолковали и поехали домой — в дом, где уже выстыла печь. Пришлось растапливать, чтобы не околеть с холоду.

Ночью пошел дождь. К утру все дороги развезло так, что хоть на лодке плыви.

— Веселенькая же будет Масленица, — заметил Еремей. — Тимоша, поезжай к нашим сторожам верхом. Расспроси их хорошенько.

Вернувшись, Тимошка рассказал, что никто к плотнику не являлся, а сам он сидит дома и, очевидно, промочив ноги во время ночного своего гулянья, лечится какой-то крепкой настойкой. Гостинодворцы кое-что узнали от бабы, которая спозаранку вышла из домишка — обиходить корову в хлеву. Красивая молодая вдова заигрываний двух дюжих молодцов не отвергла, жеманничала с ними у калитки и рассказала про постояльца, коего знала под именем Трофима Жукова.

Он нанимал комнату, жил уже более месяца, причем жил — иному барину впору: не жалкие щи со снетками ел, а чуть не каждый день — яишенку из шести яиц, сам приносил мясо и велел стряпать то зайца с лапшой, то жареную курицу, так что и хозяйке перепадало. А где плотничает, от себя ли нанимается или состоит в артели, того вдова не поняла. Гостей он не принимал, женщины к нему не бегали, хотя детина был видный.

— Ох, такой же он плотник, как я — архиерей, — сделал вывод Еремей. — Чего ж не ходить по городу в армяке и с ящиком? Никто приглядываться не станет, плотник во всяком доме пригодится. А в ящике столько денег можно унести — князю Таврическому и не снилось.

— Эх… — тихо молвил Фофаня. В одно слово он вместил целую историю: как бы он, Фофаня, шел следом за плотником, да как бы выждал нужный миг и запустил руку в ящик, как бы дал деру и вынырнул где-нибудь в Орле, одетый с иголочки, в собственном экипаже…

— Если никто к нему не приходил за весь месяц, значит, он сам доставляет деньги хозяину, — решил Андрей. — Фофаня, ты меня на мысль навел. Ежели Еремей Павлович займет этого мнимого плотника беседой, сможешь ты незаметно пошарить у него в ящике?

— Смогу! — обрадовался Фофаня. — Да только он, может, деньги за пазухой носит.

Однако уговорились сделать опыт. Полдня караулили плотника. Потом Еремей прилип к нему с расспросами, где тут поблизости храм, в котором знаменитая Тихвинская Богоматерь, и не понимал объяснений до той поры, пока Фофаня не пошарил в ящике.

— Ничего там нет, — заявил Фофаня. — Одни молотки да гвозди всех разборов. Еще рубанок. И, кажись, долото.

— А у меня иная добыча. Этот господин из благородного сословия, — сказал Еремей. — Старается говорить на деревенский лад, да только все на господский сбивается.

— Может, он и есть вымогатель? — сам себя спросил Андрей. — А борода — фальшивая? Нацепляет же ее, чтобы сойти за федосеевца.

— Может, и так, — согласился Еремей и настоял вновь ехать к Мельнику, чтобы помог наладить наблюдение за домом странного плотника.

Мельник гостям не обрадовался. Он еще не нашел следов графа Венецкого — статочно, и не искал. Напомнив, что не желает путаться в политические игры, отставной полицейский присоветовал бабу-просвирню, трудившуюся при Крестовоздвиженском соборе. Баба эта, проведя бурную молодость, остепенилась и очень боялась, как бы кто не прослышал о ее давних художествах.

Отыскали просвирню. Услышав, что явились посланцы от Мельника, она перепугалась, но довольно скоро сообразила, что требуется. Жила она со вдовой сестрой, у той были внуки, парнишки-погодки, их-то и удалось нанять, чтобы ходили следом за мнимым плотником.

На всю эту суету ушло четыре дня. Вечером пятого дня Тимошка отправился на встречу с парнишками. Вернулся с новостью: плотник опять побывал в богадельне. И затем повадился ходить туда каждый вечер.

— Ежели он не носит денег при себе, значит, пока он в богадельне, деньги лежат дома в тайнике, — догадался Андрей. — Фофаня, ты тайники отыскивать умеешь?

Вдова, пустившая на постой мнимого плотника, имела двух дочек и часто ходила с ними в церковь, к вечерней службе. Дом оставался пуст на два с лишним часа. Замок не представлял особой преграды для Фофани, и вор без помех забрался в комнату постояльца, в то время как Еремей с Тимошкой караулили; Фофаня научил их словечку «стоять на стреме».

Найдены были деньги в количестве ста двадцати рублей и белье, которое скорее подошло бы чиновнику средней руки, уже имеющему свой экипаж и нанимающему хорошую квартиру. Фофаня клялся и божился, что обшарил все места, где только могут быть тайники. Его на всякий случай обыскали. Оказалось — ничего не присвоил.

— Значит, плотник где-то с кем-то встречается и передает деньги, — такой вывод сделал Андрей. — И очень просто — скажем, сидит он в трактире, пьет, ящик стоит рядом на полу. Подсаживается другой человек, с таким же ящиком, свой оставляет, с денежным уходит… Может статься, он уж заметил слежку, — Андрей развивал свою мысль. — Тогда сменит местожительство, оставив нам на память одну лишь фальшивую бороду. И мы его в столице более не найдем, а к богадельне он пришлет кого-то другого.

— К чему ты клонишь, Андрей Ильич?

— К тому, что надо действовать решительно.

— Уж действовали… — до того Еремей даже не вспоминал вслух о похищении доктора Граве. Но вот пришлось.

— У нас нет другого выхода, — сказал Андрей.

— А понимаешь ты, сударик мой ненаглядный, что этого сокола ясного, если выкрадем, живым выпускать нельзя?

— Понимаю.

— И что ж?

— Отвезем к Шешковскому.

От такого неожиданного решения Еремей присвистнул.

— Этакие соколы — по его ведомству, — добавил Андрей.

Снова на ум пришла сверкающая шпага с грязным эфесом. Незнакомка считала, что Андрей неспособен взять в руки такое оружие. Способен, черт бы побрал эту философствующую особу!

* * *

Плотника пленили, когда тот возвращался из богадельни. Засаду устроили у карантинных домов.

К тому дню основательно подморозило, наезженная дорога обратилась в лед, тропки стали непроходимы. Фофаня, готовясь к делу, нарочно изготовил хороший кляп и сам сел на пути у плотника, изображая страдальца, что неудачно грохнулся на ледяных комьях и повредил ногу. Плотник оказался силен и доверчив — на руках донес Фофаню до возка, а там был схвачен Еремеем с Тимошкой и полчаса спустя уже стоял со связанными за спиной руками перед Андреем.

— Господин Жуков? — спросил Андрей. — Садитесь. Разговор будет долгий.

Плотник, избавившись от кляпа, первым делом спросил:

— Ты, барин добрый, пошто людей на дорогах хватаешь? Мы-ста люди простые, не еретики, не бусурманы, колды от барина на промысел идем, бумагу берем…

— Будет, сударь, комедию ломать, — сказал на это Андрей. — Тимоша, вы этого господина за бороду дергали? В руке не осталась?

Тимошка радостно схватил пленника за бороду — и тут выяснилось, что она настоящая. При этом Еремей, стоя рядом с питомцем, целился в плотника из пистолета. Другой пистолет был на столе, у Андрея под рукой. На скамье, у бедра, лежал кард. От человека, выполняющего тайные поручения «малого двора», можно было любой пакости ожидать — даже от связанного.

— Такую ведь за неделю не вырастишь, — заметил Андрей. — Вы, я полагаю, уже давно исполняете поручения известной персоны?

— Какой персоны?

— Не хочу называть имени. Той, для коей приносите деньги из богадельни.

— Я приношу деньги из богадельни? — мнимый плотник был просто ошарашен. — Господи помилуй, что за бред?

— Очевидно, мне придется рассказать то, что вы и сами, сударь, отлично знаете. Деньги, которые запуганные столичные жители платят вымогателям, чтобы избежать скандалов, стекаются в богадельню федосеевцев. Оттуда вы доставляете их известной персоне. А на что эти деньги могут быть потрачены — вопрос, ответ на который был бы очень любопытен господину Шешковскому.

— То, что вы сказали… Вы уверены в сем? — с непонятной радостью спросил плотник.

— Пока ничто меня в противном не убедило.

— Но коли так… Могу ли я верить, что ваши сведения точны? — в голосе звучала странная надежда…

— Андрей Ильич, пусть этот господин расскажет, как с вымогателями связался, — посоветовал Еремей. — Может статься, и грех его невелик, и он сам не чает от них избавиться.

— Пожалуй, ты прав, — уловив его мысль, согласился Андрей. — С вымогателей станется и курьера своего держать на такой же веревочке, как Коростелева. Ну, сударь, расскажите о себе.

— Это самая нелепая история из всех, какие только могут случиться с человеком, — начал плотник. — Поверьте мне на слово, сударь.

— Соврет, ваша милость! — встрял Фофаня. — Кабы не шур оказался! Одет-то подлым мужичищем, а речь — барская!

И тут плотник перешел на французский язык:

— Коли угодно, считайте ложью. Но другой истории не будет — только одной могу потешить. Я не тот, кто вам нужен, и велите своему человеку, чтобы убрал пистолет. Он целится мне в грудь и в четырех шагах не промахнется. А коли случайно спустит курок?

— Дядя Еремей, ты? — Андрей рассмеялся. — Угомонись, — сказал он. — Полагаешь, я сам себя защитить не сумею?

— Откуда этому детине знать, что ты, сударь, на звук нож кидаешь? — сердито спросил Еремей. — А я, не обессудь, его все-таки вижу.

— Тяжко быть калекой, — заметил Андрей. — Собственный мой человек надо мной власть взял. Ну, стой с пистолетом, коли не лень. Говорите, сударь, да кратко — не то у Еремея рука устанет, как раз и нажмет на спуск.

Плотник впервые улыбнулся и перешел на русский язык:

— Вы правы — я из почтенного семейства. Почтенного, но бедного. А полюбил девицу, дочь богатого родителя. Поскольку в письмах мы себя называли Элизой и Валером…

— Молиеров «Скупой», оттуда любовники?

— Да, точно так и было. Отец моей Элизы отличался скупостью. Повенчаться нам не удалось — ее вдруг сговорили и чуть ли не назавтра отдали за богатого барина. Но любовь наша не прекратилась, мы нашли способ видеться… Она родила дочь. Мы двое и ее верная девка знали, что дочь от меня. Назовем дочь… ну хотя бы Гиацинтой…

— «Плутни Скапеновы». Однако вы с вашей любезной хорошо изучили Молиера.

— Да. У Молиера все юные любовники в конце концов соединяются. Это нас хоть несколько утешало. Гиацинта выросла, ей исполнилось шестнадцать, а супруг моей Элизы сильно захворал, пришла пора писать завещание. Пока Элиза хлопочет вокруг умирающего, у Гиацинты появляется воздыхатель, да такой ловкий, что сманивает ее бежать из дому. Но дочь, к счастью, оставила матери записку, где ее можно сыскать. Элиза умоляла меня воротить беглянку домой, пока это дело не открылось — старый черт просто не внесет девицу в завещание. Я помчался, нашел парочку, сумел убедить Гиацинту вернуться домой — и тут вмешалась нечистая сила. Я буквально на четверть часа привел ее в гостиницу, в свою комнату, и вдруг туда врываются какие-то люди, тычут в нас пальцами, полицейский пристав как с неба свалился… Словом, меня обвинили в совращении и в похищении девицы. Вообразите мое положение. Оправдаться я могу одним способом — для этого бы следовало доказать, что она моя дочь. Это легко — девка, наша посредница, по приказу Элизы доложит всю правду. Но тогда — прощай, завещание!

— А назвать подлинного похитителя?

— Гиацинта, как оказалось, знала лишь его вымышленное имя. Чем более я думал об этой истории, тем более находил в ней подозрительного.

— Точно ли вымышленное?

— Да. Маркиз де Пурсоньяк.

— Бедное дитя не читало Молиера…

— Увы. Фальшивый маркиз подевался неведомо куда. Призывать на помощь полицию — значит стать посмешищем всего Санкт-Петербурга.

— Где сейчас Гиацинта?

— Я усадил ее в наемный экипаж, велел везти к бабке. Мать Элизы жива и готова защитить внучку. А самому мне пришлось скрываться — пока не узнали моего имени и звания.

— Судя по бороде, скрываетесь вы весьма долго.

— Я должен защитить Элизу и мою дочь от подлеца. Он уже угрожал Элизе, что расскажет умирающему старцу о похождениях Гиацинты. Но той пока удается тянуть время. Я узнал, что вымогатели преследуют еще несколько семейств. Деньги стекаются в богадельню. Там живет разорившийся безногий купец, по прозванию Аввакум Клушин. Сторож, он же привратник, передает ему приносимые пакеты. А я как-то оказал этому сторожу, Федору, услугу, и потому он пускает меня. Я сижу у него в каморке, прислушиваюсь, он пересказывает новости. Ежели кто заглянет — так я поломанную скамейку чиню.

— Узнают федосеевцы — обоим вам несдобровать, — сказал Еремей.

— Сам знаю. Да ведь нужно понять, куда эти деньги деваются. До сих пор никто за ними как будто не приходил — или же Клушин умудряется их кому-то передавать в молельной, куда его на руках носят. Но Федор утверждает, что в молельной бывают только свои, проверенные люди. Я уж не знаю, что и думать… — бородач замолчал.

— Ишь ты, — прошептал Фофаня. — А ведь не врет…

— До чего ж это похоже, — сказал Андрей. — Ловкий щеголь втирается в доверие к девице, подбивает ее на опрометчивые поступки…

— На что похоже, сударь?

— На то дело, ради коего и я тут оказался. Сдается мне, что мы, коли вы правду сказали, за одним подлецом охотимся.

— Сдается, так, — подтвердил внимательно слушавший Еремей.

— Объединим усилия? — вдруг спросил Андрей.

— Я должен это обдумать.

— То есть обсудить с Элизой? Как угодно. Фофаня, нужен способ, каким господин Валер даст нам знать о согласии, — в голосе Андрея звучала неколебимая уверенность.

— А чего тут думать? У Казанского собора, где нищие сидят, есть безносая баба, звать Феклой. Ее все знают. Сказать ей — вот-де копеечка на помин души раба Божия Калистрата. Копеечку дать непременно! Она ответит: хороший был мясник, честно торговал. И тогда — отдать ей письмецо. Да только написать на нем — Феофану-де в собственные руки.

Андрей улыбнулся:

— Вас, Валер, мне Господь послал, — сказал он. — Словно бы говорит мне: и слепой, коли все силы приложит, может против зла побороться. Узнайте, когда этот Аввакум Клушин появился в богадельне. Сдается мне, что от силы месяца три назад.

— А вы? Какова ваша история? — спросил Валер.

— Примерно такова же. Хочу предупредить — вымогатели убивают тех, кто видел и может опознать маркиза де Пурсоньяка. Поэтому спрячьте свою Гиацинту подальше. Дом бабки, боюсь, не самое надежное место… А ваша Гиацинта… — Андрей замялся, не зная, как составить вопрос. — Она дала маркизу доказательства своей любви?

— Не знаю, — признался Валер. — Мне она сказала, что ничего предосудительного… Но все девицы так говорят…

— Я бы хотел с ней встретиться.

— Могу ли я доверять вам? — прямо спросил Валер. — Я вам свою нелепую историю рассказал. Про вас же знаю только то, что вы утратили зрение и для неизвестной мне надобности ищете встречи с вымогателем. Простите, но я, пока не пойму, с кем имею дело, устраивать вам встречу с Гиацинтой не стану.

— Пусть так, — согласился Андрей. — Я действительно не хочу вам ничего рассказывать. Я и сам стараюсь не вспоминать, а помнить только, что у меня есть враг… — он не хотел вспоминать о Грише, о Катеньке, об Акиньшине — но именно сейчас ощутил то, чего не знал с отрочества, — подступающие к глазам слезы. А представать перед кем бы то ни было рыдающим — было выше его сил.

— Идемте, сударь, идемте, — сказал Валеру Еремей, распутывая веревки на руках пленника. Дядька слишком хорошо понимал, что всякая стойкость, даже такая неколебимая, имеет пределы, и видел, что Андреев предел уже очень близко.

— Что касается Гиацинты — я должен говорить с Элизой. Но могу ли я сделать что-то для вас помимо этого? — вдруг спросил Валер.

— Да, — помолчав, ответил Андрей. — В Гатчине служит некий чиновник Вяльцев. Возможно, там же живет его приятель Решетников. Если бы вы разведали об этих людях… Может статься, они прячут у себя девицу восемнадцати лет…

— Думаю, что смогу съездить в Гатчину.

— Как жаль, что я не вижу вас, Валер.

Андрею казалось, что довольно было бы увидеть лицо мнимого плотника — и зародившееся доверие получило бы основу. А пока — он и верил, что Господь послал ему соратника, и боялся ошибки.

— Мы встретились на редкость странно, — заметил Валер. — Только знаете ли, сударь? Ваше бесстрашие мне по вкусу. Я сам не такой отчаянный. Я даже не представлял, что буду делать, ежели найду вымогателя. Не к полю же его звать. Вот сейчас я говорю вам прямо — не знаю, хватило ли мне бы смелости довести эту затею до конца. Вам бы хватило…

— Да. Думаю, я убью его!

— Сдается, да. Только будьте осторожнее. Какое-то чувство подсказывает мне, что об осторожности у вас смутное понятие.

— Вы это говорите человеку, которому более нечего терять?

— Я должен был сказать. На самом деле я буду в вечном долгу перед тем, кто избавит от вымогателей Элизу и мою дочку. Я понимаю, что осторожный не взялся бы за это дело! — воскликнул Валер. — Я, может быть, всю жизнь буду вам благодарен за то, что вы сегодня велели привезти меня сюда с кляпом во рту. Потому что, если бы я завтра выследил вымогателя, то… то я не знаю…

— Вы бы, как говорит наш Фофаня, до весны сами упокоились бы в сугробе, — безжалостно сказал Андрей. — А весной никто бы убийцу найти уже не смог.

На том и расстались.

* * *

— Может статься, Клушин и есть вымогатель? — размышлял Андрей. — Притвориться обезножевшим несложно. Хорошо было бы спугнуть этого Клушина! Если он удерет из богадельни, то скоро Коростелев получит распоряжение посылать Демьяна в иное место. Может, там нам будет удобнее выследить мерзавцев. Как бы это сделать?

— Шутку сшутить, — предложил Фофаня.

— Какую шутку?

— Обыкновенную — послать в богадельню человека с корзиной, в корзине — пакет, а в пакете какая-нибудь дрянь.

— И что же?

— А то, что когда сталкиваешься с тем, чего понять не можешь, то шарахаешься в сторону, а то и удираешь во весь дух, — объяснил Фофаня. — Коли бы он вынул из пакета воблу, или бабий чулок, или хоть кошачье дерьмо, то стал бы голову ломать — что это значит? Ему б и на ум не взошло, что ни хрена не значит! А коли он бы не увидел смысла и не понял, чья работа, то от греха подальше бы и убрался, покамест это дельце не прояснится…

— Умно! — Андрей невольно улыбнулся. — Что скажешь, Еремей Павлович?

— А то скажу — это затея для твоей горячности. Сейчас мы знаем, кто и где получает деньги. Спугнем — он в такую нору забьется, что уж не выследим никогда. У нас нет роты лазутчиков, чтобы расставить вокруг богадельни и взять ее в осаду.

— Так Демьян бы к нему вывел.

— А если бы он, этот Клушин, который, может, и не Клушин вовсе, решил: все равно господа Коростелевы разорены, ну их к лешему? И сиди тогда в «Городе Мадрите» хоть до второго пришествия!

Андрей вздохнул. Но, согласившись с дядькой, на всякий случай запомнил мудрую Фофанину выдумку. Чтобы не мешать Валеру, решили пока вокруг богадельни не мельтешить, ее население зря не беспокоить.

А еще через два дня явился Афанасий.

— Докладываю вашей милости, — сказал Афанасий гордо. — Я там, в Твери, писца нанял, он с моих слов сразу все записал, покамест я не забыл. Вот тут — про всю дворню. Я старого истопника отыскал, он мне за сорок копеек все выложил.

— И каков улов? — спросил Еремей.

— Улов таков, что есть некая особа. Но тут бы с докторишкой потолковать надобно. Неспроста он про нее забыл…

Нельзя сказать, чтобы доктор обрадовался явлению непредсказуемого пациента. Но принял его в кабинете более или менее любезно.

— У нас новости из Твери, господин Граве, — сказал Андрей. — Без вас не разобраться. Афанасий, говори!

Афанасию по-своему повезло — он, сам уже старик, легко сходился с другими стариками, помнившими барыню, и те ему многое поведали.

— Дворня вся досталась племяннику, Самохвалову. Про беглого лакея Юшку с сыном Васькой истопник помнит.

— А что ж за особу тебе назвали? — подсказал Андрей.

— При барыне воспитанницы постоянно жили…

Услышав это, Граве хлопнул себя по лбу.

— За полгода, что ли, до того, как она на воды собралась, привезли ей девицу четырнадцати лет. Сиротку. И она ту девицу с собой в Берлин брать не стала, оставила у сестры. Сестра года два погодя сговорила ее замуж за хорошего человека, чиновное лицо. А девица убежала. И по сей день не знают, куда и с кем.

— Господин Граве? — Андрей повернулся туда, откуда прозвучал хлопок по лбу. — Вы ведь что-то можете сказать?

— Да, это Геня. Евгения.

— Редкое имя, — заметил Андрей.

— И редкий нрав. Барыня, бывало, как примется ей выговаривать: кротости-де в тебе нет, чувствительности нет… А она стоит, как каменный идол, не шелохнется. Другая бы подластилась — барыня это любила. А эта… Она ведь однажды с кавалером до крови подралась!

— Редкий нрав, — согласился Андрей. — Замуж, стало быть, не пошла, а сбежала.

— Могла сбежать в мужском наряде. Это за ней водилось — у нее как-то штаны с камзолом отняли, — вспомнил Граве.

— Это она! — все в Андреевой голове как будто совпало — он вспомнил незнакомку, что увезла Машу из столицы, вспомнил, что рассказывал Тимошка про Машино бегство из обители… Стопку философских книг тоже вспомнил… — Господин Граве, выдать вас вымогателям могла именно эта особа, больше некому, — сказал Андрей. — И она же, выполняя их распоряжения, разъезжает по столице в мужском костюме. Не удивлюсь, коли вы с ней даже встречались в свете. Что еще вы помните про эту Евгению? Черты лица, приметы?

— Да какие там черты? Обыкновенное лицо. Ростом чуть не с меня… Господин Соломин, вы же понимаете, что я не нарочно забыл о ней? Просто я перечислял дворню… и честно забыл о воспитаннице! Мало ли кто у барыни сидит, все напудренные, нарумяненные, чего их разглядывать?

— Понимаю. Жаль, что вы не можете ее опознать, — холодно сказал Андрей. — Ну, более беспокоить не стану. Благодарю за сведения. Буду преследовать вымогателя дальше.

— Вам что-то удалось сделать? — как-то нерешительно спросил Граве.

— Да. Я знаю, где сидит его помощник, собирающий деньги. А может, это он сам и есть. Изображает обезножевшего в богадельне за Волковой деревней, у староверческого кладбища. Вы все еще хотите просить меня, чтобы я не лез в это дело?

Андреева прямота несколько смутила доктора.

— Мне тридцати рублей не жаль, — сказал Граве. — И если бы я мог оставить все как есть, то и оставил бы. Но вас ведь, сударь, не остановишь.

— Да, это так. Присоединяйтесь.

— Но что я могу?

— Вы бываете в свете. Узнайте, готовится ли где богатая свадьба, где за невестой дают миллионы. Мне кажется, об этом во всех гостиных должны судачить. Я в них не бываю, а вы всюду приняты.

— Это я могу.

— Ну, значит, с Божьей помощью и вы благое дело совершите. Дня через три, через четыре я пришлю к вам человека.

— Отступитесь. Ведь добром не кончится, — глядя в пол, произнес доктор. — Право, отступитесь. Убьют вас…

— Или я убью.

— Тоже плохо. Поймите, что все эти знатные господа, коли дойдет до следствия, вовеки не признаются, что платили вымогателю! И выйдет, что вы убили каких-то людей просто из блажи. Угодите вы в каземат!

— Мой каземат всегда при мне. А теперь — позвольте откланяться, — Андрей встал, не дожидаясь прощальной речи доктора, положил руку Еремею на плечо и пошел прочь из кабинета.

Граве догнал его уже в сенях.

— Стойте, стойте! — крикнул он по-немецки. — Вот, это пригодится вам, не отказывайтесь! — и сунул в карман Андреева кафтана два свертка — два столбика золотых монет, упакованные в плотные бумажки.

— Откупился. Совсем онемечился, — сказал Еремей, когда доктор вернулся в кабинет.

— Видишь, дяденька, как скверно и гадко врать? — нравоучительным тоном спросил Андрей. — Вот врет, будто немец, и теперь от вранья ему одно разорение… Хорошо бы он про богатые свадьбы узнал, — продолжил Андрей уже в возке.

Тут вспомнилась Катенька. И Андрей опять замолчал. После первого отчаяния, скорби и попыток во всем обвинить себя, он стал звать невесту для бесед.

— Ты ли это? — беззвучно спрашивал он у едва ощутимого кожей сквознячка. — Ты ли вернулась на миг? Побудь со мной, не уходи! — и просил прощения за свою нелепую гордость — мог же сразу приехать к Катеньке, не заезжая к Грише, и не скрываться от нее, и вместе с ней посещать Граве, других врачей искать. Нет — вообразил себя постыдным калекой, при виде которого любовь разом помирает, зато рождается тягостная и обременительная жалость. Теперь же остается вызывать в памяти милое лицо, по-домашнему окрученные вокруг головы косы, и каяться в том, что не сумел ответить на Катенькину искреннюю любовь. Остается называть себя дураком и тосковать, и молить невесту хотя бы во сне явиться. — Кабы ты хоть обиделась, не стала меня искать, то и уцелела бы, — говорил Андрей. — А что бы тебе стоило обидеться… я того ведь и добивался… А ты-то любила меня сильнее, чем я тебя…

Еремей догадывался об этих немых беседах и не мешал. Он знал — должно пройти время, да немалое, чтобы питомец успокоился.

* * *

Розыск зашел в тупик. Господин Валер после беседы со своей любовницей, возможно, струхнул, Граве откупился.

Два дня прошли в домашних заботах. Еремей, решив, что рано или поздно придется приступаться к беспоповцам, принялся растить бороду. Однако Валер оказался более решителен, чем думали. Он, потолковав со своей Элизой, прислал-таки через бабу Феклу записочку В записочке предлагалось встретиться в том самом «Городе Мадрите», где Андрей уже побывал.

— Бережется, — заметил Еремей.

— Правильно делает, — ответил питомец. — Но и мы побережемся. Подъедем заранее и высмотрим, один ли этот молиеровский герой приедет или кого-то с собой на хвосте притащит.

Оставив на хозяйстве Афанасия, поехали в «Город Мадрит» вчетвером. Фофаню определили в лазутчики — он, когда приехал в простых извозчичьих санках господин Валер, старательно исследовал окрестности, но никакого хвоста не обнаружил. Выждав для верности еще минут десять, Андрей велел вести себя в «Город Мадрит», где Валер нарочно для переговоров снял комнатку.

Тот был одет соответственно своему дворянскому происхождению, но бороду не сбрил. Из чего следовало — замысла докопаться до тайн староверской богадельни не оставил.

— Не стану тратить время на реверансы, сударь, — сказал Валер, поздоровавшись. — Я рассказал о нашей встрече Элизе. Женщины порой бывают решительнее нас. Элиза сказала так: ежели все кончится благополучно и супруг ее не вздумает переделывать завещание, то начнется вторая часть сего романа — преследовать будут уже Гиацинту. А ей как-никак замуж выходить. Так что «змею следует растоптать, покамест она лишь змееныш» — вот подлинные слова Элизы. И что когда человек, мол, будучи слеп, берется за такое дело… Словом, она вдруг поверила в ваши способности.

— Не в способности она поверила, — хмуро сообщил Андрей. — А, наподобие утопающего, хватается за соломинку. Но передайте, что я ей благодарен безмерно.

— Передам. А это — от Элизы… — Валер, несколько смутившись, выложил на стол кошелек с золотыми империалами. — А когда, с Божьей помощью, вы одолеете супостата…

— Мы одолеем супостата. Мы, — поправил Андрей.

И тут дверь комнатушки распахнулась. Божье чудо, что под рукой у Андрея не случилось ни ножа, ни пистолета. На пороге встал не злодей, не мазурик с Сенного рынка, а девица лет семнадцати, высокая, тоненькая и, сколько можно было судить по влажным от тающего снега прядкам на лбу, белокурая.

— И меня посчитайте, и меня! — выкрикнула она. — Я также! Я мстить готова!

— Царь небесный! — произнес Валер. — Этого еще недоставало.

— Дядя Еремей, это что такое? — полюбопытствовал Андрей.

— Девка, — лаконично отвечал дядька. — Вот уж точно, нам лишь девок недоставало.

— Господин Валер, уж не ваше ли это сокровище?

— Мое, — отвечал Валер. — Выходит, подслушивала мой военный совет с Элизой. И запомнила про «Город Мадрит».

— А что мне еще оставалось? — возмутилась девица. — Должна же я понимать, что делается вокруг меня!

— Что делается из-за тебя, твоей дурости, сударыня, — Валер был так суров, что даже бездетным Андрею с его дядькой стало понятно: суровость сия первоначальная, а когда схлынет — дитятко станет из него веревки вить.

— Господин Валер, каким именем прикажете называть сию решительную особу? — церемонно спросил Андрей.

— Я Гиацинта. Иного имени не надобно, в ином не нуждаюсь! — вместо отца ответила девица. — Я должна быть с вами и жестоко мстить!

— Господи Иисусе, спаси и сохрани, — Еремей перекрестился.

— Господин Валер, нельзя ли отправить куда-нибудь эту буйную особу? — холодно осведомился Андрей.

— В бешеный дом разве? — отвечал Валер.

— Ох, — только и мог вымолвить Еремей. В это «ох» вместилась целая речь, выстроенная по всем правилам риторики; речь о несовершенстве и бестолковости прекрасного пола, которому предписана прямая дорога — от печки до порога, он же затевает такие проказы, что и в ступе не утолчешь…

— Сударь, я хочу быть вместе с вами, — сказала Гиацинта, глядя прямо в черную повязку Андрея. — Я прирожденная актерка! Я все выведаю! Вам от меня так просто не избавиться — лучше возьмите меня! Я пригожусь, ей-богу! У меня свои счеты, я жестоко оскорблена!

— Это она собралась мстить маркизу де Пурсоньяку, — объяснил Валер. — Актерка, а Молиера не читала.

— Зато вымогатели явно читали Молиера, — заметил Андрей. — Сударыня, мы непременно воспользуемся вашим великодушным предложением, а сейчас вам бы лучше вернуться домой. Батюшка ваш при смерти, нехорошо будет, ежели он скончается, а вас и отыскать не смогут.

— Я не вернусь и останусь тут, с вами, — ответила Гиацинта. — Ведь не повезете же вы меня назад силком. Я знаю, что вы мне сейчас скажете — про долг дочерний и послушание! А отчего я должна показывать послушание? Какой у меня перед ним долг? Оттого ли, что он оскорблял мою матушку, я должна его нежно любить?!

— Оскорблял? — перебил Валер. — Ну-ка, сударыня, об этом — подробнее!

— А она тебе, сударь, не сказывала? — Гиацинта опять повернулась к Андрею. — Ну конечно, нет, никому жаловаться не станет, а уж любовнику своему!.. Ой…

— Черт побери… — пробормотал ошарашенный Валер.

— Сударь, я нечаянно узнала! — пылко заговорила Гиацинта. — Я матушку люблю, а коли она тебя любит, так и я… Коли ты смог ее сделать счастливой, то и я… Я ни слова никому никогда не скажу, хоть на кусочки режьте! — и девушка перекрестилась.

— Будет вам, сударыня, семейные тайны выбалтывать, — оборвал ее Андрей. — Господин Валер, тут вам решать. Умнее всего — отправить девицу в дом ее бабушки, но она может стать очень полезной…

— Да, да, я могу быть полезна! — подхватила Гиацинта. — Только не возвращайте меня бабушке! Я и ее люблю, да ведь она не понимает… Ох, я все вам объясню, и про маркиза де Пурсоньяка тоже. Чтобы вы обо мне дурно не думали.

— Что уж тут объяснять… — буркнул Валер.

— Ты, сударь, меня не расспрашивал из благовоспитанности. А вот ежели бы спросил — я тут же бы и ответила!.. А скажите, сударь, как не вырасти упрямицей, когда на тебя кричат и вечно покорности требуют? — с этим вопросом строптивая Гиацинта адресовалась уже к Андрею.

— Я сам изрядный упрямец, — усмехнувшись, отвечал он. — И сдается мне, что маркиза де Пурсоньяка вы как раз из упрямства, чтобы всему миру наперекор, полюбили.

— Я не любила его! — воскликнула Гиацинта. — Ни капельки! Я лишь замуж хотела выйти и от батюшкиной злобы избавиться! А маркиз обещал мне не ставить препон и пустить в ход все связи!

— Какие связи и для чего? — спросил Валер.

— В театральной дирекции! Он там всех знает! Я хочу петь на театре, а батюшка бы вовеки не позволил! А маркиз был рад мне помочь! Он клялся, что не станет меня домогаться… Он из чистой дружбы предложил мне руку…

— Слышали? — Валер повернулся к Андрею. — Вот это новость! Экое неземное благородство!

— Будет вам, сударь, — отвечал Андрей. — Давайте лучше разбираться, где и как девица ваша встретилась с маркизом. Это — след, коего нельзя упускать.

— Коли сударыне будет угодно открыть сию тайну, — ехидно сказал Валер. — Меня она таковым доверием не почтила.

— Кабы я знала, что ты, сударь, пойдешь по следу!!!

— Вы считали господина Валера неспособным поймать и наказать обидчика? — осведомился Андрей, с трудом удерживаясь, чтобы не улыбнуться. Девица, при всей своей придури, нравилась ему прямотой и горячностью.

— Ну да, считала.

— А меж тем он рисковал жизнью, выслеживая вымогателей. Вам о том не докладывая…

— Как?

— Полез прямо в разбойничий вертеп, переодевшись плотником. Диво, что жив остался. Так что советую набираться житейского опыта, сударыня. Право, пригодится.

— Боже мой… — пробормотала Гиацинта. — Он? Точно — он?

— А для чего же, по-вашему, друг вашей матушки отрастил эту бороду? Ну, кто старое помянет — тому глаз вон, — пошутил Андрей. — По голосу можно понять, что вы очень молоды. А по манерам — что вы, пожалуй, хороши собой и потому избалованны сверх всякой меры.

Забыв, что Андрей ее не видит, Гиацинта встала в трагическую позу и протянула перед собой руку с видом героини, изгоняющей вон со сцены главного мерзавца.

— Ну что ты станешь делать?! — риторически спросил Валер. — Театр ей подавай! И ведь с самого младенчества театром бредит! Кабы еще и пьесы читать любила…

— А я все, что надо, с голоса заучу, — пообещала Гиацинта. — Я умею! Господин Соломин, ну хоть вы скажите — ведь коли у меня театральный талант, негоже его в землю закапывать! Я и пою прекрасно, и танцую! Я ловкая — и бегаю быстро, даже в шнуровании! Я и стрелять умею! Я буду полезна! А коли вы меня прогоните — я сама стану искать этого маркиза, черти бы его побрали!

Андрей не видел ее лица, но живо вообразил, какая гордость на нем обозначилась, какое вольнодумие засияло в глазах девушки: выругаться, помянуть черта в присутствии мужчин было своего рода подвигом, хоть и подвигом дурного вкуса.

Неожиданно на помощь Гиацинте пришел Еремей:

— И то, — подтвердил он. — Где черт сам не управится, туда бабу подошлет.

— Господин Валер, помнится, была речь, что вы поедете в Гатчину — искать господ Решетникова и Вяльцева, — напомнил Андрей. — Вот, может, и отправились бы вдвоем. Если Марию Беклешову там прячут, то, может, девице сподручнее было бы расспрашивать местных баб…

— Я справлюсь! — пылко пообещала Гиацинта. — А потом вы поймете, что мне можно доверять, и мы найдем этого проклятого маркиза…

— Дайте мне слово, что, коли увидите его в Гатчине, не вцепитесь ему в глаза и не поднимете крик на всю губернию, — потребовал Андрей.

Он не видел лица Гиацинты, но по молчанию понял — попадись ей сейчас маркиз, полетели бы от него пух и перья.

— Любопытное ремесло у господина маркиза, — усмехнулся Валер.

— Прежде всего нужно спасти Беклешову, месть — потом. И ради этого я хочу сделать вам, мадмуазель Гиацинта, несколько вопросов. Вы, будучи прирожденной актеркой, должны замечать всякие особенности поведения, манер… — не будучи великим знатоком души человеческой, Андрей понимал все же, что пусть к сердцу норовистой Гиацинты лежит через ее страсть к театру. — Вы единственная из нас знаете маркиза де Пурсоньяка. Что он за птица? Каков собой?

— Он мне мерзок, — сразу выпалила Гиацинта. — Он постыдно сбежал!

— Стало быть, трус? Или, добиваясь вас, он был смел, как всякий кавалер?

— Да, был, разумеется… — Гиацинта задумалась. — Или нет — не был! Это так важно знать?

— Важно, сударыня, и никто, кроме вас, этого не скажет. — Андрей ободряюще улыбнулся Гиацинте.

Девушка любила лесть — как же не любить лесть истинной актерке? Но была неглупа и догадлива. Да и другое почуял Андрей — ей недоставало в жизни друга, которому можно довериться — и который одновременно мог бы ею ненавязчиво руководить.

— Сударь, выйди, ради бога, я скажу господину Соломину… — обратилась она к Валеру.

Валер посмотрел на дочку с превеликим подозрением, но мужественно вышел. Еремей, повинуясь жесту барина, — также.

— Говорите, сударыня. И знайте — я вам не матушка, что бы ни услышал, крика не подниму и без чувств не грохнусь, — пообещал Андрей. — Так что же было меж вами и маркизом, кроме французских записочек и обещаний определить вас в Большой Каменный театр?

— Было то, что он… — девушка смутилась. — Он на полдороге остановился, вот что было! Я знаю, каков настоящий поцелуй, мне Лиза Селецкая все рассказала! Как хорошо, что вы меня сейчас не видите, я вся горю, как вспомню… Мне было бы стыдно так целоваться…

— Стало быть, за руку маркиз вас брал, а целовать в уста не осмелился?

— Он только в щеку целовал. Сказывал — до свадьбы иначе нельзя. И писал о том же.

— Ладно, Бог с ними, с поцелуями. Опишите, каков он собой. Только честно — невзирая на то, что мерзавец.

— Он хорош собой, — мужественно признала Гиацинта. — У него лицо продолговатое, глаза большие, светлые, нос прямой. Ресницы длинные. И еще — он меня обнимал не по-настоящему, к груди не прижимал, а я знаю — следует прижимать.

— Вам ни разу не всходило на ум, что вас обольщает переодетая женщина?

— Господи Иисусе! Как же это возможно?! — изумилась девушка.

— Отчего нет? Такая же прирожденная актерка, как и вы, которую наняли исполнять гнусную роль… Она умеет увлечь, в душу влезть, умеет написать такое письмо, чтобы ответное оказалось компрометирующим. Могло такое быть?

— Можно ли быть такой дурой, чтобы не отличить кавалера от переодетой дамы? — сердито спросила девушка.

— А тут дело не в уме или глупости. Дело в актерском мастерстве. Вы бы могли на театре представить влюбленного кавалера?

— Я бы могла!

— Отчего ж другая не сумеет?

Гиацинта задумалась.

— Если это так — я ей все космы повыдергаю! — вдруг выпалила девушка, и Андрей понял: угадал!

— Тогда слушайте внимательно, — Андрей решил перейти прямо к делу. — В Воскресенской обители живет матушка Леонида. Именно к ней прибежала Маша Беклешова, когда отец ее из дому выгнал. И оттуда Беклешову увез человек, который, скорее всего, и есть ваш проклятый маркиз. Вы поезжайте в обитель и сыграйте там роль. Объясните матушке Леониде, что вы дальняя родня и подруга Маши. Объясните, что ваша семья готова ее приютить и защитить. Пусть матушка Леонида поможет ее отыскать. А заодно очень осторожно расспросите, верно ли, что Машу забрал из обители ее тайный жених. Не граф Венецкий, о котором все знали, а другой, тайный? Словом, вот вам роль! Исполняйте!

— Господин Соломин! — воскликнула Гиацинта. — Вы первый, кто так со мной говорил! Вы — ангел, право, ангел! Ах, отчего не вы — мой батюшка? Вы бы меня понимали!

Андрей невольно хмыкнул. Он был всего лишь лет на десяток постарше Гиацинты, но хвороба не красит — девушка искренне прибавила ему возраста, исходя из бледности лица и черной повязки на глазах.

Валер вошел и с изумлением уставился на девушку. Но ни слова ей не сказал — и лишь потом, когда для Гиацинты нашли извозчика и отправили ее в Воскресенскую обитель, обязав оттуда немедленно ехать в бабушкин дом, он заявил Андрею:

— Вы чудо сотворили. Отродясь не видывал, чтобы эта чертовка глядела на кого-то влюбленными глазами.

— Это не на меня она так глядит, это просто ей пора пришла влюбиться…

— Кабы вас вылечили, а она бы вас полюбила…

— Ежели да кабы… Господин Валер, ежели вы опять к Федору в богадельню придете, как будто узнать новости про Аввакума Клушина, можете ли вы у него там засидеться до той поры, как богадельня уснет? Под предлогом, что якобы вдруг хворь прицепилась? Сердце заболело? Или что иное, мешающее идти?

— Посмотрите на меня, Соломин! Похож я на человека с больным сердцем? — Валер даже развеселился.

— Зря смеетесь, сударь. Вот служил у нас в Козловском мушкетерском майор Дронов, детина восьми пудов весом, кровь с молоком, а свалился с коня — и лежал бревно бревном, — хмуро и грозно предостерег Еремей. — Так-то оно бывает, когда здоровьем похваляются.

— Будет тебе, — одернул его Андрей. — Ну-ка, господин Валер, опишите внутренность богадельни…

* * *

Когда стемнело, экспедиция в общих чертах была подготовлена. Вот только издали не могли понять, где у богадельни чердачные окна, ежели они там вообще имелись. Отправив Фофаню изучать их расположение, Еремей подошел к барину и высказал предложение: если найдется подходящее окошко, сперва запустить в богадельню Фофаню, чтобы он разобрался и подсказал, как вытащить оттуда без лишнего шума купца Клушина.

— Натворит он там дел, этот Фофаня, — сказал Андрей. — Глупая затея. Нет, господин Валер пойдет открыто, как всегда хаживал. Вместе с господином Валером пойдешь ты, Еремей Павлович. Вдвоем-то вы Клушина быстро вытащите.

— Побьют нас, — возразил Еремей. — Добром это не кончится, — буркнул он.

И впрямь — добром не кончилось. Сторож Федор наотрез отказался впускать Валера в богадельню. Огрызался из-за запертой двери, отрицал всякое знакомство, ругался, грозился поднять шум. Пришлось отступить.

— Ничего не понимаю, — сказал Валер. — От начальства, что ли, ему влетело?

— Видишь, баринок драгоценный, сам Бог велел отступать, — тихонько шепнул Еремей. — Сейчас Фофаню подберем, я ему свистну…

На свист Фофаня не отозвался. Еремей пошел его искать, обошел богадельню и оказался у глухой стены. К стене намело снега, образовался порядочный сугроб. В сугробе что-то скрипело и шевелилось.

— Чур меня, чур, — сказал Еремей, крестясь. — Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…

То, что в сугробе, затаилось. Еремей постоял несколько, опять перекрестился, прошел немного вперед, и увидел взрытый снег. Кто-то пропахал целую борозду, подбираясь поближе к стене. В лунном свете борозда имела устрашающий вид. Еремей сам не понял, как, зачем и почему опустился на корточки. Что он чаял увидеть? Домашнюю нечисть — домового, банника, овинника, кикимору? Сам не знал — и мучительно пытался вспомнить, рассказывала ли покойная бабка о тех немытиках, что зимой промышляют по сугробам.

Несколько погодя сугроб зашевелился и из него, отряхая снег, воздвиглась темная фигурка и кинулась бежать в сторону кладбища. Вид у нее был не человеческий — будто бы и брюхата, но чрево выросло отчего-то на правом боку. Припоминающий нечисть Еремей не сразу сообразил — именно так выглядит человек, прижимающий правой рукой к боку сундучок наподобие матросского. Потребовалось еще с полминуты, чтобы Еремей, опять призвав на помощь и Господа, и Богородицу, понял: это удирает с неведомым грузом Фофаня. Груз, надо полагать, был очень весомым и ценным, раз Фофаня отрекся от присяги перед образом преподобного Феофана Исповедника.

Кричать «Стой!» Еремей не стал — чего доброго, ворюга еще пуще припустит. А на кладбище кинется наземь, затеряется среди холмиков и крестов — ищи его, треклятого! Был только один способ:

— А святой-то Феофан с неба все видит! Все видит! — что было мочи загудел Еремей.

Фофаня пробежал еще несколько шагов и остановился. То ли был в помутнении рассудка и опомнился, то ли сообразил: будут бить. Он побрел на голос призывавшего его Еремея.

— Ну, голубчик мой сизокрылый, докладывай, — велел тот.

Оказалось, Фофаня честно изучал подступы к богадельне и увидел какую-то возню в чердачном окне. Спрятавшись за сараюшкой, Фофаня наблюдал, как сверху опускается на веревке немалая шкатула и погружается в сугроб, впритык к стенке. Выждав немного, он пошел откапывать это диво. Судя по немалому весу, там могли быть только золотые монеты.

— Бес попутал, вот те крест, бес попутал! — негромко восклицая Фофаня, влачась вслед за Еремеем и шкатулой. — Сам бы я разве догадался? Я же присягу давал! А он-то, бес-то, не дремлет! Так и норовит под руку подтолкнуть.

— Все это барину сказывай, — отвечал Еремей. — А я одно знаю — вором ты родился, вором помрешь, и совести в тебе нет и не предвидится…

Было страх как любопытно, что отыскал и попытался стянуть Фофаня. Шкатулу вскрыли, забравшись в карантинный дом. Еремей держал горящий свечной огарок, Валер маялся с замком, ковыряя его ключом от собственных часов. Наконец крышка откинулась.

— Поздравляю, Соломин, — сказал Валер. — Золото.

— Я чай, это и есть та дань, что таскали к Аввакуму Клушину несчастные вроде Коростелева. Однако странно, что он такие деньги хранил в богадельне, — заметил Андрей. — Что там еще?

— Ассигнации. Мешочек какой-то… с золотым песком! Снизки жемчуга. Перстень знатный… Но более всего — золота.

Стали разбираться — что означают странные события этого вечера. В богадельню пущать не велено, а меж тем кучу денег спускают в сугроб из чердачного окна. Чьи деньги, кто не велел пущать?

— Коли это все связано с шашнями и интригами вокруг «малого двора», то до правды мы не докопаемся, — сказал Валер. — Да и незачем. Я более скажу — умнее всего вернуть деньги обратно в сугроб. Мы же не знаем, на что они назначены и кто должен их оттуда, из сугроба, забрать. А я почти открыто бывал в богадельне, Федор, если его припугнут, тут же меня выдаст… Нехорошо получится, ей-богу…

— Вернуть? — переспросил Андрей.

— Да. Извини, Соломин, но с беспоповцами лучше без нужды не ссориться, да и «малый двор»…

— Плевал я на политику! — крикнул Андрей. — Мне эти деньги нужны, и я их забираю.

— Будь благоразумен, сударь мой…

— А я неблагоразумен. Неблагоразумен! И оставлю это золото себе. Деньги пойдут на доброе дело — я избавлю столицу от негодяев, и это для них лучшее употребление! А не интриги вокруг великого князя с супругой!

На Андрея накатило. Его воображение, развившееся за месяцы слепоты, поволокло куда-то ввысь, в заоблачные сферы. Умственный взор преподнес целую дивизию отставных полицейских, все — молодцы на подбор, все — с голосом Ивана Мельника, все — готовы исполнить любое распоряжение. Ведь что нужно? Разумная слежка за Дедкой и его Василисой, за их подручными. Если следить возьмутся опытные люди — и недели не пройдет, как принесут на блюдечке адрес господина Анонима. Примерно так представил себе употребление денег из шкатулы Андрей, но, раз уж они представляют опасность, нужно сменить местожительство, перебраться на другой конец столицы.

— Это уже бред начинается, — заметил Валер.

— Ваши милости! Ваши милости! — вдруг завопил Фофаня.

— Нишкни, — велел ему Еремей. — Не мешай господам ругаться.

— Соломин, я человек мягкий и уступчивый. Но всему же есть предел. Не надо лезть в политику — костей не соберешь. Откуда мы знаем, на что назначено сие золото?

— Я знаю, я знаю! — тихонько воззвал Фофаня.

— Кыш, — Еремей показал ему кулачище.

Валер прочитал небольшую, но емкую лекцию о силах, заинтересованных в государственном перевороте, он оказался из тех, кого хлебом не корми, а дай разгадать новую тайну Мадридского двора. Фофаня все порывался вставить слово, но Еремей не давал. Заговорить вору удалось, когда Андрей прямо обвинил Валера в трусости, а Валер Андрея — в безумии, и повисла тишина.

— Да, ваши милости! Дайте слово молвить! — увернувшись от Еремеевой руки, Фофаня рухнул на колени перед Андреем, и тот догадался о порыве Фофаниной души по стуку коленок.

— Чего тебе? — спросил Андрей.

— Про Клушина! Никакой он не купец!

— А ты почем знаешь? Ты что, знаком с Клушиными? Или в купеческих гильдиях свой человек?

— Тот, кто горемык данью обложил, — никак не купец…

— А кто ж, по-твоему?

— А из Дедкиных молодцов. Он тут прячется, вот как бог свят, прячется!

— От кого?

— Да от Дедки же!

— Как ты до этого додумался? — спросил недовольный Валер. Хотя Фофанины рассуждения могли помирить его с Андреем, однако обидно было отказываться от целой хитроумной теории аглицкого заговора.

— А то я не знаю, как оно бывает… Мало ли купчишек эти мазурики данью облагают? Плати, мол, а не то лавку с товаром подожжем! Кто нравом покруче — тех не трогают, потому как можно на большую беду нарваться. Тот, кто смолоду сам с обозами по Муромской дорожке ездил, — тому черт не брат, придумает, как отбиться. А бывает, которые платят да еще радуются — дешево, мол, откупился. А денежки — что? Денежки они себе вернут — вон Тимоше мерзлый овес продадут, и с прибылью…

— Ты что за чушь мелешь? — напустился на него Еремей.

— Не чушь, Еремей Павлович, сейчас же все поймешь! Я прибился как-то к клевому мазу, нас у него таких было полдюжины, ему как раз купчишки дань платили, а я, стало быть, ходил, собирал и приносил. И вот он на меня озлился, прогнал, а я полтину всего утаил… Из-за полтины верного человека гнать — не по-божески! И вот тут Господь меня надоумил. Когда настала пора вдругорядь за данью идти, я, не дожидаясь, пока он Прошку-Барсука пошлет, сам всех обежал, бабки собрал — да и был таков! Но я покаялся! Я с тех бабок пять рублев на церковь дал!

— Вот, баринок мой любезный, кого мы приютили, — горестно сказал Еремей.

— Так ты к тому клонишь, что купец Клушин ту же штуку проделал? — спросил Валер.

— Да не купец он и не Клушин! А кому-то дал в лапу, его в богадельню и пустили. Он тут и засел, и тем, с кого дань сбирал, велел сюда нести. А хозяин его догадался. Может, Дедка тот хозяин и есть. Так он, с Дедкой разругавшись, и решил, вроде как ребятишки строят весной на ручейках запруду и воду в иное место отводят… Ну, как я!.. Месяц ему несли, другой несли. А потом его, раба Божия, и выследили.

Андрей задумался. Фофанина история была более логична, чем политические рассуждения Валера. Собственно, истина Андрею сейчас и не требовалась. Он хотел внятного объяснения суеты вокруг богадельни — Фофаня это объяснение дал.

— Если принять разъяснение нашего Фофани, то концы с концами хорошо сходятся, — рассудил Андрей. — Кроме того, что мазурик обезножел. Ну так это и изобразить нетрудно. А его Дедкины люди, статочно, выследили, и он про то узнал. Вот почему двери на запоре…

— Но коли так — люди этого господина Дедки еще тут появятся и не угомонятся, пока своего изменника не изловят и деньги не вернут, — добавил Валер. — Можем ли мы их тут выследить?

Еремей едва за голову не схватился — Андрей мог с восторгом согласиться на это.

— Нет, — неожиданно сказал Андрей. — Мы потратим время, но ничего не узнаем. Ведь эти люди уже не найдут шкатулы с деньгами — а значит, и не понесут ее сразу своему хозяину. Дивизии соглядатаев, чтобы бродить за ними несколько дней, у нас нет. Итак, что получается? Жизнь Клушина в опасности. К нему придут еще раз и придумают, как прорваться в богадельню. Можем ли мы его отвезти в безопасное место?

— Сегодня уж точно не можем, — сказал Валер.

— Значит, такова его горестная судьба. Деньги — наши, — жестко произнес Андрей. — А коли кому охота причитать над судьбой мазурика — милости прошу, только от меня подальше. То, что деньги попали к нам, — перст Божий. Так?

— Так! — согласился Валер. — Часть из них — коростелевские. Хорошо бы вернуть.

— Не сейчас, малость погодя. Когда мы доберемся до господина Анонима и обезвредим его. Фофаня! Тебе с добычи причитается, подставляй руку, — Андрей нашарил несколько тяжелых монет с профилем государыни и опустил в Фофанину горсть.

— Да Господи! Да я! — заголосил Фофаня привычным способом, являя неземной восторг и безграничную преданность.

— Помолчи, сделай милость.

— Баринок мой разлюбезный, — подал голос Еремей. — Все у тебя выходит складно, да только одна неурядица. Наш ворюга теперь знает, что в доме будет храниться куча золота. Тут и блаженный Феофан не поможет.

— Что ты, дяденька, предлагаешь?

— Гнать в шею, — твердо заявил Еремей. — Он довольно получил, чтобы полгода прожить без хлопот. До города довезем — а там вольному воля, ходячему путь.

— Что скажешь, Фофаня? — спросил Андрей.

Фофаня молчал.

— Ну что же, это, по крайней мере, честно, — заметил Валер.

— Честно… — согласился Андрей.

Он ожидал воплей, призывания имени Божия всуе, ползания на коленках. Но вор молчал, тем самым говоря: люди добрые, я за себя не поручусь. И Андрей прекрасно понимал: семь фунтов золота в его собственной душе произвели сущий государственный переворот, что же говорить о маленьком воришке, который никаких благородных идей отродясь не вынашивал, кроме как — совершив кражу, сбегать в церковь и постучать лбом в пол перед образами, замаливая грехи? Возможно, это молчание на деле было первым честным деянием, которое произвела Фофанина душа — и сама растерялась.

Андрей мысленно задал Богу вопрос: ведь не только для содействия розыску была послана шкатула с деньгами, еще что-то имелось в виду? Мгновенного ответа он не получил — если не считать ответом решение оставить Фофаню при себе.

— Сделаем так, господин Валер, — сказал Андрей. — Пока что вы заберете эти деньги с собой, мы вас до дому довезем. Фофаню же я никуда не отпускаю. Пусть будет с нами и учится жить честно.

Андрей услышал шарканье коленок по полу и шорох портов, осторожное прикосновение Фофаниных пальцев к ладони и влажных губ — к тыльной стороне руки.

— Будет тебе, я не прелестница. Сейчас нужно отсюда убираться поскорее, да огородами. А завтра же ехать в Гатчину. Отыщем Машу — статочно, многое узнаем про маркиза де Пурсоньяка.

— Я возьму с собой Фофаню, он пронырливый.

— Еремей Павлович, поедешь и ты. Фофаня-то пронырливый, а ты благоразумный, и кулак у тебя с пушечное ядро.

На том и порешили.

* * *

На следующий день Андрей остался с Афанасием, прочие отбыли. Афанасий получил приказание — говорить о чем угодно, лишь бы звучал человеческий голос. Одновременно он лепил глиняные пули. Потом они вдвоем пошли стрелять в сарай. А потом Афанасий достал из печи упревшую гречневую кашу и помог Андрею поесть.

Видно, мороз был крепче вчерашнего, а сарай без крыши от него никак не спасал. С мороза и с горячей каши обоих потянуло в сон. Сколько-то Андрей пролежал на лавке, сперва заснул, потом раза два просыпался и пытался заснуть по-настоящему, но не выходило.

Наконец он сел. Темнота была непроглядная — без сероватого пятна, каким являлось Андрею днем окошко. Кой час — он, понятное дело, не знал, часы уехали с дядькой. Афанасий спал на лавке под тулупом. На зов не откликнулся. Ежели спит да пятна нет — выходит, ночь. Андрей нашел на столе приготовленную Еремеем кружку с брусничной водой, тарелку с едой на ужин — подсохшими капустными пирогами и мелкими снетками, что хорошо грызть в раздумьях.

Его охватило беспокойство. Он стал заново продумывать все, что было связано с Машей.

Ее вывело из обители странное существо, о коем нельзя было сказать точно, мужчина или женщина. Это существо отправило Машу в Гатчину, и девушка поехала, не пытаясь воспротивиться. Она же, сидя на постоялом дворе в одной комнатке с Андреем, несомненно, его узнала. Но молчала. Отчего? От страха? Неужели ее доверие к непонятному существу было столь велико, что она предпочла существо вернейшему другу покойного брата? Кто же ее тогда соблазнял? Кому она писала неосторожные письма?

Ей восемнадцать лет. Она уже успела испытать влюбленность неведомо в кого и, сдается, любовь к Венецкому. Чего ж не сделать ставку на свою красоту, которая лучше любого ключа откроет двери во все дворцы? Похоже, истинно девичьей невинностью Машенька уже гордиться не может — ее душа утратила простоту, хотя тело, возможно, еще соблюдает запрет. И судьба ее — стать авантюрьерой. Мало ли красавиц, роскошествуя неизвестно за чей счет, ловят знатную добычу при всех европейских дворах, а то и лезут в политику? Что там толковали про авантюрьеру, выдававшую себя за дочь покойной государыни Елизаветы Петровны? Поди знай, до чего бы доигралась, кабы Алехан Орлов не похитил и не вывез в Россию. Говорить о ней в свете не принято, однако сию историю еще помнят и порой обсуждают — без посторонних ушей…

Гриша, видать, имел темное понятие о собственной сестрице. Жаль бедняжку, жаль… Сколько тех авантюрьер гибнет в нищете, перейдя несчетное количество раз из рук в руки?..

Совсем уж мрачные картины представились Андрею — без малейших на то оснований. Он плохо знал Машу — да и как узнать, когда при их последних встречах она была изумительно благонравна, охраняема нянькой, какими-то пожилыми родственницами и, разумеется, матерью? Именно такие, береженые и лелеянные, умеющие сказать кавалеру только «да» и «нет», да еще «как будет угодно батюшке с матушкой», носят в душе нелепые, но страстные влюбленности, а потом бегут зимней ночью с каким-нибудь армейским поручиком, захмелев от его поцелуев. И хорошо еще, коли под венец.

Отчего внутренний человек Андрея нагнетал недовольство Машей? Что-то ему сильно не нравилось — и даже не теперь, а в будущем. Что-то этакое он предвидел — словно Божью волю, которая хоть и непонятна, хоть и пугает, а воспротивиться — не смей. И Андрей заранее переживал и злость, и тревогу, и все, чем повеяло из того непонятного будущего. Переживал — чтобы они, единожды прочувствованные до конца, более не путались в ногах?..

Снаружи послышались голоса. Андрей вскочил, услышал шаги, шуршание, дверной скрип и стук. Это были обычные звуки, но прозвучал и необычный — какое-то шипение, будто ртом втягивали воздух. Еремей и Фофаня вошли, Валер остался в сенях.

— Ну что, как она? — нетерпеливо спросил Андрей. — Нашли, где ее прячут?

— Нашли-то нашли, — отвечал дядька. — Сам Бог тебя надоумил погнать нас сегодня в Гатчину, сударик мой, сам Бог!

— Моими молитвами, — со скромной гордостью добавил Фофаня.

— Точно, — согласился Еремей. — И что меня отправил, невзирая на мое ворчание, — тоже особая Божья милость!

— Да, да! — восторженно подтвердил Фофаня.

Андрей слушал и ничего не понимал. Еремей говорил загадками, но в голосе было какое-то особенное торжество.

— Так вот, баринок мой любезный, Гатчина покамест невелика, обойти ее нетрудно. Фофаня бабам вопросы делал. Ох, и горазд же врать! Матрену свою Никитишну из сундука вынул! И так-то жалостно говорил — бабы чуть не ревели. Уехала, сказывал, Матрена Никитишна с дочкой, бросила мужа своего венчанного, обобрала, невесть за что наказала! Так за Матрену Никитишну душа не болит, а доченьку, единое отецкое дитя, жалко — втравит ее матушка во всякие пакости. Я сам, слушаючи, эту сатану Матрену возненавидел!

— Что там у нас в сенях? — спросил Андрей.

— Погоди, баринок мой распрекрасный, все по порядку. И вот — словно какой ангел нас вел, вел от бабы к бабе и привел. Доложили нам, в котором доме девица поселилась и на улицу почитай что не выходит. И прозвание «Решетников» вспомнили. Явились мы к тому дому. Сколько-то вокруг околачивались. Фофаня вызвался в дом войти — его не впустили. Пришел, доложил — там, сдается, пьют. И тут вдругорядь ангел подсказал — пусть же выпьют побольше, одуреют, глядишь, и впустят бедного Фофаню. А что соврать — сам догадается, на это дело он мастер. Стемнело, мы потихоньку дозором ходим.

— А я акафист Богородице тихонько читаю, — вставил Фофаня.

— Да, — подтвердил Еремей. — Кто бы думать мог, что воровская молитва тоже до нее долетит?

Дверь опять скрипнула, из сеней вошли двое. Шаги Валера Андрей прекрасно знал: этот дородный господин, видать, в детстве имел хорошего танцевального учителя и двигался легко, другие шаги были странные, шаркающие.

— И тут в доме крик поднялся. То есть шум, вопли, грохот. И дверь отворяется, и с крылечка персона сбегает, какая — не понять, и за ней другая, и хватает, и повалить в снег хочет. А темно же, только и света, что из окошка, и тот — мимо. И вдруг я вижу — да это ж она, Машенька! Ну, тут мы с господином Валером и засучили рукава! Этого сукина сына с девушки сняли, я его по уху съездил… Для вразумления! — объяснил Еремей. — А она-то подхватилась — и бежать… Я кричу — стой, Маша, стой, сударыня, свои мы! Я господина Соломина дядька, сколько раз у вас в доме бывал! И тоже за ней! А она-то с перепугу, откуда и силы взялись… как листок осенний по ветру, летела… А мы — за ней… А она-то, бедняжка, чуть не босиком по снегу, и все молча, молча… Ну, поймали. Я ей говорю — да признай же меня, сударыня, да опомнись же! А она ничего не разумеет. Ну, думаем, рассудок потеряла! Потом спрашивает: ты дядя Еремей? Да, говорю, да! И тут — как заплачет… Ну, мы ее в охапку да в возок…

— И где она? — вскочив, спросил Андрей.

— Да вот же! Господин Валер с ней всю дорогу разговаривал на господский лад, она слушала, я ей онучи суконные смастерил, покрышку с сиденья разрезал, чтобы ножки не поморозить. Я-то старался, а он так ловко с ней поговорил, что за него держится, не пущает! — со смешной укоризной сообщил Еремей. — Ее эти ироды до полусмерти напугали!

Андрей уверенно пошел на голос, коснулся сперва Еремеева плеча, потом — Валерова, определил под тулупом Машу, она шарахнулась.

— Вот что. Тимошка не распрягал еще? Пусть катит в деревню, ищет чистую бабу — за Машей ходить.

— В деревню? — удивился было Еремей. — А что ж — бабы рано встают, им скотину обряжать. Фофанюшка, ступай на конюшню, сделай милость.

— И потом дров в печку подбрось, изба-то выстывает, — добавил Валер. — А Машеньку согреть надо, хоть в одеяло завернуть. Платье на ней все ободрано. Я чай, ее в том доме, напившись, завалить хотели и под юбку со всей основательностью залезть. Потому и кричала, и вырывалась, и убежала куда глаза глядят. Испугали бедняжку нашу, все еще дрожит.

— Я подброшу, — сказал Еремей и взялся за дело. — Ну, не плачь, голубушка наша, Андрей Ильич тебя уж никому в обиду не даст. Не плачь!

Но Маша громко разрыдалась. Валер усадил ее, обнимая за плечи, на лавку, поближе к печке.

— Думал, убью пьяную скотину, — сказал он. — Ведь на Машином месте могла быть моя дочка. Ну, будет, будет, сударыня, все дурное кончилось, теперь — лишь хорошее…

— Дядя Еремей, нужно напоить горячим, накормить, — велел Андрей. — И тут же я с ней поговорю. Надобно узнать все про того негодяя, что сбил ее с толку, получал от нее письма, а потом увез ее из обители и поселил в Гатчине. Надобно ее хорошенько выспросить, и этим я сейчас займусь!

— Побойся Бога, Соломин! — воскликнул Валер. — Девица ничего не соображает! От расстроенных чувств у нее в голове сделались вертижи и ваперы[9].

— Сейчас я с ее ваперами разберусь. Только пускай малость успокоится.

Но решительное намерение Андрея потерпело крах. Маша при первом же вопросе о французском маркизе снова зарыдала. Андрей попытался выяснить, кто хоть напал на нее в Гатчине, — и это не удалось.

— Оставь ее в покое, — сказал Валер. — Потом все сама расскажет. Если со стыдом справится.

— Мне нужно знать сейчас.

— На что — сейчас? Ты что, Соломин, узнав, сразу же помчишься воевать?

— Я должен все обдумать, не тратя времени.

— Тебя, Андрей Ильич, не иначе как в кузне заместо плужного лемеха выковали, — заявил Валер. — Ты не шпага, не рапира, те — верткие, гибкие. Ты — лемех, так и режешь напрямую, что подвернется.

— Да, — подумав, отвечал Андрей. — Я именно таков. И знаешь, сударь, таков становится всякий человек, который всего в жизни лишился. Вообрази дерево весной, с веточками, с цветочками. И его же вообрази, когда дровосек отсек все ветви и самую кору ободрал. Останется один прямой ствол. Любоваться им нельзя. Он годен, чтобы сделать из него хорошую дубину, — и только.

— Да дубина-то — она на врагов, а Машенька тебе не враг.

Андрей вздохнул и насупился.

До утра оставалось немного. Маша отказалась есть, только напилась горячего чая, ее уложили на скамью, где обычно спал Андрей, а сам он остался сидеть у стола в обществе Валера, который уже порядком клевал носом. Решили: как рассветет, Тимошка повезет их обоих в столицу. Валер сильно беспокоился о своей Элизе и о Гиацинте, Андрей тоже хотел встретиться с сумасбродной девицей и узнать, чем кончился поход в Воскресенскую обитель.

Машу оставили на Еремея с Афанасием, обязав их ласковыми речами успокоить девушку. С собой взяли Фофаню. Андрей подозревал, что вор не угомонится и, заморочив головы Еремею с Афанасием, доберется до шкатулы.

У Валера и Элизы была тайная сообщница — бывшая нянька Элизы, Авдотья, получившая вольную и поселившаяся при Казанском соборе — там она исполняла обязанности помощницы просвирни, вдовой попадьи. Она служила почтальоном и, сдается, даже на исповеди не выдавала тайны своей питомицы. Авдотья и сообщила, что Элиза сей ночью овдовела.

— Господи прости! — воскликнул, узнав новость, Валер. — Чуть было не брякнул «Слава богу!» Авдотьюшка, голубушка, а что завещание? Не переписал?

— Велик Господь! — торжествующе произнесла просвирня. — Нет, не переписал! Обошлось! Только красавицы наши сейчас из дому выйти не могут — родня понабежала. А ты, сударь, смотри — чтобы мне за вас, голубочков моих, в аду не гореть, хоть тайком, а повенчайся на моей Настеньке. Теперь-то можно.

Разговор этот происходил у калитки, куда выбежала к Валеру после стука в окошко Авдотья — в преогромном фартуке и с перемазанными в муке руками. Валер испуганно покосился на стоявшего у возка Андрея: прозвучало истинное имя Элизы.

Андрей же хотел знать лишь то, что служило делу его мести вымогателям.

— Может, удалось бы как-то вывести из дому Гиацинту? — спросил он. — Хоть на несколько минут?

— Побойся бога! — ответила на это Авдотья. — И так уж вся родня на нее волком смотрит, а ей с этими крокодилами жить. Пусть хоть вид покажет, будто ей покойника жаль.

Но Андрей знал средство сладить со старухой. Заодно оно было средством расположить к себе Валера — тот оценил бы дорогой подарок Авдотье.

Получив в ладонь золотой империал, просвирня уставилась на него даже с ужасом — впервые держала в руках такую монету.

— Голубчик мой, ваше сиятельство! — сказала она Андрею. — Да заходите, погрейтесь у печки, а я — живым духом!

Дом принадлежал Авдотьиной приятельнице, вдовой попадье. Коней с возком завели во двор, Фофаню с Тимошкой оставили в сенях, а Андрея усадили в лучшее место, спиной к печке, и если бы он мог видеть — то порадовался бы, глядя на железные листы с отдыхающими от жара ровненькими аккуратными просфорами. Неудачные уже лежали особо, в миске, и были предложены для угощения.

Андрей наслаждался ароматом — его сумасбродные тетки, когда приходила им страсть к замаливанию грехов, водили и его в церковь на службы, и добрая бабушка, имевшая послушание заведовать свечным ящиком, всегда ему дарила просфорку. Как же давно не было в его жизни церковных запахов — да и осталось ли что от прежней веры, или она вымерзла под Очаковом, улетела прочь в те часы, когда он корил себя за Катенькину погибель? Не было прежней веры, а новая все никак не приходила.

Попадья развлекала гостей светской беседой — что в Петербурге просфоры не везде хорошо пекут, а вот в Москве и малые, и большие просфоры выходят хороши, потому что их пекут по старинке, в монастырях, и в Даниловский за просфорами вся Москва ездит, и в Зачатьевском тоже хороши, и в Хамовниках знатные просвирни…

Валер из любезности делал вопросы о воде и о соли, Андрей молчал. Ароматы были теперь той зацепочкой, от которой натягивалась нить, и уже той нитью вытаскивались, как бы лесой из воды, воспоминания. Вот он маленький, за руку с теткой, в храме, и храм виден, как живой, и огоньки свечек — каждый в рудо-желтом дрожащем круге, а вот он уже за руку с Еремеем, и Еремей ведет по заснеженному двору — кататься на самодельных санках, да долго, долго, пока все не промокнет, и валяные сапожки, и шерстяные чулки, но это ничего — лишь бы подольше без теток, а вот опять пахнет воском, ладаном и сладкими духами — это пришли в храм с Катенькой, когда Андрей, выйдя из гвардии, должен был ехать к своему мушкетерскому полку…

Тепло навеяло сладкую полудрему, и Катенька явилась в ней уже не болезненным воспоминанием, а тихим и нежным, словно бы говоря: «А я тебя и там люблю, я тебя не оставлю…» Это случилось впервые после ее смерти — и Андрей, глядя ей в глаза, произносил беззвучно: «Милая моя, не уходи, побудь еще, это ведь счастье и Божья милость — видеть тебя, всего лишь видеть…»

Валер поднес палец к губам, давая знать вдовой попадье, что сидящий у печки гость заснул. Она испуганно замолчала…

Потом пришла Авдотья. Ей удалось пробраться в дом и даже увидеть наедине Гиацинту.

— Велено передать — старуха сделала глухое ухо, ты ей про Фому, она тебе про Ерему, — доложила Авдотья. — Дитятко чуть не плачет, и еще велено передать — как все эти поналетевшие вороны разлетаться начнут, она в церковь отпросится, там бы ее и ждали, в Казанском.

— Вороны — это родня, — объяснил Андрею Валер. — Покойник на Элизе женился третьим браком, так вообрази, Соломин, сколько там всяких теток и престарелых кузин. Для них большего праздника нет, как свеженький покойник. То-то Элиза от них у гроба пакостей наслушается. Ну да ничего, все самое гадкое позади. Теперь поженимся.

— Скажешь ли Гиацинте правду? — спросил Андрей.

— Ох, вот это — сущая беда… Авдотья Ивановна, когда, по-твоему, вся эта родственная шайка разбежится?

— А к обеду, — бодро отвечала бывшая нянька. — Настенька моя, умница, обед стряпать не велела. Как поймут, что тут их не покормят, так и поскачут по домам.

— Тогда, значит, и Гиацинту в храме ждать, — решил Валер. — Чем бы нам, Соломин, до той поры себя занять?

— Поедем к мнимому немцу, потолкуем о моем лечении. А то я за всеми этими хлопотами о докторе-то и забыл.

* * *

Граве они изловили на крыльце, он собрался навестить больную.

— Господин доктор, обстоятельства мои переменились, я внезапно разбогател, — сказал Андрей по-немецки, для прохожих. — Думаю, что смогу оплатить самое дорогое лечение.

Граве хоть и придавал себе сухой и высокомерный вид, однако ж любопытство и у него имелось, не только научное, но и простое.

— Я могу вам уделить полчаса, сударь, — сказал он.

В кабинете имелся большой диван, на который Граве часто укладывал для осмотра своих пациентов. Валер после бессонной ночи мечтал именно о таком диване. Граве обнаружил это после короткой беседы с Андреем.

— Товарищ ваш спит, — сказал доктор.

— Этой ночью товарищ мой спас от насильников девушку, которая может опознать по крайней мере одного из вымогателей, — ответил Андрей. — Вы не верите, что я смогу их найти и разоблачить, однако я чувствую — Господь мне помогает, — он имел в виду семь фунтов золотых империалов.

— Это удивительно.

— Что ж удивительного? Господь всегда на стороне справедливости.

— А то, что Божьим попущением вы лишились зрения?

— И это также часть Его замысла — сила Его совершается в немощи… — тут Андрей осекся. — Послушайте, Граве, вы ведь все еще православный?

— А кем же мне еще быть? — буркнул Граве.

— И что — ходите на службы, исповедуетесь, причащаетесь?

— Господин Соломин, вы шутить изволите? Да ежели меня увидят в церкви принимающим причастие — конец моей карьере. Только попрошу без нравоучений, и так тошно…

— Мало ли немцев переходят в…

— И слушать не желаю. Потом, когда-нибудь потом, когда добьюсь истинного успеха. Не раньше.

— Послушайте, мне в голову пришла мудрая мысль! — Андрей даже развеселился. — Что подумают ваши светские знакомцы, если увидят вас в церкви со мной? С человеком, у которого на глазах черная повязка?

— А черт их знает, что они подумают… — тут Граве явно заинтересовался предложением. — Ну, пожалуй, что я по просьбе пациента сопровождаю его…

— Мне Господь деньги послал, я должен в ответ и для Него хоть что-то совершить. Давайте я вас в храм Божий приведу, хоть часть службы отстоите? Заберемся в дальний угол, в тень… И вам зачтется, и мне.

— Бывают ли дневные службы?

— Я не уверен. Но днем в Казанском или крестят, или венчают, или отпевают, а это — тоже богослужение. К тому же вы вполне можете оказаться гостем на венчании, к примеру…

Отчего Андрею вдруг втемяшилось в голову заново воцерковить блудного доктора? Видимо, это Андреево упрямство требовало своего — надобно переупрямить Граве, да и только. Но была в данной затее и более благородная подкладка: привязать доктора к розыску вымогателей. Он думал, что отделался двумя столбиками монет в бумажках, ан нет же! Граве может быть и иным полезен. Доктор ведь так и не сообщил, какие богатые свадьбы назревают в столице. Идея отвести его в церковь родилась мгновенно и была необязательна — с тем же успехом Андрей мог его потащить на Смоленское кладбище или в Большой Каменный слушать оперу.

Видимо, Василий Турищев, натянувший на свою тверскую физиономию немецкую мину, все же ощущал душевное неудобство из-за своего временного отхода от веры. Он читал вольнодумных философов, как все образованное общество, мог в беседе прикинуться атеистом, но правила, которые вложили ему в голову в детстве и отрочестве, не умерли — просто он от них до поры успешно отмахивался. Страх быть разоблаченным оказался сильнее — и Андрей ощущал присутствие этого страха в виде невнятного запаха. Безымянных запахов в кабинете доктора было довольно, но все они имели медицинский смысл, этот же и не ноздрями улавливался, а еще как-то.

Сам Андрей знал, что такое страх, как всякий мужчина, пришедший с войны. Те, что не знали, — так на той войне и остались. Знал он также, какое нужно усилие, чтобы выйти с обнаженной шпагой перед колонной своих мушкетеров, в виду у неприятеля. Чтобы Граве отринул смирение и помог найти вымогателей, он должен был вырастить в своей душе из макового зернышка целый куст доблести. Вот если бы только закинуть ему в душу это самое зернышко!

Граве приказал Эрнесту сварить крепкий кофей. К больной даме он уже безнадежно опоздал — и послал ей лживую записку о мнимой хворобе. Выпив кофея с настоящим немецким вишневым штруделем (кухня у доктора, была, разумеется, заведена на немецкий лад), Граве с Эрнестом разбудили Валера, для которого нарочно оставили и чашку кофея, и кусок штруделя. Потом втроем они поехали в Казанский собор.

Валеру доводилось встречаться в Казанском с Элизой и Гиацинтой, он знал, куда обе они подходили непременно: к образу святой Анастасии Узорешительницы. Видимо, мать с дочерью считали дом, в котором жили, темницей, а брачные узы Элизы — сущими веригами. Ну вот и позаботилась о них святая — вывела из тюрьмы.

Андрей оказался прав — в соборе венчали. Валер, понимая обстоятельства, загораживал своим крупным телом и распахнутой шубой высокого, тонкого и ссутулившегося Граве. О чем думал псевдонемец, вспоминал ли молитвы, крестился ли потихоньку — можно было только догадываться.

Наконец появилась Гиацинта. Хотя благовоспитанной девице неприлично выходить из дому одной, даже без горничной, но ей уже случалось так удирать, а Элиза во избежание домашних склок эти проказы покрывала. Сейчас девушка была закутана в темное и не со взбитыми кудрями, а с косой, как мещаночка, да еще в платке поверх меховой шапочки. Из-под платка торчал один нос, и вид у Гиацинты был скорбный.

— Боже мой, я ведь не справилась, я провалила роль, — заплакала она. — Матушка Леонида сделала глухое ухо! Вот только что все слышала и понимала, и вдруг — словно ей уши воском залепили! Как этим, грекам, да? Чтобы не слышали пенья сирен?

— Из чего следует — она знает Машиного похитителя. Думаю, не просто знает, а благоволит к нему, — сделал вывод Андрей. — А старушка в обители уже много лет, я полагаю, и никуда не выходит, кроме как в церковь на службу. И что бы сие значило?

— Да и по-французски она вряд ли понимает. Так что господин де Пурсоньяк, скорее всего, природный русак, только вышколенный. То, что он с тобой говорил по-французски, еще ничего не значит.

— И с ролью вы, следовательно, справились, — добавил Андрей. — Вот, доктор, юная девица, которой бы сидеть при матушкиной юбке и вышивать цветочки, а она отважно помогает нам искать вымогателей.

— Нехристи!.. Разговорились — за ними и службы не слышишь.

Оказалось, рядом стоит пожилая женщина — из тех, кто превратил дом Божий в место, где можно свободно проявлять свой дурной нрав, и ничего за это не будет. Им следовало бы смиренно извиниться за неподобающие разговоры, но Гиацинта была настроена воинственно.

— А тут, голубушка, не ты хозяйка, — сказала она женщине. — Тут хозяйка Матерь Божия!

Но как она это сказала! Женщина, привыкшая доказывать свои права сперва возмущенным шипением, а потом и приглушенным визгом, тут же отступила. Гиацинта мгновенно сделалась трагической героиней, олицетворением праведного негодования, и секунду спустя — снова девицей, не умеющей понять, отчего душа так переживает смерть ненавистного отца.

Зато Андрей понял это. Как всякий болезненный ребенок, он прожил несколько лет обиженным мечтателем. В мечтах он делался генералом в расшитом мундире, на белом коне, или капитаном фрегата, однажды даже архиереем — очень уж был вдохновлен одеянием из золотой парчи. В таком царственно-победном виде он являлся в дом к теткам, чтобы те испытали раскаяние за свои проделки: за вонючий декокт, вливаемый ребенку в горло, несмотря на крики о помощи, за целый список мелких запретов, за жаркое меховое одеяло, которым хочешь не хочешь, а изволь укрываться и потеть. Сценическая слава потребовалась Гиацинте, чтобы наказать пожилого человека, формально бывшего ее отцом. Девушка желала подняться над ним на невообразимую высоту — и вот врага не стало, осталась растерянность пополам с обидой.

— Поставьте и за меня свечку святой Анастасии, — сказал он Гиацинте. — Я ведь тоже в темнице сижу, в самой темной, какая только может быть.

— Господин Соломин, сейчас у меня будет больше свободы, гораздо больше, и я стану вам помогать, — ответила на это Гиацинта. — Я ведь зоркая, вижу то, чего господа мужчины не видят, и все буду вам рассказывать, потому что… — тут она несколько смутилась. — Если бы вы были отцом моим…

— Сударыня, тебе кажется, будто господин Соломин ровесник твоего покойного батюшки, а он ведь немногим тебя старше, — заметил Валер, которому предстоял нелегкий труд — понемногу стать не добрым приятелем, а отцом Гиацинты не только по крови. — Он тебе в старшие братцы годится.

— Верно? — обрадовалась девушка. — Так это же прекрасно! Мне как раз брата всегда недоставало.

Граве слушал этот разговор, прячась за спиной Валера. Андрей, беседуя с Гиацинтой, даже забыл, что притащил с собой доктора. И удивился, когда Граве вдруг заговорил.

— Если я могу быть полезен, сударыня, прошу говорить об этом прямо, — произнес он ледяным тоном человека, совершенно не умеющего обращаться с девицами.

Научиться ему было негде. Сперва он осваивал врачебное ремесло, и это сжирало все его время, потом имел дело с пожилыми дамами, выслушивая их бредни. Что касается нежных чувств — приходила к нему в потемках немолодая вдовушка, сумевшая его завлечь, которой он давал деньги, но за несколько лет связи не сделал ни единого подарка.

— Да, конечно, непременно, — отвечала Гиацинта со всей рассеянностью юной девицы, увлеченной беседой с новоявленным братцем.

Зато Валер насторожился — он хорошо знал этот неестественный тон, признак великого смущения. И менее всего хотел видеть зятем причудливую фигуру — мнимого немца, почти отрекшегося от русской веры, да еще вдобавок трусливого и высокомерного.

— Когда будет нужда в вашей помощи, господин Граве, мы попросим о ней, — сказал Валер.

— Отчего не попросить сейчас, немедленно?

— Оттого, что мы не знаем, какую именно помощь вы могли бы оказать в розыске.

— Отчего же, знаем! — вмешался Андрей. — Вы, господин Граве, знакомы со многими знатными людьми. Узнайте, в каких домах затеваются свадьбы, но такие свадьбы, где речь идет об огромных деньгах. Тогда станет ясно, где ждать нового появления компрометирующих писем или маркиза де Пурсоньяка.

— Нехристи!.. И в храме Божьем от них спасу нет, — прошипела женщина, уже другая.

— В самом деле, господа, пойдем отсюда, — предложил Валер и взял Андрея за руку: им пришлось пробиваться через толпу пришедших поглазеть на венчание, и в одиночку Андрей бы не справился.

— Сударыня, — сказал Граве, предлагая Гиацинте округленную руку. Менее всего обстановка в храме располагала к хождению под руку, но доктор, похоже, не видел никакой обстановки.

— Благодарю, сударь, — ответила девушка и устремилась за Валером и Андреем.

Озадаченный Граве пошел следом. И только, наступив пару раз на чужие ноги и получив несколько тычков локтями в ребра, он малость опомнился.

Валер недовольно глядел на Граве, всем видом показывая: то, что тебе понравилась девица, дело естественное, но вот приблизишься ты к ней только через мой труп. На лице у доктора было написано: я тебя, господин Валер, не вижу, стало быть, ты не существуешь; а вижу я носок мехового сапожка из-под топорщащейся темно-зеленой юбки. И слышу что-то вроде слов, хотя скорее, слога и склады, по которым дитя учится читать; смысла они не имеют, но как звонко и притягательно звучат!

Подошел Фофаня. Он околачивался возле нищих на паперти — видать, узнавал какие-то воровские новости.

— Глядите, вот извозчик порожняком, — сказал Валер. — Ваши пациенты заждались вас, господин доктор.

— Что я еще могу сделать? — спросил, опомнившись, Граве. — Вы с господином Соломиным можете полностью мною располагать. Я ведь не только знаток глазных болезней, я могу врачевать и огнестрельные раны, и переломы, я говорю по-немецки лучше природных немцев… Знакомства в свете имею… Вы ведь этой девице — родня?

— И как еще родня, — отвечал Валер. — Полагаю в скором будущем стать ей приемным отцом. При первой возможности повенчаюсь на ее матушке.

И он едва не расхохотался — от вздоха облегчения, который Граве не сумел удержать.

Доктор собирался сделать еще какие-то вопросы, но Валер опередил его, заговорив по-немецки.

— Мы посреди Невского, господин Граве, вы можете непоправимо испортить свою репутацию. Глядите, дамы смотрят на вас, как на знакомца…

Две дамы, спустившиеся по изящным ступенькам из большого экипажа, действительно глядели на доктора с недоумением: по всем законам света, он должен был им поклониться.

— О, да, да… — Граве шагнул к дамам и произвел неуклюжий поклон.

— Эк его Купидоновой стрелой шарахнуло, — сказал Валер Тимошке, наблюдавшему с облучка за этой сценой.

Потом Валер поехал на извозчике к себе — отсыпаться, Андрей довез девушку до дома, еще раз выслушав тысячу обещаний помогать в розыске, а Граве, совершенно ошалевший, пошел Невским, налетая на прохожих. Такого с ним отродясь не бывало.

* * *

То, что случилось с доктором, Андрея радовало — теперь мнимый немец возьмется помогать в розыске, чтобы видеться с Гиацинтой и казаться ей смелым и надежным.

Нужно было позаботиться о Маше Беклешовой. Сейчас ее положение самое незавидное. Если ее силой вернут в родительский дом, старый картежник может рассчитаться дочерью за проигрыш — с него станется. Ведь репутация Маши загублена — чего с опозоренной девкой церемониться. Была бы жива Катенька — она бы помогла спрятать Машу… Эх, да что вспоминать! Приютила из милосердия беглую Дуняшку — и чем это кончилось?.. А других женщин, способных оказать Маше покровительство, Андрей не знал. Тетки разве что — да он не верил, что тетки способны на такой подвиг, и связываться с ними решительно не желал.

Он полагал хорошенько выспросить девушку о ее загадочном соблазнителе. Но не тут-то было. Маша совершенно не желала разговаривать. Ему было трудно понять, как можно онеметь из-за стыда. Андрею казалось, что он выспрашивает очень деликатно, однако дядька, видевший попытки питомца, только вздыхал. Маша чуть что — безмолвно утирала глаза, потом закрывала лицо ладонями, и ничего более от нее не могли добиться.

Подослали Фофаню к дому Беклешовых, он покрутился там, потолковал с сидельцами окрестных лавок и принес неутешительные новости: на Машу подана явочная в полицию. Старый Беклешов опомнился и приступил к поискам.

— Перепрятать надо бы, — сказал питомцу Еремей. — Жалко девицу-то…

— Самому жалко, — отрубил Андрей.

Мысль, куда перепрятать, уже созрела.

Разговор состоялся с утра — Маша, выспавшись, была бодра и даже помогала Тимошке перебирать гречневую крупу. Андрей сел на скамью рядом, собрался с духом — и сразу, пока не полились слезы, приступил к делу.

— Маша, голубушка, — сказал он. — Последнее, о чем Гриша просил, — позаботиться о тебе, защитить тебя. Вот и настало время, когда я могу быть тебе полезен. Я вижу только один способ. При иных тебя могут у нас отнять, увезти… Сама знаешь, на что твой батюшка способен… Этот способ — надежен. Коли я, калека, тебе не противен…

— Господин Соломин… — прошептала девушка, и в нежном голоске было отчаяние.

— Ты поняла ли?

— Да…

— Есть ли у тебя иной способ спасти свою репутацию? Иной способ жить, не возвращаясь к твоему безумному родителю?

— Нет, — помолчав, ответила ока. — Родня меня теперь не примет… А что я им сделала?.. Чем я виновата?.. Бог видит — не виновата ж!

— Так не противен?

— Нет… — прошептала она.

— Значит, ты станешь моей женой, — решил Андрей. — Потом мы привыкнем друг к другу. А коли не привыкнем… я дам тебе полную свободу…

— Нет, нет! — воскликнула девушка. — Не надо мне свободы! Я согласна, я готова! — и она бросилась на колени, ткнувшись лбом в Андреево плечо.

Он обнял Машу и по вздрагиванию узких плеч понял — сейчас опять разрыдается.

— Эк ты, сударик мой, все лихо рассудил, — неодобрительно буркнул Еремей.

— Другого способа не то что Маша — и ты сам не найдешь, — был ответ. — И сделай милость, не приставай ко мне с приданым! Какое есть — такое и сойдет! И придется тебе меня благословить.

— Мне?

— А кому же? Теткам?

Еремей отвернулся. Отродясь они с баринком любезным не говорили о вещах чувствительных, сиречь сентиментальных. Есть дядька, есть питомец, как во многих дворянских семействах. Отношения выстроены, как у всех: дядька ворчит, питомец своевольничает, а верность меж ними — искренняя. И вот Андрей грубовато сообщил, что Еремей все эти годы заменял ему отца, он же Еремею — сына. Оттого-то и сморщился дядька — от таких признаний, того гляди, слеза прошибет…

Андрей гладил Машу по плечам, по гладко причесанной голове. И думал — сбылось то, о чем шутили с Гришей много лет назад, когда Машенька еще девочкой была. Хотели породниться — ну вот, породнились…

— Надобно сыскать нам попа, уговориться обо всем, — сказал Андрей. — Время еще есть… Фофаня!

— Чего угодно? — спросил, приоткрыв дверь, Фофаня.

— Когда у нас в этом году пост начинается?

— А рано, на святого Агапита…

— Что это за день?

— Так на другой же день после священномученика Гермогена, память же ему… — Фофаня задумался.

— Ты числами не умеешь? Только мучениками?

В Фофаниной голове церковный календарь и впрямь имел странный вид. Там один святой зацеплялся за другого, все они составляли эскорт праздникам — Рождеству, Богоявленью, Успенью Богородицы. Еремей додумался — велел Фофане сесть и посчитать все на бумаге. Тот некоторое время помаялся и доложил:

— Восемнадцатого февраля! Ахти мне! Со службой вашей и про Великий пост позабыл! А Масленица ж на носу! Сколько ж до нее?

— Два дня. А с Масленицы уж не венчают, — заметил Еремей. — Может, ты, сударик мой, повременишь? Девицу мы до поры спрячем, а спешить ей вроде некуда…

Он окинул взором Машин стан, словно намекая: кабы невеста оказалась в тягостях, то, конечно, под венец нужно сломя голову бежать, но девица, кажись, себя соблюла.

— Есть куда. Я должен иметь право защищать ее от всех и… и биться за нее! — возразил Андрей, вспомнив последние Гришины слова. — Чем скорее сие право обрету, тем лучше.

— Умом с тобой, баринок любезный, тронешься. То тебя под венец палкой не загнать, то стремглав несешься.

— Мы обвенчаемся до Масленицы. Это решено.

— Выходит, в воскресенье? — спросил Фофаня.

— Боже мой… — прошептала Маша.

— Не бойся, голубушка, — сказал ей Андрей и сам удивился — до чего же печально прозвучало.

— Я не боюсь, но так, сразу…

— Иначе не получается. Фофаня, ты во всех храмах полы коленками истер. Наверняка знаешь попа, который согласится, не кобенясь, повенчать нас в воскресенье с утра.

— Знаю, — отвечал Фофаня. — Поп-то он… с нашей братьей повязан… да ведь венчать и крестить может не хуже иного другого! Потому как на нем благодать! А она не шапка — так просто, махом, не сымается.

— А звать его?

— Отцом Авдикием. Служит далековато — в Благовещенской церкви, что супротив Елагина острова. Ну да зимой все близко — по льду-то…

— Отправляйся к нему, сговорись.

— Экий ты торопыга, — проворчал Еремей. — Тебе-то что, мундир натянул — и под венец. А девушке принарядиться бы… Замуж однова выходят…

Он оглядел простенький Машин наряд — коричневый, домашний, со скромными тускло-зелеными мятыми ленточками, с темным пятном на подоле, словно бы закопченный котелок поставили. На плечах, рукавах и юбке виднелись хоть и опрятные, но заметные швы. В таком и в церковь-то идти неловко.

— Маша, мы потом соберем гостей, — сказал на это Андрей. — Когда кончится все… Платье у тебя будет самое модное, и браслеты, и серьги, все…

— Не надо мне браслетов! Я, я… я и без браслетов буду… с тобой… — девушка покраснела до ушей, она впервые сказала жениху «ты».

— Как странно, — ответил Андрей. — Надо ж было всему дурному случиться, чтобы мы нашли друг друга.

— Я буду тебе верной женой. И никогда тебя не покину.

Андрей понимал, что после таких слов девушку целуют в губы. Но этот поцелуй еще не созрел в его душе — и он чувствовал, что в Машиной тоже. Впрочем, сейчас, когда оба они приняли решение, спешить было некуда. Он только пожал Машину руку. И мысленно обратился к Катеньке: «Прости, милая, прости, моя лучшая, ничего умнее придумать не мог, а так — хоть живую душу спасу…»

— Погоди, сударик мой! Я пусть при тебе одичал хуже турки, однако ж помню — перед венчанием исповедаться следует и причаститься! — воскликнул Еремей.

— Истинно, истинно! — подтвердил Фофаня. — А перед исповедью — три дня поститься! И службы отстоять!

— Нет у нас трех дней. Батюшка, говоришь, прикормленный? — Андрей вновь некстати вспомнил слова о грязном эфесе блистающей шпаги. — Вот и славно, ты с ним договорись. А исповедуемся и причастимся уже потом. Крестят же без лишних рассуждений перед лицом смертельной опасности? Вот пусть и обвенчает из тех же соображений. Ступай!

— Да как же я доберусь?

— Тимоша, закладывай возок.

Тимошка с большой неохотой встал. Он пригрелся, размяк, а тут — путешествуй за пятнадцать верст да столько же обратно. Этак весь день и уйдет на дорогу. Еремей Тимошку пожалел и сунул ему пятак:

— Поедешь Невой, к берегу правь, там гулянье, сбитенщики, погрейся с Фофаней. Да меня до деревни довезите!

— На что тебе? — спросил Андрей.

— Бельишко отдам бабам стирать да для нашей красавицы куплю рубаху, а то ей и переменить нечего. Да и шубейку хоть какую — может, у попадьи осталась… Афанасий Егорыч! Тебе тоже старые кости промять не помешает!

Еремей хотел, чтобы жених и невеста хоть ненадолго остались вдвоем, И старательно выдворял из дома всех, кто мог бы помешать правильному объяснению.

Будущие супруги остались в горнице одни. Маша молчала, Андрей даже ее дыхания не слышал, хотя слух его в последнее время сильно обострился.

Он попытался представить себе девушку — и оказалось, что не помнит даже ее лица. Память сохранила гладко, не по-модному, а по-домашнему, под маленький чепчик, причесанную головку. Когда Андрей навещал Гришу и оставался обедать или ужинать, Маша держалась подальше от гостя — он был кавалер, следовательно, от него девушку берегли. Но она была красива — как-то он загляделся на профиль девушки, занятой вышиваньем, это запомнилось. Красива… и, надо полагать, еще похорошела…

Андрей знал, что слепые составляют себе представление о человеческом лице, ощупывая его. Сам он на ощупь уже отличал многие предметы и умел с ними управляться — особливо с пистолетами. Но что скажут неопытные пальцы, прикоснувшись к щеке, к шее, к носу? Да ничего они не скажут о красоте!

Андрей понимал, что берет кота в мешке. Всего, что он знал о Маше, не хватило бы, чтобы четвертушку бумаги исписать не слишком убористым почерком. Она знала о нем примерно столько же. Но другого выхода он и впрямь не видел.

— Маша, — позвал он.

— Я здесь.

— Ты не бойся. Я постараюсь стать хорошим мужем. И Гриша был бы рад.

— Да, я знаю…

— Маша, ты понимаешь, что тебе грозит опасность не только от батюшки твоего?

Девушка не ответила. Видимо, не хотела толковать о своем соблазнителе.

— Ладно. Иным разом тебе все объясню. А сейчас — погляди, где-то на полке, над окошком, должны быть пистолеты. Принеси мне один. Буду тебя учить.

Учителем Андрей оказался скверным — торопил Машу и требовал от нее немедленного усвоения всех солдатских ухваток. Хорошо, прибыли из деревни Еремей с Афанасием и прекратили урок.

* * *

Батюшка, окормлявший, кроме своих прихожан, еще и мазов с шурами, статочно, служивший молебны об успехе их воровского и грабительского промысла, согласился повенчать незнакомую пару. И даже много не запросил — двух рублей ему оказалось довольно. Оставалось раздобыть кольца.

Еремей полез в сундук и в узелке с турецкой добычей откопал золотое запястье. Он берег побрякушку на черный день, а пригодилась она на светлый, и это его немного позабавило. Кольца он брал в лавке на глазок, но ничего, подошли. Нужно было бы еще съездить к перекупщице, да не к одной, поискать нарядного платья, потому что новое шить некому, да и некогда.

Утром Андрей продиктовал Фофане письма к Граве и к Валеру, кратко сообщил, что Маша привезена, что венчание необходимо. Дожидаться ответов Тимошке не велел.

На свадьбу ехали кортежем — в возке сидели Маша и Еремей с заряженными пистолетами, в извозчичьих санках — Андрей, Афанасий и Фофаня, тоже при оружии. Следовало попасть в храм до начала вечерней службы. Уже смеркалось, когда по льду Большой Невки подкатили к самому храму и помогли друг другу взобраться на берег.

Церковь оказалась маленькая, деревянная, нетопленная. Горели в ней всего лишь две или три лампадки. Отец Авдикий ждал, накинув поверх облачения тулуп. Были там и двое певчих — парнишка лет шестнадцати и седенький дедушка. На кануннике наводил порядок мальчик-алтарник, а дьякон указывал ему пальцем на оплошности.

Первым вошел Фофаня, поклонился батюшке, потом Еремей ввел питомца, следом Афанасий — Машу, последним — Тимошка, которому страх как хотелось поглядеть на бариново венчание.

Маша заново накинула на голову свой большой платок, поправила его так и этак — все же хотела выглядеть покрасивее в такой день перед женихом, пусть даже слепым.

— Подножие принесли? — спросил у Фофани отец Авдикий. — Отдай Петровичу. Кольца?

Пока Еремей отдавал кольца и нарочно купленную белую скатерку-подножие, пока дьякон клал их на престол, Андрей стоял, слушал и принюхивался. Он был не бог весть каким богомольцем, в бытность гвардейцем на службы ходил, потому что ходила Катенька, а суетливая армейская жизнь к Божественному не располагает — разве что приказом полкового командира определяется, кто из офицеров когда говеет в Великий пост, чтобы не вышло, что на Страстной все сразу выстаивать службы и исповедоваться кинулись, а солдат школить оказалось некому.

Пахло детством… Самым ранним детством, когда матушка, совсем молоденькая, приносила свое болезненное чадо причаститься. Тоже церковка была невеликая, как обычно в селе, где проживает не более трех сотен душ, и батюшка старенький говорил ласково, а что говорил — уже не вспомнить. Вроде и зрячим было дитя, а память сохранила не образы, а запахи и звуки — аромат ладанного дыма, пение малость вразнобой, голос батюшкин старческий, неразборчивый, в нос…

— Жених и невеста, подойдите, — сказал отец Авдикий. — Вот вы какие… — в голосе была усмешка пополам с удивлением: надо же, слепой кавалер увозом женится на девице, и, видать, девице с приданым, коли добром не отдали.

Маша засмущалась, встала с Андреем рядышком, едва ли не прижавшись. Он нашел ее руку, тихонько сжал пальцы, что означало: не беспокойся, голубушка, сейчас все уладится.

— Сколько невесте лет?

— Осьмнадцать, — ответил за Машу Андрей.

Его самого о возрасте не спросили — и так ясно, что более восемнадцати. Ему был приготовлен иной вопрос: не состоял ли в браке, не вдовец ли?

— Нет, святый отче, — отвечал Андрей. — Впервые собрался.

— С глазами-то что? — участливо спросил батюшка.

— На войне ранило.

— Ишь, проклятые турки… Ну, начнем, благословясь. Васятка, дай им свечи.

Тут с батюшкой совершилось некое преображение. Андрей, не видя его, почувствовал: имеющий тайные и вряд ли одобряемые законом связи с воровским миром, готовый за небольшие деньги исполнить требы с нарушением церковных правил, в мирской сфере своего существования хитрый и ловкий, священник за ту долю мгновения, что скидывал тулуп, как-то вдруг пропал, рассеялся.

— Васятка, дай сюда свечи, — было сказано уже иным голосом.

Да и «свечи» — было уже из другого мира, не причастного земной суете. И тот, кто вышел из Царских врат в полном облачении, тоже стал иным — непричастным. Словно бы незримая ладонь, сняв его с золотого облака, опустила на деревянный пол, но при этом он утвердился на той ладони, являя собой продолжение незримой руки, и творил ее волю.

Не думал, не гадал Андрей, что однажды встанет под венец в шубе, только что не в меховой шапке, что рядом окажется девушка, которую знал еще ребенком и в глубине души именно ребенком считал; в сущности, чужое, хотя и очаровательное существо… Не думал, что предсмертная просьба друга будет исполнена таким образом… И когда после батюшкиного благословения в руке оказалась толстая венчальная свеча, Андрей сжал ее, как сжимал бы рукоять шпаги, салютуя противнику перед роковым поединком. Он слушал и не слышал, что говорит отец Авдикий, мысли его улетели в неведомое — туда, где стоял у прорезанного в небесах окошечка Гриша и беззвучно благословлял сестру и друга.

— Вот видишь, что могу — то делаю, — говорил ему Андрей. — Буду ей верным и добрым мужем — ведь этого ты желал? Честно исполню мужний долг — теперь она под моей защитой, и никто ее у меня не отнимет… А любовь? Статочно, и любовь придет, дай только справиться с тоской по Катеньке, дай срок… И что ж я за нескладный дурень — мне бы тогда хоть толику нынешнего ума, так стоял бы в храме с ней, с Катенькой…

О чем думала Маша — он в тот миг не беспокоился. Она дала согласие, спасительное для себя, а прочее — приложится.

Еремей, Афанасий, Фофаня и Тимошка стояли поодаль, смотрели во все глаза. Был уговор, что рослый Еремей будет держать венец над Андреевой головой, а Тимошка — над Машиной.

— Ахти мне… Барин, Андрей Ильич, свечечку-то в левую руку возьмите… — донесся испуганный Фофанин шепот.

Андрей переложил свечу и облил пальцы горячим воском.

В нужную минуту дьякон вынес на подносе кольца. Отец Авдикий с троекратным «Обручается раб Божий Андрей рабе Божьей Марье» сотворил над головой жениха крестное знамение и надел ему кольцо на безымянный палец правой руки. Затем он обручил Машу Андрею и, как положено, трижды поменял кольца на руках жениха и невесты. Тем завершилась первая часть обряда — обручение.

Для венчания следовало перейти на середину храма. Еремей быстро подошел, чтобы помочь питомцу.

— Нет, нет, это я, я сама… — прошептала ему Маша и, взяв Андрея под локоть, повела его к аналою и расстеленной перед ним на полу скатерке. Она училась выполнять свои новые обязанности при слепом супруге.

Еремей ощутил нечто вроде ревности.

— Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! — по батюшкину знаку завели оба певчих.

Андрею стало безумно жаль Машеньку — не такое бы ей венчание, не в холодном храме, не под неслаженные голоса, да и не в таком платьице…

Маша тихонько подсказала ему сделать шаг, чтобы ступить на подножие. Еремей невольно усмехнулся — питомец встал на скатерку первым, ему, значит, и вся власть в доме. Тут отец Авдикий позвал его с Тимошкой, дьякон дал им венцы — не Бог весть какие, даже не позолоченные.

Перед началом венчания отец Авдикий в последний раз спросил жениха и невесту, тверды ли они в своих намерениях.

— Имаши ли ты, Андрею, позволения благое и непринужденное взяти в жены сию Марью, ею же пред собой зде видешь?

— Да, святый отче, — и Андрей вздохнул. Какое уж там непринужденное — беда заставила. Да еще «видешь»…

— Не обещался ли иной невесте?

Андрей вздохнул. Обещался — да только в душе, а обручения с Катенькой не было. И все же сказать «нет» стало бы ложью. Лгать он не любил — но нелепо сейчас было бы вступать в пререкания.

— Нет, святый отче.

— Имаши ли ты, Марие, позволения благое и непринужденное взяти в мужья сего Андрея, его же пред собой зде видешь?

— Да… — прошептала Маша, — да…

— Не обещалась ли иному мужу?

— Нет, не обещалась. — Хрустальный голосок звучал твердо.

Андрей понял — девушка отсекает все свое несчастливое прошлое, все обманы и предательство Венецкого. Нет его больше в девушкиной жизни. Да и девушки уже почитай что нет — есть молодая жена, Мария Соломина.

И ее, эту жену, надобно где-то скрыть до поры — можно и к безумным теткам отвезти. Венчанную супругу они примут без воркотни — и, может, даже соберутся с духом, покинут привычное жилище и увезут ее в Москву. Это было бы лучше всего…

Вдруг Андрей опомнился, и ему сделалось стыдно. Венчание, священник молитвы читает, Господа просит благословить брак, Пресвятую Троицу, а бестолковый жених умственно речь к теткам сочиняет!

— Поцелуй… — шепнула Маша и чуть подтолкнула Андрея вперед.

Он вспомнил — перед самым главным в обряде положено целовать маленький образ Спасителя, укрепленный спереди на венце. Он потянулся губами к образу, отец Авдикий помог. Затем настал черед невесты. И батюшка отдал венцы Еремею с Тимошкой.

Они встали, как было договорено, — Еремей вознес венец над Андреевой головой, Тимошка — над Машиной.

— Ну, Господи благослови… — громко прошептал Фофаня. Вот уж кто истинно наслаждался красотой обряда!

— Господи, Боже наш, славою и честью… — торжественно начал отец Авдикий.

— Стойте, стойте! — раздался отчаянный крик.

Слова «венчай их!» замерли на полуоткрытых устах священника. Человек в распахнутой шубе выбежал на середину храма.

— Да стойте же, Христа ради! Маша, прости меня, прости! — и этот человек рухнул на колени перед невестой.

— Отец Авдикий, продолжай венчать! — рявкнул Еремей. — Афоня, подержи венец! А я этого прощелыгу сейчас за ворот из храма Божия выведу!

— Кто это? — спросил Андрей.

— Да их высокопресветлое сиятельство, матушкин сынок! — с изумительным ехидством отвечал дядька. — Граф Венецкий, извольте радоваться. — Странная перемена случилась с Еремеем — еще полчаса назад он не был до конца убежден в необходимости этого брака, а теперь грудью встал за питомца, у которого норовили увести принадлежавшую ему невесту.

— Прости, прости меня! — твердил Венецкий. — Дурак я был, дурак и трус! Прости! Да пусть бы она и прокляла меня — я тебе слово дал! Машенька, милая моя, мы же словом связаны! Машенька, голубушка моя, ангел мой, любовь моя единственная!

— И ведь сыскал же! — перебил его Еремей. — Что б ему, подлому, на полчаса всего опоздать!

Маша вырвала руку из ладоней Венецкого.

— Подите, сударь, вон! — крикнула она. — Я замужем!

— Машенька, свет мой, душа моя! — причитал Венецкий. — Чем хочешь поклянусь — одна ты мне нужна! Я тебя искал, шел по следу! Я в обители у матушки Леониды побывал! Я тебя в Гатчине искал, я с этим дураком Решетниковым подрался, нос ему разбил!

Андрей насторожился — что еще натворил этот чудак? Венецкий продолжал выкрикивать свои похождения; голос стал прерывистым, плаксивым. Андрей и поверить бы не мог, что мужчина способен плакать при посторонних людях — разве что какой-нибудь отчаянный грешник, которому в Божьем храме пришла вдруг охота громогласно покаяться. Слез, текущих по румяным щекам, он не видел.

Но их видела Маша.

— Мне все равно, что о тебе судачили! Коли ты станешь моей женой, всем рты позатыкаю! Всех…

— Это мой долг, — возразил Андрей. — Маша моей женой станет. И коли найдется в свете болтливый рот — позову на аглицкую дуэль, на пистолетах. А стреляю я метко, хоть и калека. За даму ответит муж или брат. Или иная родня.

С Венецким от этих слов случилась дивная перемена. Он отпустил Машину руку, вскочил, быстрым движением утер глаза.

— Нет! — сказал он. — Врешь, Соломин, это моя забота! Из-за меня все вышло! Мне эту кашу расхлебывать! Я ей защитник! Я, едучи в Москву и из Москвы, все это обдумал. Что же мне, до седых волос матушки слушаться? Нет! Вот те крест святой — нет!.. — и он самым детским образом разрыдался.

— Отведите его кто-нибудь в сторонку, — велел Андрей. — Мешает. Отец Авдикий, прости и — начни сначала, что ли? Как в таких случаях по уставу делается?

— Соломин, я ее тебе не отдам! — сквозь слезы выкрикнул Венецкий. — Она моя! Моя перед Богом — слышишь?

— Прозевал ты ее, твое сиятельство, — вместо Андрея ответил ему Еремей.

— Да моя же!

— Экий ты надоедливый. «Моя, моя…» Не нужен ты ей, Венецкий. Хочешь — оставайся, гостем на свадьбе будешь, не хочешь — убирайся, — по-простому велел Андрей.

— Я застрелюсь и в аду гореть буду!

— Сделай милость.

— Погоди, Андрей Ильич…

Андрей сильно удивился тому, что Маша заговорила. В такой горячей мужской беседе ей бы помалкивать, а она, похоже, свое мнение имеет.

— Что, голубушка моя? — спросил Андрей.

— Я вот что сказать хочу — он не смеет меня своей звать! Я его — не была! Я под венец с тобой иду… Иду, как самая честная невеста… Но, Андрей Ильич… Как же быть — я же его любила! Ей-богу, любила! Он меня предал, а я-то, дуреха, любила! Как же быть? Я на все была готова — от его матушки всякое слово стерпеть, в деревню с ним уехать, да хоть в Сибирь! Андрей Ильич!

— Что, Маша?

— Отдай мне его!

Тут-то бывшие в церкви мужчины и онемели.

— Андрей Ильич, я, на тебя глядя, много поняла. Не все сильными рождаются, как ты. Иные и слабыми весь век живут. Я все слышала, о чем в твоем доме говорили. Ты думаешь — девица безответная, за нее все другие решают! Меня батюшка со двора согнал… думала — топиться пойду… Потом эти два, думала — охранять меня назначены, а они… ох, прости Господи… Я не та девица, которую матушка моя растила, я — другая, я у тебя в домишке все слезы выплакала, на тебя смотрела — и все поняла… Я знаю — и я тоже могу сильной быть. Отдай его мне — и он иным станет! Никогда более никого не предаст! Я ему не позволю!

— Ты в жертву себя хочешь принести, Маша, — сказал наконец Андрей. — Он ведь дитя малое. То им матушка руководила, а то ты теперь заместить ее решилась. Разве же это брак? Жена за мужем должна быть, а не муж — за женой. И Венецкий не сумеет тебя защитить. Мы об этом уж говорили — ты можешь опознать того француза и его служителей, и они это знают. Они убивают тех, кто их видел и помнит, — вон, Дуняшка твоя чудом уцелела…

Андрей замолчал и нахмурился — вот уж тут и сейчас не стоило вспоминать бедную Катеньку. Но совладал с собой.

— А она тут, со мной! — воскликнул Венецкий. — Она меня отыскала! Она меня надоумила в Воскресенскую обитель, искать! Да вот же она, Машенька, вот она, у двери стоит, подойти робеет!

— Дуня! — воскликнула Маша.

Горничная подбежала — и угодила прямо в объятия.

— А сюда ехать — кто надоумил? — спросил Венецкого Андрей.

— Да это все доктор матушкин… — немного смутившись, отвечал Венецкий. — Она ведь тайно к доктору ездит глаза лечить. Я сегодня к нему заезжал за глазными каплями, и в то же время ваш кучер привез ему письмо. Доктор просил переводить. Он спросил кучера вашего, где назначено венчание, тот назвал церковь. Тогда доктор сказал: передай-де господину Соломину, что я желаю ему с его фрау Марией всякого счастья, да только пусть будет осторожен, и еще на словах передай, что я делаю все возможное. Я как услышал это «Соломин» да «фрау Мария» — так чуть на пол не сел, за кучером побежал, глазные капли забывши…

— Понятно. Значит, воля Божья. Маша, ты твердо решилась?

— Андрей Ильич, я его люблю. Кабы мы повенчались — была бы тебе самой верной женой. Ни в чем бы ты меня не упрекнул. А его — все любила бы…

— Так ведь он тебя предал.

— Наверно, должен был предать… чтобы и через это пройти, и раскаяться, и все понять… Андрей Ильич, он переменился, право, переменился, я же вижу! — воскликнула девушка с неожиданной пылкостью. — Если бы мы тогда повенчались — я бы в доме его матушки была хуже кухонной девки, она бы мной помыкала. А теперь — он меня в обиду не даст.

— Отчего же?

— Оттого, что из-за меня у него сердце болело. Раньше он этого не знал, что значит — терять, а теперь уж знает.

— Венецкий!

— Что, Соломин? — испуганно спросил граф.

— Ты хоть понял, что она сказала?

— Соломин, я тебе чем хочешь поклянусь, вот тут, в церкви, перед образами, — я ее люблю и никогда не брошу.

— Эк заладил — люблю, люблю… — Андрей вздохнул. — Ну что же, честный отче, начинай сначала. Еремей Павлович, Фофаня, Тимоша, не извольте беспокоиться. Эко дело — жених поменялся.

— За такое дело приплатить бы во славу Божию, — намекнул ошарашенный отец Авдикий.

— Это можно, — согласился Андрей и усмехнулся. — Дяденька, дай ему…

— Ну нет! Свадьба — моя, мне и платить! — воскликнул Венецкий. — А то уж вовсе стыд и срам — граф Венецкий на чужие деньги венчается!

И все началось сначала.

* * *

Когда венчание завершилось, отец Авдикий с певчими и алтарником ушел отдохнуть перед вечерней службой, остался дьякон, которого благословили прибраться в храме.

— Я отвезу Машеньку сперва в дом, где теперь живу, — я же с матушкой рассорился, там соберу ее в дорогу, потом в Москву, в имение к дяде, — говорил Венецкий. — Пока не разъяснится эта дурацкая история с письмами. Я найму опытных людей, они докопаются, кто мой тайный враг…

— Нет у вас, граф, тайных врагов, — отвечал Андрей. — Маша стала жертвой вымогателей. Они полстолицы, я чай, запугали, и все им дань платят, но молчат, боятся позора. Им вовсе не были нужны те золотые вещицы, коими она хотела откупиться, им требовался скандал, — Андрей чуть ли не слово в слово повторял выводы покойного Акиньшина. — Этим скандалом они желали запугать других людей, куда более богатых и стоящих на высокой ступеньке… близких ко двору или даже к самой государыне.

— Так, — сказал Венецкий. — Им удалось затеять скандал.

— Я дал слово найти их и покарать.

Венецкий уставился на Андрея круглыми глазами:

— Вы, Соломин?..

— Я.

— Невозможно.

— Ты не знаешь его! — воскликнула Маша.

— Сперва и мне казалось — невозможно. Однако стоило начать, как у меня появились друзья, которые помогают как умеют. Венецкий, вы можете увезти Машу, я дурного слова не скажу — она вас выбрала. А можете остаться тут и помочь нам проучить злодеев, опозоривших вашу жену. И восстановить ее доброе имя! — это прозвучало очень жестко. Лицо Андрея было неподвижным, высокомерным, подбородок — задран, взгляд, если бы снять черную повязку, — свысока.

— Отпусти ты их с богом, сударик мой, — вмешался Еремей. — Да и Дуняшку пусть забирают. Какой с них теперь прок? Тебе ж на душе будет покойнее, когда Маша и Дуняшка окажутся в полной безопасности. Выследим злодеев — тогда его сиятельство их и привезет, чтобы опознали. Да и Афанасия неплохо бы с ними отправить — проку от деда никакого, а беспокойся за него…

— Мой Еремей Павлович совершенно прав. Увозите их, Венецкий, так будет разумнее всего.

Новоявленный супруг вывернул шею, стараясь заглянуть в лицо своей юной супруги, приникшей к его плечу, и прочитать на нем «да». Однако Маша, став законной женой, как-то сразу обрела власть над нерешительным мужем.

— Нет, мой друг, нет, нет! Мы никуда не поедем. Мы останемся тут и будем вместе с Андреем… с Андреем Ильичом! И ты, мой друг, — тоже! Он меня спас, он мне теперь — как брат родной, даже более! Мы должны быть все вместе… иначе — не по-божески, не по-христиански! И мы никуда не едем!

— Ишь ты… — прошептал удивленный Еремей.

— Маша, я прошу тебя, — начал было Андрей.

— Нет, нет. Андрей Ильич, ты сказал, что моя судьба должна была стать кому-то уроком. Мы поедем к госпоже Венецкой, она знает все сплетни о знатных господах и госпожах! Она лучше всякой свахи скажет, где какая свадьба слаживается или разлаживается.

— Ох и обрадуется госпожа Венецкая, — заметил Еремей. — Его сиятельству придется потрудиться, чтобы эта дама согласилась сношеньку хоть в гостиной принять, то-то крика будет, то-то обмороков, то-то нюхательной соли изведут!

Андрей усмехнулся — это дядьке вспомнилось житье в доме безумных теток.

— Погоди, Соломин. Я, кажись, и без матушкиных сплетен знаю, кто тебе требуется, — вдруг сказал Венецкий.

— Так что же? — пришел на помощь Андрей.

— Из-за дуэли мне лучше было на время исчезнуть из столицы, так матушка выдумала. До поры. И она меня отправила с кузиной, с Поздняковой, в Москву. Сопровождать. Я еще сильно удивлялся — кузину в Москву везли с таким эскортом, словно на нее полк янычар мог напасть. Ехали целым обозом, а вооруженные дворовые верхами вокруг… Меня поставили ими командовать. Мы с кузиной… Впрочем, какая она мне кузина? Покойного батюшки сводного брата первой жены дочка! Я и не знал ее совсем — так, в гостиных да на балах раскланивались. Потому и не расспрашивал. Но только дворовым-то ртов не заткнешь. Сказывали, должна была через три недели венчаться, и вдруг ни с того ни с сего уезжает. Вот я теперь и думаю — не ее ли вспугнули?

— Госпожа Позднякова? — переспросил Андрей. — Не полковника Позднякова ли дочь?

— Она самая. Приданое богатейшее — ей отцовская родня много чего завещала. И деревни, и души, и алмазы, каких у самой государыни нет. Но родня не знатная, не чиновная, а хотели жениха с титулом. И сыскали — князя Копьева. Немолод — сорок ему, поди. Да род знатный, кузина тут же и ко двору была бы представлена.

— А она точно желала замуж за такого старца? — спросила Маша.

— Хотела, они поладили. Всю дорогу до Москвы рыдала бедняжка. Вот я и думаю — может, у нее та же беда? — спросил Венецкий.

— Значит, и к ней французского подлеца подсылали, — сделал вывод Андрей. — Изловлю его — уши обкарнаю, чтобы вперед не смел чудесить.

— Мы все вместе ею изловим, — вмешалась Маша. — Стыд вспомнить, какая я была дура. Если бы не ты, Андрей Ильич… Ах, во всю жизнь я с тобой за твое добро не рассчитаюсь!

— И незачем. Ты Гришина сестра — этого довольно.

Тут следовало бы спросить: «А кто же тебя, голубушку, вывел из Воскресенской обители, кто спрятал в Гатчине?» Но Андрей не желал делать такие вопросы при графе, это означало бы — с первых минут супружеской жизни поссорить мужа и жену навеки. Он положил себе расспросить Машу при первом удобном случае и понять, что означал тот побег в Гатчину с людьми, не достойными доверия.

Венецкий опустил голову. Постояв в тягостных раздумьях, он выпрямился, отстранил жену и шагнул к Андрею:

— Соломин, ты можешь простить меня за ту дуэль? Я твой нрав уже понял, прощать ты не любишь… Да ты ж был секундантом! Ты ж видел все, слышал! Ну, куда мне было деваться? Бежать? Я дворянин, мне от поединка бегать стыдно!

— Оправдываешься?

— Да!

— Незачем.

— Андрей Ильич, я же его простила! — вмешалась Маша. — Мне Еремей Павлович все рассказал — и что рана была нечаянная, и что Гриша сам все затеял… Андрей Ильич! Неужто мы позволим злодеям всех нас перессорить?

— И то… — буркнул Еремей.

Андрей вздохнул:

— Бог тебе судья, Венецкий. Хоть Маша мне и не прямая родня, а Гриша покойный был как младший брат… Бог с тобой. Считай, породнились. А теперь слушай. Надобно узнать про твою кузину — точно ли свадьба разладилась, или у родни хватило ума, сперва спрятав девушку от вымогателей, потом тайно привезти ее и в тот же день повенчать с князем, чтобы потом злодеи с их письмами были бессильны.

— Мне не скажут, — жалобно отвечал Венецкий. — Кто я им? Седьмая вода на киселе.

— А ты вызнай. У тебя в дворне наверняка есть присяжный пролаз и плут — его подошли. Или нет своего Скапена?

— Есть Скапен, Лукашкой зовут. Да только матушка его терпеть не может, а в доме все по ее слову делается. Да у нее, чем ближе Великий пост, тем более праведности во всем хозяйстве. В прошлом году вообще запретила комнатным девкам и даже кухонным во весь пост с мужчинами разговаривать. А уж какую сиротку подобрала, чтобы покровительствовать, — это впору самой государыне рассказать, чтобы комедию о той сиротке сочинила. Насилу потом выставили.

— А что, сиротка эта у барыни, небось, не первая? — вдруг спросил Еремей.

— Да вечно матушка подберет бесприданницу, а потом ей по всем губерниям жениха ищет.

— Андрей Ильич, а ведь у нас как раз сиротка имеется… — продолжать Еремей не стал.

— И точно — сиротка! — поймав мысль на лету, согласился Андрей.

Даже если бы он вдруг прозрел и смог переглянуться с дядькой — и тогда бы лучше не прочитал его замысла: чересчур посвящать Венецкого во все дела, пожалуй, не стоит, потому что воспитание, затеянное Машей, только-только началось, а воспользоваться его подсказкой можно и необходимо. Во-первых, узнать подробности о кузине Поздняковой. Во-вторых, попытаться раздобыть письма, которые Маша писала соблазнителю; надо думать, подлинные, но среди них должно оказаться одно или пара поддельных, о незаконнорожденном ребенке. Может статься, это вранье даст ключ к поискам маркиза де Пурсоньяка. Есть еще и третье. Если неизвестные вымогатели пытались убить Дуняшку, видевшую соблазнителя, и лишь чудом не дотянулись до Маши, то как бы они не попытались расправиться с Гиацинтой. А искать ее в особняке Венецких враг точно не додумается, да оно и опасно — там дворни под двести душ, есть кому защитить.

— Ну так самое время ее матушке предъявить, — сказал Венецкий. — Да только матушка все еще на меня злится…

— А вам и не придется. Есть другой человек, который охотно исполнит сию комиссию. И вы его знаете. Это доктор Граве. Матушка ваша ему доверяет, надеется, что он и впредь будет хранить ее дамские секреты, и ежели он попросит ее, знатную особу, о милосердии…

Граф вздохнул с облегчением.

Уговорились, как держать связь: не через Граве, чтобы вымогатели случайно чего не пронюхали, а через мадам Бонно, хозяйку модной лавки. Эта мадам была такая же француженка, как Граве — немец, и точно так же происходила из крепостного сословия. В задних комнатах ее лавки был заведен целый дом свиданий, и человек в ливрее, прибежавший с записочкой, или кучер становились явлением обыкновенным.

Венецкий называл свой терем на полозьях каптаной, как в прошлом веке. Он взял туда Машу с Дуняшкой и Афанасия, пообещав при первой возможности отослать старика в подмосковную, где тот будет сыт, доволен, безопасен, и укатил.

Андрей безошибочно определил, куда протянуть руку, чтобы похлопать по плечу своего дядьку.

— Судьба мне помереть в бобылях, — сказал он.

— Ан нет, не судьба, — возразил Фофаня. — Господь каждому его кару уготовил. Вот и меня, поди, где-то ждет моя Матрена Никитишна.

— Да на черта эти бабы сдались? — философски спросил Еремей. — Смолоду оно вроде и ничего, а как поумнеешь, так и видишь — ничего в них путного нет, один визг и суета. Так-то, баринок мой разлюбезный, и нонешняя госпожа Венецкая новоявленная лет через пять будет точно так же на мужа визжать и девок по щекам бить, как твои тетушки, не к ночи будь помянуты, — о том, что тетки, не колеблясь, послали с ним племяннику пятьсот рублей, он умолчал.

А Тимошка просто вздохнул. Он успел перемолвиться словечком с Дуняшкой, успел даже ручку пожать, но их разлучили, и будет ли встреча — неведомо.

* * *

Возок миновал Каменный остров, свернув к югу, миновал Аптекарский, и тут Фофаня закричал:

— Стой, Тимошенька, стой! Сподобились, сподобились!

— Что там стряслось? — спросил Еремей, отворив дверь возка.

Фофаня, никому ничего не объясняя, соскочил на лед и побежал к темневшему впереди невнятному комочку.

Еремей прищурился, стараясь разобрать, что там такое.

— Баринок мой разлюбезный, да он умом повредился!

— Как ты догадался?

— Так на льду — то ли узел с тряпьем, то ли что похожее, а он на коленки пал и к этому самому ползет.

— Подождем, — решил Андрей. — Долго он на льду на коленках не простоит. Не до такой же степени дурак.

Андрей оказался прав — Фофаня очень скоро поднялся на ноги и замахал, призывая: езжайте сюда, дело важное!

Возок медленно подкатил к Фофане.

— Велик Господь! — возгласил Фофаня с тем отчаянным восторгом, который уже был хорошо знаком Андрею. — Призрел на мое сиротство! Послал утешение! Еремей Павлович, это ж Андрей Федорович!

Тряпичный ком пошевелился, явилось сухое лицо.

— И впрямь человек, — сообщил Еремей питомцу. — Стоит на льду в земном поклоне. И, я чай, уже давно стоит.

— Это ж молитвенник за нас, грешных, за весь Петербург молитвенник! Его молитвами город стоит! А то бы давно утоп! — продолжал восклицать Фофаня. — Святая душенька! Насквозь каждого видит!

— И что же твой молитвенник в тебе видит? — полюбопытствовал Андрей, которого стремление Фофани облобызать каждого нищенствующего безумца уже даже не развлекало.

— Грешен я и в Царствии Небесном доли не имею…

— Так прямо тебе о том сказано?

— Зачем говорить? — Фофаня достал из-за пазухи кошель, вынул монетку. — Вот — полушка. Андрей Федорович, возьми полушку, помолись за меня, убогого, — он попытался всунуть монетку в руку молитвеннику, но тот как-то очень ловко увернулся. — Вот! Вот! Не берет! — даже с каким-то отчаянным торжеством возгласил Фофаня. — Только у праведников милостыньку берет! Только у них! Только копеечку! Андрей Федорович, помолись обо мне, грешном, за всех молишься, и меня помяни, убогого Феофана…

Молитвенник поднялся. Был он мал ростом, под одеждой — худ и едва ли не невесом.

— Андрей! — позвал он. — А у меня для тебя есть царь на коне, — голос был хриплый, но совершенно не мужской.

— Баринок мой разлюбезный, да это ж юродивая! Помнишь, в полку толковали — ходит в мужском платье, велит звать себя мужским именем? — Еремей даже обрадовался, что вспомнил лицо из прошлой, столичной, гвардейской жизни питомца. — Она еще вдове майора Шенберга предрекла, что та в наводнение всего имущества лишится, так и вышло…

— Андрей, возьми во славу Божию, — юродивая подошла к распахнутой дверце возка, нашла руку барина, сдернула с нее рукавицу и втиснула в ладонь монетку. — Тут царь на коне. А я за тебя молиться стану, — она повернулась и пошла прочь.

— Что за царь? — спросил озадаченный Андрей.

Дядька взял у него монету, разглядел под фонарем.

— Да копейка же, а на ней — святой Егорий со змеем. Егорий на коне, как водится…

— Господь чудо явил, — перебил его Фофаня. — Коли кому Андрей Федорович копейку даст, у того любое дело спорится, враги от него отступаются, пуля и штык его не берут, в лавке — прибыль, в дому — дитя нарождается!

— Чудо будет, коли я вмиг прозрею, — прервал его Андрей. — Тогда уверую в чудеса от юродивых.

— Так ведь точно по ее слову делается, — словно сам себе не веря, тихо сказал Еремей. — Она у купца милостыню не приняла, сказала — детей своих лучше покорми, у тебя дети с голоду мрут, и что же? Явилось, что у него два байстрючонка в нищете растут. А тебе, вишь, царя на коне дала.

— Коли он тебе так дорог, забирай.

Еремей спрятал монетку в подвесной карман внутри возка. Дальше ехали молча. Фофаня, сидя рядом с Тимошкой, дулся и вздыхал. Еремей в возке отвернулся от питомца. Он не так пылко обожал городских безумцев, как Фофаня, но Андрей Федорович в его глазах был особой почтенной. Историю молодой вдовы, после смерти мужа надевшей его мундир и принявшей его имя, Еремей в общих чертах знал и огорчался, что питомец так неприкрыто вольнодумствует.

Андрей же едва сдержал возмущение, когда ему стали толковать о чуде. Выпрашивать чудо у Бога — этого еще недоставало! Таскать с собой копейку, как деревенская баба — ладанку с непонятным содержимым, это почти то же, что верить в ватку, пропитанную освященным маслицем, более, чем в Божье слово. А то, что чуда все-таки хотелось, раздражало его безмерно…

* * *

Он долго не мог уснуть, потом задремал на несколько минут, вскинулся, решил, что настало утро, стал шарить вокруг, ища одежду, собрался в сарай — стрелять. Насилу Еремей втолковал ему, что ночь на дворе. В итоге, выспаться Андрею не удалось, и он в дурном расположении духа велел везти себя на поиски Валера.

Валер после приключения со шкатулой побаивался, как бы те, кто имел на нее виды, не устроили сурового допроса сторожу Федору. Поэтому он наконец сбрил бороду и поменял местожительство. Комната в домике, которую он снимал, притворяясь плотником, осталась до поры за ним, имущества у него было немного, переезд он совершил стремительно и оказался на Итальянской. Зная, что Андрей будет его искать, он оставил записку у безносой бабы Феклы и засел в новом жилище.

Валер был из тех помещиков средней руки, что особой любовью к деревенской жизни не горят. Два села достались ему по завещанию и дали возможность бросить службу в Горной экспедиции. Жил он без лишней роскоши, тратил время на встречи с Элизой и чтение книг, и события последнего времени были для него тягостны: привязчивый по натуре, он искренне любил и Элизу, и Гиацинту, а вот суеты и потрясений не любил совершенно.

Вскоре Андрей уже входил в новую квартиру Валера, обставленную старомодной, но удобной мебелью.

— Как обстоят дела у Элизы? — спросил Андрей.

— Готовится к похоронам. Вороны, понятное дело, слетелись и каркают. Ну да теперь — пусть их! Завещание-то уцелело.

— А Гиацинта?

— С матушкой.

— Сейчас опасное для нее время — в дому мельтешат визитеры, все знакомцы покойника считают долгом притащиться — ведь так?

— Именно так, — Валер вздохнул.

— И в дом очень легко может проникнуть постороннее лицо, передать Гиацинте поклон от маркиза де Пурсоньяка. Лучше бы спрятать девицу. У меня есть на примете подходящее место, — и Андрей объяснил Валеру свой замысел, рассказав заодно про неудавшуюся женитьбу. — Бог уберег меня. Хорош бы я был, ежели бы граф опоздал на четверть часа! — завершил он эту историю и рассмеялся. Смех вышел какой-то невеселый.

— Уговаривать Гиацинту поселиться у графини будете сами, — сказал Валер. — Вас она, кажется, слушается.

Потом Андрей поехал к Граве и объяснил ему задачу. Доктор сперва принял гордый и неуязвимый вид, потом его осенило:

— Выходит, все сношения с девицей будут через меня?

— Выходит, так, — отвечал Андрей.

Граве в его понимании был фанатиком — всего себя отдал медицинской науке, а в брак мог вступить годам к пятидесяти, чтобы обзавестись наследниками, не более. Интерес к Гиацинте страстью, видимо, не являлся, а просто в докторе проснулось нечто человеческое, и проснулось ненадолго, — человек, более десяти лет безупречно игравший немецкую роль, с легкостью бы удушил в себе любое чувство, мешающее карьере.

— Этот безумный граф сбежал от меня, забыв глазные капли для матушки, я сам их отвезу. Не беспокойтесь, я войду с черного хода, у нас с ее сиятельством уговор. В такое время дама, я полагаю, еще дома, к тому же на дворе метель…

— Метель… — повторил Андрей.

Он вспомнил, как однажды зимней ночью, разгорячившись над тайно купленным французским романом с непристойными гравюрами, он, не зная, как себя унять, выскочил на крыльцо — и в лицо ему ударил снежный вихрь. Андрей рассмеялся и подумал: вот так однажды придет истинная любовь, опалит холодом, пронижет жаром! И несколько лет после того метелица всегда будила в нем радостное ожидание…

— Поезжайте, господин Граве. И запомните новый адрес Валера, пригодится.

— Нужно придумать трогательные подробности.

— Куда уж трогательнее! Девица лишилась отца. Родня полагает, что она — плод преступной любви, и подрядилась сжить ее со свету. А доказать, что дитя доподлинно от законного батюшки происходит, сами знаете, невозможно. Есть основания полагать, что на ее жизнь будут покушаться, чтобы наследство досталось кузену. А у нее вся надежда на родного дядюшку, который затерялся где-то меж Парижем и Кенигсбергом. Да коли сыщется хороший жених — она бы с ним, повенчавшись, в Москву укатила, подальше от родни. Приданое у нее есть, и хорошее, но девица юная, неопытная, нуждается в истинно материнском руководстве… — эту историю они придумали вдвоем с Валером.

— Материнское руководство — именно та наживка, на которую графиня клюнет, — попросту выразился Граве. — Но есть другая беда. Ее сиятельство не любит красивых девиц. Она и горничными себя окружила — одна другой страшнее. А ваша протеже… она хороша собой… весьма…

— Этого я знать не могу.

— Она блондинка и… — и Граве вдруг выпалил: — Чистый ангел!

Андрей хмыкнул, но спорить не стал. Ему еще предстояла увлекательная беседа с этим ангелом.

Из дома на Гончарной, где проживал Граве, они вышли вместе. Эрнест уже остановил извозчика, и доктор был готов ехать.

— Послушайте, господин доктор, — по-немецки сказал Андрей, — вам не приходило в голову обзавестись своим выездом? Это прибавило бы вам солидности.

Если бы он мог видеть лицо Граве, то понял бы — попал в самую точку.

— Я, как положено доброму немцу, склонен к разумной бережливости, но ваш совет… — продолжать Граве не стал, но Андрей и так понял: он уже ломает голову, как бы поскорее обзавестись хоть санками с лошадкой, чтобы красиво привезти Гиацинту к графине.

Когда доктор уехал, Еремей, усмехаясь, обратился к питомцу:

— А что, коли и нам выезд поменять? В таком возке только чертям ночью за дровами ездить.

— Возок, говоришь… Вот что, дяденька. Сейчас мы поедем в конюшни Измайловского полка. Ты там для начала Тимошку со старыми конюхами познакомь, это ему пригодится. А потом — выспроси, не продает ли кто пару лошадок, неказистых, но резвых. Наши-то пятнадцать верст по хорошей дороге, по реке, больше часа тащились. Скажешь, нет?

— А наших куда девать?

— Может, в деревне какому-нибудь безлошадному бедняку просто подарим во славу Божию… — он вспомнил «царя на коне».

— Это бы хорошо, — одобрил дядька. — Это, глядишь, зачтется.

— Еремей Павлович, я не о том думаю, что зачлось бы, а о том — чтобы на скотину лишних денег не тратить. Да и негде нам четырех лошадей держать.

— Так ведь безлошадному коней кормить нечем и не на что.

— Ну, дадим им приданое.

Все же «царь на коне» застрял в памяти и даже вызывал некое беспокойство совести.

Старые конюхи приняли Андрея любезно и радушно. Тут же послали парнишек туда, сюда, потом вспомнили — вроде майор Саломатов собирался покупать хорошую пару и взял с собой, чтобы посмотреть и оценить, конюха Кондратия, но вид лошадей его не устроил. Нашли Кондратия, как раз накануне свалившегося с горячкой, выспросили, и к вечеру Андрея уже везли домой два славных караковых мерина-шестилетки; не та запряжка, чтобы по Невскому щеголять, но знающие люди сказали, что кони добрые и резвые.

Тимошка от беседы со знатоками совсем ошалел — он получил множество советов, которые очень плохо улеглись в голове, и едва не своротил возок в придорожную канаву — хоть и присыпанную снегом, однако достаточно глубокую. Фофаня попросил денег — отслужить молебен святителю Модесту, патриарху Иерусалимскому; он-де покровитель всякой скотины. А Соломин подошел к коням, протянул на ладони каждому по куску присоленного хлеба, ладонь дважды наполнилась горячим дыханием, и это было радостно. Живое тепло согрело душу ненадолго, и все же…

Андрей беспокоился о Гиацинте и решил со всей своей свитой побывать на похоронах ее законного батюшки. Там могло собраться множество народа — а в толпу замешались бы те, для кого девушка представляла опасность. Не сам маркиз де Пурсоньяк, так его клевреты и наемники, что гораздо хуже: маркиза, по крайней мере, Гиацинта могла бы узнать. Но Элиза, ее матушка, тоже тревожилась и поступила разумно: девица и в церкви на отпевании, и на кладбище со всех сторон была окружена домашними женщинами; чтобы пробиться к ней, понадобилась бы турецкая кавалерийская атака.

Андрей стоял поодаль, у ограды, придерживаясь за Еремеево плечо, а Фофаня залез на самую ограду и оттуда докладывал диспозицию.

— А вдовушка-то и не думает выть. Не то что к могилке раскрытой рваться, чтобы за руки хватали и не пускали. Повыла бы хоть. Грех вот так с мужем прощаться, — неодобрительно рассуждал он. — Три слезинки проронила и думает — зачтется ей!

— Какова она собой? — спросил Андрей.

— Никакого дородства. Махонькая, плюгавенькая…

К ним подошел Валер. Соблюдая благопристойность, он к своей Элизе не подходил, держался в сторонке.

— Отсюда поедем ко мне, — сказал он. — Помянем покойника чем Бог послал. И будем ждать записочки от Элизы.

Служитель Валера, Игнат, к их приезду держал на краю кухонной плиты горячий обед.

Андрею за столом все еще требовалась помощь дядьки. Дома расположение предметов было уже знакомо, Еремей не вносил в него никаких новшеств, а тут вокруг Андрея вдруг образовался чужой и враждебный мир. Ложка устремлялась не туда, вилка пролетала в двух вершках от миски. Поэтому Андрей стал злиться — легкостью бытия он был обязан дядьке, который безмолвно подсовывал под руку нужные предметы и не допустил бы, чтобы с вилки сорвался на колени кусок. Валер уж не знал, как быть с сердитым гостем, но тут принесли долгожданную записочку.

Элиза сообщала, что все обдумала и готова спрятать дочь в надежном месте. Для родни — Гиацинта поедет к московской двоюродной бабке, и если вымогатели об этом пронюхают — пусть скачут в Москву, скатертью дорога. Девушку следовало забрать на следующую ночь.

— Валер, надобно известить Граве, — сказал Андрей. — Ежели он еще не соблазнил графиню ролью покровительницы, пусть поторопится. Садитесь, пишите ему…

Через час принесли ответ от Граве, написанный на превосходном немецком.

— Трус разнесчастный, — обругал его Андрей. — Своим же пишет, не кому-либо…

— Так дайте мне, я до аптекаря добегу. Заплачу, он вслух прочитает, — сообразил Фофаня.

— Точно! Коли аптекари разбирают те каракули, которыми доктора пишут рецепты, то и с этим посланием управятся! — обрадовался Валер. — А можно сделать лучше — позвать сюда аптекарского ученика, он же и ответ напишет.

Так и сделали.

Гиацинту решено было забрать из родительского дома ночью, за два часа перед рассветом. Светские гуляки к тому времени угомонятся и по домам разбредутся, на улицах будет пустынно, разве что старенькие богомольцы пойдут к ранней службе, даже дворники — и те спешить не станут, тем более что снегопада не ожидается и размахивать во мраке лопатами им вроде незачем.

* * *

Гиацинта влетела в возок, как метелица, — впустила морозный воздух, принесла аромат из модной лавки, и вместе — запах малины, свежеотутюженного полотна, еще чего-то домашнего.

— Господин Соломин, я уж больше не опозорюсь! — воскликнула она.

Тимошка легонько хлопнул коней кнутом — и они с места приняли с такой резвостью, заложили такой лихой поворот, что Гиацинта повалилась на Андрея.

— Роль ваша — роль обиженной и напуганной сиротки, — напомнил Андрей, боясь пошевелиться, чтобы не обидеть и не насмешить своим брыканием девушку.

— Да, я справлюсь, я уже дома репетировала.

— Как?!

— При родне. Должна же я была показать им убогое создание… Господин Соломин, вы ведь все знаете — точно ли матушка выйдет замуж за господина Валера?

— По крайней мере, он твердо решил с ней повенчаться.

— И мне тогда придется звать его батюшкой? Как это странно… Я его с младенчества знаю, он мне с ярмарки деревянные игрушки привозил… Какой же он батюшка? У меня перед ним и страха нет! Вот если бы вы…

— А передо мной страх есть?

— Да, — подумав, ответила Гиацинта. — Я вас немного побаиваюсь. И при этом знаю, что могу совершенно вам довериться… Кабы вы и впрямь были моим братом! Как бы я вас любила!

Разговор становился опасным.

— Госпожа графиня, у которой вы будете жить, дама взбалмошная и сумбурная, — сказал Андрей. — Сейчас у нее жажда светских развлечений сменяется покаянием, так что придется соответствовать. Сперва забейтесь в уголок и тихонько жалуйтесь, что нельзя сходить помолиться в храм Божий. И только потом, вызвав сочувствие у домашних женщин, начните добывать сведения. Вам нужно узнать про семейство Поздняковых и про свадьбу, которая там намечается — полагаю, сразу после Пасхи. Узнайте, где будут венчать — здесь, в Москве, или в деревне. Все сплетни вокруг свадьбы нам тоже нужны. Особливо о том, не было ли у невесты нежелательных приключений с французскими мнимыми маркизами…

— Это я узнаю, — твердо сказала Гиацинта. — Я умею подольститься к старухам.

— Затем — у графини Венецкой где-то спрятаны письма, опрометчиво написанные Марьей Беклешовой тому же мнимому маркизу. Эти письма нужно похитить. Во-первых, они могут вывести на след злоумышленников, а во-вторых, молодой граф повенчался на Беклешовой, и лучше, чтобы свекровь никогда в жизни не могла трясти этими бумажками перед невесткой. Вы поняли меня?

— Еще бы не понять!

— И будьте бдительны. Те, кто боится, что вы опознаете маркиза де Пурсоньяка, будут искать случая расправиться с вами. Они уже догадались, что я их преследую… — подробности были ни к чему. Андрей не хотел пугать девушку, которая взялась ему помогать.

— Я могу защитить себя. Вот, потрогайте, сударь, только осторожно, — Гиацинта подсунула под руку Андрею немалый нож в потертых ножнах.

— Это что же, турецкий ятаган?

— Покойного батюшки охотничий нож… — Гиацинта вздохнула. — И как это все получается? Я ведь его не любила, а теперь его нож мне, может, жизнь спасет. Что со мной не так, господин Соломин? Отчего я не могла его любить? Оттого только, что он был с нами суров? Я ведь, когда музыкальный учитель меня хвалил, одно думала: вот средство уйти из дома, подальше от батюшки! И теперь мне так стыдно…

— Но теперь, когда батюшки больше нет, вы все еще хотите поступить в театр?

— Я не знаю… Хотя нет, знаю! Я хочу быть актеркой! Но не для славы, нет! Я хочу в «Сбитенщике» господина Княжнина Пашу сыграть! Какая там у нее ария! — и Гиацинта запела: — «Я того не понимаю, чем тогда изнемогаю, как смотрю я на тебя: сердце ноет, сердце бьется, кровь кипит и мысль мятется, и не помню я себя!»

Голос действительно был прекрасный — глубокий, сильный и звонкий разом.

— Ах какая же я… Батюшку едва похоронили, а я пою! — вдруг возмутилась Гиацинта. — Но ведь и не петь я не могу… Как же быть?

— Взять себя в руки, сударыня, это я вам как старший брат говорю. Не дай бог, в особняке Венецких приметесь фиоритурами[10] блистать — тем ваша роль и закончится… А вы ведь хотите сыграть ее с блеском, госпожа Гиацинта?

— Да, хочу, хочу! Хочу, милый братец! Мне так недоставало братца, чтобы и поругал, и похвалил… — и Гиацинта неожиданно прижалась к Андрееву плечу. — Мы ведь даже похожи, только у меня волосы чуть темнее, и на солнце рыжиной отдают, и еще вьются… И мы оба белокожи… Может, вы все-таки мой братец?

Тут только до Андрея дошло, что девица не просто балуется, играя роль дитяти, а самым натуральным образом за ним «машет». Модное словечко это явилось в свете непонятно откуда. Умные люди предполагали, что всему виной язык веера, им передавались любовникам или постылым поклонникам краткие сообщения. Махать веером можно было с высоким смыслом: закрывая его — сказать «нет», раскрывая — «да», быстро трепещущим жестом передать волнение, медленно трепещущим — поощрение. Про затеявших страстный роман судачили, что меж ними «великое махание». «Он за ней машет», «она за ним машет», — говорили в свете, и никаких разъяснений не требовалось.

Андрей растерялся.

— Предлагаю считать меня братцем, — сказал он, — и в качестве такового всячески ценить и уважать…

— Я готова, готова!

— Тогда слушайте… — и Андрей стал пересказывать историю женитьбы графа Венецкого.

Гиацинта, как и положено юной девице, у которой на уме лишь кавалеры и поцелуи, слушала, затаив дыхание. Так и доехали до Гончарной.

Граве мало того что не спал, ожидая гостью, так еще и собственноручно сварил кофей на спиртовке и каких-то немецких заедок ей припас, марципановых ягнят, орешков, угощения хватило бы на весь Смольный институт. Но «махать» за Гиацинтой даже не пытался — явил отчего-то крайнюю степень высокомерия, сам же усадил девушку за стол — и сам же принялся торопить; отчего-то стал насмешничать над ее платьем. Андрей даже растерялся — он знал, что кавалер, вздумавший обхаживать девицу, бывает неуклюж и нелеп, но Граве всех, кого Андрей мог припомнить, переплюнул.

Наконец Тимошка отвез Гиацинту с доктором к Венецким и вернулся за барином.

— Ты не заметил — никто за тобой не увязался? — спросил Андрей.

— Вроде нет. Да мы скоро ехали, — похвастался Тимошка, с первого взгляда полюбивший новых коней. — Извозчик бы и не угнался.

— Коли так — вези меня домой.

По дороге Андрей думал, что неплохо бы наладить присмотр за особняком Венецких. В тот день, когда у молодого графа достанет мужества доложить матушке о венчании, возможны всякие недоразумения. Графиня может поднять шум на всю столицу, а может и потребовать к себе невестку, чтобы принять в распростертые объятия. С другой стороны, неплохо бы убедиться, что о переселении Гиацинты в особняк известно только Валеру, Элизе, Граве, Тимошке и самому Андрею.

Конечно, Граве представил Гиацинту под вымышленным именем (Андрей снабдил его сведениями о своей курской родне). Однако по случаю поста в особняке будут бывать старухи и убогие вдовы, кто-то может опознать девушку и раструбить странную новость на всю столицу, причем госпожа Венецкая узнает об этом последней. А ведь у неприятеля после пропажи шкатулы ушки на макушке…

Поспав немного и поев, Андрей устроил военный совет. Он прямо высказал дядьке и Фофане свои подозрения.

— И я полагаю, что надобно потолковать с гостинодворскими молодцами, — сказал он. — Отыскать Анисима, пусть поможет сговориться. Мы должны убедиться, что ни днем, ни ночью возле особняка не появляются подозрительные особы. А ежели появятся…

Особняк Венецких был еще в прошлое царствование построен на Захарьевской. Вроде и на отшибе, но место хорошее, перед зданием просторный курдонер[11], все необходимые службы. Но, чтобы взять под присмотр все ходы и выходы, потребовалась бы рота обученных солдат, о чем Еремей с Фофаней и доложили барину, когда возок, объехав особняк, вернулся туда, откуда начал путь, — к строящемуся дворцу, который должен был именоваться Таврическим.

— Как охраняется особняк? — спросил Андрей. — Фофаня, я к тебе адресуюсь. Кабы ты вздумал обокрасть графиню Венецкую, с чего бы начал?

Еремей расхохотался.

— Да господи боже мой… — отвечал Фофаня. — Тут сто способов есть! Это гостинодворскую лавку обчистить непросто, потому как сторожат ее молодцы, друг дружку знающие, и коли что — им перед хозяином отвечать. Опростоволосятся — выгонит хозяин в тычки, а другие не наймут. Но в богатом доме дворня твердо знает, что не выгонят, потому что она, дворня, денег стоит. Ну, высечь барин прикажет, ну, в деревню сошлет, а с голоду помереть не даст. Да я сейчас взбегу на крыльцо, крикну, что от госпожи Ивановой, записка к ее сиятельству, и меня в сени впустят. А в сенях я что иное брякну — может, повара примусь искать, мол, в лавке свежие устерсы получены и велено графскому повару первому предложить…

— Черт бы тебя драл, Фофаня! — хохоча, воскликнул Еремей. — Да ты чистое сокровище!

— Пройдись вокруг, поищи, где бы неприятель мог проникнуть в сию крепость, — велел Андрей. — Да помни — преподобный Феофан за тобой с небес следит.

— Да помню я, помню… — вмиг поскучнев, отвечал Фофаня.

Полчаса спустя он рассказал, как можно взять особняк штурмом с заднего двора и крыши каретного сарая.

Оставив его для наблюдения, Андрей велел везти себя к Гостиному двору. Там Анисим предложил услуги недавно прибывшего в столицу племянника Фролки, которого он хотел пристроить тут же, в Гостином дворе, и даже обрадовался случаю проверить его в деле. Племянник оказался крепким детиной с хитрющим прищуром. Фролке объяснили, в чем будет состоять его ремесло, и повезли на смену Фофане.

Фофаня дал ему такие указания, что и Андрея смех разобрал. После чего Фофаню довезли до трактира, чтобы согрелся, а Андрей отправился к Граве — узнать, как прошло водворение сиротки к благодетельнице.

На сей раз Эрнеста дома не случилось, и Граве говорил по-русски.

— Круглым дураком надо быть, чтобы жениться на такой девице! — неожиданно заявил он.

— А что?

— К ней хоть роту десятских приставь — вокруг пальца обведет! Хоть самого полицмейстера!

Андрей знал, что Гиацинта доктору понравилась, но не предполагал, что тот уже до брачных планов додумался.

— Да что она такого натворила?

— Змея, как есть змея!

Оказалось — пока Граве вез Гиацинту на Захарьевскую, она в возке шутила и кокетничала, едва ли не вгоняя его в краску. Стоило ей ступить на крыльцо — ссутулилась, опустила взор, придала себе убогий облик и говорить принялась жалобным спотыкающимся голоском. Графиня, надо думать, немало сироток повидала, а эта была сиротливее всех прочих и сподобилась поцелуя в щеку и обещания позаботиться о судьбе.

— Так это и прекрасно, — сказал Андрей. — Девица станет отменной артисткой. Вы сами, господин доктор, еще будете бить в ладоши, увидев ее на сцене.

— И помрет под забором.

Андрей не стал докапываться до причин такой злости, а попросил кофея и чего-нибудь скоромного — очень хотелось. Граве, изображая немца, православных постов не держал, и в его хозяйстве, разумеется, были и хороший кусок окорока, и бочонок солонины, и сыры — как выяснилось, дорогие швейцарские.

— Кабы вы не были моим пациентом, я бы заветную бутылочку достал, — произнес Граве. — Супруга профессора Майера готовит изумительно крепкую наливку. Как сделается тошно… Когда-нибудь женюсь на хорошей хозяйке — может, Майерша к тому времени овдовеет, — и каждый вечер буду утешаться наливочкой… пока не сопьюсь к чертовой матери!

— Что с тобой, доктор? Эк тебя разбирает!

По звукам Андрей понял, что Граве быстро добыл из тайника свою заветную бутылочку, наплескал в стакан наливки и единым махом выпил.

— Так… хорошо, отменно… Соломин, тебе не понять… Ты — офицер, дворянин, ты помещик, ты барин… твоего батьку не пороли…

— Сядь, доктор. А то тебя носит, как конфетную бумажку ветром.

— Я тебя вылечу, а ты после того на улице мне поклона не отдашь. Потому что ты — барин, а я — Васька Турищев… Поймают — барам вернут!

— Дурак ты, доктор.

— Дурак, — согласился Граве. — Экий вздор себе в голову посадил! Соломин, у меня ничего более нет, души нет, сердца нет, одна голова, и она сейчас полна вздора! Слушай, вот что… Выпей и ты! Тогда ты меня поймешь!

— Наливай, — согласился Андрей. — И говори дальше.

— Ты думаешь, тебе плохо? Вот ты ничего не видишь — и тебе плохо? — опять забулькало в стакане, и Андрей понял, что заветная бутылочка на самом деле — преогромный штоф мутно-зеленого стекла. — Ты счастливый человек, Соломин! Ты всего лишь зрения лишился! У тебя — душа, а у меня — одна голова, я душу бесам продал… Пей, говорю тебе! Я только одно могу — про лекарства говорить! Только об одном могу! Я, Соломин, я говорить боюсь!.. Честное слово! Я же заговорю — и себя выдам! Я ехал с ней, она говорила, а я ответить толком не мог… Соломин, я ее обругал…

— Как обругал?

— Не помню!

Эта содержательная беседа продолжалась часа два — пока не пришел Эрнест. Андрей сдал ему с рук на руки пьяного Граве и велел найти своих людей. Оказалось — Еремей уже смиренно сидел в прихожей перед кабинетом, слушая докторовы восклицания.

— Корежит его, — сказал Андрей дядьке. — Коли уж мне позавидовал. Дурак, да не в этом дело…

— А ты наливку пил?

— Не ворчи, дяденька, сам знаю, что нельзя. А только на душе малость полегчало…

— Сдается мне… Мало ты выпил. Тебе бы, коли по уму, напиться до пьяных соплей. И как следует полегчало бы. По себе знаю… Нешто я не вижу…

— Будет тебе.

Спорить Еремей не стал — чтобы питомец и вовсе не закаменел в своем упрямстве.

Переночевали в трактире — мало ли что обнаружат Фролка с Фофаней, так чтоб сразу же можно было действовать. С утра заехали к Валеру. Тот сидел дома в расстройстве чувств — не получив записочки от Элизы, волновался, что богатая вдова может, как большинство дам, поискать более денежного жениха.

— Я столько лет ее ждал… — со вздохом произнес Валер.

— И это ожидание было главным вашим занятием?.. — Андрей не мог понять, как мужчина в расцвете сил, неглупый, одаренный и статный, мог всего себя, всю свою жизнь, посвятить любимой женщине.

Сам он не представлял себя в такой роли — хотя оставался бы верен своей единственной, но в верности была бы порядочная порция упрямства. И любовь не мешала бы ему служить, коли не в полку, так в каком-либо департаменте. В глубине души он полагал, что утренние страдания Валера в основном от безделья; пришлось бы ему по морозцу ехать в присутствие — не перебирал бы, сидя в шлафроке и колпаке, последние слова своей любезной, сказанные впопыхах и означающие только то, что ее голова занята вопросами практическими.

— Одевайтесь! Не то вы, сударь, совсем закиснете тут. Прогулка не помешает.

— Какая прогулка, зачем?

— Поедем к особняку Венецких, убедимся, что вымогатели не крутятся возле него. Береженого Бог бережет.

* * *

На Захарьевской по случаю мороза уличные разносчики попрятались, один какой-то отчаянный предлагал гороховый кисель с конопляным маслом — самое что ни есть постное лакомство, — но глотать ледяной кисель на морозе охотников не находилось. Пробегали бабы с салазками — которая везла бочонок, которая — дрова, которая — двоих детей. Пролетали извозчичьи санки — не Невский, чай, где не протиснуться, тут можно и разогнать лошадку.

Возок встал, Валер приоткрыл дверцу со своей стороны.

— Где там наш Фофаня? — спросил Андрей.

— Что-то не вижу. Может, затаился. Тимоша, где он там?

Тимошка встал. Стоя на передке возка, он был выше Валера. Но, оглядев окрестности, он соскочил и сунулся к той дверце, у которой сидел Андрей.

— Барин добрый, дозвольте отлучиться на миг… — прошептал он.

Тимошка отбежал было и снова приник к приоткрытой дверце:

— Там тот детина, будь ему пусто… — зашептал кучер. — Тот, что меня в Воскресенской обители брязнул! Я нарочно поближе подошел — так я его признал, а он меня — нет… Тот же, что госпожу Венецкую выкрал, и барин его с ним…

— Слава богу, — сказал Андрей. — Так я и думал — они за Гиацинтой охотятся. Валер, поглядите, куда Тимошка показывает. Что там?

— Санки в переулке. Возле саней стоит верзила, в санях кавалер, совещаются.

— Валер, вас эта парочка, статочно, не знает. Пройдитесь мимо них, сделайте круг и возвращайтесь с другой стороны. Я хочу, чтобы вы мне их описали.

— Но я…

— Вперед. Живо. Ну?!

Валер предпочел покинуть возок. Скрипя сапогами по утоптанному снегу, он прошел мимо санок, исподтишка оглядев верзилу и кавалера, устремился вперед, не сразу придумал, где поворачивать, и вернулся к Андрею не скоро. Тот уже сопел от нетерпения и сжимал кулаки.

— Где вас нелегкая носит? — сердито спросил Андрей. — Разглядели?

— Разглядел. Высокий детина — молодец лет двадцати двух, не более, красавец в пейзанском вкусе, кровь с молоком. Гиацинта русскую песню разучивала, там — «Ванюшка белый, Ваня кудреватый, девушкин приятель…» Так это он самый и есть. Из-под шапки кудри колечками, не у всякой щеголихи такие растут.

— А кавалер?

— А там не понять, кутается в шубу, один нос виден. Но, я полагаю, ростом невысок — или же от холода скукожился. Чернобров и, сдается, черноглаз. Да и какой он кавалер? Недоросль…

— На переодетую женщину похож?

— Да, вот как раз на нее и похож — или на парнишку лет пятнадцати.

— Ах, черт, хоть за Граве посылай. Он бы опознал свою Евгению… Еремей Павлович, будем брать.

— Среди бела дня? — осведомился Еремей.

— А что, много ли на улице прохожих?

— Прохожих-то немного… Погоди, сударик, к ним еще третий кто-то подходит… Тот уж точно мужчина… Над недорослем склонился, что-то ему, видать, докладывает… — Еремей вгляделся. — Да еще с каким почтением! И руками делает вот этак — словно бы оправдывается, я-де не виноват…

— Надо брать, пока четвертый и пятый не объявились.

— Сдается, так. Но, баринок мой разлюбезный…

— Молчи. В которой стороне Нева? Опиши мне местность.

Еремей кое-как описал.

— Надобно их спугнуть и гнать к реке. А там и брать. Но так спугнуть, чтобы этот третий в сани прыгнуть не смог, да и верзила — тоже. Пусть проклятый маркиз сам улепетывает… Господин Валер, я вам рекомендую отойти в сторонку. Тут сейчас будет стрельба, — холодно сказал Андрей.

— Да за кого вы меня, право, принимаете? — возмутился Валер. — По-вашему, я последний трус?

— Фрол, Тимоша, Еремей Павлович! — позвал Андрей. — Нужно отсечь этих двоих от переодетой девки… — и он изложил диспозицию, не обращая внимания на Валера.

Тот пытался вставить слово о своей дворянской чести и прочих добродетелях, но Андрей к слепоте прибавил еще и глухоту.

Меж тем третий, являвший маркизу де Пурсоньяку всяческую покорность, явно выслушал от него нагоняй и поспешил прочь, в курдонер особняка. У саней остался здоровенный детина и тихо совещался с маркизом.

— Ну, Господи благослови, — сказал Андрей и достал из-за спинки сиденья турецкий пистолет, попорченный глиняными пулями, но от пистолета требовался грохот выстрела, не более.

Валер был в растерянности. Бросив службу, живя мирной жизнью, Валер о многом знал разве что из книг и журналов. Когда маркиз де Пурсоньяк увез девушку, а перепуганная Элиза потребовала что-то предпринять, он собрался с силами и вернул дочь; в богадельню он тоже успешно проник, на чем дело и застопорилось; но все свои подвиги Валер совершал в одиночку. У него давно уже не было товарищей, с которыми он бы ссорился и мирился, коли не считать соратников по ломберному столику. И он забыл некие важные для любого мужчины вещи… Но воспитан-то он был правильно.

Когда Тимошка хлестнул коней и возок покатил к санкам; когда Андрей, выставив пистолет наружу, выпалил в небо, а дядька, соскочив наземь, кинулся на верзилу; когда Фролка помог повалить верзилу на снег и началась катавасия; когда маркиз де Пурсоньяк хотел было броситься на помощь своему слуге, а Тимошка дважды огрел кнутом запряженную в санки лошадь, так что та пошла машистой рысью, а маркиз шлепнулся обратно на сиденье, — вот как раз тогда Валер присоединился к Еремею и Фролке.

— Догоняй барина! — велел он Еремею. — Живо!

Тот кивнул, вскочил и успел прыгнуть на запятки возка. Фофаня уже сидел рядом с Тимошкой.

— Речка — там! Туды его гони! — командовал Фофаня. — Сворачивать не давай! Уй-й-й-й-й!!!!!!

Видно, в дальних Фофаниных предках числился какой-нибудь татарский сотник, приведенный на Русь ханом Батыем. Человеку славянской крови так вроде визжать не полагается — а от Фофаниного визга прохожие шарахнулись едва ли не в большем ужасе, чем от пистолетного выстрела.

Маркиз де Пурсоньяк, опомнившись, схватил вожжи и попытался править лошадью. Но Тимошка, кучер милостью Божьей, успел нагнать, загородить возком поворот влево, опять отстал — и санки выкатили на набережную. Тимошка позволил неумелому маркизу спуститься и погнал неприятеля дальше, прочь от островов, где по льду были проложены целые улицы, в сторону Охты.

Еще совсем недавно тут шумели масленичные гулянья, а теперь о них напоминал разве что сор, ореховая скорлупа, конфетные бумажки, выложенные из снега стенки с воткнутыми елочками, горки с невысокими барьерами, уже лишенные ступенек для подъема, какие-то будки и шесты. Петербург отдыхал — самое начало Великого поста еще не стало обременительным, и город притих.

Андрей рассчитал правильно — и с каждой минутой приближался к цели, за которой столь долго гонялся.

— Ну, с Богом! — скомандовал Фофаня, очень гордый, что ему доверено командовать военной операцией.

Андрея качнуло, и он понял, что возок покатил на сближение с санками. Похоже, маркиз не имел ни пистолета, ни карабина. Однако у него мог быть с собой клинок — скорее всего, шпажонка из тех, что можно приобрести в модных лавках. Еремей, предполагая такую беду, все же вызвался взять маркиза живьем, сказав:

— Даже самая лихая баба ножом орудует, как кухарка, а я все ж таки мужчина, и не хилый. Ну поцарапает, эко горе…

Андрей, не желая ставить глупые опыты, снабдил пистолетом Тимошку, и все прошло, как будто в театральной комедии, которую перед премьерой полсотни раз репетировали.

Возок поравнялся с санками, санки приняли вправо, тогда возок стал прижимать их к берегу, и в нужную минуту Еремей, стоя на запятках, одной рукой вцепился в спинку санок, перешагнул на полоз и зажал другой рукой горло маркиза. Все это произошло быстро, и далее он ехал, стоя разом и на запятках возка, и на полозе санок; это было страх как неудобно, и он призывал на помощь Фофаню.

Андрей даже не понял, в чем беда, но понял Тимошка и пригрозил маркизу, что при попытке бегства будет стрелять. Маркиз выпустил из рук вожжи, всем видом показывая смирение перед злой судьбой, лошадка замедлила бег, Тимошка щегольски уравнивал скорость своих караковых со скоростью лошадки, пока возок и санки не остановились. Маркиза просто выдернули из санок и закинули в возок, сверху тут же сел Фофаня.

— Вот мы и встретились, господин де Пурсоньяк, — по-французски сказал Андрей и перешел на русский: — Или прикажете называть вас господином Дементьевым?

— Это вы! — воскликнула незнакомка. — Я до смерти перепугалась, а это были вы, господин Соломин! Но зачем? Почему? Что это все значит?

— Значит лишь то, что ваша игра окончена, сударыня, и вы никому более не причините вреда, — Андрей подумал и добавил: — Мадмуазель Евгения.

— Евгения? С чего вы взяли?

— С того, что этим именем вас окрестили.

— Тут какое-то страшное недоразумение!

— Сударыня, вы попались. Вы и ваши сообщники отдадите все компрометирующие письма, какие у вас скопились, и мнимые, и настоящие…

— Но у меня нет никаких писем!

— Вы отдадите их. Все, сколько накопили, подвизаясь в роли маркиза де Пурсоньяка, или Александра Дементьева, или хоть китайского мандарина. Удивительно, как вы, со своим голоском, умудрялись заставить девиц поверить, будто вы мужчина. Но, говорят, есть пределы у вселенной и нет пределов у человеческой глупости.

— Я притворялась мужчиной — но для чего?

— Перестаньте, Евгения. Тогда, в трактире, вы и меня к себе расположили — и если бы слуга мой не опознал Марью Беклешову, я бы по сей день был убежден, что беседовал с милой и благовоспитанной девицей, которой пришла блажь играть мужскую роль.

— Но с чего вы взяли, будто я — Евгения и соблазняю девиц? — собеседница уже начала сердиться. — Пустите меня! — она попыталась скинуть с себя Фофаню.

— Я пущу, а у нее чингалище[12] за пазухой! И меня порешит, и до вас, барин, доберется, — возразил Фофаня. — Нет уж, я на ней сидеть буду и молитву творить. Так потихоньку до дому и доедем.

— Я не обязан перед вами отчитываться, сударыня. Марья Беклешова сразу опознает в вас своего соблазнителя. Сперва вы отправили ее будущей свекрови письма, потом украли ее из Воскресенской обители и отправили в Гатчину…

— Маша была в полнейшем отчаянии!

— А ваши клевреты Решетников и Вяльцев по случаю этого отчаяния пили как сапожники и покусились на Машу…

— Боже мой!.. Я знала, что во всем этом есть какое-то страшное вранье, — сказала Андреева собеседница, — но не могла понять… Вот теперь все сходится…

Разговор этот, в котором пленница решительно все отрицала, прервался, когда приехали домой. Там встал вопрос, как ее лучше разместить. Да и что с ней делать дальше — Андрей никак не мог изобрести. Она же, видя, что ей не верят, сперва замолчала, не отвечая на вопросы, потом потребовала, чтобы ее показали соблазненным девицам.

— Беклешова сразу скажет вам, что вы ошиблись, господин Соломин!

— Скажет — оттого, что вас связывают какие-то непонятные отношения. Вы погубили ее счастье, и она вынужденно бежала с вами… Евгения, я догадываюсь, кто покровитель ваш и для чего надобны деньги. Вы ввязались в опасную политическую игру, сударыня. Но мне дела нет до политики, и я доведу это дело до конца, даже ежели мне придется доставить вас к господину Шешковскому.

Андрей понимал, что добычу такого рода нужно везти именно Степану Ивановичу Шешковскому, начальнику Тайной экспедиции, ведавшей политическим сыском. Но он сам с собой вступил в противоречие. Когда опытный по части воровских затей Фофаня предложил свою версию происхождения шкатулы с деньгами в богадельне, Андрей согласился с ней, потому что она избавляла от беспокойства. Но о политической он все же помнил…

— Прекрасно, везите меня к Шешковскому! — воскликнула пленница. — Да поскорее!

Андрей сам себе не желал признаваться, что снова, как в истории с похищением Граве, находится в положении охотника из всем известной байки, что орет на весь лес: поймал-де медведя! Товарищи отвечают: ну так иди с ним сюда! И слышат от него: не могу, он меня держит! Он затосковал об армии, где все было куда как проще. Однако признавать свои ошибки никак не желал.

Еремей видел, что история повторяется: сперва наломано дров, потом непонятно, как с ними дальше быть. В Маше питомец вообще сомневался. Гиацинте сейчас положено сидеть в позе сиротки у ног графини Венецкой, и выманивать ее для опознания из особняка — значит рисковать всей затеей. Граве! Вот кто мог бы опознать Евгению, хотя не видел ее более десяти лет.

— Вы встретите человека из своего прошлого, сударыня, — сказал питомец пленнице, — и тогда уж перестанете отпираться.

— Очень хорошо. Если этот человек точно из моего прошлого, то ошибка сразу разъяснится, — заявила пленница.

— Еремей Павлович, следи за этой госпожой, Тимошу пошли за доктором, а мы с Фофаней — в сарай, пострелять.

Стрельба, хоть и оглушала, помогала привести мысли в порядок. Андрей палил и на звон, и на стук, и на шорох, а план допроса с участием Граве складывался все отчетливее. Нужно, чтобы Евгения рассказала о своей жизни после побега из Твери. Без всяких обвинений и угроз — просто добиться связного рассказа о ее жизни. Ведь не сама же девица осуществила все интриги, связанные с вымогательством! Не сама же наняла на службу Дедку с подручными. Для таких подвигов надобно быть мужчиной во плоти. И не окажется ли, что есть некто, нанявший Евгению для поганых дел или взявший в долю?..

Когда они вернулись в дом, Еремей кормил пленницу овсяным киселем с постным маслом. Андрей определил угощение по запаху.

Хождения в деревню по всяким надобностям привели к закономерному итогу: на Еремея, мужчину крепкого и плечистого, положили глаз местные вдовушки, числом четыре. Они норовили понравиться угрюмому кавалеру: одна сошьет из лоскутьев половик-дорожку, другая порадует полудюжиной яичек. Та, кому густой овсяный кисель хорошо удавался, отрезала кусок фунта на полтора да еще полила конопляным маслицем. Еремей принимал дары без показных восторгов и тем еще больше увлекал вдовушек.

Не успел Андрей высказать своего мнения о времени трапезы, как услышал отдаленный конский топот, вскоре — и скрип полозьев по снегу, и лай Шайтана. Он повернулся к двери, ожидая явления Граве и уже готовясь сказать доктору что-то вроде: садись к столу и поешь ты наконец по-русски! Но Граве ворвался с возгласом:

— Ну и заварил же ты кашу, Соломин! Сам теперь расхлебывай!

И ведь не поспоришь. Андрей представил себе постное настроение графини Венецкой.

Графиня в пост прекращала всякую светскую деятельность, ходила на службы, читала душеспасительные книги, но ей хотелось не просто приютить и выдать замуж сиротку, а принести Господу «достойный плод покаяния». О том, чтобы раздать все имущество бедным, речи не шло: покаяние тоже имеет границы. А вот совершить такое, чтобы и душе польза, и Господу — радость, а всему Санкт-Петербургу — на полгода разговоров, ей хотелось.

Доктора Граве графиня Венецкая знала уже года три. Все это время он служил ей тайно, ни разу не проболтался о ее болезни, был немногословен и в меру любезен. Когда же он попросил графиню приютить попавшую в беду сиротку, она удостоверилась, что у сухого немца — чувствительное сердце.

— Послушай, сударь, — сказала Венецкая доктору по-французски. — Довольно тебе жить одному. Коли ты хочешь стать в свете своим, тебе нужно жениться на русской девушке и взять за ней богатое приданое. А ежели ты перейдешь из своей веры в православную… — графиня разъяснила Граве все преимущества этого брака: и сиротка будет пристроена, и доктор счастлив, и приданое попадет в хорошие руки, и карьера обеспечена.

Граве растерялся и не посмел возражать.

— Графине взбрело на ум, что она, приведя немецкую душу к православию, спасет свою собственную! Когда девица узнает, что за женишка ей приискала графиня, вместо кроткой сиротки явится разъяренная фурия! И как же мне теперь быть? — спрашивал он в отчаянии, хотя в отчаянии каком-то подозрительном.

— Ты бы сперва поговорил с девицей, — сказал, выслушав, Андрей.

Еремей в это время безмолвно покатывался со смеху, а Фофаня крестился и бормотал: «Господи Иисусе, милостив буди нам, грешным».

— А что говорить? Я с ней, когда вез ее к графине, говорить пробовал… Нос задирает! Ты ей — слово, она тебе — десять! Сиротка!

— Угомонись ты. И глянь, кто сидит за столом. Господь сжалился над нами, и мы изловили Евгению.

Граве, озабоченный сватовством, влетел и выкладывал свою беду, даже не раздевшись и не глядя по сторонам. Наконец он повернулся и увидел пленницу. Молчание затянулось.

— Это — Евгения? — спросил Граве. — Соломин, ты что-то путаешь. Это не она.

— Ты просто не узнаешь ее — столько лет спустя. Ты и тогда-то на нее не заглядывался, даже не вспомнил о ней. А теперь постарайся воскресить обрывки воспоминаний, — Андрей говорил спокойно, так, как положено приказывать подчиненному, который умен, надежен, но не сообразителен.

Еремей зажег лучину от свечки. Граве подошел к столу.

— Это не она, — уверенно повторил доктор.

— Как — не она?

— Я не узнал бы Евгению в лицо. Но ей тогда было столько же, сколько и мне. Мне же тридцатый год, ей — соответственно. А этой особе года двадцать два, не более. И еще — Евгения высока ростом, а эта — правильного дамского сложения, невысока… Еремей Павлович, что тут у вас творится? — спросил Граве. — Кажется, не я один угодил в переделку.

— У дома Венецкой изловили, — Еремей указал на пленницу. — Ну ей-богу, все совпадало! А вишь ты…

— Пусть так! — стоя лицом к темной стенке, сказал Андрей. — Пусть не Евгения. Но эта особа похитила Машу и околачивалась возле особняка Венецких, чтобы выследить Гиацинту. — Андрей не мог признать себя виновным в недоразумении, и его это раздражаю безмерно.

— Нет, я как раз Машу искала, — возразила пленница. — Я матушке Леониде слово дала, что со мной она будет безопасна. Я думала, что эти два бездельника, Решетников и Вяльцев… Вперед будет мне наука: не всяк, кто в гостиной романсы поет, достоин доверия! Разве могла я знать, что эти два щеголя — пьянчужки, каких свет не видел?! При мне-то они были трезвы, как два ангела!

— Коли так — вы непременно смольнянка, — сказал Граве. — Их там двенадцать лет держат, обучая наукам и не позволяя видеть все низменное.

— Погоди, доктор, — вмешался Андрей. — Притвориться простодушной смольнянкой нетрудно. А тут — вторая ниточка, ведущая к «малому двору». Первая — что вымогателя приютили в беспоповской богадельне, а беспоповцы — известные смутьяны, и твои деньги, доктор, пошли на политическую интригу. Вторая — что эта особа не нашла ничего лучше, как спрятать Машу в Гатчине. Вот и размышляй!

— Ежели бы все российские пьянчужки вдруг занялись политическими интригами, то Россия развалилась бы на тысячу княжеств, наподобие германских, — возразила пленница.

— Но отчего Гатчина?! А?

— Оттого, что на порядочном расстоянии от столицы! А Решетников за мной махал, бывал у дядюшки и на все был готов, чтобы угодить. Кто же мог знать, что у себя, в Гатчине, он по вечерам пьет и безобразничает?

— Кто ваш дядюшка?

— Сие вам знать не обязательно, — отрубила пленница. — Вы полагаете вымогательницей меня. А вдруг вы потребуете у дядюшки выкуп за меня?

— Она по-своему права, — заметил Граве. — Послушай, Соломин, дадим этой особе возможность оправдаться. Но сперва сядем и подумаем, как быть мне! Я ведь должен что-то ответить Венецкой! — и доктор пустился пересказывать речь графини в подробностях.

— Знаешь ли, доктор, эти дела так быстро не делаются, — наконец прервал его Андрей. — Сейчас пост, не венчают, и ты еще можешь какое-то время поторговаться из-за своего вероисповедания…

— Но графиня торопит со сватовством! Я воображаю, как у девицы глаза на лоб полезут! А поскольку ей приходится играть роль, она должна будет дать свое согласие, смириться.

Вот уж что-что, а смирившуюся Гиацинту Андрей представить себе не мог.

— Ты умеешь писать по-русски, доктор? — спросил он.

Граве развел руками — по-немецки и малость по-французски умел, а русской грамоты почитай что не знал.

— Фофаня, доставай перо и чернильницу, — велел Андрей. — Мы сейчас составим письмо к Гиацинте. Пусть она мужественно играет роль сиротки до той поры, пока не найдет письма, компрометирующие Машу, и не разведает о госпоже Поздняковой…

— Ты ничего не понял, Соломин, ты ничего не понял! Она станет изображать невесту по принуждению, она мое общество с трудом переносит. Я не обучен говорить комплименты… Она же избалована, изнежена, привыкла к комплиментам! Она не в состоянии оценить прямую натуру, а у меня натура прямая.

— Еремей Павлович! — позвал Андрей.

— Чего тебе, сударик?

— Есть у нас водка?

— Как не быть… Грешен, люблю начать обед с чарочки, сам знаешь.

— А скоромное осталось?

— Я бочонок с солониной в подпол поставил.

— Вытаскивай штоф и наливай господину доктору стакан, а Фофаня слазит за солонинкой. Доктор у нас немец, поста не держит, ему можно. Трезвого его понять я не в состоянии, может, спьяну будет говорить вразумительнее.

Тут пленница рассмеялась.

— Да куда ж вразумительнее? — спросила она. — Господин доктор хочет сказать, что девица ему совершенно голову вскружила.

— Нет, отнюдь нет! — воскликнул Граве. — Как могла вскружить голову мне — мне! — легкомысленная щеголиха, у которой в голове одни модные ленточки, бантики, пух и перья?!

— Но ведь именно этим щеголиха и может вскружить голову человеку положительному. О том и в книгах пишут! А ей следовало цитировать по памяти философические труды? Сударь, это было бы еще хуже. Мне доводилось цитировать по-французски статьи господина д’Аламбера, речь шла о способах познания. И ответ ему господина Дидро. Но что из этого вышло? Два кавалера, сидевшие со мной рядом, исчезли так скоро, что я ощутила лишь легкой ветерок, словно от крыльев пролетевшей пташки. А я ведь старалась говорить так, чтобы это было понятно даже петиметру[13]…

Андрей невольно рассмеялся.

— Кабы вы оправдались перед нами, было бы любопытно побеседовать с вами о философии, — сказал он. — Меня не удивляет склонность дам к этой науке, я видел даже французскую книжицу «Тереза-философ» у приятеля…

— Боже мой! Ради бога, не упоминайте в приличном обществе, что вы брали в руки эту книжонку. Место ей — в помойной яме.

— Я открывал ее, — признался Граве. — Это чтение не для девиц. Но мне как врачу полезно было знать, какие штуки проделывают с собой женщины… впрочем, бог с ними…

Андрей, опозорившись, не пожелал продолжать этой щекотливой беседы.

— А ведь говорят, что сочинил этот кошмар маркиз д’Аржан, философ с европейским именем, — ответила доктору пленница. — Я сама выросла почитай что в монастыре и знаю, что девицы любопытствуют узнать о нежных чувствах между дамами и кавалерами, но дурных и нелепых опытов над собой, как Тереза, не делают.

— Так вы читали?

— Несколько страниц всего…

— Вы, кажется, собирались оправдаться? — перебил Андрей. — Мы готовы слушать. Говорите.

— Допустим… — помолчав, сказала пленница. — Я действительно смольнянка прошлого выпуска. Вы ведь знаете, что выпуски случаются не каждый год. Покинув Воспитательное общество, я сперва поселилась у дальней родственницы, которая хотела повенчать меня со своим сыном. Однако сын, несколько раз побеседовав со мной, венчаться передумал, хотя…

— Хотя вы богатая невеста? — с неожиданным презрением спросил Андрей.

— Да, пожалуй… У меня есть сильный покровитель, очень сильный, который, узнав, что сватовство не состоялось, обещал сам решить мою судьбу. И первое, что было сделано, — я переехала к дядюшке, который сперва не слишком хотел этого, но потом мы подружились. Скорее всего, он желал угодить моему покровителю. И вот я уже четвертый год живу такой жизнью, какая мне нравится…

Андрей, имея дело лишь с голосами и запахами, стал очень чуток по этой части. Веселые и бодрые интонации обманули бы его раньше, а теперь он уловил некую фальшь.

— Кто дядюшка ваш? — строго спросил он. — У кого мы можем получить сведения о вас?

— Я уже пояснила, почему не хочу выдавать этого…

— Верить вам я не могу, — сказал на это Андрей. — Тем более — вы не желаете открывать свое имя. Может, потому, что покровитель ваш — великий князь Павел Петрович?

— Позвольте… Великому князю нужны надежные люди, чтобы снабжать его деньгами. Но тут одно противоречие. Те деньги, которыми могла откупиться Марья Беклешова, для великого князя совершенно незначительны…

— А деньги госпожи Поздняковой? Машу наказали, чтобы Позднякова знала, что бывает с ослушницами.

— Вы хотите сказать, что вымогатели пристали к Аграфене Поздняковой?

На сей раз фальши в голосе Андрей не уловил, и это его рассердило.

— Изволь радоваться, доктор, перед нами удивительная актерка. Гиацинте до нее далеко, — сказал он.

Но Граве, видимо, проникся сочувствием к пленнице.

— Выслушай эту даму до конца, Соломин, и тогда уж суди. Пусть объяснит, для чего она увезла Беклешову из Воспитательного общества и отчего явилась туда в мужском платье, — потребовал доктор.

— Это объяснить несложно. Воспитанницы разучивают для государыни комедию. А девица, которой дали мужскую роль, не справляется. Маман… то есть госпожа де Лафон, решила пригласить другую, которой как раз мужские роли отменно удавались. И это оказалась я. Я приезжала туда на репетиции. А костюм надевала дома — это мой собственный костюм, для маскарадов. Чтобы не тратить времени на юбки и шнурованье. И я после репетиции забегала к матушке Леониде. В тот день я увидела у нее Машу. Матушка умоляла помочь — она не могла держать Машу у себя. Я согласилась, и мы с Павлушей… Павлуша — лакей в дядюшкином доме и мой молочный братец, вы же знаете, какими тесными бывают связи между молочными братом и сестрой… Мы вдвоем вывели ее и увезли. Просто счастье, что я взяла с собой Павлушу, — ведь на нас напали и пытались Машу отбить! Потом же, когда она пропала из Гатчины, я перепугалась до полусмерти и стала ее всюду разыскивать. Я знала, что она должна была венчаться с графом Венецким… эту грустную историю Маша успела мне рассказать… Я подумала, графиня могла бы сжалиться над бедной девушкой! И я, взяв с собой Павлушу и Вяльцева… Прочее вам известно, господин Соломин!

— Одно не исключает другого, — упрямо отвечал Андрей.

— Так давай покажем ее госпоже Гиацинте, — вдруг предложил Граве. — Только не думай, что я ищу предлога лишний раз увидеть эту взбалмошную девицу. Но если мы остановимся на своем недоверии к этой особе, то можем проворонить истинного соблазнителя или соблазнительницу!

— Да, Гиацинта очень зла на маркиза де Пурсоньяка, — согласился Андрей. — Но черт их, баб, разберет! Сегодня — зла, завтра — простила, а потом — вообще из-за него в монастырь пошла! — и Андрей замолчал надолго. Он сам не понимал, почему эта переодетая женщина вызывает в нем такую ярость.

— Но как мне устроить, чтобы Гиацинта увидела эту особу, как? — вдруг заголосил Граве. — Мне придется опять ехать к Венецкой, искать встречи с Гиацинтой, и она бог весть что себе вообразит! Она меня на смех подымет, девчонка!

Еремей, созерцая странную беседу, понимал все яснее: и разлюбезного баринка, и ошалевшего доктора неплохо бы свезти в бешеный дом, где, сказывали, лечат обертываниями в мокрые простыни и цепью приковывают за ногу к койке.

— Да это ж совсем просто! — сказала пленница. — Привезите меня к особняку Венецких, я, шапку снявши, встану на видном месте, а девица пусть поглядит из окошка и скажет.

— Разумно, — согласился вместо питомца Еремей. — Андрей Ильич, что, коли мы отпустим эту барыню под докторским присмотром? Да и я могу с ними поехать. Коли что — скрутим вдвоем и привезем обратно.

Андрей не ответил. Он осознал беду. Голос незнакомки в те мгновения, когда она не восклицала, а говорила рассудительно, делался иногда похожим на голос Катеньки. Это раздражало и было невыносимо. Она не смела так говорить!

— Андрей Ильич, что с тобой? — забеспокоился Еремей.

— Ничего. Поезжайте. Эту особу… ее отвезите к господину Валеру. Ежели невинна… прошу простить великодушно… — это он произнес совсем тихо.

— Я принимаю ваши извинения, господин Соломин, — ответила пленница, — потому что ежели не приму — явлю себя бестолковой дурой. Я готова ехать куда угодно и сделать все что угодно, потому что… я же знаю свою невинность и знаю, что мы не встретимся более… Только скажите мне, что с Машей, и расстанемся.

— Маша повенчалась со своим женихом, и он теперь ее будет защищать, — вместо Андрея ответил Граве. — Господь привел их к браку оттого, что они долго друг друга любили, вопреки сумасбродству знатной барыньки!

— Так едем скорее, — сказала пленница. — Прощайте, господин Соломин. Я буду молиться за вас.

— Дай Бог, чтобы мы более не встретились, — буркнул Андрей и, когда Граве с Еремеем увезли свою странную добычу, взял с собой Фофаню и пошел стрелять.

Еремей и Тимошка вернулись вечером следующего дня.

— Ну, что? — спросил Андрей.

— Не она.

Дядька рассказал питомцу, как пленница стояла посреди Захарьевской без шапки да в метель:

— …тут-то ее и приметили графинины форейторы. Ведь господин доктор барыню перепугал: родня-де за сироткой охотится. Ох, как мы удирали!

— А как ты узнал, что это не она?

— Так мы потом приехали к господину Валеру и там ждали весточки от доктора. Девица сказала, что впервые этого кавалера видит. Так что — маркиза еще только придется искать.

— И куда же незнакомка потом подевалась?

— Взяла извозчика и укатила. Куда — не сказалась.

— Пришла из небытия и ушла в небытие, — пробормотал Андрей. — Как привидение…

— Я вот боюсь — как бы графиня сиротку нашу в деревню под конвоем не упрятала и доктора туда же.

— Это было бы скверно. Более — ничего? О свадьбе Аграфены Поздняковой Гиацинта не разведала?

— Как же так сразу? Ей в новом доме освоиться нужно, обогреться, домашним женщинам подарочки сделать, а потом уж и разнюхивать. Эх…

— Что, дяденька?

— Ведь какая красавица, а достанется дураку… Норовистая. Назло за дурака пойдет.

Оба, дядька и питомец, разом загрустили. Что делать дальше — было пока что непонятно.

— Так, — сказал наконец Андрей. — Отставить меланхолию! У нас есть главное, что необходимо, — деньги. Мы продолжаем следить за домом Венецкой — на случай, коли там появятся приспешники вымогателя, и мы устраиваем слежку за домом Элизы — ведь там, скорее всего, мерзавцы будут искать Гиацинту. И мы ждем новостей от самой Гиацинты. Все просто. Проклятый маркиз сам даст о себе знать! Но для этого нужно опять ехать в столицу.

* * *

Валер был в смятенных чувствах. Он предвидел перемены в жизни, но уже не понимал, нужны ли они ему. Он слишком привык быть любовником замужней женщины, любовником верным и преданным, но именно любовником! Свидания случались не настолько часто, чтобы стать делом обыденным. Валер привык жить один — если не считать прислуги, ну так камердинера можно и за дверь выставить, ну так и кухарку можно назвать дурой и запретить высовываться из ее кухонных угодий. А теперь предстояло стать мужем и, очевидно, отцом. Предстояло постоянно видеть рядом с собой женщину — разумеется, горячо любимую, но ведь совместная жизнь чревата размолвками, и человек, привыкший к молчанию, может просто не вынести дамского общества.

Он честно рассказал о своих страхах Андрею. Андрей задумался — ведь Валер прав… И неизвестно — как бы еще справился с радостями семейной жизни офицер, за два года армейского существования привыкший к мужскому обществу и к методе наведения порядка посредством крика и зуботычин? Ведь с Катенькой в пору их любви тоже были тайные свидания — будучи во всем зависим от теток, Андрей не мог вести любимую под венец, а потом жить за ее счет. Невеста должна быть с приданым — так ведь и жених обязан соответствовать, иначе он — подлец. Это аксиома, и Андрей сильно не уважал молодых щеголей, охотников за приданым, готовых жениться хоть на старой обезьяне.

— Но есть разные способы привыкнуть друг к другу, — сказал он Валеру. — Например, поехать в свадебное путешествие в тот же Париж. За развлечениями и гуляньями вы привыкнете решать все вопросы совместно…

— Думали мы уж о Париже… Все одно — боязно.

Андрей вздохнул — видно, наступает у мужчин возраст, когда не кидаешься под венец с любимой с восторгом и трепетом, а пытаешься сопоставить неудобства холостой и женатой жизни, соображая, которых больше.

— Как вы уговорились с Граве? — спросил он.

— Было бы очень хорошо, Соломин, ежели бы вы меня избавили от этого безумца, — прямо сказал Валер. — Он то набивается ко мне в зятья, то ругает Гиацинту за ветреность, то несет совсем уж околесицу. Как человек, столько учившийся, может быть таким дураком?! Кабы ему удалось вылечить вас… — признался Валер. — Вы-то с ней управитесь, а я бы лучшего зятя не желал.

Мысль о браке с Гиацинтой, как ни странно, Андрея не раздражала. Та нравилась ему и прямотой своей, и отчаянным кокетством, что же до внешности — оставалось лишь поверить на слово Граве и Валеру. К тому же умные люди говорят, что на второй год брака внешность уже не имеет огромного значения. А ведь мог повенчаться на Маше! И что бы из этого вышло?

— Господин Валер, не могли бы вы послать служителя в лавку мадам Бонно? Может, там ждет меня письмо от графа Венецкого, — сказал Андрей. — Коли нет — все равно надобно отписать ему, что мы в ближайшие дни узнаем о грядущем венчании его кузины, а статочно, и получим Машины письма.

— Хотел бы я сличить Машины письма с теми, что писала моя сумасбродная дочка.

— Гиацинтины разве у вас?

— Элиза умница — два письма она у злодеев выманила, словно бы для того, чтобы убедиться в дочкиной виновности. Одно из них фальшивое. Она их надежно спрятала — отослала к кому-то из теток, зашив в подушку. Тяжко тому придется, кто вздумает у старой тетки полсотни подушек потрошить!

— А письма Евгении? Не может же так быть, чтобы ей писали, а от нее — ни слова. Маша те, что получала, жгла — боялась батюшки. А Гиацинта? — Андрею не нужно было видеть лицо Валера, чтобы понять: меньше всего тот хочет говорить о письмах с дочкой. — Ладно, потом я спрошу ее сам, — пообещал он. — А сейчас мне нужно снять на несколько дней комнату. Как только Гиацинта что-то разведает или сумеет найти Машины письма, я должен сразу знать об этом.

— В этом самом доме можно комнату снять, хотя комната — с репутацией.

— Как это?

— В ней человека зарезали. Хозяин уж чуть ли не приплатить готов, лишь бы в комнате жили.

— Одна комната?

— С прихожей, где слуги могут спать.

— Конюшня есть?

— В соседнем дворе, можно сговориться. Я-то извозчика помесячно нанимаю, очень выгодно.

Андрея повели к домоправителю, который жил тут же, и два часа спустя Соломин вселился в новое жилище. Еремей был послан за необходимым к чаю провиантом — сухарями, сахаром, заваркой, а готовить чай решили в сбитеннике, который выдал домоправитель.

— Сударик мой разлюбезный, знаешь ли, на кого я у самых ворот напоролся? — спросил Еремей, внося мешок с покупками.

— Я не гадалка, говори прямо.

— На Селифашку.

— Он видел тебя?

— Вроде нет.

Дальнейшая беседа происходила в воображении дядьки и питомца, вслух они не сказали ни слова.

— Это может быть случайностью, — безмолвно говорил дядьке Андрей. — Откуда Селифашке знать, что я тут поселился? Я и сам не знал сего еще два часа назад. Кому-то после Катенькиной смерти досталась ее дворня; статочно, и Селифашка получил нового хозяина. Может, и вовсе живет в трех шагах от меня.

— Случайность-то случайность, — безмолвно отвечал дядька Андрею. — Да ведь он устроил угар. А какой-то отменный стрелок про этот угар знал… Какого черта Селифашка вокруг нашего нового жилья крутится? Съехать бы ну хоть в трактир… И как же теперь растолковать Тимошке с Фофаней про этого Селифашку? Какие ж у него, подлеца, приметы? Да ведь никаких!.. — ведя эту беззвучную беседу, Еремей добывал из печки угольки, чтобы положить их в трубу сбитенника. Он даже умудрился приказать Фофане, чтобы тот поднялся к домоправителю с кувшином, принес кипятка.

Когда дверь за Фофаней захлопнулась, Андрей заговорил:

— Я должен написать Венецкому.

— Господина Валера попросить?

— Не хочу его пугать. Ежели злодеи тут крутятся, то не меня они выследили, а его.

— Долгонько же шли по следу.

Еремей мог бы многое сказать по этому поводу. Прежде всего — не следовало уносить с собой шкатулу с деньгами. Те, кому деньги предназначались, явно провели свое следствие, строго допросили богадельного сторожа Федора, а Федор выдал подлинное имя Валера.

— Как же быть?

Положение и впрямь было аховое. Если сообщить Венецкому, молодой граф поспешит на помощь — дворни его никто не лишал, и двух-трех человек граф может прислать. Но как исхитриться оставить для него записочку в модной лавке мадам Бонно? Кто бы ни отправился туда с этой записочкой — за ним будут следить. И хуже того — о записочке не должен знать Фофаня. Молодцы на службе Дедки найдут способ развязать ему язык — достаточно заехать кулаком в ухо. Андрей должен был продиктовать записку надежному человеку. Надежным казался Граве. Но Граве сам — жертва вымогателей. Ежели поехать к нему или послать Тимошку, то и за ним станут следить.

— Я сам поеду к этой мадамке, — решил Андрей. — Ей же и продиктую записку к Венецкому. А для приличия накуплю всякой модной дряни.

— И наведешь злодеев на Венецкого, — сказал Еремей. — Почем ты знаешь, сколько человек отрядили следить за господином Валером? Да и за тобой, поди, уже не первый день присматривают. Помнишь, кто-то к нашему домишке подкрадывался, да Шайтан спугнул? И меня сукины дети знают, и Тимошку — помнишь, как мы у них Фофаню отбили? Не до того было, чтобы рожу рукавицей прикрывать…

— У Дедки с Василисой — Сенной рынок, а у нас — Гостиный двор…

— И туда сейчас нельзя — для чего наводить мазуриков на Анисима с молодцами? Гостинодворцы нам еще пригодятся.

— Но как-то же надо послать записку Венецкому! — Андрей уж начинал злиться.

— Кабы за нами один подлец Селифашка следил — я бы его живо скрутил да на съезжую. Помяни мое слово, он — беглый, и наследники госпожи Кузьминой уж, поди, его ищут и в «Ведомостях» о нем объявление дали.

— До съезжей ты бы его не довел!

— Отчего ж?

— А оттого, что я удавил бы его прежде вот этими руками!

Еремей жестоко раскаялся в том, что некстати помянул Катеньку. Возбужденный питомец и впрямь сам бы покончил с истопником, который предал хозяйку, терпевшую все его дурачества.

Несколько минут оба молчали.

— Где Тимошка? — спросил Андрей.

— Я чай, в конюшне, коней обихаживает. Золото, а не кучер, — честно сказал Еремей. — Вот когда вся эта заваруха кончится — женить его надобно. Чтоб по срамным девкам не избегался да чтоб какой старой перечнице в когти не попался.

— Приведи его, дяденька.

— Я сбегать могу, — предложил Фофаня, вошедший с кувшином кипятка.

— Никуда ты не побежишь! Сам схожу! — рявкнул Еремей. — Карауль теперь этого ворюгу, чтобы Дедкины молодчики ему допрос с пристрастием не устроили… — проворчал он.

Пока Еремей ходил за Тимошкой, Фофаня заваривал чай. Андрей вместо чая потребовал письменный прибор. Фофаня выставил его на стол, а сам присел с краю, изготовившись писать.

— Нет, твои услуги не надобны, — сказал Андрей. — Можешь отдыхать. И ты, Еремей Павлович, с ним вместе.

Для отдыха имелись взятые с собой войлочные тюфяки, которые предполагалось стелить на пол.

Оставшись наконец с Тимошкой, Андрей спросил:

— Ты какие буквы уже знаешь?

Тимошка перечислил с десяток.

— Садись, пиши.

— Я по-письменному не умею.

— Рисуй печатные. В любом порядке. Вообрази, что это у тебя солдаты на плацу, и ставь их в строй. Одна буква — за командира, две — за капралов…

Тимошка расхохотался. Солдат на плацу он в Курске видывал, но большого смысла в их занятии не находил. Делая Андрею вопросы и получая ответы, он старательно портил бумагу, вскрикивая и охая от каждой кляксы. Андрей руководил им, обучая правильно набирать чернил в перо и стряхивать лишнее, растолковывая про линии с нажимом и волосяные линии. Результата он не видел, но по Тимошкиному сопению и бормотанию понимал, что дело вроде пошло на лад. Потом Андрей кликнул дядьку.

— Господи Иисусе, ты в шесть лет так бумагу марал! — изумился дядька.

— Выбери лист почище, где буквы ровно стоят.

— Да на что тебе, сударик? Там же околесица сущая!

— Нам как раз околесица нужна. Складывай лист, как положено, вдоль и потом поперек. И склей для него конверт… — Андрей задумался.

Нужно было найти подходящее место — место, куда люди бы входили и выходили запросто. Место, где зимним днем царит полумрак… Полумрак… Вот уж чего вспоминать не следовало!

Церковь в честь Владимирской иконы Богоматери испокон веку звали просто Владимирской — а веку того набралось более сорока лет. Сперва, как многие столичные храмы, была она деревянной — по воле покойной государыни Елизаветы Петровны архитекторы скопировали, как могли, пятиглавый московский Успенский собор. Потом решили вместо деревянного храма ставить каменный. Строился он долго, а завершили строительство и окончательно освятили церковь 9 апреля 1783 года. Почему Андрей так запомнил день? Это было Вербное воскресенье…

Катенька, которую он тогда еще почтительно называл госпожой Кузьминой, пожелала непременно посетить службу — по столице уже прошли слухи о дивной красоте иконостасе, да и митрополит не каждый день там служил. Они сговорились и приехали в церковь вместе. Андрей служил еще в гвардии, надел новый светло-синий измайловский мундир, который был ему очень к лицу. Увидев Катеньку у входа в храм, он понял — судьба! Ее пышная юбка была того же светло-синего цвета. Только поэтому он отважился, когда входили в церковь, взять Катеньку за руку и пожать пальцы. И потом, в самой церкви, стоя справа, на мужской стороне, он ощущал присутствие любимой, помнил рукопожатие. Андрей усилием воли пытался ускорить службу, поторопить священников. Нетерпение души, и полумрак, и ладанный дым, и слаженные голоса хора, почти ангельские, — все сплавилось воедино.

Это первое, что пришло Андрею в голову, когда он придумал, что Тимошкино творчество следует оставить в церкви, заткнув за какой-либо образ, и пусть неприятель его оттуда забирает, на место Тимошкиных каракуль подставляет иные буквы и ищет в нем потаенных смыслов. Это даст возможность доехать до лавки мадам Бонно и продиктовать ей краткую записку для Венецкого.

Он вспомнил Владимирскую церковь — и тут же пришли на память сухие веточки вербы, те, что подарила ему Катенька. Он долго хранил их, сперва под образами, потом, когда вышел из гвардии, они странствовали с ним вместе в походном сундучке; поди, до сих пор лежат там на самом дне, обернутые бумажкой.

Но мало ли в столице храмов? Обязательно ли ехать туда, где одолеют горестные воспоминания? И, разумеется, Андрей сказал себе: обязательно! Пусть воскреснет боль, пусть память разложит свои цветные картинки, одна другой болезненнее… Пусть! Так надо. Другого источника силы пока не имеется…

Он поехал во Владимирскую церковь. Еремей помог ему войти, повел вдоль стены, шепотом говорил про образа, по просьбе Андрея поставил свечки святому Пантелеймону-целителю и Богородице. Следом шел Фофаня, которого не отпускали от себя ни на шаг.

— А вот еще Георгий Победоносец со змием, — сказал дядька. — Может, и его о помощи попросить? Чтобы нам сладить с нашими змиями?

— «Царь на коне»! — вспомнил Андрей. — Это ведь он на копейке? Ну, поставь и ему свечку! — образ на мгновение встал перед умственным взором. Андрей вздохнул — святому Георгию было совсем нетрудно проткнуть копьем змия, который в длину не составлял и сажени. Зрячему, да копьем, да с коня — чего же проще? А тут — шарь впотьмах, и где проклятый змий, и скольки он сажен, и не более ли он Петропавловской крепости — неведомо… — Вот за этот образ наше послание и сунь, — шепнул дядьке Андрей. — Да не торопись…

Он думал, что разбередит душевную рану. Но все вышло не так — он стоял в церкви спокойно, только качал головой, словно горюя о несбывшемся двадцать лет спустя после беды. Его это даже удивило. Но есть вещи, не подвластные рассудку, они являются — и остается лишь принять их, а обдумать — потом.

Смерти нет — это Андрей знал точно, есть лишь разлука; болезненная, но ведь не вечная. Сам он это понял или Катенька подсказала — бог весть…

Пробыв в церкви столько, чтобы идущие по следу молодчики уж точно ничего не перепутали, Андрей велел везти себя вдоль по Литейной улице, мимо хилых деревянных домишек, к Невскому и потом куда-нибудь еще, где шумно, где можно коли не видеть, так хоть слышать Санкт-Петербург.

Этот город он сперва невзлюбил. В детстве, в Москве, ему нравилось больше — там он поздоровел и окреп. Потом, уже став гвардейцем, проникся общим убеждением: служить и делать карьеру можно только в столице, где свет, где двор. Столица была роскошна и помпезна, как хорошо устроенный и вышколенный полковой оркестр. Но там же были и тетки со своими дуростями: то снабжали деньгами, то корили за расточительность, то делали дорогие подарки, то требовали вечной за это признательности. В армию он сбежал — и там за два года все же соскучился по столице.

Покатавшись и решив, что вражьи шпионы, утянув из церкви письмо, более за ним не гонятся, он велел везти себя на Большую Мещанскую, к лавке мадам Бонно.

Мадам Бонно с виду казалась обычной бойкой француженкой, далеко не красавицей — если по русским меркам, потому что именно парижский прононс француженка родом из Москвы освоила в совершенстве. Андрей назвал имя Венецкого и был препровожден в задние комнаты.

Там он, положив на консоль золотой империал, деньги немалые, потребовал услуги: чтобы мадам запомнила, что следует написать в записке, а саму записку Венецкому изготовила дня через два, не ранее. Слова были просты: «Граф, пришлите Скапена к доктору». Даже ежели Андрея выследили до модной лавки, то сидеть на пороге и ждать, пока мадам Бонно напишет по-французски записочку, уж точно не станут.

Потом Андрей поехал к Граве и без свидетелей назвал свой новый адрес.

— Только, Христа ради, не записывай. Придет человек от Венецкого — ему скажешь. И пусть исхитрится — за домом, где я сдуру поселился рядом с Валером, следят.

— Они?

— Они.

— Ну так съезжай ночью.

— Нет. Сейчас они меня не тронут — будут ждать, чего еще вытворю. Пусть караулят. Надобно придумать, как ты известишь меня, если Гиацинта что-то разведает.

Граве задумался.

— Я пришлю тебе рецепт глазных капель. Рецепт будет по-латыни…

— Полагаешь, я помню хоть дюжину латинских слов?

— Зачем слова? Если она узнает, когда намечена свадьба Поздняковой, то я впишу цифры — месяц и число.

— А если она отыщет Машины письма?

— Ну, тогда… в рецепте ни единой цифры не будет.

Теперь оставалось лишь ждать.

* * *

Нет худа без добра — вечером на столицу опустился туман, предвещавший оттепель, наутро слякоть завладела городом, и петербуржцы поздравляли друг дружку: вот и настала истинно петербуржская зима. Два дня спустя опять похолодало, разом приморозило, случился изумительный гололед.

В такую погоду лучше не выезжать — и Андрей, взяв у Валера книжки, заставил Фофаню читать вслух. У Валера нашлись «Еженедельные известия Вольного экономического общества», «Примечания на историю древней и нынешней России Леклерка» — сочинение Болтина, «Бабушкины сказки» Друковцова — словом, литература разномастная. Слушать экономические рассуждения в исполнении Фофани было особым лакомством — ни один ярмарочный дед, доводящий на Масленицу публику в балаганах до икоты от неумеренного хохота, не справился бы с чтением лучше. Кроме того, Андрей все это время, как предписывал Граве, лежал. И это тоже соответствовало поговорке: нет худа без добра.

Трудно было ждать от благонамеренного журнала сюрпризов. Однако Фофанин глаз именно сюрприз и отыскал.

— «Слепой с фонарем», — прочитал он и добавил: — Сказка господина Тучкова.

Фофаня, заинтересовавшись, даже попытался голосом изобразить разные характеры: простака-прохожего и мудрого слепца:

«На что тебе, слепой, фонарь с собою брать?

И в ночь и в день равно ты видишь свет не вдвое».

Старик ему на то: «Оставь меня в покое

И знай, что я фонарь ношу не для себя,

Но для других людей, похожих на тебя,

При свете чтоб они поосторожней были

И чтобы моего кувшина не разбили».

Выдержав паузу, Фофаня изрек истинную мораль:

Хоть, кажется, в свече слепому нужды нет,

Но он, неся огонь, другим являет свет…

Пришел с конюшни Тимошка и доложил: когда шел на колодезь за водой, пристал человек, сказывал — носит книжки на продажу, и любопытствовал, не угодно ли барину купить про хитроумные подвиги плутня-лакея Скапена. Андрей тут же выставил в прихожую Фофаню и призвал Еремея.

— Ну-ка, придумай, как сего книгоношу к нам тайно провести. Чтобы враги наши и не подумали на него, — велел Андрей. — Кем бы его переодеть, чтобы никому и в голову не пришло его останавливать или следить за ним?

— Бабой! — был ответ.

— А что? Нам давно пора уговориться с бабой, чтобы белье стирала, — согласился Андрей.

На следующий день в гости пожаловала крикливая толстуха. О том, что она обучалась стирать и утюжить тонкое белье у прачки-голландки, слышал весь дом. «Скапен» графа Венецкого так отменно исполнял роль, что Фофанино сердце не выдержало:

— Вылитая моя Матрена Никитишна! Дождался! Именно такова!

Скапен оказался мужчиной лет тридцати восьми, округлого сложения, но ловким и подвижным. Андрею он сразу понравился тем, что без экивоков приступил к делу:

— Стало быть, за вашей милостью присматривают, а нам нужно за теми смотрельщиками присмотреть? Добро! Устроим! Догадаемся, откуда ветер дует!

— С Сенного рынка он дует.

— Там все не так просто. Ну да управимся — с Божьей помощью.

— Нужно также следить за домом графини Венецкой — там проживает сейчас некая девица, которая может стать добычей вымогателей. А девица должна выкрасть некоторые письма. Да ты о ней дворню расспроси — быть того не может, чтобы у тебя в дворне не было любовницы.

— Кабы только одна… — вздохнул Скапен-Лукашка.

— Еремей Павлович, где Валерова Элиза местожительство имеет?

— По Мойке, от Демутова трактира через три дома поворотя направо… — стал припоминать Еремей. — И малость до Большой Конюшенной не доходя, большой домина, в зеленую краску покрашенный. Вокруг того зеленого домины непременно вымогатели шастают.

— Уразумел…

— Девица, что у графини прячется, — дочь хозяйки домины.

— Вот теперь совсем уразумел!

— Как его сиятельство поживает?

— А как можно поживать, обзаведясь молодой женой? Только одно на уме. Но его сиятельство велели передать: обязательства свои помнят и посчитаться за госпожу графиню всегда готовы.

Андрей не сразу сообразил, что речь о Маше.

— Как будем обмениваться записочками? — спросил он.

— Я дня через два, через три узел с бельем притащу, так и будем.

— А коли что стрясется? Я к мадам Бонно во второй раз не поеду — эти подлецы за мной увяжутся.

— Да и незачем. Куда ваши окошки глядят?

Андрей этого, понятно, не знал. Знал Еремей. Он и получил приказание — в случае аларма[14] выставить на подоконник большой сбитенник. Потом Еремей собрал преогромный узел с бельем, и Скапен, которого попросту назвать Лукашкой у Андрея язык не поворачивался, отбыл.

Фофаня весь вечер тосковал. Вымечтанный образ Матрены Никитишны, ядреной бабы в три обхвата, соединившись с образом бойкой прачки, всю ночь не давал Фофане спать:

— Отчего мне ни в чем талану нет? — горестно спрашивал он. — Отчего я такой бессчастный?

Еремей прикрикнул на него, чтобы перестал ворочаться и охать.

А сам подумал об одном с питомцем: «Хуже нет, чем ждать да догонять. Вот теперь сиди и жди, чего там слуги его сиятельства разузнают». Скапен-Лукашка со товарищи могут выследить, кому носят донесения молодцы с Сенного рынка. Но это, скорее всего, будет пресловутый Дедка. Они могут наладить присмотр и за Дедкой, да ведь тот хитер, и до голубиной почты додуматься горазд…

Андрей увидел гравированный план столицы — словно с большой высоты, и сам парил над тем планом наподобие голубка. Он, как большинство столичных жителей, держал в голове центральную часть сего плана и мог бы, сверяясь с ней, объяснить провинциальному жителю любой маршрут. То, что было на гравюре, вдруг ожило, обрело цвет и объем, явилось Андрею разом: светло-синий с искорками купол Троицкого собора — храма Измайловского полка, радостно-желтое (видно, в солнечный день) здание Двенадцати коллегий, ярко-красные, мощные и властные ростральные колонны, розоватая глыба, на которой воздвигся император-всадник… «Царь на коне?»… Тут же вместо изваяния возник образ — святой Георгий, поражающий змея; образ старого письма, Георгий на белом коне и в красной кольчужной рубахе, змей тускло-зеленый, завившийся спиралью.

В монетке был смысл — определенно. Мусью Аноним и точно смахивал на змея-душителя. Только вот святой Георгий был зрячим, и ждать ему, поди, не довелось — сказали, прискакал, поразил…

Время текло. Вот уж март на носу… Аноним наверняка сделал перерыв в своем мерзком ремесле: в пост не венчают, а большинство пакостей связано как раз с невестами, писавшими опрометчивые письма. Но привезут ли Аграфену Позднякову венчаться в Санкт-Петербург? Разумнее было бы — в Москве, но для Андрея, чтобы уверенно взять след врага, лучше — в Санкт-Петербурге. Если до той поры Скапен-Лукашка не докопается, где засел проклятый Аноним. Как ни странно, Андрею этого не слишком хотелось — необходимо было поставить точку в поганой истории самому, собственноручно. Хотя месть не относится к числу богоугодных дел…

Андрей треснул кулаком по столу. А ежели и месть?! Не оставлять же убийцу безнаказанным?!

Пока что сие стоило исцеления. Граве умаялся толковать, что желающий обрести зрение должен поменее трясти своей дурной башкой, а двигаться тихо, не беспокоиться понапрасну. Страшно хотелось увидеть мир со всеми его красками, и на синий купол перекреститься, и солнечным бликам на мелкой ряби Фонтанки порадоваться. Но как же лежать-то? Разве что велеть Фофане читать какую-нибудь ахинею, вроде вошедших отчего-то в моду сказок на русский лад…

Фофаня приволок здоровенную повесть «Русак» господина Чулкова со всякими славянскими именами и аллегориями, и этой повести хватило на три дня. Чтец порой крестился и плевался, даже скорбел, что читать в пост такое — смертный грех. Чтобы вознаградить Фофаню за его мучения — слушать, как герои взывают к языческим богам, — Андрей отпустил его в церковь помолиться, надеясь, что за два часа ничего страшного не случится.

Фофаня вернулся десять минут спустя.

— Беда, ваша милость, беда! — с порога крикнул он. — Ох, беда!

— Что еще стряслось? — спросил Еремей.

— Немец-доктор приезжал!

— И что?

— В санках примчался! Стоял, за кучера держался! И по-русски мне крикнул — скажи-де барину своему, пусть немедля уезжает! Я, говорит, уезжаю, время дорого, беда! И укатил! Господи Иисусе, да на нем лица не было!

— Граве, посреди улицы, да по-русски? — Андрей ушам своим не поверил.

— Да, по-русски! И в санях два тюка. Уезжаю, говорит, беда! Хорошо, говорит, успел предупредить! Да что ж это такое стряслось, господи?

— Угомонись, Фофаня, почем нам знать, что стряслось! — прикрикнул Еремей. — Баринок мой разлюбезный, давай-ка собираться поскорее. Может, и глупость какая — а береженого Бог бережет. Сперва отсюда уберемся, потом будем думать!

— Ахти мне! Все собрать, все увязать! — причитал Фофаня. — И белье из стирки не принесено!

— Нечего собирать. Все, что нужно, у нас в деревне имеется.

— Да белье же!

— Пропади оно пропадом! — и дядька кинулся одевать питомца.

— Мусью Аноним перешел в наступление, — сказал питомец. — Но люди Венецкого?

— Увидят, что мы улепетываем, все поймут.

— За нами бы эти мазурики не погнались. Шкатулу возьми первым делом!

— Да взял уж. У нас добрые кони. И мы не лыком шиты. Я помогу тебе перелезть через забор.

Конюшня была в соседнем дворе, двор выходил воротами на другую улицу. Тимошка наловчился использовать плотный сугроб у забора и с той и с другой стороны. Но переправить Андрея оказалось нелегко — дядька взмок, пока ему это удалось. Фофаня страдал рядом, шепотом взывая ко всем святым. Он был послан предупредить Валера, но того не случилось дома, камердинер и стряпуха тоже куда-то увеялись, и Фофаня громоздил всякие ужасы, оплакивая их судьбу.

Наконец втроем поместились в возке и выехали со двора. Был обычный петербуржский зимний сумрак, сырой и удручающий. Утешало одно — весна, истинная весна, уже не за горами.

— Пистолеты взял? — спросил Андрей.

— Только их и взял.

— Нужно зарядить.

— Сейчас не получится.

И впрямь — кому бы это удалось в возке, несущемся во весь конский мах?

— Не сел ли нам кто на хвост?

— Сдается, нет. Сейчас крикну Тимошке, чтобы сделал круг. Тогда, может, поймем.

— Сбитенник! — воскликнул вдруг Андрей. — Забыли на окошко поставить!

— Ах, черт… Но завтра они непременно поймут, что нас нет…

— И что подумают?..

— Подумают… подумают… Завтра пошлем Тимошку…

— Нельзя. Может быть засада.

— Фофаня, повтори еще, что тебе доктор сказал.

— Ах ты, господи…

Граве умудрился до полусмерти перепугать Фофаню. Если и было сказано что-то еще — так в одно ухо влетело, в другое вылетело.

Тимошка, получив четкие указания, путал след, даже на кладбище заехал и там затаился в ложбинке. Но никто не гнался за возком, и Еремей вздохнул с облегчением.

— Завтра будем разбираться, — сказал он.

* * *

Вернувшись в деревенский дом, дядька первым делом кинулся топить печь. Андрей в шубе сел за стол.

— Давай сюда пистолеты. Столько дней не упражнялся, боюсь — не пришлось бы учиться заново.

Он уже знал на ощупь каждый из них, знал, кому — глиняный шарик, кому — настоящую пулю. Он точно отмеривал порох и сворачивал пыж. И тихо радовался ловкости своих пальцев — если Граве наладит зрение и удастся вернуться в полк, в случае войны искусство заряжать вслепую может пригодиться.

— Дурак я, — сердито сказал Еремей. — Нет чтобы хоть ковригу хлеба с собой прихватить. Пока еще каша поспеет!

— У попадьи непременно хлеб есть, — напомнил Фофаня.

— Точно. Ежели Тимошка еще не выпряг коней, поезжай с ним в деревню, дяденька. А я тут побуду с Фофаней.

— Тимошка их водит.

Кучер Андрею нравился — суровая школа, которую он прошел, не убила в нем любви к лошадям. Перед тем как ставить лошадь, прошедшую верст десять галопом, в стойло, водить необходимо — чтобы остыла, не то холодная вода ее погубит. Да и поговорить с конями он любил — а они понимают такие разговоры и даже по-своему отвечают.

Еремей ушел.

— Ох…

— Что с тобой, Фофаня?

— Живот схватило… — Фофаня выскочил.

Андрей вздохнул: в городе такой тишины нет — там отовсюду прилетают и просачиваются звуки. Другое дело, что зрячий человек перестает их слышать. А слепой — наоборот, из этих звуков выстраивает себе мир заново.

Задумавшись, он не сразу понял, что странный звук за стеной — свист. Кто-то дул в особую свистелку, какие водятся у охотников. Не успел Андрей совместить в памяти этот звук с известными ему голосами охотничьих свистелок, как залаял Шайтан.

— Фофаня! — крикнул Андрей во всю мощь голоса.

Никто не отозвался. Но на крыльце вдруг дважды стукнуло — так топает человек, отряхающий с ног снег. Скрипнула дверь, ведущая в сени.

— Фофаня, ты? — позвал Андрей и выставил перед собой заряженный пистолет.

Скрипнула и вторая дверь. Зашуршала жесткая ткань — юбки, что ли?

— Кто тут? — спросил Андрей, уже готовый стрелять.

— Капитан Соломин, это я! Опустите пистолет! — голос был женский, знакомый.

— Кто — «я»?

— Я… ну, я — Александр Дементьев!

— Как вы сюда попали? — сердито спросил Андрей.

— Я искала вас, — ответила незнакомка. — У меня хорошая память на приметы местности. Я ведь тут уже бывала. Мой Павлушка сразу понял, куда везти. Я доставила вам важное известие! — в голосе звучал сплав радости и гордости, что у молоденького офицера, прорвавшегося через вражеские посты и ведеты с важным пакетом. — Я нарочно ездила в Тверь…

— Куда?!

— В Тверь, искать следов Евгении. Ваш Афанасий и десятой доли того не вызнал, что мне удалось выяснить. Видите ли, там, в Твери, живет моя родная тетка. Я с того дня, как вышла из Воспитательного общества, ни разу у нее не побывала. Провинциальная тетка — прелюбопытное создание. Она может годами о тебе не вспоминать, но когда ты вдруг объявишься — поместит в лучшей комнате и повезет показывать всем своим старинным знакомцам. На то и был мой расчет.

— Тише…

Где-то вдали пересвистнулись две дудки. Опять взлаял Шайтан.

— Отчего вы держите его на такой короткой веревке? — спросила незнакомка. — Я бежала ко крыльцу, он кинулся наперерез, но ему доброй сажени не хватило. А ежели бы к вам шел дурной человек?

— У Шайтана длинная веревка. Еремей сказал, что привязана к будке… — тут Андрей замолчал. Он понятия не имел, где стоит собачья будка. И от этого ощутил злость — опять его ткнули носом в собственное увечье.

— Так вот, слушайте. Прасковью Трофимовну Яковлеву, у которой жила девица Евгения, многие помнят. С Евгенией же вышло так — ее прислали на жительство издалека и без всякого предупреждения — просто приехала девица в санях, привезла с собой письмецо, что в письмеце — того госпожа Яковлева никогда никому не сказывала, а Евгению приютила. Да, главное — девица была близкой родней, но как раз это Яковлева для чего-то хранила в тайне, прочие знали, что бедная сиротка — и все. Другая странность — никто не мог фамилии этой Евгении вспомнить. Девица была, а фамилии не было!

Опять раздался свист.

— Фофаня! — крикнул Андрей. — Живо иди сюда!

Никто не отозвался.

— Мне поискать его? — спросила незнакомка и устремилась к двери.

— Нет! Стойте тут.

— Он вас не слышит, я выйду на крыльцо…

— Говорю, не двигайтесь! И помолчите, Христа ради.

То ли шаги, а то ли не шаги — нечто смутное и неопознаваемое творилось за стеной дома. И вдруг раздался крик. Вопил мужчина, причем от нестерпимой боли. Тут же заржала лошадь, послышались еще голоса, наконец донесся топот.

— Боже мой, Павлушка! Там же Павлушка, братец мой! — закричала незнакомка, кидаясь к двери.

— Да стойте же! Вы ему ничем не поможете!

— Дайте пистолет! — схватив оружие со стола, незнакомка выскочила в сени.

Скрипнула дверь, ведущая на крыльцо, раздался выстрел, собачий лай, незнакомка вбежала в горницу.

— Как запереть двери? Нужен засов! — крикнула она. — Их там, во дворе, с десяток, и у них факел!

— Они перешли-таки в наступление, — сказал Андрей. — Какого черта вы притащились?

— Я привезла портрет Евгении! Он сохранился в рисовальном альбоме одной старой девицы, портрет не лучшего качества, и ей там лет пятнадцать… Но это портрет!

— Дай бог, чтобы пригодился. Какой же я болван!

— Где ваши люди?

— Я отослал их в деревню за припасами… Чертов Фофаня!

— В деревне могут услышать выстрелы?

— Могут. Но подумают, будто это я опять упражняюсь в сарае. Проклятье…

Все Фофанины поступки и слова как будто озарились новым светом. Он поднял переполох, он мастерски изобразил панику, он заставил Андрея убраться из города, он спровадил Еремея с Тимошкой в деревню и сам сбежал… Вот какова цена его присяге. Был верен, пока былые сообщники эту верность терпели. И святой Феофан не помог…

— Кто эти люди? — спросила незнакомка. — Что вы им сделали?

— Это приспешники вымогателя. Или вымогательницы — черт их разберет… — Андрей уже не стеснялся в выражениях. — Они заманили меня сюда… По-моему, в горнице горит свеча. Потушите ее и выгляньте в окошко. Нужно понять, что они затевают.

Особый запах дал знать, что свеча задута.

— Перед окошком их нет, — доложила незнакомка. — По-моему, они собрались у крыльца.

— Понятно. Закладывают дверь, чтобы подпалить дом, а мы не выскочили.

— Боже мой…

— Проклятье, где-то тут должен быть порох! Еремей не сказал, где прячет…

— Много пороха?

— Фунтов десять по меньшей мере. Весь дом на воздух не взлетит, но…

— Я поняла. Где мешочки с порохом?

— Порох держат в картузах, они бывают бумажные, полотняные или даже жестяные. Может, в голбце?

При мысли, что печь взлетит на воздух, Андрею сделалось не по себе. Ладно бы сам погиб — на то и напрашивался! Но эта несчастная дурочка?

Незнакомка шарила впотьмах у печки и за ней.

— Кажется, нашла… — прошептала она. — Сейчас покажу.

Это действительно был порох.

— Сейчас вы отнесете этот порох в сени и сложите под дверью, — велел Андрей. — Но быстро и очень тихо! Затем возьмете на полке — она, кажется, над окошком — какую-нибудь книгу, раздерете, выложите скомканными листками дорожку к пороху. И картузы бумажками обложите. Быстро!

— Книгу?

— Коли уцелеем — я вам сотню книжек куплю, только действуйте, черт бы вас побрал!

— Да, да…

Искру, чтобы поджечь бумагу, добыли, щелкая пистолетным курком.

— А теперь — кладите стол наземь, боком! Ну? Где он? Помогите, я же не вижу! Пистолеты кладите на пол!

Андрей знал, что по бумажкам огонь побежит неторопливо, и есть время спрятаться за столешницей. Незнакомка сильно волновалась, и когда они присели на корточках за толстой столешницей, Андрей ощутил ее дрожь. Он обнял девушку и шепотом приказал заткнуть уши.

Тут и грянуло. Сени разнесло в мелкие дребезги, горящая труха и щепки взлетели в небо. Андрей этого не видел, но мог вообразить.

— Образовался пролом, — сказал он. — Сейчас нас зажарить мудрено, но они, сукины дети, сюда полезут. Спрячьтесь за меня. Не бойтесь, я их слышу.

Пистолетная пуля — не мушкетная, но с горошину будет. А свинцовая горошина в брюхе сильно мешает продолжать нападение. Первый, кто ступил на порог комнаты и сделал в ней первый шаг, второго сделать уже не смог — рухнул с пулей в груди. У второго хватило глупости, врываясь, обозвать Андрея сволочью. Стреляя на голос, Андрей попал в голову. То же ждало и третьего.

— А вот теперь будет плохо, — спокойно сообщил Андрей. — Они лежат кучей. Если у мерзавцев хватит ума подползти, укрывшись за трупами, как за бруствером… Да не вставайте вы! Сидите на полу! Им нужен я…

В том, что налетчики помилуют незнакомку, он сильно сомневался.

И тут в окошко постучали. Деликатно так. Андрей резко обернулся. Стрелять, пробивая стекло, он не хотел, решил подождать, пока неприятель сам это стекло выдавит. Неприятель словно услышал приказ — так и сделал. Но в окошко не палил и не полез.

— Сударыня, Анюточка… — услышал Андрей. — Жива ты?

— Павлушка! — незнакомка на коленях поползла к окну. — Боже мой, ты жив!

— Дайте ему пистолет, — велел Андрей. — И соберите с пола другие пистолеты.

Оказалось, налетчики, когда незнакомка вошла в дом, напали на Павлушу. Сильный и крепкий детина отбился кулаками, кому-то своротил челюсть, потом рухнул в сани, и умная лошадь, рванув с места, унесла его к роще. Там он сделал крюк, оставил сани, вывалялся в снегу и чуть ли не ползком устремился на выручку хозяйке.

— Павлушка…

— Да тише вы…

Налетчики и впрямь принялись устраивать боевую позицию за трупами. Их первый выстрел ударил в столешницу.

— Пока я отстреливаюсь, полезайте в окошко. Да быстро! Головой вперед — и в снег кувырком.

— Я вас не брошу!

— Дура!

Того только недоставало, чтобы налетчики догадались о присутствии Павлушки и зашли с другой стороны дома. Все решали секунды. Андрей выстрелил, услышал крик, понял, что рана не смертельна. Павлушка сунулся в окно, схватил незнакомку и выдернул ее из дома, как морковку из рыхлой грядки.

— Слава те господи, — сказал Андрей.

Он был готов к смерти — так же, как под Очаковом. Обидно, конечно, помирать, не дожив и до двадцати восьми. Но помирать в бою, черт возьми! Теперь он желал одного — чтобы Еремей с Тимошкой опоздали. Это их спасет — а его самого спасет разве что чудо.

Раздались два выстрела — не во дворе, а где-то еще. Андрей охнул — ну, как Павлушка, уводя свою барыню, выскочил на открытое место?

Не зная ничего вокруг дома, только дорогу к своему сараю и обратно, Андрей предполагал, что найдется хоть какое укрытие, где-то же там и конюшня, и пустой хлев, и курятник. Однако плана построек в голове не имел, и как они расположены относительно рощи, где Павлушка оставил санки, не знал.

На месте взорванных сеней вдруг закричали, заспорили. Андрей отчетливо слышал фразы:

— Да черта ли нам?!

— Это не полиция!

— Лезть не надо было, вот что!

Похоже, взрыв произвел еще одно действие — его заметили в деревне, и Еремей с Тимошкой, взяв кого-то на подмогу, помчались разбираться. Но был ли у Еремея хоть один пистолет? И отчего бы его спутать с полицией?

Андрей, с трудом двигая поваленный набок стол, под его прикрытием подполз к окошку, нашарил подоконник. Следовало, воспользовавшись суетой, удирать. Но если в горнице он хоть что-то разумел, то во дворе был бы совершенно беспомощен.

— Сударь, барин… — позвал Павлушка.

— Тащи меня отсюда… берегись — в руках у меня пистолеты… — прошептал Андрей. Это были те, что он припас на крайний случай, — любимые, английские.

Павлушка оказался силен, как ярмарочный великан, что может бычка, взвалив на плечи, пронести бегом по немалому кругу. Зная об Андреевой слепоте, он не стал задавать дурацких вопросов, а просто перекинул барина через плечо и побежал во весь дух. Бежать оказалось недалеко — по запаху Андрей понял, что его втащили в конюшню.

— Молодец, Павлушка, — сказал он, встав на ноги. — Выкарабкаемся — отплачу.

— А чего мне платить? Мне вон барыня вольную дала, — похвалился он. — Чего еще надобно? Сидите тут тихо, я сбегаю за санками. Вон в сено закопайтесь…

— Ты не сообразил — что там делается?

— Кто-то по нашим злодеям издали стрелял. Но не попал, видать.

— Сюда, сюда… — маленькая рука сжала Андреевы пальцы и потянула. — Осторожно… Павлушенька, скорее…

— Взял бы ты ее с собой, — сказал Андрей. — Мало ли что. А она бы подождала нас в роще.

— Нет уж, останусь тут с вами. Я должна с вами поговорить, другого случая не выпадет.

— Нашли время…

— Имею право! Заберите же портрет вашей Евгении, суньте за пазуху.

Андрею в руку втиснули сложенный листок. Он сидел на плотно уложенном сене, продавив пласт чуть ли не до пола. Незнакомка села рядом и вертелась, шуршала, барахталась; надо думать, кутала их обоих в сено. Андрей принюхивался — конюшенные запахи он любил.

— Тут наверняка есть вилы, возьмите… — напомнил Андрей. — И дайте мне. Вилы в умелых руках — не хуже штыка.

Опять донеслись два выстрела.

— Хотел бы я знать, что там происходит…

— Да и я хотела бы… Вот вилы. Зубья вверху.

— Благодарю.

Несколько минут они молчали, прислушиваясь. Вроде никто к конюшне не подкрадывался.

— Я много думала о вашем розыске, — вдруг сказала незнакомка. — А теперь видела вашу стрельбу на слух. Это ведь сходно — вы не видите мишень, только представляете ее себе.

— Благодарю.

— Послушайте, я действительно много думала! Но не о том, как воевать с вымогателями! Я думала о них самих. Господин Соломин, они ведь — тоже люди, и если понять, что ими движет, легче будет их отыскать.

— Страсть к деньгам ими движет.

— А вот и нет. Страсть к деньгам удовлетворить проще, чем кажется. Потому что она — видимость. Она другую страсть за собой прячет. Вот скажите — если бы я сейчас принесла вам десять миллионов империалов, на что бы вы их употребили?

— Поехал бы искать хороших врачей.

— Теплицы бы завел, оркестр…

— То есть вы бы тратили деньги. Вы бы не сидели в подвале на сундуке с золотом, денно и нощно. Деньги — средство, а цель — жить спокойной жизнью, выздороветь, слушать музыку и есть ананасы! Вот точно так же у вымогателей есть цель, а деньги — даже не средство…

— А что же?

— Знаете, Соломин, меня ведь, как всех монастырок, учили играть на арфе, петь, роли на театре исполнять — всему тому, что, может, замужней даме раз в жизни лишь и пригодится… И вот к нам приходил старичок-француз, он ставил французские комические оперы, учил, как воображать себя героем оперы, как придумывать себе движения, позы… Как начинать с характера! И вот я все это вспомнила, чтобы вообразить себя вымогателем. Ехала из Твери и вспоминала… Это было отвратительно, я вытаскивала из памяти все самое гадкое, я даже вспомнила сон, где я приказываю пороть нашего танцевального учителя…

Андрей слушал, но пока еще не понимал, к чему клонит незнакомка.

— И вот я стала понимать… Есть люди, которые находят радость в том, чтобы издеваться над другими людьми, причиняя им боль… Вы ведь слыхали про Салтычиху?

— Кто ж не слыхал?

— Больше ста человек запороть и замучить велела, ее после суда в подземную тюрьму посадили — это изверг, урод… Точно таков же вымогатель, Соломин. Ему не деньги нужны, ему нужны мучения! Он знает, что невинные люди терзаются, и говорит: вот и прекрасно, не я один терзаться должен. Он — урод, говорю я вам, его все отвергли, и только власть его утешает! — объясняя это, незнакомка разгорячилась.

— Власть терзать и унижать? — спросил Андрей.

— Да! И знаете что? Он терзает и унижает молодых девушек — как вы думаете, почему?

— Если следовать за вашими рассуждениями — оттого, что его жестоко отвергли? Но ведь он и у доктора Граве деньги вымогал.

— Граве ему, может, первым под руку попался. Соломин, вот приметы — это человек, убежденный, что в жизни его не будет уже иной радости, кроме как преследовать невинных, загонять их в угол, заставлять их страдать. Уродство, выходит, непоправимое, и лет ему много. Я даже думаю, что это может быть женщина…

— Евгения?

— Нет, другая — которая мстит Маше, и Гиацинте, и Аграфене Поздняковой за то, что они молоды и красивы, за то, что их любят; какая-нибудь гнусная обгоревшая старуха!

— Отчего обгоревшая?!

— Я видела такую в богадельне, она мне потом полгода снилась… Вот вам два портрета, мужской и женский. А Евгения… Если правду о ней говорил доктор, что она в мужском наряде волочилась за неопытными девицами, то тут все тоже очень плохо. Я по себе знаю. Я ведь очень люблю носить мужское платье, Соломин. Я сама себе не рада, когда я в женском… И вот, думая о том, отчего я себе не рада, я стала рисовать портрет Евгении. Я понятно говорю?

— Не очень, — признался Андрей.

— Как же быть? — она искренне огорчилась. — Ну что же, начнем сначала. В том, что жажда денег у вымогателя — это не жажда Молиерова Гарпагона, который хочет всего лишь спать в обнимку со шкатулочкой, — вас убедила?

— Убедили. — Андрей невольно улыбнулся — невзирая на серьезность положения, горячность незнакомки его забавляла.

Она пыталась рассуждать о странных движениях души, ему такие тонкие изыскания казались излишними. Он знал, что, взяв след вымогателей, пойдет до конца, рискуя жизнью — своей. Еремеевой, Тимошкиной, Фофаниной, наконец; знал, что если настойчиво идти по следу, то затравишь врага в его логове. На что же эти хитрые рассуждения? Но она упряма. Возможно, не менее, чем он сам.

— Я знаю, что вы не видите меня… Но вы отвернитесь. Я бы не хотела говорить — и видеть ваше лицо… Потому что скажу о себе странные вещи, а лицо у вас выразительное… Я тоже хотела мстить за то, что я… меня ведь совсем маленькой привезли в Воспитательное общество, мне и шести не было… Матушка моя… впрочем, Бог ей судья… А какая у женщины месть? Чтобы проучить обидчиков, ей нужно найти мужчину — или же самой сделаться мужчиной…

— Полагаю, у женщины много иных способов, — заметил Андрей.

— Да — у женщины, которая ссорится и мирится с любовником! — выкрикнула незнакомка. — Знаю, знаю — наставить рога! В свете только о том и разговоров! Как будто главное достижение женщины — это наставить рога! Нет, тут — иное… Когда мать не любит свое дитя потому, что хотелось сына, родилась дочь… Мне потом рассказывали — я родилась весной, на постоялом дворе… Два дня спустя матушка выбросила меня в окошко кареты!.. Вот, сказала — я никому еще этого не говорила, мне стыдно за нее и за себя… Стыдно говорить такое вообще! Господи, я маленькой не знала этого, но как я это чувствовала… И потом, когда братец родился, я думала, что если спрячу его так, чтобы не найти, то поищут и забудут, а меня, может быть, будут любить… Понимаете, мне было пять лет, а я хотела убить дитя… И злилась на себя за то, что я не мальчик, а девочка…

— Вы спрятали его?

— Да. И вскоре меня отвезли в Воспитательное общество. Но с ним ничего не случилось, его очень скоро отыскали! Я была пятилетней, но от обид поглупела невероятно! Я ненавидела себя за то, что я неправильного пола! И потом, когда мне давали роли кавалеров, я была счастлива… Да я к тому же и не красавица, кавалерские роли мне больше пристали… Это было ужасно, понимаете, ужасно…

— Вы плачете? — с беспокойством спросил Андрей.

— Да. Я никогда раньше никому… И вот… Простите, бога ради…

Андрей подумал: Великий пост — и незнакомка страстно кается в былых грехах.

— Это исповедь, а после нее бывает облегчение, — сказал он.

— Может быть… Но я хотела, чтобы вы поняли, — когда женщина пытается быть мужчиной, это значит, что в детстве или ранней юности ее кроется нечто ужасное… впрочем, вы, господа мужчины, может не счесть это ужасным, а посмеяться…

— Похож я на человека, который мог бы над вами смеяться?

— Нет, нет! Я знаю — с вами можно говорить, как с братом…

Андрей не удержался — хмыкнул: мало взбалмошной Гиацинты, теперь еще это странное создание набивается в сестрицы.

— А потом находишь особое удовольствие в том, чтобы не быть женщиной… Вот почему я с такой радостью согласилась, когда маман предложила мне роль Колена. Если бы не маман — я бы вообще пропала!

Андрей понял — речь о директрисе Воспитательного общества, Софье Ивановне де Лафон, которую все воспитанницы очень любили. Хотя им было велено звать ее «маман» из каких-то воспитательных соображений, для многих девочек-сирот она стала идеальным образцом матери, тем более что сама вырастила двух дочерей и науку родительской любви изучила на практике.

Однако ему стало жаль незнакомку — ею руководила не маскарадная блажь, голос ее вызвал сочувствие… Выходит, речь на самом деле — не о ней, а о Евгении. Другого смысла исповедь не имеет… Или об ином человеке, портрет которого более понятен, чем портрет женщины в мужском наряде.

— Мне кажется, я понял, к чему вы клоните. Но как на просторах Российской империи прикажете искать женщину, испытавшую в детстве нечто ужасное, настолько, что она пожелала превратить себя в мужчину? Не объявление же в «Ведомостях» давать? — спросил он.

— У вас же портрет есть! Велите перерисовать, нарядив эту особу в мужской наряд и причесав на модный лад, с буклями и тупеем в три вершка. Но, поскольку вы идете по следу, я полагаю, женщин счастливых, хороших жен и матерей, из этого списка можно вычеркивать сразу, — ответила незнакомка и хлюпнула носом. Она сумела справиться с рыданиями, душевной силы хватило, но вот нос командам разума не подчинялся. — Даже ежели они имеют для маскарадов не только мужской наряд, но и гвардейский мундир, и сенаторский кафтан! И мужчин вычеркивать — тех, кто доволен собой и своим успехом у дам. Вот для чего я все это говорила — чтобы вы, идя по этому самому следу, вдруг узнали некую подробность, которой иначе бы пренебрегли, а теперь она вас заставит задуматься.

— Я истинно благодарен… — подумав, сказал Соломин. — Да что ж там такое?!

За стенами конюшни началось сущее сражение — с пальбой, криками и загадочными шумами. Вбежал Павлушка.

— Сударыня, Анюточка, там целая война, бежим, я санки совсем близко подогнал…

— Бежим, Павлуша! — незнакомка вскочила. — Поднимайтесь, Соломин, мы увезем вас!

И тут Андрей услышал знакомый голос:

— Соломин, Соломин, отзовись! — вопил этот голос. — Жив ты? Где ты там есть? Вылезай!

— Или я умом повредился, или это — граф Венецкий… — пробормотал Андрей. — Он-то как сюда угодил?

— Андрей Ильич! Где ты? Это я, Маша! — вмешался женский голосок. — Ты цел? Отзовись!

— Маша! — воскликнул Андрей. — Маша, Машенька, я тут!..

— Это ловушка, — забеспокоилась незнакомка.

— Вы не узнали Машиного голоса?

— Очень похож, но я боюсь…

— А я не боюсь! Где тут двери?

Андрей, держась за стенку, вышел на свежий воздух — и сразу угодил в объятия Венецкого.

— Ну, сударь, доставил ты нам беспокойство! Что твоя осада?! Тут штурм Измаила! — в полном восторге выкрикивал граф.

— Как ты сюда попал? Машенька, откуда вы взялись? — спрашивал Андрей и не получал ответа.

Зато рядом возник Скапен-Лукашка, его веселый голос Андрей тоже сразу узнал.

— Ваша милость, этих троих мы в сани уложили и рты им позатыкали. А тех, других, догнать не удалось — через поле так и чешут! Мы четырех человек насчитали, да еще убитые в избе, так что я к тому клоню — убираться надобно…

— Ах, черт, придется с полицией объясняться…

— Не придется, коли сразу уедем. Эти, что господина Соломина убить хотели, приехали тремя санями, убегали пеши, сани с лошадьми нам достались. Так что покойников — в одни сани, и потом подалее отпустить, а лошадушки на съезжей ни слова не скажут, хоть чем им грози.

— Маша, ты туда не ходи, я сам распоряжусь, — со строгостью новоиспеченного супруга приказал Венецкий и убежал, путаясь в полах распахнутой шубы.

— Петруша, Петруша! — закричала вслед Машенька и поспешила за мужем.

Андрей остался стоять, недоумевая — что же теперь будет? И тут рядом оказалась незнакомка.

— Соломин, это я. Теперь мы простимся навеки. Так надо.

— Отчего так надо?

— Оттого, что вы слишком многое обо мне узнали. Нам будет страх как неловко друг дружке в глаза смотреть после всего, что я наговорила. Но ведь иначе я вам помочь не могла… Вот, с Божьей помощью, исцелитесь, и ежели встретимся в свете — вы меня не узнаете.

— Дайте руку, — сказал Андрей.

— На что?

— Дайте, — он протянул свою, ладонью вверх.

На ладонь легла невесомая девичья рука в меховой рукавичке. Андрей высвободил запястье, поднес руку к губам и очень деликатно поцеловал.

— Вот теперь уходите, — велел он.

— Я вас перекрестила… Прощайте.

— Прощайте.

Он думал — она задержится, скажет еще что-то бессвязное, чего так сразу и не поймешь. Но она действительно ушла. Андрей слышал, как незнакомка торопила Павлушку, слышал скрип полозьев отъезжающих санок.

После всех потрясений он приходил в себя и пытался осознать происходящее. Кто напал на него? Откуда взялся Венецкий? Почему с ним примчалась Маша? Вдруг до него дошло — удирая в окошко, он забыл в доме шкатулу с золотом. Мыслительные способности вернулись не сразу — сперва изругав себя за оплошность, потом он вспомнил, что и не знал, куда Еремей спрятал шкатулу. И от нелепости происходящего Андрей расхохотался.

— Андрей Ильич! Где мой Андрей Ильич?! — это спешил к нему дядька — и с теми же словами, с какими двадцать лет назад искал на дворе затаившегося питомца.

Тимошка бежал за ним следом. Кучера легко было признать по особому певучему тенорку, еще не обтесанному столицей на здешний лад.

— Да не галди ты, дяденька, — сказал Андрей. — Я цел и невредим. Одна у нас в хозяйстве шкода — лишились мы Фофани. Грош цена его присяге!

— Да и дома лишились. Сени и крыльцо чинить — и за три дня не управишься.

— Ты шкатулу с деньгами куда сунул?

— За печкой, в дровах лежит. Так что Фофаня?

Андрей вкратце объяснил все обстоятельства, дядька выругался. Тут и Венецкий с Машей подошли.

— Чудо нас спасло, чудо! — говорил, крестясь, Еремей. — Кабы не его сиятельство с охотниками…

— Какими охотниками? Здесь что, охотничьи угодья? — удивился Андрей.

— Так я же, съехав от матушки, вызвал из Ромашина всю свою охотничью команду. Ромашино-то — мое сельцо, что хочу — то и делаю. А поскольку за Машу беспокоился, то и решил — нужна охрана. Да еще ты о помощи попросил. Тут у меня такие загонщики, такие стрелки — светлейшему не снились! — похвастался Венецкий. — Они и псов привели.

— Но как ты здесь оказался? Да еще с Машей?

— Так сам же ты устроил аларм. Лукашка! Подтверди!

— Точно, мы сбитенник на окошке увидели и все поняли, — сказал Скапен-Лукашка. — А барыня сказала, где ваша милость могла от злодеев укрыться, и сама на головных санях поехала к вам на выручку, она-то дорогу знала…

— Не ставил я сбитенника! Еремей Павлович!

— И я не ставил! — в подтверждение дядька перекрестился. — А Тимоша и не мог — он сразу на конюшню побежал.

— Выходит, Фофаня?

Перебрали посекундно все, что случилось с того мига, как Фофаня ворвался с воплями. Получалось, что он — более некому.

Венецкий слушал это разбирательство без особого любопытства — он еще не знал Фофаниной истории и не понимал, отчего Андрей с дядькой ругаются и смеются разом. У него была другая забота.

— Подслушал, сукин сын, про сбитенник, — завершил Еремей, — и поступил по-христиански: у него левая рука не знала, что правая творила… Или как там в Святом Писании?

— Послушай, Соломин, про вашего Фофаню и в санях можно разговаривать, — сказал граф. — А ты мне лучше скажи, что делать с пленными?

Понемногу в голове у Андрея образовалась картина событий. Поняв, что Соломин собрался спасаться от неведомой беды в своем сельском доме, Венецкий собрал охотников, вооружил их так, как если бы собирался брать медведя, и помчался на выручку.

Вся эта экспедиция графа развлекала, как мальчишку. Но на подступах к дому выяснилось, что началась осада. Один взрыв в сенях чего стоил… Решено было прежде всего отвлечь осаждавших от их гнусного дела. Для этого двое охотников, разбежавшись в разные стороны, стали делать одиночные выстрелы, ничего не означавшие. А Скапен, взяв с собой самого юного из охотников, шестнадцатилетнего Ванюшку, пошел в разведку и выяснил, где стоят сани, на которых прикатили злодеи. При санях был оставлен человек, его пленили и притащили к Венецкому. Но тот, не имея опыта допроса, решил оставить эту миссию для Андрея — если же Андрея не удастся спасти, то для полиции. Сани разбойников перегнали в другое место, за стога на лугу, и тогда уж перешли в наступление.

Правильной стрельбой и криками опытные загонщики оттеснили осаждавших от дома в ту сторону, где ранее стояли их сани. А потом, вызвав необходимую панику, погнали по снежной равнине. Слишком далеко не преследовали. Хотя Венецкий и желал видеть настоящее сражение, но вовремя понял, что побоище, да с трупами, может выйти ему боком.

Тут подоспели сани Еремея с Тимошкой. Дядька ворвался в дом, споткнулся о трупы, следом вбежал Тимошка с факелом, и они обнаружили отсутствие барина. Поиски были бурными и бестолковыми, с множеством взаимных упреков: всем вдруг показалось, что Андрей похищен.

Венецкий приказал дать охотничьим рожком сигнал, чтобы преследователи возвращались. Они и вернулись — с добычей. Убегавшие злодеи потеряли сообщника — он провалился в колдобину и повредил ногу. Тут его и взяли.

— Ну так где этот трофей? И на что похож? — спросил Андрей с любопытством. Парня, оставленного стеречь сани, он решил допросить потом: тот, кого определили к такой должности, может статься, ничего толком не знает, а пленник, взятый на поле боя, казался более полезным.

Пленник был сердит, криклив и начал с угроз:

— Вы еще поплатитесь за этот разбой, господа! Вы не представляете, на кого руку подняли! — заявил он.

— Граф, что такое стоит передо мной? — спросил Андрей.

— Перед тобой господин в хорошей шубе, но без шапки, — ответил Венецкий. — Причесан по-модному, я сам так велю тупей себе взбивать. Под шубой, сдается, щегольской кафтан. Кабы не был пойман при попытке убить тебя, я бы принял его за человека светского…

— Вы на верном пути, — презрительно сказал пленник. — Подумайте еще — и, может быть, поймете, отчего вам следует незамедлительно отпустить меня!

— Осветите-ка этого господина получше, — попросил Андрей. — Еремей Павлович, что скажешь?

— Вид барский, а кто он на самом деле — шут его знает.

— Ежели бы вы знали, чье поручение я выполнял, то отпустили бы меня без лишних вопросов.

— И ты, сударь, вдругорядь бы на меня покусился? — уточнил Андрей.

— Кому ты интересен, сударь! Ты впутался в дело государственное, и лучше тебе держаться подальше.

— А для государственного дела нужны те семь фунтов золота, что хранились в федосеевской богадельне?

— Догадлив ты.

— Стало быть, верну золото — и мы в расчете?

— И никогда вперед не дознавайся, что это за золото и кто ему хозяин. Не то лишишься головы, — пригрозил пленник.

— Эк испугал. Я офицер, сударь, и голова мне выдана во временное пользование.

— Говорю тебе — не в свое дело не лезь. Это золото большого человека, отдай добром.

— А не свезти ли наш трофей к господину Шешковскому? — спросил Венецкий. — Там пусть бы и сказывал про государственные дела.

Пленник рассмеялся:

— Пробуду я у Шешковского ровно полчаса, и он меня с поклонами проводит. Подумайте сами, на всех ли господин Шешковский плетку поднимает? Нет ли господина, с которым он ссориться не станет?

— Есть такой… — неуверенно произнес Венецкий. — Послушай, Соломин, во что ты впутался?

— Иду по следу гнусного вымогателя, так что немудрено и в какую-нибудь дрянь ступить, — отвечал Андрей. — Нас хотят сейчас убедить, что вымогательством занимались ради некой высокопоставленной особы. А я не верю, что это делалось с одобрения той особы! Не верю!

— Твое дело, сударь. Однако там — сам ведаешь, где, — знают, куда и для чего я отправлен, меня станут искать, и тебе не поздоровится.

Пленник говорил столь уверенно, что Андрей вдруг усомнился в своей правоте. Не вышло ли какой путаницы? Однако он знал — и Венецкий, и Маша, и Еремей с Тимошкой, и охотники глядят на него сейчас с надеждой. Они уверены, что Соломин решит верно.

— Уведите этого господина, — сказал Андрей. — А парня, что был при санях, приведите.

Но допроса не вышло — парень разревелся и стал божиться, что он — ни сном ни духом, что сироту всяк обидеть норовит, и понес такую ахинею, что уже и слов стало не разобрать.

— И этого уведите, — распорядился Андрей. — Послушай, Венецкий, нет ли у тебя таких двух чуланов, куда бы эту парочку запереть? Хотя бы на пару дней?

— Чуланы сыщутся. Да только что-то мне тревожно… Ну, как не врет?

— Врет! — хотя поклясться в этом Андрей бы не смог. У него было странное ощущение — как будто он ухватил правду за хвост, но не знал, можно ли такому ощущению доверять, не понимая его происхождения.

— Ну… ну, коли ты так считаешь… и коли не хочешь ночевать в доме без дверей, то едем ко мне.

— К тебе — куда?

— В Екатерингоф. И получаса не пройдет, как доедем.

* * *

Место для медового месяца Венецким было выбрано удачно. Если бы еще и время года удалось назначать по своему желанию!

Екатерингоф был прелестен. Еще во времена покойного государя Петра Великого там завели сады, для которых нарочно выписывались липы из Голландии и кедры из Сибири. Позднее, при Анне Иоанновне, там затеяли устроить охотничий парк с Охотничьим дворцом. При Елизавете Петровне об охоте забыли, перестраивали дворец, благоустраивали парк, вычистили и углубили два пруда и Петровский канал пред дворцом. Но все понемногу переменилось — Екатерингоф пришел в упадок.

Однако само место было весьма удобно, и столичные вельможи, а также богатые горожане стали там строиться. До Зимнего дворца — чуть более пяти верст, опять же, в Екатерингоф перевезли из Красного Села оранжереи и теплицы, так что даже незачем свои заводить, — сколько нужно для угощения, садовники потихоньку продадут.

Графиня Венецкая не сама вздумала ставить дачу в Екатерингофе, а десять лет назад получила ее в наследство. Она любила свой петербуржский особняк, а от дачи собиралась избавиться — и все не доводила дело до конца. Однажды даже проиграла было дом со службами в карты и, правду сказать, обрадовалась, но неожиданно для себя отыгралась. Кончилось тем, что в Екатерингофе стал наездами жить единственный сынок, тем более что дача стояла не так уж далеко от слободы Измайловского полка, и туда можно было закатиться с друзьями и вином, не боясь попасться на глаза начальству.

Андрей, прибыв туда, был помещен в теплую комнату, которую Маша и Дуняшка прямо при нем убирали, поминутно спрашивая, сколько перин да сколько подушек класть, да требуется ли скамеечка под ноги, да какое одеяло приятнее — меховое или ватное стеганое, да не лучше ли оба сразу. Маша очень хотела показаться Андрею в роли замужней дамы и отменной хозяйки, убедить, что она действительно стала за короткий срок прекрасной женой.

— Машенька, ты видела лицо того нахала, что ты о нем скажешь? — спросил Андрей.

— Он был бы хорош собой, — ответила, подумав, Маша, — но рот у него как-то гадко кривится, словно он все человечество презирает.

— Похож ли он на светского кавалера?

— Ты же знаешь, Андрей Ильич, что я в свете мало бывала. А вот на батюшкиных собутыльников чем-то смахивает, на всех этих картежных академиков…

— Вон оно что. А скажи, Машенька, хорошо ли ты говоришь по-французски?

Маша смутилась.

— Мне учителя нанимали… — призналась она. — Да только я говорить стыжусь… много ошибок делаю… А на что тебе французский?

— Есть некое подозрение. Граф так же сим наречием владеет?

— Граф-то владеет. Да только выговор у него какой-то нелепый, или мне так кажется? А на что тебе, Андрей Ильич?

— Хочу понять — точно ли наш трофей знает французский язык. А коли знает — не на медные ли гроши его учили… Видишь ли, он как-то не по-благородному и по-русски-то говорит…

— Знаешь, Андрей Ильич, я тебе правду скажу — девицы на выданье французский язык плохо знают, и тот, кто знает чуть лучше, уже для них — и маркиз, и французский принц… — тут Маша смутилась и замолчала, словно ожидая расспросов.

Но Андрей не хотел ее беспокоить воспоминаниями; он полагал, что время еще не настало. Опять же, и портрет Евгении ждал своего часа. Так что Маша сдала Соломина с рук на руки Еремею.

— А скажи, дяденька, куда наших пленников определили? — спросил Андрей.

— Малого заперли в чулане, его охотники сторожат. А другого затолкали в погреб. Дали ему медвежью шубу — авось не замерзнет. Дом-то — не тюрьма, тут и запирать негде.

— Ты, Еремей Павлович, слышал, как малый верещал?

— Да слышал…

— Ничего знакомого в этом голоске не расслышал?

— Спаси и сохрани от таких знакомцев!

— Ну, выходит, показалось мне.

— А что померещилось?

— Что я такую дребедень уже слыхивал, и голосок был такой же — быстренький, дробненький да впридачу хныкливый.

— Фофаня, что ли? Он так иногда тараторит да еще слезу подпущает. Послушаешь, послушаешь — да у самого в голове дребедень случается…

— Вот именно.

Андрей задумался. Вопрос был один: что же такое он изловил? И не повторяется ли история про охотника и медведя? Ежели в вымогательство замешан как-то «малый двор», то что делать с добычей? Везти к Шешковскому? Но черт ли его, Шешковского, разберет — может, там сплетена хитрая интрига, поставлена ловушка, а тут вдруг заявится мушкетерский капитан Соломин, и интрига пойдет прахом! И поди разгадай, кто этот высокомерный кавалер, не побоявшийся устроить под самой столицей целое побоище. (О том, что вокруг «малого двора» отираются авантюристы всех мастей, Андрей, разумеется, знал; знал и то, что их обыкновенно употребляют для всяких сомнительных дел.)

И тут он вспомнил кое-что любопытное. Мысль, пришедшая в голову, сперва насмешила его — до громкого хохота. Еремей, не ожидавший, что барин заржет, как жеребец стоялый, перекрестился сам и питомца перекрестил.

— Ну, теперь нам главное — дня три не то четыре продержаться, — сказал Андрей. — Еремей Павлович, не бойся, я с ума не съехал. Ничего тебе растолковывать пока не стану. Я сам еще не до конца свою идею додумал… Ступай спать, утро вечера мудренее.

— Шкатулу я тебе под кровать поставил, — предупредил дядька.

— Вот и отлично…

Наутро Венецкие пришли к Андрею пить кофей с сухариками. Граф был обеспокоен — мало ему раздора с матушкой, так еще и смутная интрига, исходящая от «малого двора»…

Маша, убедившись, что круглый столик накрыт по-царски, скатерти не видать под сухарницей, кофейником, разнообразными плошечками и мисочками с конфектами и печеньем, ушла хлопотать по хозяйству.

— Так что же будем делать с узником? — спросил Венецкий.

— Ничего. Кормить и поить, — был ответ.

— Ты, Соломин, не боишься?..

— Нет, не боюсь! — помягче следовало сказать, потише, ну да как уж вышло.

— А с тем, вторым?

— Тоже пусть посидит, авось станет сговорчивее.

— Соломин, тут тебе не война…

— Да ведь и не мир. Граф, мне надобны три, много — четыре дня.

— На что?

— Убедиться в одном подозрении. А потом — ежели оно подтвердится, действовать дальше.

— А ежели нет?

— Тоже действовать, только иначе.

— Тебя и пушечным залпом не остановишь.

— Не остановишь, — согласился Андрей. — А знаешь ли, почему?

— Потому что ты упрям, как стадо турецких ишаков.

— Нет, еще хуже. Граф, я ведь не один — я ведь в строю. Вон со мной рядом Гриша Беклешов стоит, Николай Акиньшин… Не видишь? Потому что глаза у тебя плотские, только то созерцают, во что можно пальцем ткнуть. А я своим зрением их вижу: Гриша — справа, Акиньшин — слева, и оба — вооружены, Гриша со шпагой, Акиньшин… тот с мушкетом… Да не шарахайся ты, я умом не повредился! В одиночку я бы не смог… А так — перед ними будет стыдно, если отступлю.

— Да, это довод, — согласился Венецкий. — Расскажи-ка еще раз, как вышло, что тебя спугнули. Хочу понять — не мои ли соколики проворонили.

— Кстати, о воронах — пошли кого-нибудь на Гончарную к доктору, пусть предупредят, что со мной такая оказия вышла. И, может, у него новости?

— С чего ты его в вороны произвел?

— Ворона и есть — ему твоя матушка прекрасную невесту сватает, а он упирается. Проворонит — локти будет кусать.

— А коли она ему не по нраву?

— Очень даже по нраву, только голова полна дребедени. До того ее своей латинщиной да германщиной забил, что для умных мыслей и места не осталось. А теперь, граф, расскажи все, что знаешь, о женихе своей кузины Поздняковой.

— Да она мне и не совсем кузина… — тут Венецкий попытался переплести между собой два родословных древа и вконец запутался. — Просто наши матушки вместе росли и дружатся, ну и тетка у них общая, госпожа Денисьева, и не спрашивай ты меня, Христа ради, что за тетка!

— А жених Поздняковой?

— Князь Копьев? О, этот — оригинал! Об него все свахи зубы обломали, что здешние, что московские. Сама государыня уж смеется. Она обещала — коли кто ему по душе придется, сама будет невесту к свадьбе убирать.

— Он где-то служит или в силу происхождения принят при дворе?

— Служил. А происхождение — когда наши государи еще не Романовыми были, а дай бог памяти… еще при царе Иоанне… Так тогда уж Копьевы сидели в Думе! Да что говорить — князь один из последних Рюриковичей, у него и грамоты есть.

— И как же вышло, что он с твоей кузиной поладил?

— Князь Никита чудаковат малость, а кузина тоже с придурью, — четко определил природу их союза Венецкий. — Они вместе ездили картину с натуры рисовать, кузина рисовала пейзаж, князь потом приделал фигуры.

— И что, получилось?

— Как прозреешь, постарайся на это художество не глядеть — не дай бог, вдругорядь ослепнешь. При дворе была потеха! Все дамы тем и развлекались, что князюшку хвалили! Но он — доподлинный жантильом, человек чести, дважды дрался на дуэли, государыня его простила. То-то и беда, что понятие о чести у него — высочайшее…

— Да уж, беда… — вздохнул Андрей. — Ты понимаешь, что вымогатели крутятся возле его дома и ждут минуты, чтобы подсунуть ему письма твоей кузины?

— Сейчас, может, и не крутятся, а как пронюхают, что она вернулась, — сразу присосутся хуже пиявок.

— Верно рассуждаешь. А все же пошли своего Скапена — может, там уж кто-то из подлецов объявился…

— Может статься, осведомитель в самом доме засел. Дворни-то у князя — полтораста человек. Всегда какой-нибудь обиженный сыщется и за пятак барина продаст.

— Разумнее всего было бы повенчать их в Москве.

— А что скажет государыня? Ведь для нее всякая придворная свадьба — праздник.

Потом пришла Маша — узнать, что Андрей Ильич желает получить на обед. Пост постом, но для болящего делаются послабления, и опять же — хорошая хозяйка как раз для поста приберегает такие затеи, как всевозможные пироги и пряженцы с вареньем, медовые пряники и пампушки.

Андрей велел дядьке отправляться на кухню и посмотреть, как там все устроено, при нужде — помочь советом. Маше было нелегко — обычно девица, выходя замуж в восемнадцать, попадает под крылышко свекрови и старших мужниных родственниц, к хозяйству ее приучают понемногу. Тут же свекровь пока и не подозревала, что удостоена такого титула. Дуняша немногим старше хозяйки, а домочадцев набралось полтора десятка, и всех покорми, всех обиходь.

Днем отправили Скапена-Лукашку в разведку — узнать, нет ли какой странной суеты вокруг Андреева дома. Скапен вырядился иноком, прицепил очень натуральную бороду и кружными путями отправился исполнять поручение. Вернулся он ночью, принес известие: деревенские бабы решили, будто черт унес спятившего слепого барина — с превеликим грохотом и адским пламенем уволок прямо в пекло. На этом основании самые отважные понабежали и растащили все, что только можно.

Андрей рассмеялся:

— Домишко этот свою роль на театре наших военных действий сыграл, покамест он не надобен. Тем более что неприятель его знает…

— Никто в деревню не приезжал, о вашей милости не выспрашивал. Может, завтра приедут? — предположил Скапен.

— И такое возможно. А что, Фофаню беглого в деревне не видели? Ни к кому не прибился?

— Уж не он ли распустил слух о нечистой силе?

— Да нет, он нечистую силу зря поминать не станет… — тут Андрей задумался. Он вспомнил нарушенную присягу. Заодно и образ преподобного Феофана Исповедника вспомнил, висевший в красном углу, под рушником. — Точно ли все из дому растащили? — спросил он.

— Посуду, одеяла, котелки печные — точно, я их там не видел.

— А образ? Там только один и был. Дядя Еремей! Опиши образ своими словами.

— Старец в облачении этаком зеленоватом… Борода белая, длинная. В руках — бумага, как раньше столбцы бывали, скрученная…

— Свиток, — догадался Андрей. — Пергаментный.

— Я впопыхах заглянул, огарочек на минуту всего зажег. Образа не видел. Может, он от взрыва свалился и на полу лежат ликом вниз? — предположил Скапен-Лукашка.

— Может, и так.

Но зародилось у Андрея сильное подозрение, что Фофаня, околачивавшийся поблизости, утащил преподобного Феофана для каких-то своих с ним разговоров и покаяний. Как бы то ни было, ворюга если и побывал в деревне, то долго там засиживаться не стал.

— Что еще прикажете? — спросил Скапен.

— Пока — ничего. Пока будем ждать.

* * *

На следующий день было привезено устное сообщение от доктора: никуда он в санях и с узлами не удирал, но скоро удерет, потому что графиня Венецкая требует решительного согласия на брак с сироткой, который есть дело богоугодное. Сиротка же была к нему приведена; сидела на краешке стула, потупив взор, но исхитрилась сунуть записочку, а в записочке докладывала, что письма непонятно где, а об Аграфене Поздняковой дворня знает только то, что девица уехала в Москву и проведет там весь Великий пост.

Скапен доставил и саму записочку, накарябанную карандашом на смятой бумажке.

— Ее, видать, больше по-французски писать учили, — сказала Маша, прочитавшая это послание вслух. — Буквы путаются.

— Подождем еще. Она девица ловкая, хоть что-то да разведает.

Ожидание давалось Андрею с трудом. Венецкий ездил в полк, исполнял свои офицерские обязанности, Маша и Еремей вели хозяйство — насколько это вообще возможно в обстановке охотничьего бивака, Дуняшка им помогала. А что прикажете делать незрячему? Просить, чтобы почитали книжку вслух? Сидеть с охотниками и слушать их умопомрачительные байки? Андрею недоставало стрельбы — но какая стрельба в Екатерингофе? Многие дачи стоят пустые, но в прочих-то живут люди, и хотя Екатерингоф к Санкт-Петербургу пока еще не приписан и ни к какой его полицейской части — соответственно, но ежедневный треск выстрелов до добра не доведет, здешние жители найдут кому пожаловаться.

Он страстно желал извлечь из заточения пленников, но сам себе твердил: рано, рано!

Расположения комнат дачи Андрей, разумеется, не знал. И потому, наскучив ожиданием и отправившись на розыски Еремея, забрел неведомо куда. Судя по запахам, это были комнаты молодых супругов: Маша уже завела все дамское хозяйство с пудрой, помадами, ароматными водицами. Входить туда не следовало, и Андрей уж было развернулся, ведя рукой вдоль стены, как вдруг услышал пение.

Пели два женских голоса, один — более сильный и уверенный. Пели в унисон старинную песенку, знакомую Андрею с детства. Он давно ее не слышал — и сам удивился своей радости. Затаив дыхание, он слушал простые и томные слова:

Полюбя тебя, смущаюсь

И не знаю, как сказать,

Что тобою я прельщаюсь,

Я боюся винна стать…

Вдруг Андрей понял: в доме появилась чужая женщина. Ведь не Дуняшка же поет вместе с Машей — Дуняшкин голос он бы узнал. Этот же… Этот был знаком. Катенька?! Дикая мысль пронзила душу и все чувства разом: он же не видел мертвой Катеньки, не был на похоронах, ему про все рассказали, а не показали, так, может…

Ровно через миг разум взял власть в свои незримые жесткие руки.

— Катеньки тут нет и быть не может, — сказал разум. — Опомнись, дурак.

— Но я хочу продлить этот миг, — ответило сердце. — Пусть греза, пусть самообман, пусть ложь — но я хочу!

Андрей прислонился к косяку и слушал — но острое ощущение восторга, смешанного с безумием, приправленного страхом, гасло, гасло, и голос терял сходство с Катенькиным, разве что когда пропел: «И, часы позабывая, времени даю претечь…» — тут было подлинно Катенькино удивление на рассвете, когда пора настает расставаться…

— И что ты тут, дурень, торчишь, вставши в пень? — спросил разум. — Как вошел — так и выбирайся обратно.

Легко сказать… Андрей мог ходить по знакомым помещениям, в которых осваивался довольно быстро. Это же было совсем незнакомое — и мог ли он знать, что Маша выставит на консоли всякую мелочь, фарфоровых пастушков с голубками, медный турецкий кувшинчик, вазочки и шкатулочки? Что-то легонькое он задел рукой, оно слетело на пол, стукнуло, с дребезжанием покатилось.

— Ах, мыши! — услышал он почти Катенькин голос.

И точно — она ведь боялась мышей!

— Я уж велела Ванюшке поймать хоть какого кота, — отвечала Маша. — Что ж они сшибли на пол?

— Ай, Мари, не ходи! Ежели оно разбилось — то разбилось и уж никуда не денется. А ежели цело — тоже никуда не денется.

— Так мыши больше нашего испугались!

— Крикни Дуняшу!

— Не докричусь — она, поди, опять на конюшню сбежала. Не бойся — я же не боюсь! — Маша отважно вышла из спальни, где сидела с подругой, в комнату, и увидела Андрея, стоящего, как всегда, в черной повязке. Она рассмеялась. — Вот так мышь!

Андрей, если бы мог видеть ее, тоже бы рассмеялся — Маша вооружилась кочергой.

— Прости, сударыня, — сказал он. — Сбился с пути. Не доведешь ли меня до моей комнаты?

— А куда тебе спешить, сударь? Посиди тут со мной, — предложила Маша. — У нас орешки есть, изюм, цукаты.

— Нет, я пойду. Ты ведь тут, Маша, не одна…

— А тебе как раз и нужно познакомиться с той особой, которая спасла меня, когда я прибежала в обитель к матушке Леониде. В обители меня оставить не могли, а она сперва у себя в спальне прятала, потом отправила в Гатчину…

— Мы знакомы, — сухо объявил Андрей. — И та особа менее всего хотела бы меня видеть.

— Отчего же? Она — особа светская, образованная…

— Я знаю.

— Мы случайно встретились — вообрази, у ее опекуна тут также дача. И она приехала на дачу…

— Среди зимы?

— Отчего бы нет? Зимой тут красиво, парк особенно хорош…

— Странная причуда.

Всколыхнулись давние подозрения. Мало ли, что Граве не опознал незнакомку? Маскарады нынче в моде, и многие дамы выучились носить мужское платье, переняли мужскую ухватку, умеют изобразить бравых гусар и гишпанских грандов. Отчего бы не быть двум соблазнительницам, орудующим одинаково? То, что незнакомка появилась одновременно с налетчиками, тоже что-то явно означает. И, кстати, неизвестно, что за портрет эта причудливая особа подсунула, — точно ли там Евгения, или какая-нибудь провинциальная девица, искать которую в просторах Российской империи бесполезно?

— Ничего странного, не все же сидеть в столице и нюхать вонь. Пост, по гостиным и по модным лавкам разъезжать вредно, в театр тоже не поедешь, а тут тихо, спокойно…

— Да что ты, Машенька, оправдываешься? Я никого и ни в чем не виню, — сказал Андрей. — Просто я… Впрочем, отчего бы и нет? — он не знал, как заставить незнакомку проговориться, но вдруг решил, что сумеет поставить ловушку. Куртуазная беседа, пожалуй, даст такую возможность.

— Аннета, выходи. У нас кавалер появился, один на двоих.

Незнакомка появилась — зашуршали юбки, проехал по полу табурет. Но говорить она не стала — видимо, после ночной исповеди, как и Андрей, не имела желания встречаться. И тяжесть светской беседы целиком легла на Машу.

Маша не избегалась по гостиным и увеселениям, не знала модных словечек, не умела вовремя ввернуть «ужасть, как ты славен» или «я тобой бесподобно утешаюсь», а если и пела модные песенки — то без блеска, стесняясь при посторонних. Многому ей еще предстояло научиться, чтобы по-настоящему стать молодой графиней Венецкой, и на супруга надежды было мало — он не имел нужного опыта, чтобы воспитать светскую женщину.

Пытаясь найти интересную для всех тему (это могла быть спасительная погода, но Маша еще не выучилась прибегать к ее помощи), она заговорила о том, что знала: о давнем своем знакомстве с Андреем. Незнакомка слушала, вставляя в нужных местах «как занятно» и «кто бы мог подумать». Андрею это совершенно не нравилось — он слышал в голосе фальшь.

Но когда речь зашла о войне — незнакомка оживилась. Маша, насколько могла, деликатно объяснила, что Андрей Ильич был ранен при взятии Очакова. Андрей буркнул, что это не имеет ни малейшего значения, и встал, собравшись уходить. Он понял, что беседа не заладилась, и не знал, как добыть ответы на свои подозрения.

Тут в комнату заглянула Дуняшка. Еремей, взявшийся готовить обед, прислал ее спросить о подробностях. Он знал особенности стряпни в полковом котле, а охотники, жившие в подмосковной деревне Венецких на всем готовом, не знали. Посылать их за горячим обедом в трактир Маша не могла — трактирщик, будучи опрошен, тут же поведал бы о дюжине голодных рыл, явившихся из Екатерингофа. Она вышла с Дуняшкой, чтобы отдать распоряжения.

Андрей остался наедине с незнакомкой, и оба минуты три молчали, как мраморные болваны. Причем Соломин не желал признаваться, что сам, без помощи, отсюда не выйдет, и просто стоял, придерживаясь за консоль. Не мог он быть беспомощным с незнакомкой!

— Значит, вы были под Очаковом, — сказала незнакомка. Очевидно, для того лишь, чтобы нарушить молчание.

— Был, — согласился Андрей.

— Расскажите про осаду, — попросила она. — Как было, расскажите.

— На что вам?

— Я видела победные празднества, слыхала о наградах. О шпаге с бриллиантовым эфесом, которую государыня пожаловала светлейшему князю… Но я хочу знать, как было на самом деле.

— Полагаете, вас это позабавит? — спросил Андрей. — Не дамское дело — слушать такие истории. Ничего в них чувствительного или комического нет.

— Нет, я забав не ищу — а просто хочу знать, — в голосе звучало непоколебимое упрямство, которое Андрею сильно не понравилось.

— Да на что вам слушать про грязь, кровь и увечья? Или угодно поахать с заламыванием белых ручек?

Тут незнакомка неожиданно расхохоталась. Андрей усмехнулся и сам себя за это назвал дурнем. Каким-то загадочным образом незнакомке вдруг удалось перевести его раздражение в усмешку — это было неправильно, несуразно и, к счастью, ненадолго. Возникло желание ткнуть незнакомку ее носиком, наверняка напудренным и курносым, во все те грязь, кровь и увечья, которые ей вдруг зачем-то понадобились. И пусть бы ее от подробностей вывернуло наизнанку.

— Извольте! Мы проторчали под Очаковом до осени, упустив множество случаев взять крепость. Наша канонада сильно допекала осажденных, пожары опустошали город, перебежчики сказывали, что и склады провианта огонь истребил. Но светлейший князь все не мог собраться с духом. И дождался того, что к ноябрю Гасан-паша сумел доставить в гарнизон полторы тысячи солдат, сам же с флотом отошел. Вы представляете себе военный лагерь поздней осенью и морозной зимой? Вы представляете себе вонь вокруг этого лагеря? Представляете землянки, кое-как вырытые солдатами? Не белые палатки стройными рядами, которые столь приятно созерцать издали, а грязные и сырые землянки? Вы можете вообразить ледяную степь вокруг Очакова, и бураны, и трупы замерзших лошадей? В моем полку не найти было человека, который от дурной кормежки не маялся бы брюхом! Вам доводилось утром выползать из землянки под пронизывающий ветер, не имея шубы, а лишь офицерскую епанчу, которая тут же взвивается парусом? Доводилось учить солдат мастерить безрукавки из бараньих невыделанных шкур, чтобы поддевать под мундиры? Доводилось считать выложенных в ряд покойников — не вражеских, а своих, не выдержавших стужи? Нет? Странно, а я полагал — дамы должны знать, что это за изысканное удовольствие! Мы в день по сорок человек теряли таким образом… а штурма все не было! Древние греки, что девять лет Трою осаждали, все же были в теплом климате — осадили бы они Очаков! Все уже молили светлейшего князя: вели идти на приступ! Лишь на шестое декабря господин Потемкин его назначил. А знаете, сколько приступ длился? Сколько времени нужно было, чтобы обратить Очаков в огромную кровавую могилу? Час с четвертью! Ради этого проклятого часа с четвертью… Эх, да что тут говорить… Мы, сказывали, три тысячи человек потеряли убитыми и ранеными — а скольких погубила осада, хоть кто-то посчитал? Эх…

Незнакомка молчала. Андрей опомнился — ярость его рассеялась, было даже как-то неловко.

— Уж не лежите ли вы без чувств? — спросил он. — К сожалению, у меня нет флакона с солью…

Тут он ощутил прикосновение к своей правой руке. Тонкие пальцы осторожно поднырнули под ладонь, приподняли кисть, замерли. Он не понимал, что происходит. Незнакомка взяла его правую руку в свои, подержала мгновение, наклонилась, поцеловала и выбежала из комнаты. Андрей стоял, пытаясь совместить непонятные прикосновения, молчание и побег. Правда казалась ему невозможной.

Быстрые шаги пролетели в другую сторону. Андрей не понимал, где тут что и для чего беготня. Это разъяснилось, когда вернулась Маша.

— А где Аннета? В спальне ее нет, шубки нет, муфточки нет…

— Она убежала.

— Отчего, Андрей Ильич?

— Кто вас, дам, разберет.

— Ты ее не обидел?

— Нет.

— Гляди ты, бумажки впопыхах обронила. С этими муфтами одно разорение — как руку вытаскиваешь — так все оттуда и вываливается, — пожаловалась Маша.

— А что за бумажки?

— Это черновики письма, кажется. Писано карандашом и почеркано.

— Прочитай, сделай милость.

— Там и по-русски, и по-французски.

— Перекладывай на русский.

— «Отчего бы и не путешествовать в пост, когда желудок пуст, а голова легка и перо слабо… но он уже привык к горшочкам с грибочками… — прочитав это, Маша остановилась, словно недоумевая, и потом голос ее выразил удивление и даже недоверие: — Я нарочно отправилась сюда, чтобы повеселить вас картиной зимнего запустения… В аллеях Екатерингофского парка я трепетала, чтобы вместо щеголя и вертопраха не встретить мне медведя, убранного не столь модно и без курчавого вержета[15] на голове своей, в которой ума никак не менее, чем в вертопраховой… Славно ездить сюда зимой, когда Черная речка не благоухает, словно болото, и я не боюсь, гуляя по берегу с парасолькой[16], наступить на лягушку… Прошу прочесть это письмо в том же настроении, в котором я его писала, и тогда вы будете много смеяться, потому что я хохотала, как сумасшедшая…»

— Особа, которой собираются так писать, вызывает сомнение в своих умственных способностях… Впрочем, Маша, может быть, адресат тебе известен?

Маша ответила не сразу.

— Меж дамами возникает шутливая переписка, и ведь в наших журналах пишут для развлечения точно так, не умнее! — сказала она.

Ответ Андрею не понравился. Маша защищала незнакомку — по какой причине? Только потому, что та ей случайно помогла в трудную минуту?

— Маша, ты ведь знаешь об этой сочинительнице больше, чем говоришь, — сказал Андрей. — Видишь, я с тобой прям — я сомневаюсь в ее честных намерениях, мне кажется подозрительным то, что вас связывает. Если бы ты могла мне сейчас о ней рассказать — было бы лучше для всех.

— Мне нечего рассказывать! — торопливо ответила Маша. — Твои подозрения — вздор. Она, она… Когда-нибудь ты все узнаешь! Она просила меня молчать — а как я ей откажу?

— Маша, я не хочу попрекать тебя благодеяниями своими, но…

— Андрей Ильич, я не хочу продолжать этот разговор, — с неожиданной твердостью заявила Маша. — Ты делаешь вопросы, отвечать на которые мне просто неприлично! Девушке только мать может делать такие вопросы, замужней — только супруг. Разве ты хочешь, чтобы я тебя уравняла в правах с супругом?

Тут-то Андрей и понял, что птенчик оперяется, а неопытная простушка становится-таки графиней; сама, как умеет, взращивает в себе силу характера, необходимую знатной хозяйке огромного особняка с армией дворни и прочего имущества. А как же иначе, если достался муж-мальчик?

— Прости меня и позови, пожалуй, хоть Ванюшку, чтобы отвел меня в мою комнату, — сухо сказал Андрей.

Там, в комнате, он стал бродить, изучая руками обстановку, и неожиданно для себя замурлыкал старую песенку про пастушек, которую слышал еще в детстве:

Пастушки собралися

Пасти своих овец,

Забавы родилися

Для нежных их сердец…

Мурлыкал он без слов, одну мелодию, и вдруг удивился — как это он ее целых двадцать лет помнил? Затем почесал в затылке — очень редко нападала на него охота петь, а сейчас даже и повода не было. Наоборот — все складывалось скверно, разгадать незнакомку не сумел, с Машей почти поссорился, а приедет Венецкий и начнет делать намеки: пора бы-де разобраться наконец с пленниками!

Так оно и вышло.

— Дай мне еще два дня, — попросил Андрей. — Всего два дня!

— Давай уж до Светлой Пасхи дотерпим. Добрые люди пташек из клеток на волю выпустят, а мы — злодеев, — ехидно отвечал Венецкий.

До Пасхи оставалось не так уж много — дней через пяток Вербное воскресенье, и какое же это выйдет число?

— Какое сегодня число, Венецкий?

— Погоди, дай вспомнить… — граф стал загибать пальцы на правой руке. — Двадцать пятое марта, что ли?

— Благовещенье? Как там на дворе? Весной не пахнет…

— Неприятностями пахнет, Соломин. Неприятностями.

* * *

Конечно, можно было осуществить замысел и ранее. Но Андрей сказал «два дня» — и не уступил ни часа. Первым он велел привести парня, что был при лошадях.

Тот, понятное дело, причитал о своей невиновности и до того договорился, что случайно мимо пробегал — это среди ночи-то.

— Ты не ври, а вот что скажи — всех знаешь, кто приезжал меня арестовывать? — спросил Андрей.

— Да как же мне их знать? Да чтоб мне куском хлеба подавиться!

— Еремей Павлович! Дай ему затрещину.

Затрещина произвела нужное действие.

— А теперь слушай. Узнаешь того, кого тебе покажем, — и ты свободен. Не узнаешь — поедешь в казематку к самому Шешковскому.

Проведя столько времени в армии и командуя солдатами, Андрей знал, что преподносить простому человеку высокие материи — зря время терять, а скажешь ему, что без обеда оставишь, — и наступает полное преображение. Слова «казематка» и «Шешковский» были понятны всем — начальника Тайной канцелярии боялись, как черт ладана, и были уверены, что даже за покражу горячего калача с лотка у разносчика он может покарать бессрочной каторгой.

Парня увели, и тогда лишь Андрей распорядился привести второго пленника.

— Ох, что-то мне не по себе, — признался Венецкий. Он стоял возле кресла, куда усадили Андрея для пущей важности, и сильно беспокоился.

— Держись, гвардия!

Пленник за время сидения взаперти потерял светский вид. Гребня ему не давали — мало ли что опытный человек сделает при помощи рогового гребня? Волосы у него свалялись, пудра с них осыпалась. Стало видно — он темноволос и темнобров.

— Каков собой сей кавалер? — церемонно осведомился Андрей.

— Лет тридцати, росту выше среднего, примет особых нет, нос прямой, лицо чистое… — начал было Венецкий.

— Вели принести таз, кувшин с теплой водой и мыло с полотенцем. Пусть умоется, тогда и будем говорить.

— Я отказываюсь говорить, пока вы не отпустите меня. А тогда с вами будут говорить совсем другие господа, — пригрозил пленник.

— Сперва умойтесь. Невозможно вас выпустить в столь чумазом виде. Скидывайте кафтан и мойтесь, засучив рукава.

Еще раз пригрозив гневом высокопоставленных лиц, пленник замолчал, но до воды и мыла снизошел. Он скинул прекрасный бархатный кафтан бутылочного цвета, теперь — пыльный и грязный, скинул и стеганый атласный камзол, со стежкой искусными завитками по палевому полю, расстегнул на груди рубаху, потом так взглянул на Еремея, что тот без лишних слов стал ему поливать из кувшина. Повадка была самая господская.

— Начисто ли вы, сударь, отмылись? — преувеличенно светским тоном осведомился Андрей.

Ответа не последовало. Тогда Андрей повернулся к Венецкому:

— Скажи, сударь, сейчас-то особой приметы не появилось?

Венецкий даже сделал два шага к пленнику, чтобы разглядеть диковинку.

— Коль не врут мне очи, у него седая щетина! Как у старого деда!

— Того-то я и ждал, чтобы она отросла. Позволь, сударь, представить тебе персону, прихватить кою на горячем желал бы полицмейстер господин Панин, но сей повелитель Сенного рынка, я чай, прикормил там и десятских, и квартальных, и даже частного пристава. Так, брат Дедка?

— Сучья кровь! — с этим криком Дедка в один прыжок достиг окошка и вскочил на подоконник. Ловким ударом ноги он вышиб стекло — и… с криком повалился обратно в комнату.

— Как это? Как ты его?! — завопил Венецкий.

— Ножом.

— Каким еще ножом?!

— Ты не заметил, граф. Я его про запас в рукаве держал, — преспокойно ответил Андрей.

— Но как?

— Я же слышал, куда он кинулся.

Дедка был без кафтана, и нож легко вошел ему в спину, в опасной близости от позвоночника и сердца.

— Не дивитесь, ваше сиятельство, — сказал Еремей, — а лучше прикажите его осмотреть.

— Сперва пусть малого приведут, — распорядился Андрей и, когда парня доставили в комнату, спросил: — Признаешь Дедку?

Парень в ужасе замотал головой:

— Да он пришибет меня, коли я его признаю!

— Граф, я этому орлу обещал, что отпущу на волю. Но он нам для дела пригодится… Побудь тут еще с полчасика, — сказал парню Андрей. — Еремей Павлович, ножа не вытаскивай.

— Сам знаю. А как же быть?

Дедка, лежа на боку, шипел и ругался.

— Помолчи, сделай милость, — велел ему Андрей. — Вот этой дури я и не предвидел. Нужен доктор.

— Где тут доктора взять? Ну, Соломин, втравил ты меня в историю! — запричитал было Венецкий.

— У тебя есть лошади под верх? Пусть оседлают двух, Тимошка привезет нашего немца. Верхом оно быстрее выйдет.

— Умеет ли немец ездить верхом? — усомнился Венецкий.

— Тимошка у меня детина бравый, коли что — поперек седла привезет.

Венецкий расхохотался и вдруг смолк.

— А коли бы… коли бы это оказался господин из тех… что при «малом дворе»?

— Ну так и было бы все очень плохо. Дедка, ты понял, за что страдаешь? Нет, ты меня матерно не крой, этим армейского офицера не удивишь. Ты понял, за чьи шалости нож меж ребер получил? Пока не привезли доктора, ты нам рассказывай понемногу, как вышло, что ты, клевый маз, в еманную мастыру с темным ховряком впендюрился? — этих слов Андрей нахватался у Фофани.

— Денег посулили — вот и вышло, — лаконично отвечал Дедка и сплюнул кровью.

— Послушай меня, молодчик. Рана у тебя опасная. Мы можем по доброте своей тебя лечить — а можем и не лечить… Понял? — жестко спросил Андрей. — Ты ведь не такое сокровище, чтоб твоей поганой жизнью дорожить. Помрешь — велю отслужить панихиду. И — все. А теперь, покуда жив, говори — кто стрелял в госпожу Кузьмину? Думал убить девку, которая видела вашего французского маркиза, а попал в невинного человека. И кто заколол бригадира Акиньшина? Это — для начала. Думаю, не ты сам своими ручками, потому и спрашиваю.

— Безвинный поклеп…

— Граф, удержи Тимошку, не вели седлать!

Венецкий был чувствителен, как оно и полагается в двадцать лет; к тому же чувствительность вошла в моду. Он пулей вылетел из комнаты, дверь захлопнулась. Андрей его понимал — граф впервые видел, как один человек самовольно решает, жить или не жить другому человеку. То, что Андрей застрелил троих, покушавшихся на его жизнь, Венецкий понял правильно: на войне как на войне. И он еще не знал, что за спиной Андрея пряталась незнакомка. Но вот так — когда чуть ли не у ног лежит умирающий?

За дверью начался невнятный спор — женский голос налетал и атаковал, мужской прежалостно отбивался. Андрей понял — Маша подслушивала и сейчас хочет объяснить супругу, что убийц жалеть не стоит.

— Маша! — позвал Андрей. — Не уходи, я сейчас выйду, — и он уверенно пошел к двери.

— Андрей Ильич, там точно вымогатель? — спросила Маша.

— Его приспешник, которого для скверных дел употребляли… — тут Андрей усомнился, нужно ли при Венецком пересказывать все Машины неприятности. Он не знал, что Маша наговорила мужу про историю с письмами, и не желал ставить ее в неловкое положение.

— Его нужно спасти, чтобы потом наказать примерно, — твердо сказала Маша. — Ты с ним разбирайся, как знаешь, а я пошлю за доктором.

«Графиня, — подумал Андрей, — истинная графиня. Венецкий за ней не пропадет. И откуда что берется?»

— Мой Тимошка привезет нашего немца, только вели дать лучших лошадей, Машенька.

— Я поняла.

— Это ужасно… — вдруг сказал Венецкий.

— То, что твоя жена из-за подлецов едва не погибла, стало быть, не ужасно? — спросил Андрей. — То, что ее, способную опознать мерзавца, преспокойно бы зарезали, тоже не ужасно?

— Ежели кому угодно оплакивать мерзавца, я мешать не стану, — с этими словами Маша поспешила прочь, призывая Дуняшку.

— Господи, за что? — риторически спросил Венецкий.

Андрей наугад похлопал его по плечу.

— Вспомни Гришу Беклешова, граф, — посоветовал он. — Гриша ведь тоже на совести тех мерзавцев.

— Ну да, ты же был его секундантом…

— Я и теперь его секундант. Ничего не изменилось, Венецкий. Главное было — обозначить истинного противника…

— Как ты думаешь, он доживет до приезда Граве? — помолчав, тихо спросил Венецкий.

— Не знаю. Кровь из поврежденных жил скапливается внутри, мне про это наши полковые эскулапы объясняли. Солдат бледнеет и умирает, а кровавой лужи нет…

— Он, значит, обречен?

— Черт его разберет! — выкрикнул Андрей. — Ты бы предпочел, чтобы он сбежал?

Раздался топот быстрых ног — примчалась Дуняшка.

— Барыня спрашивает — может, кого вместе с Тимофеем послать? Мало ли что?

— Вот еще укор твоей совести — беглая девка, — сказал Андрей. — Дуняша, не бойся, не выдадим. Если за ней придут — я буду ее защищать, а ты, граф? Скажи барыне, Дуняша, пусть бы с Тимошкой ваш Лука поехал, он малый толковый. Да поскорее!

— Дуняшку я выкуплю, — глядя в пол, ответил Венецкий. — За любые деньги.

— За любые деньги тебе бы хорошо нанять картежного академика, чтобы обыграл старого дурака вчистую, — имея в виду Беклешова-старшего, заметил Андрей. — И выиграл у него все имущество, включая жену. И векселей бы у него набрал. Иначе этот тесть наделает тебе бед. А так — поселишь в скромной комнатке подальше от себя и каждый день будешь присылать ему обед. Иначе с ним не справиться.

— Ох, еще и это…

— И мне нужен рисовальщик. Вот, — Андрей достал из просторного кармана альбомный лист. — Что тут?

— Девица, причесанная, как моя тетка Коновницына. Она все никак от старой моды не отстанет.

— Так есть рисовальщик?

— Есть. Его для меня нанимали, учил рисовать гипсовый нос какого-то Аполлона и завитушки Зевесовой бороды. Да я не особо старался — хотел, чтобы матушка поскорее от меня с этими затеями отвязалась. Учил-то он худо, а сам рисовал отменно, хвалился, что из первого выпуска Академии художеств, когда ее еще граф Шувалов у себя на Садовой держал. Теперь-то она оттуда на Васильевский съехала.

— Так ее достроили наконец? — удивился Андрей, давно не бывавший в столице.

— В прошлом году. Так, вообрази, сейчас к парадному входу только по небу на крылышках долететь можно. Вот поставили ее на Кадетской набережной, красиво поставили, домина здоровенный, целый дворец, а земля в Питере — сам знаешь, мало чем получше болота. И тут спохватились, и стали впопыхах набережную деревянными стенками укреплять. Все раскопали… Так я к чему это? К тому, что он там воспитанников учит гипсовые носы рисовать. Ты хочешь, чтобы он скопировал сей портрет? — Венецкий говорил быстрее, чем бы следовало. Он старался сам себя отвлечь от мыслей о смертельно раненном Дедке.

Андрей знал эту поспешность — так обыкновенно оправдываются, делая честнейшие в мире глаза.

— Не просто скопировал. Это лицо надобно превратить в мужское — вместо дамской прически нарисовать такую, как у петиметра, фрак полосатый, жабо торчком, ну, он догадается…

— Чей это портрет?

— Если домыслы мои верны — той особы, что, переодеваясь мужчиной, сводит с ума молоденьких дурочек и получает от них опасные письма.

— С моей супругой встречалась женщина?! Ее пыталась пленить женщина?! — с вполне понятным восторгом воскликнул Венецкий. — Соломин, ты плохо знаешь свет! Ты и представления не имеешь о тонкостях разврата!

— Куда уж мне, — иронически заметил Андрей. — Но ведь, насколько я понял, Маша досталась тебе невинной.

— Опять говорю тебе — ты от разврата далек. А вот мне доводилось… — тут Венецкий замолчал, и Андрею оставалось лишь догадываться, в какое приключение заманили юного графа. — Я сейчас же напишу письмо моему любезному Ивану Сергеевичу… — с тем Венецкий поспешил прочь, унося портрет.

Андрей понял — так звали художника. И то, что граф норовил сбежать подальше от двери, за которой умирал Дедка, Андрей тоже понял.

Оставалось только ждать Граве, моля Бога, чтобы мнимый немец оказался дома и не имел в тот час хворого посетителя.

* * *

Спросив себя, был ли другой способ помешать Дедке уйти, Андрей попытался быть честен с самим собой. Расположения окон в гостиной нижнего жилья, куда привели «клевого маза», он не знал. Может статься, то злополучное окно глядело на задний двор, где кто-то из охотников складывал в поленницу дрова или тащил от колодца бочку воды на салазках. Крикнуть погромче — задержали бы, кинулись в погоню, а Дедка — в одной рубахе, хотя и в штанах, и в теплых сапогах. Поймали бы!.. А если бы он вскочил на запятки проезжавшей карете, если бы сообразил, где спрятаться?

Рука сама, не спросясь рассудка, схватилась за нож. Почему нож оказался взят с собой? А потому, что Андрей был готов метнуть его — с чего-то же следовало начать расправу с вымогателями. Но он ни за что бы не показал своего смущения ни перед Венецким, ни перед Машей, Граве, Валером… Андрей знал — за ним идут и его слушают, пока он непоколебим. Малейшее сомнение — и он потеряет половину доверия. Второй раз усомнится — и вовсе без доверия останется.

Кажется, вести мушкетеров на приступ, размахивая шпажонкой, все же было легче. На миру и смерть красна. Точно так же слева и справа вели своих солдат все офицеры. А тут — изволь все решать в одиночку. И, раз уж ты такой непоколебимый, отчего торчишь за дверью, как будто вдруг тебя, словно монастырку, охватила боязнь покойников? Однако все же не по себе. Однако — к черту себя!

Андрей нашарил дверную ручку и вошел в комнату.

Еремей сидел на стуле рядом с Дедкой.

— Ну что, сударик мой, сдается, избавил ты столицу от грешника, — сказал дядька.

— Он умер?

— Жив. Надолго ли — не знаю. Я ему говорю — молись и дай обет, коли уцелеешь — раздать имущество и в отдаленной обители спасаться. Из таких беспросветных грешников-то и выходят настоящие молитвенники. Потому — им есть что замаливать…

— Ты бы ему присоветовал всю правду открыть — кто его нанимал и как ту сволочь найти.

— Жив будет — откроет, — уверенно ответил Еремей.

Дедке удалось дотерпеть до приезда Граве.

— Ну что я тут могу сделать? — по-русски спросил доктор после осмотра. — Тут военный лекарь нужен. А где его взять?

— У преображенцев, у семеновцев… — стал перечислять Венецкий.

— Нет, нужен настоящий, который на войне бывал… Знаю! Это Гринман! Он еще чуть ли не с Минихом ходил турку воевать. Сейчас на покое, старенький уже. Я с ним на консилиуме познакомился, его чуть ли не в креслах приносили. Там был диковинный случай, доктора над постелью больного чуть не передрались. А Гринман… он небогат… — это был намек.

— Доктор, ты можешь его привезти? — спросил Андрей. — Или этого молодчика к нему доставить?..

— Я заплачу! — перебил Венецкий. — Я все оплачу!

— Удерет, — подал голос Еремей. — Полегчает ему — и тут же от вашего Гринмана лыжи навострит.

— С Минихом на войну ходил? — на Андрея внезапно напала жажда исторических изысканий. — Это когда ж было? — он знал, что Миних основал Измайловский полк, но в котором году — и вообразить не мог. Полвека назад, что ли?

— Это было, когда лакей Матюшка родился, — вдруг сообразил Еремей. — Что при твоей милости тетках состоит. Он турка наполовину. Тогда с войны привезли добычу — турецких девок, и он от такой девки. А Матюшке уже, дай бог памяти… он меня лет на пять моложе.

— Гринману, выходит, под восемьдесят? — посчитал Андрей. Он знал, что все смотрят сейчас на него и ждут, чтобы принял решение.

— Выходит, так, — согласился Граве. — Живет он на окраине, за Обводным каналом, по Царскосельской дороге, поворотя направо у первого же верстового столба. Теперь, пожалуй, там уж верстовую пирамиду поставили.

— Так это близко! — обрадовался Венецкий. — Поезжай к нему, сударь, соври — на дороге раненого подобрал, милосердие и все такое… Маша, Машенька! Где я свой кошель оставил?

— Ежели окажется, что рана не смертельна и твой Гринман сделает ему правильную повязку, сразу тащи обратно это сокровище, — сказал Андрей. — Этот кавалер выполнял все поручения главного вымогателя. И внуши Гринману, чтобы молчал.

— Вот оно что… — нехорошим голосом сказал Граве. — Будет исполнено. Сейчас же повезу.

— От госпожи Гиацинты не было известия? — спросил Андрей.

— Да ей уж свадебное платье шьют! У добрых людей Великий пост, а графиня назвала в дом портных, устроила в малой гостиной целую модную лавку. Выдам, говорит, замуж сиротку — как княжну не выдают! Впервые вижу, чтобы даме так сиротка полюбилась!

— Так ты дал согласие? Маша, Машенька, неси сюда кошель! — закричал Венецкий. — У нас радость — господин Граве женится!

— А поди не дай! На всю столицу неблагодарной тварью ославит! — закричал и Граве. — Вы все думаете — я жениться хочу? Вы думаете — мне жена-красавица нужна? В этом ли счастье порядочного человека?! Ну да, ее прелести всякого пленят, на нее спокойно глядеть невозможно! И что же?! Так ее сразу и полюбить за эти прелести? С чего вы все взяли, будто я в нее влюблен?!

— Вот занятно, доктор, о деле ты всегда спокойно и разумно говоришь, — заметил Андрей, — а как зайдет речь о Гиацинте, принимаешься орать, словно разносчик пирогов с тухлятиной на Сенной.

— И что, уже день венчания назначен? — спросила Маша. Оказалось, она вошла беззвучно и все слышала.

— В том-то и беда! Назначен! В Пасхальную седмицу не венчают, это даже я, бусурман, помню. А потом так получается, что единственный день, когда можно и венчать, и пировать, — понедельник. Во вторник нельзя — накануне постного дня, в среду — пост, мясное на стол не подашь, четверг — он накануне пятницы, та же притча, а в субботу венчать не принято.

— Так, выходит, в понедельник, шестнадцатого апреля?

— Сразу же после Пасхальной седмицы. Из-за ваших интриг, господа, мне вешаться впору! А отступать некуда!.. Граф, кликните людей, велите закладывать экипаж…

— Погоди, доктор! А как быть с твоим крещеньем? — спросил Андрей. — Графиня об этом подумала?

— Она с попами совещалась — лютеранина на православной венчать можно. Пока меня в Божий храм хворостиной, как гусака, не гонит — и на том ей спасибо! Сбегу я из-под венца, ей-богу, сбегу…

— А что говорит Гиацинта?

— Ты полагаешь, мне с ней позволили хоть словом наедине перемолвиться? А только на лице то же самое написано: «Сбегу из-под венца!» И отчего бы ей меня вдруг полюбить? Оттого, что графиня Венецкая велела? Да я как порядочный человек не имею права жениться на девице, которой противен!

— А коли не противен? — спросила Маша.

— Того не может быть, — твердо заявил Граве. — На что я ей? И мне на что кокетка, вертопрашка? Нет, нет, мы не пара. А коли вдруг окажемся парой — недалек день, когда сия пара обратится в тройку и лоб мой украсят преветвистые рога!

— Ну это уж ты, доктор, городишь дребедень, — сказал Андрей. — Она девица бойкая, но не настолько же. Вот выдумал!

— Кстати, о тройке. Весь Питер голову ломает — что могут означать сани, которые без кучера привезли троих покойников?

— Куда привезли? — хором спросили Андрей и Венецкий, а Маша перекрестилась.

— Говорят — к Александро-Невской обители. Кони пришли и встали. И стоят. Кто-то догадался заглянуть в сани — а там три тела. Чьи — неведомо. Убиты, сказывали, пистолетными выстрелами.

— Я тебе скажу, доктор, только пусть между нами останется. Явление трех покойников в санях, — тут Андрей поднял вверх указательный перст, — к добру. К торжеству справедливости, помяни мое слово!

В комнату вошли охотники, стали под руководством Граве перекладывать Дедку на тюфяк, потом понесли прочь, и доктор забыл, что собирался спросить, какое отношение имеет к трем покойникам справедливость. Так и уехал, в последний миг получив от Венецкого деньги на поиски Гринмана. С ним отправились Скапен-Лукашка, белобрысый великан Савка, еще Авдей-кучер и Тимошка — Авдей обещался заодно поучить его питерской географии.

Венецкий вывел Андрея и доставил в его комнату.

— Сядь, граф, — сказал Андрей. — У меня в голове кое-что образовалось. Скажи, твоя матушка склонна к безумствам?

— Да она ими лишь и жива!

— Доводилось ли ей когда отдавать сироток замуж?

— Ох, доводилось. Одна поповна чего стоила… — Венецкий начал рассказывать дикую историю о девице, сказавшейся поповной из Калуги, за которой явился квартальный надзиратель с десятскими и объяснил, что сия персона обокрала несколько важных московских дам, угодивших в ловушку милосердия.

— А что, матушка с того дня поумнела?

— Вот и я, Соломин, дивлюсь — что это на нее накатило роскошную свадьбу устраивать? Да впопыхах, да за немца девушку отдавать…

— А не одно ли и то же нам в головы пришло?

— Соломин, коли так…

— А статочно, что так…

— То матушка моя умнее и добрее, чем я считал!

— Твоя матушка, как многие, и дамы тоже, способна к обучению. Давай-ка, Венецкий, сопоставим события. Они почти совпали. Едва ль не накануне венчания графине доставили Машины письма, будь они неладны, и она отменила свадьбу. Дело было не в тех деньгах, которые Маша могла бы заплатить вымогателям, — им требовалась скандальная история, чтобы запугать Позднякову. И пару дней спустя графиня отправляет тебя конвоировать Позднякову в Москву. То есть угроза подействовала. Причину для отъезда назначили правдоподобную — такую, что государыня ничего не заподозрила. А не помнишь, где должны были венчать?

— У князя давняя любовь к Александро-Невской обители. Так что невесту сперва должны были везти в Зимний дворец, чтобы государыня собственноручно надела на нее подвенечный убор, а потом уж — в церковь.

— А удивишься ли ты, узнав, что твоя матушка решила повенчать доктора на нашей сиротинушке как раз в Александро-Невской?

— Нет, Соломин, не удивлюсь. И что церковь там будет убрана живыми цветами из екатерингофских оранжерей, не удивлюсь. Я только знаешь чему удивлюсь?

— Чему?

— Увидев у алтаря Граве и Гиацинту!

Тут оба не выдержали — расхохотались.

— Ну да, и платье княжеское шьют, и поваров лучших нанимают! — восклицал Венецкий. — И нашу бальную залу уберут — матушка уж найдет, как объяснить Копьеву, почему свадьбу играют у нас, а не у Поздняковых, да и объяснить несложно — Катиш ее крестница.

— А самое трогательное — мы же госпоже графине эту мысль и подсказали, вовремя подсунув ей сиротку! Но не одни мы столь умны — вымогатель тоже не лыком шит, — напомнил Андрей. — Он наверняка подсылает своих людей и за домом Поздняковых следить, и за княжеским… А где, кстати, князь живет?

— На Кадетской набережной. Место, сам знаешь, почтенное, еще с царствования Петра Великого. Вот только сама набережная — одно название. Князь при мне смеялся — еще покойный царь Петр велел каждому против своего дома сваи вколачивать и камнями землю укреплять, но по сей день никто не собрался. Одна беда — как тогда ставили дома на Васильевском сплошным фасадом к реке, так они и стоят, а особняку-то курдонер требуется, чтобы достойно в карете подъехать.

— Что ж князь в другом месте себе дом не построит?

— Он это место любит. И пристань там у него своя — он на лодках кататься любит. Летом плывет по Неве, а за ним роговой оркестр[17] на целой галере…

— Как же он собирается в церковь ехать?

— Понятно как — на больших санях, целым поездом, по Неве, чтобы весь город видел — князь Копьев венчаться едет! Только незадача — каков-то будет лед шестнадцатого апреля? Там, у Васильевского, как раз теперь его запасают…

Андрей много раз видел эту картину — как вырубают глыбы льда и конными запряжками волокут их вверх по пологому берегу, перегружая на сани. Но невский лед грязноват, а вот когда пойдет ладожский — тогда будут цеплять баграми льдины и начнут забивать ими ледники в домах, чтобы до августа холоду хватило.

Когда ж ледоход? Когда опять придавит воспоминание — как вместе с Катенькой ходили смотреть с берега?

Эта мысль поволокла за собой другую: вот будет реприманд[18], если графиня все же поженит своего верного доктора и Гиацинту! Фыркнув, поскольку фырканье подобные мысли отгоняет, как кухарка тряпкой — тараканов, Андрей сказал:

— Вот теперь, милый граф, нам и предстоит настоящее дело. Конечно, неприятель, видя, что нападение на меня блистательно провалилось и я жив остался, может затаиться. А может и рискнуть. Речь, видно, об очень больших деньгах идет, если ради них исполнили такую увертюру. Ты завтра же, едучи в полк, вели своему Скапену отыскать художника.

— Точно ли это — портрет соблазнителя? И как он к тебе попал?

— Мне привезла его одна особа… А точно ли? — тут Андрей вспомнил все свои сомнения. — Скажи, твоя жена принимает здесь, в Екатерингофе, своих подруг?

— Для того, чтобы их принимать, нужно послать им письма, указать свой новый адрес. А она после венчания, приехавши сюда, никого с письмами не посылала.

— А могли вас выследить?

— Если бы злодеи нас выследили — дача бы уже пылала ярким пламенем.

— И то верно… — пробормотал Андрей.

Возможно, визит незнакомки и прямь объяснялся случайной встречей в аллеях Екатерингофского парка.

— Так ты уверен в портрете?

— Я бы показал его Маше, но не хочу производить беспокойство.

— Знаешь ли, Соломин? Это как больной зуб, — вдруг сказал Венецкий. — Мы с тобой сейчас разводим вокруг моей жены всякие деликатности, и ей самой, наверно, уже мерещится, будто она невесть какую ошибку совершила, раз все боятся напоминать, или что я женился на ней из чувства долга. Давай соберемся с духом и этот проклятый больной зуб выдернем! Давай скажем Маше, что ее ошибка — глупая ошибка, а не преступление какое-то! Один раз это скажем — и забудем, к бодливой матери!

— Ты полагаешь, будто сможешь забыть?

— Но раз это были шашни с женщиной — отчего бы не забыть? Ты, Соломин, человек не светский, а я знаю, что многие наши дамы этак балуются с другими дамами и за грех не почитают. И многие даже замужем, и детей имеют, а все равно… Теперь-то у Маши я есть!.. И дамских шалостей более не будет! Да и что там было меж ними? Целовались? Ведь они и видались-то не так, чтобы расположиться с удобствами…

Андрей хотел было сказать, что Маша считала Евгению мужчиной, и даже красивым мужчиной, — но не стал.

— Зови Машу. Или хочешь показать ей наедине? — спросил он.

— А как лучше?

Оба задумались. Андрей, хотя и был лет на семь старше Петруши Венецкого, большого опыта обхождения с дамами не имел. Гостьи, бывавшие у его теток, вызывали в нем одно желание — сбежать подальше. Все у него получалось наоборот — при виде красавицы он даже начинал злиться, полагая, что дама непременно будет использовать свою полученную свыше красоту как ядовитое оружие.

К Маше Андрей, зная ее еще смешной девочкой, привык, и ее поразительная красота ему зловредной не казалась. Что же до Катеньки — он не мог бы определенно сказать, красива ли Катенька. Андрея к ней сразу потянуло — и он даже некоторое время боролся с собой, пытаясь разложить страсть на элементы и осознать рассудком. До Катеньки было несколько женщин, о которых и вспоминать грешно: полковые товарищи завезли к сводне, для вдохновения влили в шестнадцатилетнего вертопраха бутылку венгерского, а потом буйно поздравляли; та же сводня предоставила потом утешительниц.

Венецкий такой опыт имел — светские знакомицы матери рано обратили на него внимание. Но он вынес из своих амурных шалостей телесные умения и убеждение, что для счастья ему нужно юное и чистое создание. Настоящего же понимания женских характеров, естественно, не вынес.

— Вот что, — сказал наконец Андрей, — наедине вы, пожалуй, наговорите друг дружке глупостей. А ежели мы ей эту рожу покажем вдвоем, тотчас будет видно, что только ради успеха нашего дела.

— Эй, кто там! Дуняша, Ванюшка! Позовите ко мне госпожу графиню! — крикнул Венецкий. — Ох, вот еще что, Соломин. Прежде чем рассказывать моей матушке про нас, нужно заполучить Машины письма.

— Я понял. Нужно доказать, что в тех фальшивых письмах — вздор. Иначе твоя матушка посадит себе в голову этот вздор и всякий раз при дурном расположении духа он сам будет выскакивать…

— Того-то и боюсь…

Маша пришла на зов.

— В чем дело, мой друг? — спросила она.

— Машенька, Соломин раздобыл одну картинку… — Венецкий смутился.

— Предположительно это портрет той особы, что выманила у тебя письма. Прежде чем сделать копии, чтобы раздать их нашим людям, нужно убедиться, что не вышло ошибки, — спокойно сказал Андрей. — Посмотри, пожалуйста, и скажи свое мнение, — он протянул Маше листок.

Она взяла.

— Но тут… тут девица…

— Пятнадцатилетняя, — подтвердил Андрей. — Ты мысленно приделай ей парик с буклями и скажи — сходство есть?

— Да, прямое. Только тут щеки пухлее и все лицо как-то глаже, — твердо сказала Маша.

— Неудивительно — сейчас этой особе под тридцать, за красивого мужчину она еще может сойти, а красивой женщиной ей уж не бывать никогда. Благодарствую, Машенька, — Андрей ободряюще улыбнулся юной графине. — Теперь, с Божьей помощью, мы эту негодяйку выследим. Граф, отправляй человека к своему рисовальщику да присовокупь золотой империал из моей шкатулы.

А для себя Соломин отметил, что незнакомка-то оказалась честной и не пыталась обмануть. Хотя, с другой стороны, кто ее разберет — какую игру она ведет.

— Скажи, Венецкий, ведь у вас в особняке есть хорошие картины? — спросил он.

— Да, разумеется, портреты всей родни. И на античные темы… Как же без картин?

— Я в живописи не разбираюсь. Допустим, если какой-нибудь Ахиллес орет во всю глотку, — это нарисовать нетрудно, разинутый рот его крики изобразит. А можно ли нарисовать некую тайную скорбь или скрываемую злость? Так, чтобы не просто черты лица, а говорящие?

— Да вот тот же Гектор с Андромахой! В ее лице — мольба, в его — непреклонность!

— Тогда пиши своему рисовальщику, чтобы сделал из пятнадцатилетней девицы с дурными наклонностями обремененного злобной страстью кавалера… но чтоб зубами не лязгал и не скалился, как турка с ятаганом!

Венецкий и Маша рассмеялись.

— Я поняла, что нужно, я сама напишу, а ты, мой друг, росчерк поставишь, — с тем Маша ушла к себе в комнату.

— Видишь, обошлось, — сказал Андрей. — А теперь хорошо бы устроить военный совет. В нашей игре с незримым противником мы имеем карту, которую нужно употребить с толком. Это — тот детинка, что опознал Дедку. У Дедки есть сожительница, звать Василисой, Фофаня сказывал… Ох, еще и Фофаня! Черти б его драли!

— Не ворчи. Он, может, еще и услугу нам оказал. Кабы не он — черта с два поймали бы Дедку, — напомнил Венецкий.

— Может, послать ультиматум Василисе — мы ей возвращаем Дедку, она выдает нам главного вымогателя? Впрочем, тут у нас две ловушки. Первая — баба нас обманет и на невинного человека наведет или же на какого-то своего врага. Вторая — может, она, избавившись от Дедки, благодарственный молебен закажет? — Андрей пожал плечами. Он и в отношениях-то между обычными мужчинами и женщинами не всегда мог разобраться, а тут — маз и его маруха. — Рискнем! — решил он. — Садись, пиши: «Госпоже Василисе от доброжелателей. Ваш сожитель находится у нас…»

Письмо получилось длинным. В конце предлагалось дать ответ через безносую бабу Феклу, что служит директором почтамта на паперти Казанского храма. Имя себе Андрей придумал занятное: Плутодор. В свое время, читая церковный календарь, он очень удивился наличию такого мученика, словно сбежавшего из сатирического журнала, которых ныне развелось в столице довольно много. Отправлено оно было заковыристо: «детинке» внушили важность его миссии, потом везли с завязанными глазами, совершая отчаянные повороты во все стороны, а выпустили чуть ли не на Охте — пускай ломает голову, где сидел взаперти!

Дальнейший путь возка лежал к Академии художеств. Там следовало вручить послание рисовальному учителю Сыромятникову.

* * *

Дедку удалось довезти живым до старого доктора. Скапен-Лукашка, Савка, Авдей-кучер и Тимошка доложили — доктор ни за что не ручается, но деньги за лечение взял, а господин Граве долго мучился, не зная, куда ехать, а потом велел везти себя к графине Венецкой, но с таким видом, будто у Венецкой будут служить панихиду по всей его родне.

— Теперь видишь, какая такая бывает любовь? — спросил Андрей графа. — Спаси и помилуй Господь от этаких страстей.

— Ты полагаешь, втюрился? — по-простонародному спросил Венецкий.

— По самые уши, — так же отвечал Андрей. — И сам себе врет…

Соломин чувствовал — вот сейчас-то и начнется настоящее дело! И забавная мысль его посетила: он воображал мусью Анонима пауком посреди паутины, но он, Андрей Соломин, и сам сейчас таков — сидит и дергает то за одну веревочку, то за другую, и все приносят ему сведения, и он каждому находит дело. Поединок двух пауков, однако. И близится час, когда они встанут лицом к лицу, — дуэль!

Если боец убит, дуэль продолжает секундант. Не обязан — но имеет право. И даже по-своему хорошо, что секундант слеп: единственное доступное ему оружие — пистолет, а поединок на пистолетах можно предложить и беззубому хилому старцу, и калеке. Это не шпага, которая требует юношеской легкости. Нет худа без добра…

Два дня прошли в ожидании новостей. За это время Андрей чуть не поссорился с Венецким — он хотел опять упражняться в стрельбе, Венецкий возражал — устраивать стрельбу в Екатерингофе нелепо и опасно. Андрей с горя вышел во двор и велел Тимошке кидать щепки и все, что подвернется, в дощатый забор, сам же метал на звук нож. От удачных бросков на душе полегчало.

— Завтра — Вербное воскресенье, — сказала ему Маша. — Я в церковь поеду, хочешь ли со мной?

— Нет, — ответил Андрей. — Впрочем… да, — ему показалось, что во время литургии к его душе спустится с высот Катенькина душа. И будет, как тогда… Хотя нет, так уже ни с кем и никогда не будет…

Маша осторожно предложила Андрею приехать пораньше, чтобы исповедаться. Он сказал: «И что прикажешь рассказывать батюшке: то ли, что я готовлюсь убить злодеев и трачу на это деньги, которые, в сущности, украдены?» Но поехал с Машей, и отстоял всю службу в уголке, и поздравил ее с причастием.

— Маша, ты точно ли счастлива с мужем? — спросил он, когда она вела его к саням.

— Полагаю, что да, — ответила она, — и не желаю делать опытов, чтобы потом сравнивать. Хватит с меня глупостей.

— Давай покатаемся, — предложил Андрей. — Ты будешь мне рассказывать, что видишь на улицах.

На облучке красивых, с позолоченной резьбой, графских саней, обитых изнутри красным бархатом, сидел Тимошка, безмерно гордый — ему Авдей-кучер уступил красивую шапку. Рядом поместился Еремей. Узнав о прогулке, он попросил доехать до Казанского храма — в такой день все нищие на паперти сбирают дань, и безносая Фекла также. Вдруг у нее уже лежит письмецо?

Письмецо было, и Андрей с трудом дотерпел, пока отъехали подальше от церкви и встали в переулке, чтобы Маша смогла прочитать вслух:

«Господину Плутодору.

Люди сказывали, ты не врешь. Я не дура — сорвалась мастыра, стало быть, не судьба. Барин, что приказывал, а мы делали, — Рязанов. Жительство имеет в Большой Мещанской, противу съезжей, в Шемякинском доме, во втором жилье. Теперь же укажи, где забрать сожителя.

Покорная твоей милости слуга Василиса.

А писал аз многогрешный раб Божий Феофан».

— Вот и нашлась пропажа! — усмехнулся Андрей. — Видно, безграмотная баба его в секретари определила. Едем в Большую Мещанскую!

— Андрей Ильич, ты, право, не в своем уме! — воскликнула Маша. — Так прямо, открыто? В одиночку?

— Я и начал это дело в одиночку, Машенька. Ей-богу — ничего страшного. Еремей Павлович!

— Что, баринок разлюбезный?

— Нужно придумать, для чего ты ищешь этого барина Рязанова… Мы выпустим тебя за квартал от Шемякинского дома, и ты пойдешь прямо к дворнику. Сейчас в городе гулянье, все дворники на улицах с метлами и совками — навоз убирают. Скажешь дворнику — какой-то прощелыга дочку со двора свел, вроде бы Рязанов, вроде бы тут проживает. Пусть тебе его вид и все стати обрисует.

Дядька пропадал с полчаса, вернулся и доложил:

— Барину лет сорок пять, где-то служит, нанимает квартиру из трех комнат, держит лакея и кухарку, еще казачка на посылках. Имеет дочку, дочка давно замужем, привозит к нему внуков, но редко. Крепкий, дородный, вдовец, к нему две барыни приезжают, одна даже в мужском платье, дворник смеялся — ох, однажды они у него встретятся! Про то, что девку где-то со двора свел, дворник прямо сказал: «На что ему девка, корми ее и содержи, а тут — барыни сами ездят в сумерках».

Андрей задумался. Он представил себе этого бодрого крепкого вдовца, неторопливо делающего служебную карьеру, живущего в свое удовольствие. У Рязанова нет повода жаловаться на судьбу: дочь и внуки в старости о нем позаботятся, он нравится дамам, значит, на вид еще привлекателен. Может ли он быть вымогателем? Что там толковала незнакомка об уроде, мстящем молодым дурочкам? Этот — уж точно не урод! В чем же логика Василисы? В том, что они, взявшись следить за Рязановым, первым делом обнаружат загадочные визиты, начнут гоняться за дамой в мужском платье и понаделают нелепых ошибок. Но это косвенно подтверждает, что соблазнитель дурочек — переодетая женщина. Вот и прекрасно.

— Маша, мы сейчас едем к Валеру, — сказал Андрей.

— Для чего?

— Нам нужны бумага и перо.

Валера дома не случилось, но его камердинер Андрея знал и впустил. Письмо сочинилось такое: «Госпоже Василисе. Смешно читать твои враки. Ежели не назовешь подлинного имени, сожителя более не увидишь. Покорный твоей милости слуга Плутодор. А секретарь твой тебе скажет, сколь твердо я держу слово».

Тимошка с Еремеем повезли это лаконичное письмо Фекле. Андрей и Маша остались их ждать.

— Время идет, — сказал Андрей, — и день свадьбы все ближе. Она, хитрая баба, наверняка еще какого-нибудь невинного страдальца нам подсунет, чтобы время протянуть. Помяни мое слово — вокруг поздняковского дома караулы стоят, чтобы приметить, когда привезут невесту. Если они догадаются о затее графини Венецкой, то начнут действовать решительно и дадут нам возможность себя выследить… Может статься, Рязанова нам подсунули неспроста. Что, если одна из его красавиц уже платит дань вымогателям? И поэтому Василиса знает все подробности?

— Ну, значит, ты еще одной женщине поможешь избавиться от злодея… — Маша вздохнула. — Как же быть-то?

— Машенька, не горюй. Я знаю, как быть. Если уничтожить вымогателя, то и все беды кончатся, — твердо сказал Андрей. — Иного пути не вижу.

— Грех это — убивать.

— А оставить в живых — грех еще хуже.

— Как странно, мне кажется, я знала тебя совсем иным…

— Да и я знал тебя совсем иной…

Маша вдруг подошла и обняла его:

— Ты мне теперь брат, а я тебе сестра.

— Да, именно теперь, когда мы изменились. Хотя я в себе больших перемен не замечаю, разве что хвороба.

— Они есть, Андрей Ильич. Мы с тобой… — Маша задумалась. — Мы как две сливы! Мякоть кто-то съел, осталась одна твердая косточка. А я ведь считала себя сплошной мякотью.

— Неужели я тебе таким раньше казался?

— Не знаю, я ведь еще дитем была. Помню, Гриша смеялся: «Отдадим тебя за Соломина, коли будешь умна, Соломин — добрый, не обидит».

В сенях раздался голос камердинера — он встречал приехавшего Валера. Валер беспокоился — он давно не получал новостей о Гиацинте, беспокоилась и Элиза. Вот Андрей и преподнес ему новость.

— Свадьба? И жених — доктор? И она еще не разнесла весь дом Венецких на мелкие кусочки? — спросил потрясенный Валер.

— Черт возьми, нужно предупредить Гиацинту о графининой интриге! — воскликнул Андрей. — А то и впрямь чего-нибудь натворит. Да и Граве тоже — и пусть передаст ей записочку…

С двумя записками был отправлен камердинер Валера.

Полчаса спустя явился Еремей и доложил, что Фекла послание получила.

— День прошел не напрасно, — решил Андрей. — А завтра надо бы навестить рисовальщика.

— Вербочки! — забеспокоилась Маша. — Где мои вербочки? — она освятила два толстых пучка, чтобы раздарить всем домашним и оставить себе про запас: съесть девять вербных свяченых сережек — вернейшее средство от лихорадки, сказывали, что брошенная в огонь ветка усмиряет пожар, но не приведи Господь попробовать.

Андрей вздохнул — Маша разбудила воспоминание…

* * *

Они вернулись в Екатерингоф.

Андрей спать не пожелал, вызвал к себе Скапена-Лукашку, которого обучали грамоте, и тот ему при свете двух свечек читал журнал «Почта духов», причем письма философские Андрей велел пропускать, а смешные, о похождениях гномов Зора и Буристона в обществе, сильно напоминавшем столичное, слушал с удовольствием.

Был уж, поди, второй час ночи, когда к воротам дачи подкатили извозчичьи санки. Из санок поднялась долговязая фигура и стала трясти запертую изнутри калитку. Залаяли псы, выскочили караульные, началась суматоха. Калитку отворили, держа долговязую фигуру под прицелом. Оказалось — прибыл Граве.

К нему выскочил Венецкий — в шубе поверх шлафрока, взъерошенный и испуганный:

— Доктор, что стряслось?

— Ваша светлость, я не один, со мной дама! — отвечал Граве. — Дело спешное!

Дама, закутанная в мужскую черную медвежью шубу, а поверх нее закрытая полстью[19], по-французски обратилась к Венецкому:

— Ваша светлость, прикажите внести меня в дом! Этот господин, похищая меня, не позаботился взять хотя бы валяные сапоги своей кухарки!

— Вы — Гиацинта?

Венецкий холода не любил, но и не боялся. Скинув с плеч шубу, он сам, вытащив гостью из санок, понес ее в сени. Там она стала впопыхах рассказывать графу, что произошло. Попытки Граве внести уточнения решительно и стремительно отметались.

Доктор приехал к Венецкой, объявив, что желает повидаться с невестой. Венецкая была слишком озабочена своими делами, чтобы сразу учредить присмотр за Граве и Гиацинтой; беседовать наедине жениху и невесте неприлично, при их свидании должна присутствовать третья особа, пожилая и благонадежная. Но когда пришла посланная ею приживалка, не только Граве сунул Гиацинте записочку, но и она — ему. Они пять минут беседовали о наступающей весне, после чего приживалка стала торопить девушку.

На улице, отъехав, Граве прочитал призыв: ему предлагалось сразу после полуночи ждать у ворот заднего двора с теплой одеждой и лошадью. Поскольку он нанимал извозчика помесячно, с лошадью все было ясно, старая медвежья шуба у него имелась, но в записке отсутствовало слово «обувь»…

Гиацинта к нему перелезла через забор, и это ее очень веселило, пока не обнаружилось, что ноги застыли и согреть их нечем. Была она в домашнем платье, поверх него — в ночной теплой кофте, но на ногах имела легкие комнатные туфли на каблучках. Граве закутал ее, и всю дорогу до Екатерингофа они ссорились: одна упрекала в непонятливости, другой — в ветрености.

Андрей вышел из своей комнаты, зевая во весь рот.

— Еремей Павлович, спроворь кофею, — сказал он. — Сударыня, рад вас слышать. Добро пожаловать, доктор. Немецких разносолов не держим, а русские заедки найдутся.

— О, мне горячего кофею! — обрадовалась Гиацинта. — И побольше! И к печке меня! И позовите горничную девку, пусть мне ноги растирает!

Андрей невольно улыбнулся — бойкость будущей актерки ему нравилась.

— Как славно, что сейчас нет нужды наряжаться перед вами, господин Соломин. Вот исцелит вас этот эскулап — и придется мне, бедненькой, наряжаться, белиться и румяниться. А сейчас я в самом простом платье, сиротском, и чувствую себя превосходно.

— Вам не по душе модные наряды? — удивился Андрей.

— Мне не по душе, что я обязана покупать и носить модные наряды, иначе я для всех буду смешна. А что многие наши щеголихи в модных шляпах смешны — того никто не замечает. Я видела летом на одной даме целую оранжерею с пальмами, ей-богу! Ох, что я говорю?! Я же не ради модных шляпок приехала чуть ли не босиком — по милости вот этого господина.

— Я истинно вам рад, — сказал Андрей, и это было правдой — Гиацинта с ним кокетничала, возможно, сама того толком не осознавая, и ему было приятно ощущать себя кавалером, который понравился молоденькой и причудливой девице.

Если бы он видел в этот миг физиономию Граве, то, скорее всего, расхохотался бы: доктор ревновал, и эта ревность была у него на лице написана самыми огромными буквами из типографской наборной кассы.

— Тогда слушайте. Я так старалась понравиться графине, что она держит меня при себе целыми днями. Вся столица знает, что графиня Венецкая выдает замуж провинциальную сироту и не скупится. Но вчера она меня сурово выставила из своей спальни, как нашкодившую кошку, а знаете, почему? К ней приехала госпожа Позднякова — в платье и шубе какой-то своей дворовой девки, с черного хода. Я услышала фамилию и сказала себе: нужно подслушать их разговор, нужно проскочить в уборную комнату! Мне это удалось, и вот вам экстракт!..

Экстракт был таков: вымогатели адресовались к князю Копьеву.

Агафья Позднякова душу вложила в подготовку брака между дочкой Аграфеной и князем Копьевым. Она рыла подкопы и наводила мосты довольно долго, дочери меж тем исполнилось двадцать два, а спелая девица в таком возрасте способна понаделать глупостей. Как, где и когда дочь познакомилась со стройным и галантным кавалером, отменно говорящим по-французски, осталось тайной. Госпожа Позднякова, особа суеверная, чтобы не сглазить, почти никому не говорила о своих маневрах и демаршах вокруг князя. Поэтому для Грунюшки речь о возможном сватовстве оказалась как гром среди ясного неба. Теперь молодые несколько раз поговорили, вместе побывали в театре и на гуляньях; князь, прекрасный собеседник, сумел увлечь девушку, да и мать ей объяснила, каково хорошо стать княгиней Копьевой, принятой при дворе.

Галантный кавалер был отправлен в отставку, но вскоре выяснилось, что Грунюшка писала ему опрометчивые письма и позволяла вольности, совершенно лишние для будущей княгини. Девушка рыдала, стоя на коленях перед матерью и утирая глаза жестким бархатом юбки. Однако кавалер, оказавшийся злобным вымогателем, запросил за письма несообразную сумму. Госпожа Позднякова надеялась, что его можно как-то уломать, писала ему слезные послания, наконец сдуру пригрозила, что обратится в полицию. Некоторое время спустя она получила записку без подписи: «То же, что произошло с девицей Беклешовой, собравшейся замуж за графа Венецкого, будет и с вашей дочерью».

Тогда Позднякова, посовещавшись с Венецкой, решила отправить Грунюшку в Москву под достоверным предлогом, а князю ничего о вымогательстве не говорить. Зная его чудаковатый нрав, она предположила, что, если в одно прекрасное утро лакей принесет к его постели серебряный поднос с приглашением на его собственную свадьбу, князь просто придет в безумный восторг. В сущности, она была права — затейливые сюрпризы князь любил. Вместе с Венецкой она продумала всю интригу.

Но вымогатели, решив, что довольно предупреждали ее о последствиях, написали князю Копьеву, предлагая продать письма его невесты. Князь, не дав ответа, отправился к будущей теще, которая убедила его, что он рискует стать жертвой мошенников, изготовивших поддельные письма. Беда была в том, что о существовании настоящих писем знало несколько человек, и имелись недоброжелатели, видевшие Грунюшку с кавалером-предателем. Если бы начался скандал — тут же и они бы заговорили. Позднякова просила Венецкую показать Машины письма, чтобы хоть отдаленно представить себе, на что способна нынешняя молодежь.

Дело было в спальне, графиня выскочила в свой кабинет и там от спешки что-то повредила в потайном ящичке секретера. Жалуясь на эту неурядицу, она вернулась в спальню. Стоя в уборной комнате за ширмами, скрывавшими обычное в хозяйстве светской женщины кресло с дырявым сиденьем, Гиацинта вообразила себе кабинет с секретером и поняла, где бы мог быть ящичек: нечто похожее имелось у ее родной матери. Потом Позднякова с Венецкой долго мучались, придумывая способы избавиться от вымогателей, но ничего путного им в головы не пришло. Когда же они расстались, Венецкая пошла вниз, на поварню, потому что имела кое-какие подозрения насчет расхода провианта и хотела застать повара врасплох.

Тут-то Гиацинта и утащила письма. Она понятия не имела, как известить об этом Граве, но тот сам пожаловал — имея право на краткую встречу с невестой. Гиацинте велели выйти к жениху, она засмущалась, убежала, и нескольких секунд, пока за ней ходила приживалка Софья Андреевна, ей хватило, чтобы написать карандашом записку. Эта Софья Андреевна осталась в гостиной вязать чулок, пока Граве и Гиацинта беседовали о похолодании и потеплении погоды. Им удалось обменяться записками, и в итоге Гиацинта примчалась в Екатерингоф.

— Дайте мне письма, сударыня, — сказал Венецкий.

— Что ты собрался с ними сделать, граф?

— Как — что? Сжечь, конечно.

— Не глядя?

— Не глядя!

Решение было достойное, решение мужа, который не желает, чтобы жена знала, что он вообще прикасался к этим письмам. Однако Андрей уже понял, как изменился Машин характер, и собрался действовать сообразно этой перемене.

— Вели позвать графиню, Венецкий. Это ее собственность.

— Она будет мне благодарна, когда я пожгу эти письма.

— Нет. Ей неприятно взять их в руки, но она это сделает.

— Я бы взяла, — сказала Гиацинта. — Клянусь вам, Соломин! Если шарахаться от письменной клеветы, как черт от ладана, то ручек не испачкаешь — зато и чего-то важного не узнаешь.

Андрей вспомнил о грязном эфесе шпаги. Надо же, как сошлись во мнениях Гиацинта с незнакомкой! Видно, есть что-то в женщинах, чего он еще не понял — и вряд ли поймет…

Маша пришла через минуту — видимо, ждала зова, потому что была уже в юбке, в опрятном свеженьком чепчике и в шали поверх ночной кофты. Следом Ванюшка внес поднос с горячим кофейником, чашками и сухарницей.

— Маша, у нас вышел спор, — сказал Андрей. — Хватит ли у тебя духу перелистать те письма и найти среди них фальшивые. Вот, госпожа Гиацинта привезла их, благодари ее.

— Вы — та самая невеста господина графа? — спросила Гиацинта, глядя на Машу с понятным любопытством. — Ой, правду сказывали, что вы хороши, как ангел!

— Это моя жена, — поправил Венецкий.

— А вы — та отважная девушка, которую поселили у госпожи графини? — спросила Маша. — Боже мой… — если она и хотела что-то добавить, то этих слов никто и никогда не услышал.

Маша и Гиацинта вдруг бросились друг дружке в объятия.

Андрей не понял, отчего смеется Венецкий. Минуту спустя Граве ему объяснил: этих дам не разберешь, впервые увиделись, и вот уж меж ними дружба навеки. Доктор был недоволен — Гиацинта опять вытворила нечто, чего он не понимал.

Потом Маша твердо скачала:

— Друг мой, дай сюда эти несчастные письма. Не бойся, нюхательная соль не понадобится.

Еремей отворил печку и заново развел огонь. Маша поочередно бросала туда листки и вдруг один дочитала до конца.

— А вот это — ложь и клевета, — сказала она. — Тут как раз про мое дитя, которое растят на Васильевском острове. И даже точный адрес указан.

— Почерк схож с твоим? — спросил Андрей.

— Да, очень.

— Возьми, Венецкий. Если там точный адрес — стало быть, злодеи приготовились к тому, что ты можешь нанести визит.

— Соломин, я понял! — воскликнул граф. — Мы покажем им портрет Евгении!

— И это тоже сделаем. Но сперва нужно разобраться с князем Копьевым. Каков может быть следующий шаг наших подлецов и мерзавцев?

Общее мнение было таково: вымогатели, поняв, что князь им не доверяет, пришлют сперва одно из писем невесты, чтобы он поверил в существование прочих.

— Венецкий, ты можешь наладить присмотр за домом князя Копьева?

— Могу, разумеется. Но хотелось бы знать, крутятся ли там кавалеры с Сенного рынка.

— То, что у нас заложник, еще не значит, что его любовница сама не ведет дел с вымогателем, — добавил Граве. — Хотелось бы понять, какую роль в этой истории играет теперь твой Фофаня.

— Сам бы я это хотел понять… — Андрей задумался. — Создание, знающее про себя, что его всяк обидеть может. А это опасно — ни на одно его чувство нельзя положиться, даже на ненависть.

— Никто не заставлял его писать в Василисином письме о себе, грешном, — вмешался Еремей, до того возившийся с печкой. — Видно, его там удерживают силой и страхом, вот и подает весточку. Мы-то его не обижали.

— Да, Фофаню точно запугали, — согласился Венецкий. — Завтра отправлю своего Скапена с Авдеем на Казанскую паперть. Авдей, может, получит письмо, а Скапен повертится вокруг, глядишь — что-нибудь и поймет.

— Но сперва пусть заберут картинки у рисовальщика, — напомнил Андрей.

Маша, не мешая мужскому разговору, увела к себе Гиацинту, чтобы подобрать ей теплую обувь.

— А я Скапена научу… — загадочно сказал Еремей. — Ежели встретит наше ходячее несчастье, так пусть ему, стервецу, прямо в ухо гаркнет: блаженный-де Феофан все видит!

— А что? Это прекрасная мысль! — воскликнул Андрей. — Да только гаркать не надо. А надо выменять образок Феофана и через Феклу Фофане передать. Он догадается.

— А мне что делать? — спросил Граве. — Ведь поставят меня под венец с этой чертовкой, ей-богу, поставят!

— Ты разве еще не понял, что это — для отвода глаз? — удивился Венецкий.

— Понять-то понял… ну а вдруг? И возись с ней всю жизнь, и всем капризам потакай! А это разве жена? Это же нечистая сила! Знаете, как она меня назвала? Сказала — эх ты, Фалалей, не нашел дверей! Ехал Пахом за попом, да убился об пень лбом! И где только всей этой дряни набралась?!

— Уймись, доктор, силком тебя под венец не потащат, — успокоил Андрей.

— Достанется же кому-то этакое сокровище! И кто ей внушил, будто она красавица? — не унимался Граве.

— Девица изрядная! Диво как хороша, — признал Венецкий, — да только против моей Маши — нет, не сравнится! У Маши красота — как на старых полотнах, лицо точеное… А эта — носик вздернут, щечки круглые, рот большеват… Но сколько в ней огня! И волосы — у иной дамы парик не так пышен, как у нее свои.

Венецкий и далее перечислял бы достоинства Гиацинты, но вмешался Граве:

— Так это и есть парик! — заявил он. — Натура таких кудрей не создает. Не иначе, полдня их щипцами загибает.

— Так парик или локоны, которые щипцами загибают? Совсем ты, доктор, заврался, — прекратил словоизвержение Андрей.

— Как же быть-то? — вдруг присмирев, спросил Граве. — И на что я ей? Что во мне?

— «Лисица и виноград», — сказал Венецкий.

— Какая еще лисица? — удивился доктор.

— Басня такая есть. Вот, брат Соломин, тебе виноград, а вот и лисица, для коей он зелен. Ты, доктор, словесность не изучал?

— Да я много чего не изучал. А она так и чешет: Моцарт, Гайдн, Скарлатти, Бо…

Тут, как нарочно, зазвенел на лестнице голос Гиацинты. Она пела арию Керубино — так, как слышала в Михайловском театре, где Моцартову «Женитьбу Фигаро» исполняла французская труппа.

Андрей видел этот спектакль, помнил содержание и знал, о чем поет бойкий паж Керубино: об ожидании любви, о волнении в крови, о трепете неопытного сердца. И, услышав Гиацинту, Андрей вдруг подумал: это неспроста, ария адресована одному слушателю, а что, коли этот слушатель — он сам? Но нет, возразил он себе, просто девушка играет — и с мужскими сердцами, и с собственным, не видя в том особого греха… И на что ей слепой поклонник?..

— Доктор, тебе нужно съездить к Гринману, узнать, как там наш раненый. Если пошел на поправку — мы его обратно сюда перетащим. Учти, этот чертов Дедка для нас — ценное имущество. Ты сможешь сам доставить госпожу Гиацинту в особняк Венецких или тебе нужна помощь? — спросил Андрей. — Насколько я понял, сударыня перелезла через забор…

— Мне не впервой. Если только этот господин подставит мне сложенные руки, как берейтор, когда сажает даму в седло, — ответила Гиацинта.

— Доктор, тебе доводилось подсаживать даму в седло? — полюбопытствовал Венецкий. — Ох, гляди, придется тебе наконец освоить науку страсти нежной и теорию маханья за вертопрашками, а то так и помрешь неграмотный!

— Он безнадежен, ей-богу, безнадежен! — со смехом отвечала Гиацинта. — Скорее государь император, что на Сенатской площади, сойдет с коня и слезет с утеса, чтобы волочиться за мной. Идемте, господин Граве, иначе мы приедем утром, нас увидят, и тогда вам придется повенчаться на мне как порядочному человеку! Господин Соломин… — ее звонкий голосок изменился, обрел бархатные нотки, затрепетал.

— Подойдите к бедному калеке, я вашу ручку поцелую, — сказал Андрей.

Когда сердитый Граве увлек за собой Гиацинту, закутанную в медвежью шубу и в Дуняшкиных валяных сапогах, Соломин некоторое время стоял в недоумении: так было или не было это мгновенное пожатие пальцев, так был ли ответ на него или ответ остался мысленным? Но его отвлек Венецкий:

— Утро вечера мудренее, — сказал граф. — Давай-ка ляжем спать, а за завтраком поговорим, как лучше подобраться к той кормилице с младенцем.

— Если бы мы знали, какие письма предлагают Копьеву! — ответил Андрей. — Может статься, и там речь о младенце…

— Голову на отсечение — так и есть. В чем еще можно упрекнуть невесту? Не в заговоре же против государыни! А теперь отпусти — меня жена ждет! — это было сказано с великолепной гордостью.

— Да ступай уж, любимчик Гименеев!

— Боюсь, что время нас подстегивает. Позднякова может с перепугу пойти на соглашение с вымогателями и заплатить им огромного отступного. О том, что они на этом не остановятся, она даже слушать не пожелает. И тогда мы теряем след! Значит, нужно опередить перепуганную матушку. Нужно действовать!..

Кончилось тем, что Андрей сам поехал в столицу. Феклы с Василисиными враками на месте не случилось, расспрашивать о ней Еремей побоялся — прошелся взад-вперед и вернулся в Зимин переулок, где ждал в санях питомец.

— Ничего, нам есть чем заняться, едем за картинками, — решил Андрей.

Но странная мысль пришла в его голову: надо бы забрать из возка, из привешенного в нем суконного кармана, ту монетку, «царя на коне». Монетка-то на удачу дадена…

* * *

Рисовальщик оказался неопрятным дедом, вдобавок выпивохой. Он предъявил полдюжины портретов молодого человека, причесанного по-модному, причем, как высказался Еремей, «на кафтан у него прыти не хватило» — кафтан и жабо были едва намечены.

На всякий случай Андрей устроил над этими карандашными портретами целый консилиум. Его свита набилась в тесное жилище рисовальщика, и каждый получил по листку. После долгих сличений и обсуждений пришли к выводу: черты лица довольно правильные, но ведь баб не разберешь — в черта могут влюбиться, ежели черт с ними галантонничает и всякие приятности им говорит, ручку жмет и за разные места хватает.

— Держи обещанное, Иван Сергеич, хоть и не ведаю, за что плачу, — Андрей вздохнул. — Да гляди, никому ни слова. А давно ли ты тут живешь?

Рисовальщик жил в этом доме лет двадцать, имел в окрестностях и родню, и кумовьев, знал все линии и першпективы Васильевского острова от Биржи до Смоленского кладбища и протекавшей сквозь него речки Мякуши, которую многие называли Черной. Речка делила кладбище на православное и инославное.

— А в Чекушах бывал? — спросил Андрей. — Особняк Фишерши знаешь?

— Давненько не бывал. Знаю, что там строят теперь много, и кожевники селятся — фабрики ставят. Армии-то много кожи нужно. А особняк — он на берегу, каменный дом в два жилья. — Иван Сергеевич твердой рукой начертил план и объяснил Авдею, как ехать.

С тем и расстались.

— И вовсе незачем было спрашивать, — сказал Еремей. — По вонище бы узнали. Тьфу! Как только тут люди живут?!

Кожевенное дело человека непривычного поражало прежде всего гнилыми, тухлыми и прочими мерзкими ароматами. Шкуры кисли в чанах, смазанные мозгом или печенью животных, а чаще — и тем и другим вместе.

— Они тут привычные. А ежели кому не по вкусу — продавай домишко, переселяйся хоть в ту же Коломну. Да только кому ты в Коломне нужен, ежели ты, скажем, при мучном амбаре состоишь и обучен только слежалую муку деревянными чекушами в пыль разбивать? Вот и сиди, и нюхай! — объяснил Авдей.

Местность была такая, куда порядочный человек без особой нужды не сунется. Самая подходящая местность, чтобы прятать и выкармливать незаконное и тайнорожденное дитя.

— Как там в письме про кормилицу с дитем было? За особняком Фишерши в переулке, спросить вдову Патрикееву? Так, дяденька?.. Сейчас мы этой вдове устроим ловушку!

Первая же встречная бабка, тащившая санки с ушатом, объяснила, где искать вдову Патрикееву. Пять минут спустя Еремей ввел питомца в низкую дверь и далее — через тесные сени в комнату, где ароматы были почище, чем на кожевенной фабрике.

— Ну, я — Акулина Патрикеева, чего угодно? — недружелюбно сказала Андрею незримая хозяйка, и он внутренним взором увидел бабу средних лет, с вечно недовольной физиономией, со злыми глазами, в пятнистом переднике, подвязанном по-деревенски, под мышки.

— Мы пришли узнать о дитяти, — спокойно произнес он. — Вы видите, сударыня, я слеп, поэтому покажите младенца моим товарищам.

— Вот он, в люльке, идите и глядите, коли угодно.

Еремей подошел и заглянул:

— Ничего в младенцах не смыслю, но этому, кажись, больше года. И спит.

— Она его маковым молочком поит, — вдруг заявил Савка. — Мою дуру так-то научили, чтобы дитя ночью не орало. Растет теперь — ложку мимо рта к уху тащит…

— Погоди, и до молочка доберемся. Значит, это у тебя незаконнорожденный сын девицы Даниловой? — спросил Андрей. — И давно ты его тут растишь? Еремей Павлович, запоминай.

— А кто вас послал-то? — спросила вдова Патрикеева.

— Василиса.

— Ах, Василиса… Ну, стало быть, девица Данилова согрешила, а мне — майся с выблядком за сущие гроши!

— Девиц с такой фамилией немало. Давай, сударыня, уточним. Это — та Прасковья Данилова, чей отец служит в Коллегии иностранных дел?

— Она самая.

— Ты видела ее?

— Как не видеть — она сюда, ко мне, рожать приезжала.

— Как она с младенцем расставалась?

— Ревела в три ручья. Сама идти не могла — на руках вынесли.

— И какова она собой?

— Ну, какова… Волосы темноватые, личико бледное… Да что я, приглядывалась? Когда баба рожает, один рот разинутый и видишь!

— Понятно. Еремей Павлович, ты все хорошо слышал? — спросил Андрей.

— Прекрасно слышал!

— Ты, Савелий?

— И слышал, и побожусь, коли что!

— Слава богу! Я могу вздохнуть с облегчением. Мне писали, что тут растет дитя моей невесты, Марьи Беклешовой, и оказалось, что это — бесстыжие враки. Благодарю тебя, сударыня, — с тем Андрей выложил на стол один из тех золотых империалов, что были в шкатуле, плату, по понятиям вдовы Патрикеевой, царскую. — Вот вы двое — свидетели, что дитя никакого отношения к моей невесте не имеет.

— Да как же не имеет?! Как не имеет?! — поняв свою оплошность, закричала вдова Патрикеева.

— Не шуми, сударыня, люди сбегутся. Не может одно и то же дитя быть рожденным и Прасковьей Даниловой, и Марьей Беклешовой, и Аграфеной Поздняковой, и…

— Да кто вы такие? Да креста на вас нет! Я вдова бедная, да честная! Муж покойный без куска хлеба оставил! Чужих младенчиков нянчу, тем и кормлюсь! — вдова Патрикеева орала все громче. Она, бедная, не знала, до какой степени Еремей ненавидит бабий визг.

Он же, расшвыривая сапогами половики, валявшееся на полу тряпье и лукошки, подошел к ней и прямо под нос поместил огромный волосатый кулак.

— Вот это видела? — спросил он. — Мало тебя покойный муж учил. Ничего, я добавлю.

Тут же в домишке стало удивительно тихо.

— Савелий, скажи Авдею — пусть возвращается и докладывает господину Анисьеву, что воровка найдена и поймана, — приказал Андрей. — Вольно ж тебе младенцев воровать. Ничего, нашлась и на тебя управа. Дитя у тебя сегодня же заберут…

— Да Танькин же это младенчик, дочки моей, внучек мой это! Как — заберут, как это у матери с бабкой дитя заберут? — вдова, очевидно, представила себе, что ей по такому поводу скажет Танька, и ужаснулась.

— Ты сама сказала — дитя родила Прасковья Данилова. Вот к ней и отвезут…

— Да знать я не знаю никакую Прасковью Данилову, вот те крест! — вдова перекрестилась.

— Тут стоят свидетели, при которых ты побожилась, что Прасковья Данилова прямо тут, у тебя, дитя родила.

— Я — побожилась?

— Вот именно, — весомо сказал Еремей.

— И божилась, и крестилась, — добавил Савка. — Ишь, змея… обмануть затеяла! Не выйдет, не на тех напала!

Тут-то вдова Патрикеева и поняла, что попала в большую беду. И что господин с черной повязкой на глазах, худощавый и бледный, пожалуй, будет поопаснее и Дедки, и Василисы. Она тяжко рухнула на колени и поползла к Андрею.

— Батюшка мой, пощади, не выдавай! — заголосила она. — Нет моей вины! Бог видит! Пугали, убить грозились!

— Врет, — перебил Еремей. — Деньги ей платили, и то невеликие.

— Кончай выть и говори прямо, — приказал Андрей. — Какие еще фамилии тебе называли? Чей это еще младенец?

— Кон… Кончаловских, велено говорить… и…

— Вот, Еремей Павлович, то, чего в сказках не прочитаешь. Про иных деток в свете языки чешут, что-де у них отцов много, один ручку приделал, другой ножку приделал. А тут, изволь, у дитяти дюжина маток. Кто приходил спрашивать про Кончаловскую?

— Два господина, такие изрядные…

— И ты то же самое им наплела? Что девица-де к тебе рожать приезжала?

— Да что вы все на меня да на меня? Вот Наська Воробьева — тем же промышляет! Ее Якушке уж третий год пошел — так и его кто только не рожал! А теперь наш подрастет — а Наська на сносях, опять к ней слать будут!

— Батюшки мои, целый промысел! — воскликнул Савка.

— Хочешь жива остаться? — спросил Андрей. — Еремей Павлович, покажи ей портрет. Когда-либо видала этого кавалера? Он к тебе приходил? Деньги давал?

— Приходил, давал! — выкрикнула смертельно перепуганная баба.

Но Еремей к ней веры не имел.

— Врет, — сказал он. — Ну-ка, скажи, какого он был роста — с меня? Выше? Ниже?

— Выше!

— Врет.

— Ну, будет, — Андрею уже смертельно надоели крики и вонь. — Укажи-ка дом Настасьи Воробьевой…

— Нечего указывать. Пусть сама сведет. А то мы пойдем неведомо куда, ни черта не найдем, вернемся — а ее и нет, и с дитятей вместе, — сказал Еремей. — Она баба хитрая.

— Вот и мизогиния твоя на пользу делу пошла, — заметил Андрей.

Дядька, не раз слыхавший от питомца это словечко и примерно представлявший его смысл, с достоинством кивнул.

Наська Воробьева жила через два дома. Он оказалась поумнее вдовы Патрикеевой — сразу все поняла. И, глядя на портрет, сказала:

— А этого господина я встречала, ей-богу, да только не в Чекушах. И видела я его вчера!

— Хочешь золотой империал? — спросил Андрей.

— Пусть сперва эта вопленица уйдет. Вы-то уедете, а мне тут жить…

Наськин муж как раз и служил при амбаре, никакого иного ремесла не знал и знать не желал, и деваться молодухе, выданной замуж за простофилю еще девчонкой, впрямь было некуда. И, когда дверь за вдовой захлопнулась, Наська рассказала занятное: кавалера с картинки она встретила не более не менее как с Василисой.

— Василиса приезжала меня учить, кому чего сказывать, когда старшенький, Ванюшка, в колыбельке лежал. А я вчера ездила к крестной. Я-то на сносях, рожу — дома засяду, а пока лед стоит, нужно всюду побывать, крестная мне перину обещала, опять же — к Пресветлой Пасхе того-другого, стол накрыть, как же без этого?

— Ты дело говори, — призвал к порядку Еремей.

— Тотчас и скажу. Крестная живет в Рогачевом переулке. Вот там, в Рогачевом, я Василису и повстречала. Чуть ли у самого крестной дома. И с ней был кавалер. Я так и встала — ветрище до костей пробирает, а кавалер без шляпы, в одной епанче поверх кафтанишки. Василису-то ни с кем не спутаешь — баба дородная, как две меня, а кавалер — он… Не понравился он мне… — призналась Наська. — Она его, видать, из дому вызвала и какую-то бумажку ему принесла. Он в ту бумажку глядит и ей что-то втолковывает, а сам — злой, ух! В дом вошел, а она за домом в калиточку шасть, а была в шубе внакидку — стало, выбежала из дому, бежать недалеко. Ну, думаю, вот ты где со своим полюбовником гнездо свила… И больше я ее не видела.

— Крестная в каком доме живет? Как идти к рынку — справа или слева? — поинтересовался Андрей.

— Слева, поди. Да крестную все там знают! Спроси, где стоит Матрена Попова, и всяк покажет.

— А теперь слушай меня, Настасья Воробьева. Я дам тебе деньги, для тебя немалые. Больше тебе про младенцев врать не придется. Да с мазуриками вперед не дружись — доиграешься, в часть сведут. И с Патрикеевой тебе приятельствовать незачем, она дура, а ты умна, — сказал Андрей. — Вот, отпразднуй Светлую Пасху.

Увидев золотой империал, Наська онемела.

— Это мне? — без голоса спросила она.

— Тебе. И чтоб больше в грязные истории не путалась. Идем, Еремей Павлович.

Они вышли на улицу.

— Уф! Справились! — сказал Андрей. — Удачная была ловушка. Прямо тебе волчья яма. Едем в Рогачев переулок!

Когда переправились по опасному льду через Неву, Авдей-кучер сказал:

— Ф-фу, пронесло! Ну, теперь туда — уж только по мосту!

— Покойный царь Петр не хотел ставить мосты совсем — считал, что всякий столичный житель должен уметь управляться с лодкой, и с веслами, и с парусом, — напомнил Андрей. — Но без мостов тяжко. Была бы Нева поуже — ставили бы каменные.

И вспомнилась та ночь, когда посреди Невы молился загадочный Андрей Федорович, вспомнился «царь на коне». Видно, настало время, когда подарок стал приносить удачу в поиске. Главное — не отступать, двигаться стремительно, наносить удар решительно — и менее всего беспокоиться о страданиях вымогателей.

* * *

В Рогачевом переулке Андрей разослал своего дядьку и проявившего сообразительность Савку с портретами по окрестным дворам. Сам остался в санях, держа под шубой наготове заряженные пистолеты. Идя по следу, следовало готовиться к самым скверным сюрпризам.

Василиса показывала Евгении записку, которую ей принесли от Феклы. До чего-то же они договорились? Знать бы, до чего! Или не договорились? Мусью Аноним пользовался услугами мазуриков с Сенного рынка, но это не означало, что только они ему служили. Может, избавившись от них, он еще вздохнет с облегчением.

К саням подошел Савка.

— Барин, ваша милость, про этого кавалера на картинке сказывают — две комнаты в том доме нанимает уже четвертый год. И, сказывают, к нему туда постоянно парнишки с Сенной площади бегают — палец в рот им не клади, по локоть оттяпают. А он их привечает.

— Курьеры, выходит, — сказал Андрей. — А как узнать, сейчас этот кавалер дома? Или его куда-то нелегкая понесла?

— В том доме сапожник подвал нанимает, я узнавал, он пьянюшка, а детишек много. Может, с его бабой уговориться?

— Найди-ка Еремея Павловича.

Еремей подтвердил — да, Евгению знают тут под именем Бехера, фамилия немецкая, должно быть, удалось раздобыть документы какого-нибудь забулдыжного немца, сгинувшего в просторах Российской империи.

— Что она здесь поселилась — это славно, — Андрей усмехнулся. — Это — чтобы удобнее распоряжаться Дедкой, Василисой и всем их воровским легионом. Плохо другое — мы знаем только про то вымогательство, что связано с ее амурными подвигами. А других случаев не знаем. Может, есть еще человек, который имеет под началом другую шайку мерзавцев, и все они подчиняются некому хозяину — тому, что подобрал и обучил безобразиям Евгению.

— А ты, сударик мой ненаглядный, не сочинительством ли занимаешься?

— Может, и сочиняю… Едем к Казанской. Я чай, скоро служба начнется; наша красавица Фекла появится; может, в суете Василисин курьер прибежит к ней с запиской. И мы из записки поймем, до чего они там договорились… И тогда — к доктору!

— А ежели нас выследят? Однажды ведь уже выследили, — напомнил Еремей. Он не представлял, как уйти от соглядатаев, которые могут караулить Феклу и иметь самый непредсказуемый вид.

Но питомец говорил уверенно — что-то у него было на уме…

Фекла действительно оказалась на паперти — сидела посреди ряда убогих и жалостным голоском причитала, что последние-де дни настали. Разноголосица нищих и впрямь на такие мысли наводила, и прихожане, спеша на службу, торопились положить в несколько протянутых ладоней по стертой полушке — и в храме, в тишине, настроиться на молитвенный лад. Вся столица собиралась исповедаться и причаститься — потому что в последние дни Великого поста будут невероятные очереди к исповедующим батюшкам, да и сами батюшки станут торопить, не дадут проникнуться святостью покаянной минуты.

Фекла получила десять копеек и быстро передала записку. Еремей с этой запиской вошел в церковь, поторчал там чуть ли не с четверть часа, потом вышел и неторопливо направился через Невский.

Когда он был уже на середине проспекта, подкатили сани, и Савка помог ему быстро встать на запятки. Авдей заорал «Ги-и-и-ись!» — и сани умчались, круто завернув влево, потом вправо — и влетели в распахнутые ворота Демутова трактира. Этот огромный трактир имел два выхода — парадные двери для господ глядели на Мойку, а хозяйственный двор выходил на Большую Конюшенную.

— Ловко, брат! — похвалил его Еремей. — Ну, Андрей Ильич, теперь нужно искать грамотного.

— В трактире половой за пятак прочитает, — ответил Андрей. — Они счета составляют, читать, писать и считать обучены.

И точно — высмотрели почтенного полового — из бойких ярославских мужичков, и он очень отчетливо прочитал:

«Господину Плутодору.

Напраслину возводишь. Рязанов и есть. Вели своим людям за ним следить — сам убедишься. А боле ничего не скажу, и записок мне не шли. Принеси знак от моего сожителя — тогда узнаешь, как Рязанова звать и что он затевает.

Твоей милости покорная слуга Василиса.

А писал убогий и побитый раб Божий Феофан».

— И что сие означает? — спросил Андрей. — А то означает, что Василисе велено тянуть время. Следить за Рязановым — это нам занятие дня на три, а то и на пять. А тут тебе и Пасха, и Светлая седмица. Пока мы будем за призраком гоняться, негодяи непременно опять князю Копьеву напишут. Они не дураки — понимают, что сразу после Светлой седмицы госпожа Позднякова постарается устроить венчание.

— Меня особо порадовал «побитый Феофан». И любопытно, что там у них за «знак», — ответил Еремей. — Перстенек, поди, или тайное слово. Только почему она лишь теперь про знак вспомнила?

— Потому что Евгения ее научила. Может, знака вовсе нет.

— У таких людишек — должен быть.

— Ну, едем к доктору. Пусть везет нас к Дедке. Будем надеяться, что сукин сын жив…

Граве сидел дома и читал ученую книгу.

— Я посылал Эрнеста к Гринману, — сказал он. — Пациент в скверном состоянии. Самое дикое — он порывается уйти. Гринман не знает по-русски, он из тех врачей, которые в России и родились, и женились, и детей завели, а знают только «сто рублей» и «пошел вон». Объясниться им помогает жена Гринмана, которая выучила с сотню русских слов. Гринман передает, что ежели пациент начнет буянить, то будет отпущен ко всем чертям.

— А нужен ли он нам? — спросил Андрей. — Он ранен, рана опасная. Нам с ним возиться — одна докука и трата денег. Пусть Василиса с ним нянчится и выхаживает! Будет хоть богоугодным делом занята, а не вымогательным. Пошли, доктор, к Гринману — пусть сделает этому подлецу последнюю перевязку и успокоится. Извозчика я оплачу.

— Но тогда Василиса нам писать уж не станет, — предостерег Еремей.

— А на кой нам теперь ее враки? Мы знаем — она станет тянуть время, а любовником окажется связана по рукам и ногам. Мы знаем, где она поселилась, и нам удобнее будет наблюдать сразу за ними за двумя. Вот бы еще вытащить оттуда дурака Фофаню!

— Никчемный человечишка.

— Жалкий, да. И всяк им помыкает. Но, дяденька, он на помощь зовет. Может, из благодарности что нужное расскажет?

— Послушай, Соломин, я должен за ночь прочитать этот волюм[20] и сделать выписки, — без всякой деликатности прервал Граве. — Завтра приезжает мой драгоценный Куликов. А книгу мне только сегодня прислали из Лейпцига. Это новейшая теория… А я еще и трети не прочитал! У других, вишь, любимый предмет — какая-нибудь щеголиха, а у меня — старый слепой чудак…

— Не забывай навещать госпожу Венецкую. Там в любую минуту может быть для тебя важная записка.

Андрей не видел, какой взгляд метнул в него Граве, но видел Еремей. Во взгляде было: «Я столько гадостей от нее наслушался, что видеть не желаю и под страхом смертной казни к ней близко не подойду».

— И будь готов в любую минуту присоединиться к нам, — продолжал Андрей. — События ускоряются, новости возможны каждый час. Кстати — ты имеешь хоть какое-то оружие?

— Скальпели. Целый набор.

— Я пришлю тебе пистолеты.

— На что мне пистолеты? Скальпель в моих руках лучше пистолета, не промахнется: я в анатомии силен.

— Не побоишься?

— Побоюсь, — подумав, ответил Граве. — Да только сколько же можно бояться? Устал!

— Это славно. Ну… — Андрей развел руками. Жест означал — более ничего не имею сказать, прощай до следующей встречи.

Но Граве вдруг выскочил из-за стола и обнял Андрея. Да еще похлопал по плечу — так, как никогда не делают высокоученые и в обращении сухие немецкие доктора.

— Отнял у меня Господь двух друзей, а теперь возмещает утрату, — сказал Андрей. — Держись, доктор! Не пропадем!

Потом, в санях, он не сразу велел везти себя в Екатерингоф, а задумался.

— Размышляешь, как извлечь из Василисиной казематки Фофаню? — спросил Еремей.

— Ему бы еще там побыть для прояснения в голове. Хорошая палка этому очень способствует. Завтра подумаем, что тут можно предпринять.

* * *

В Екатерингофе на даче было легкое беспокойство — Венецкий уехал и до сих пор не вернулся. Но тревога оказалась ложной — он прибыл ближе к полуночи и сообщил, что встретился с матушкой.

Мать, зная, что сын ночует на даче, не слишком о нем беспокоилась, но все же переживала ссору и конце концов отправилась разыскивать любимого Петрушу в полк. Потом они вместе поехали в особняк. Венецкая каялась в том, что навек погубила счастье сына, и клялась, что если бы к ней теперь привели Машу Беклешову, то тут же она и благословила бы сына с Машей под венец.

Покаянное настроение матушки в Страстную неделю обыкновенно обострялось, и она была способна на всевозможные подвиги милосердия, однако потом наступала Светлая седмица, и графиня Венецкая скатывалась с высот праведности в низину светских и суетных помыслов. Поэтому сын благоразумно не стал рассказывать о своей нечаянной свадьбе, пока невинность Маши окончательно не доказана.

— Доказана, — сказал Андрей. — Мы нашли гнездо, где растят подставных младенцев. И твоей матушке стоило бы там побывать.

Затем Венецкий узнал о всех событиях этого бурного дня.

— Ну, мои охотники — в твоем распоряжении, Соломин. Командуй, как знаешь.

— И буду командовать. Это не очаковская осада, когда я чуть насмерть не замерз, ожидая приказа о штурме. Тут я сам объявлю штурм! Вот адрес доктора Гринмана, — Андрей достал бумажку из кармана. — Оттуда Дедка на извозчике поедет к своей зазнобе. Хорошо бы убедиться, где доподлинно Василиса проживает. И затем — высмотреть, где там во дворе нужник.

— Он-то тебе на что?

— Устроить засаду и похитить Фофаню из нужника. Туда-то его, поди, провожать не станут. Тут-то его, злодея, и взять. Он, искупая провинности, много чего про вымогателей понарасскажет. Да! Кто у тебя самый богобоязненный? Пусть пробежит по церковным лавкам и выменяет образ блаженного Феофана. Потом — мой Еремей объяснит твоему Лукашке, где проживает Евгения. Нужно устроить за ней присмотр и поблизости снять для нас с тобой жилье, чтобы не слать гонца в Екатерингоф.

— Разумно. Только зачем же снимать? Можно в полку тебе поселиться, найдем где спрятать.

— А мне как быть? — спросила Маша.

— Какой же я болван… — пробормотал Венецкий. — Тебе нельзя оставаться тут с одной лишь Дуняшкой. Нужно что-то придумать!

— В полк тебя брать нельзя, — сказал Андрей Маше. — Охотники при нужде и на конюшне переночуют, а ты… В Воскресенскую обитель разве?

— К матушке Леониде? Нет, я потому-то и ушла оттуда вместе с Аннетой, что… Петруша, а не попросить ли мне пристанища у Аннеты?

— Это та твоя знакомка, что гостит тут, в Екатерингофе? Та, что обожает носить мужское платье?

— И вовсе не обожает! Я завтра же навещу ее. Если она еще здесь, я поговорю с ней.

Договорились, что на следующий день Венецкий переберется в слободу Преображенского полка, где у него имелось свое жилище. Офицерские дома ставились на некотором отделении от улиц, где стояли «связи» — большие деревянные избы на каменных фундаментах, по два десятка для каждой роты. Таких «связей» в полку было под две сотни. Венецкий знал, какие комнаты в них свободны, и полагал поместить там своих охотников, пока полковое начальство не заметит и не вмешается. Проживание посторонних особ в полковых зданиях воспрещалось, но Венецкий отделался бы выговором.

Перевозить Андрея решено было, когда Венецкий приготовит для него комнату, а Тимошку и лошадей можно определить в конюшни Измайловского полка. На это требовались сутки — столько же просила Маша, чтобы найти свою знакомку Аннету. К подругам девической поры и кузинам, а также к родне она не могла обратиться — тогда бы сразу обнаружилось, что при ней состоит беглая крепостная. А поди знай, кто из самых благородных побуждений донесет об этом старому Беклешову?

Наутро, оставив при Маше с Дуняшкой вооруженную охрану, поехали в столицу. Местом встречи назначили Столярную улицу — там, где она упиралась в Екатерининскую канаву, был хорошо известный Скапену-Лукашке трактир, излюбленное место встреч столяров Адмиралтейского ведомства. Ванюшку же командировали к Гринману, дав ему десять копеек на извозчика, чтобы проводить Дедку до Рогачева переулка.

Еще за завтраком Андрей раздал задания, а потом, засев в трактире, выслушивал донесения.

Весь день охотники пробегали по морозу. Добыча оказалась ничтожной: Василиса из дому не выходила, Фофаня выскакивал, но во дворе какие-то мужики пилили дрова и помешали бы перетащить этого убогого через забор. Дедка временно образумился и покидать Гринмана не стал. Евгения ни в мужском, ни в женском виде на улице не появлялась и, видимо, ночевала в каком-то ином месте.

— А шестнадцатое апреля все ближе, — размышлял Андрей, встретившись вечером с Машей, — и не сегодня-завтра письма Аграфены Поздняковой будут или выкуплены ее матушкой, или вручены князю Копьеву… Хотя я, будь вымогателем, как раз после свадьбы и стал бы преследовать бедную грешницу…

— А я была на даче Аннетина дядюшки. Там только сторож. Сказывал, Аннета с дядюшкой укатили в город. Может, будут обратно завтра. Но ты, Андрей Ильич, обо мне не тревожься, забирай охрану — тебе нужнее. Мы с Дуняшей не побоимся тут ночевать.

— Будь у меня родная сестра, я бы ее ночевать в пустом доме не оставил, — ответил Андрей. — А ты мне более, чем сестра.

— Я знаю… Но каждому Господь свое испытание посылает. Тебе вот — слепоту. Но ты слепой видишь лучше нас, зрячих, и, выходит, слепота дала тебе какое-то иное зрение…

О себе она не сказала, но Андрей и так понял: простить любимого, который пусть нечаянно, но убил твоего родного брата, — воистину тяжкое испытание. И непросто ей прощение далось, после чего Маша долго плакала и молилась. Сам он молиться пробовал, но плакать — не умел, прощать — не желал. Одно затвердил: «сила Моя совершается в слабости». А кто слабее и беспомощнее слепого? Значит, воля Божья — в том, чтобы его рукой слепого покарать злодеев, и обсуждению этот приказ не подлежит.

— Аннета не собиралась в город, что-то там у них стряслось, — невпопад добавила Маша. — Им записочку прислали, сторож сказывал…

На сон грядущий Маша перекрестила Андрея и поцеловала в щеку. Он также ее поцеловал, а потом, сидя на постели, думал, что напрасно Венецкий в ту ночь успел вовремя: кабы их повенчали, то пылать жаркой страстью к Машеньке, как юный паж или кадет, Андрей не стал бы, но их души одна к другой бы понемногу приросли и в этом отыскали тихое счастье. Прошла для души пора любовного безумия. Все Катенька с собой забрала… Однако было ли чувство безумным? Нет, пожалуй. Сильное волнение души — да, но потом все текло правильно и благополучно, и вот разлука уже стала тем испытанием, которое окончательно придало форму чувству и присвоило ему имя любви…

Какие-то голоса долетели — словно бы со двора, дверь вдали хлопнула. Андрей, забеспокоившись, достал из-под подушки пистолет, но никто не кричал, не выл предсмертным воем, Еремей не бежал к питомцу…

И тут дверь его комнаты отворилась — одновременно с шорохом.

— Маша? — удивился Андрей.

— Нет, — ответил женский голос, — это я. Маша впустила меня, я всего на несколько минут… Простите, но я должна была прийти… И теперь мы на равных — вы не видите меня, а я не вижу вас. Я уже прощалась с вами навсегда, но… это было не вовремя.

— А теперь — вовремя? — спросил Андрей, вставая, потому что сидеть в присутствии дамы было неправильно.

— Теперь — да. Я получила известие, съездила в столицу… Это было роковое известие, капитан Соломин. Я дала слово, и настал час его сдержать… от меня требуют этого… И честь моя велит, слово дадено… Так вот. Я пришла сказать, что люблю вас! Да! Именно так — люблю, как никогда и никого еще не любила. Молчите, молчите… не надо любезностей… у вас не было возможности полюбить меня… а я — я никогда вас не позабуду!

— Как это странно… — произнес Андрей. — Вы меня вовсе не знаете, вы знаете только, что я — калека… Очень легко спутать жалость с любовью…

— Нет, это не жалость. Вы всегда знайте, что есть женщина, которая любит вас… но она связана словом… Погодите, я зажгу все же свечу. Я должна видеть вас — в последний раз, быть может…

— Свеча на столике у окна.

— Да, я заметила, а уголек возьму в печке. У меня полон карман бумажек… Боже мой, они-то меня и погубили, но кто мог знать?

Дальше незнакомка возилась со свечой молча.

— Даже ежели бы я был зряч, то не предложил бы вам руки и сердца, — хмуро сказал Андрей. — Может статься, разлука вас излечит…

— Нет, не излечит. А вы полагаете, что врачи бессильны и зрение к вам не вернется? Это — единственная причина?

— Не знаю. Вы для меня — лишь голос серой тени на черном поле…

— А вы для меня — ангел… Сейчас в комнате горит свеча, я вижу ваше лицо, волосы, пронизанные неземным светом, губы — и пытаюсь запомнить все это навеки… Еще немного… задую свечу — и все, и вас больше нет… Прощайте, любовь моя!

Андрей невольно шагнул вперед — удержать незнакомку хоть на мгновение, зачем — и сам не знал. Оказалось, шагнули разом. И обнялись. Она тихо засмеялась.

— Если и есть на свете счастье, то это — оно, — прошептала незнакомка. — У меня кружится голова от восторга…

— Кто вы? — спросил Андрей. — Аннета — ваше настоящее имя?

— Что вам в нем?

— Если Господь вернет мне зрение, я отыщу вас, где бы вы ни оказались.

— А если я дурна собой? Если у меня кривой нос, зубы, как у бабы-яги, и плешь во всю голову? Если я черней арапа? Ты светлее ангела, а я чернее черта, и ничего у нас не выйдет… Отчего все так нескладно?

Андрей поцеловал ее.

— Ах нет, нет, слово дадено… — прошептала она. — И искать меня — поздно… Любовь ты моя единственная…

Они целовались так, как это бывает перед вечной разлукой, долго, до помутнения рассудка, и незнакомка, распустив черную Андрееву повязку, гладила его лицо.

— Какие у тебя глаза? — спросила она.

— Карие, а у тебя?

— Тоже…

— А волосы у тебя какие? — Андрей прикоснулся пальцами к ее лбу, к щеке, пытаясь нарисовать мысленный портрет.

Пальцы сползли ниже — на сей раз она была в платье с открытой шеей, с низким вырезом, вокруг которого топорщились газовые рюши. Пальцы протянулись к затылку, взяли его, как чашу, придержали, чтобы поцелуй был сильным и глубоким, был обещанием иной ласки…

— Темные, почти черные… — прошептала она. — А у тебя — как у дитяти, такие светлые, я ни у кого больше таких не видела… Боже мой, что я делаю, пусти… Прощай! — незнакомка оттолкнула его и исчезла — только юбки прошуршали и каблучки простучали.

Несколько минут он приходил в себя.

— И отлично, — сказал он, — и прекрасно.

Он не смог бы жить с женщиной, чей голос порой так напоминал Катенькин. Пока он обречен любить лишь на слух и пальцами — нет, не смог бы. И то, что зарождавшееся чувство сбито на взлете — хорошо, очень хорошо. Оно слишком походило на безумие!

— Еремей Павлович! — крикнул он. — Куда ты там запропал?

Дядька явился не сразу и помогал ему молча, без всяких примечаний. Ясно было — он знал, что у Андрея побывала незнакомка. И, видно, связывал с этим визитом какие-то надежды.

— Давай укладываться спать, — велел ему Андрей. — Завтра нелегкий день. И надо придумать, куда определить Машу.

— Отчего бы не к господину Валеру? — спросил Еремей. — На две-три ночи? Он сумеет ее защитить.

— Я болван, — ответил питомец. — Сразу нужно было ее туда отвезти! Ложись, дяденька. И пусть тебе приснится способ выкрасть Фофаню.

* * *

Утром Еремей доложил — способ не приснился, зато примерещилось другое — можно дать знать Фофане, что за ним пришли, подрядивши какое-нибудь запойное лицо духовного звания слоняться по дворам с чтением акафиста блаженному Феофану. Тогда Фофаня услышит и найдет способ выскочить.

Два часа спустя оказалось, что сон в ночь с Великой среды на Великий четверг не обязательно вещий: дьякон Успенской церкви на Сенной площади сказал, что такого акафиста еще не написано.

Андрей, доставив Машу с Дуняшкой к Валеру, взял с того слово, что он никого к ним и близко не подпустит.

— Как там моя Гиацинта? — спросил Валер.

— Готовится к свадьбе. Являет полную покорность благодетельнице.

— А ну как впрямь повенчается?! Что я тогда Элизе скажу?

— Ох, сударь, не такова она, чтобы ее можно было силком обвенчать! — Андрей рассмеялся. — Но скоро это приключение кончится. Мы уже висим на плечах у неприятеля. И возьмем его в его же логове.

— Послушайте, Соломин. И я бы хотел в сей вылазке поучаствовать!

— Не ранее, чем мы отвезем жену Венецкого в другое безопасное место.

— А отчего бы не сказать наконец правду графине?

— Оттого, что наш враг еще жив. Репутацию и Маши, и Гиацинты можно очистить только его кровью. Не спорьте. Ядовитого гада уничтожают. А теперь простите великодушно — я должен ехать на охоту за гадом. В любую минуту могут быть важные известия…

Местом сбора назначен был трактир на Столярной. Приехав туда, Андрей узнал: Дедка собрался с духом и покинул Гринмана; сани к самому крыльцу Василисы подкатили; чтобы внести Дедку в дом, его зазноба вызвала оттуда двух парней, у одного — драные ноздри, другой — черен, как арап.

— Уже неплохо, — сказал Андрей. — Мы знаем ее избу, теперь нужно изучить все подступы к ней. Савка! Ты детина видный, потолкуй с кухарками, с горничными, разведай про чердаки. А что Евгения?

— Вернулась откуда-то в мужском платье, — доложил Скапен-Лукашка. Сам он был в коротковатой женской шубейке, в юбке, голова замотана платком, при себе — корзинки с клюквой.

Ванюшку, который исправно сопроводил Дедку от гринмановского дома до Рогачева переулка, тоже обрядили бабой по случаю безбородой физиономии — конфетницей: конфетницы с лотками и в пост по дворам ходят.

Военная операция по добыванию грешника Фофани заняла еще два дня. За это время убедились, что Евгения держит под присмотром особняк Копьева и дом Поздняковой. Кроме того, она отправила верхового куда-то в сторону Екатерингофа, догонять его было несподручно. Затем она поздно вечером посетила Василису и пробыла у нее с полчаса.

— Что-то затевается, — сказал Андрей Венецкому за ужином, который случился чуть ли не в полночь. — Фофаню из дому выпускают лишь на несколько минут — и с крыльца за ним следят. Еремей этого человека опознал — беглый Селифашка, черти б его побрали. Нужник стоит как раз у забора, за забором дровяной сарай. Твои молодцы ночью залезли в сарай и разобрали заднюю стенку, смеялись — поленницы пришлось перекладывать. И доски в заборе расшевелили. Так что явилась возможность потолковать с рабом Божьим. Там бабы держат кур и по ночам петухи орут, значит, есть примета…

— Какая примета?

— С третьими петухами Фофане приспичит в нужник. Он заорет — живот-де схватило. И побежит. Селифашка, что его стережет, будет заспанный, да и темно на дворе. А Фофаня мимо нужника — за него, а там его у дыры встретят. А за воротами ждет мой Тимошка с возком.

— Утащат, как солдаты — девку! — Венецкий засмеялся. — И куда потом?

— К Валеру. Валер очень хотел быть полезен — ну так пусть слушает Фофанины причитания. Я его уж предупредил: рыдать-то Фофаня от благодарности станет непременно, а ручонки-то блудливые. Теперь все зависит от того, какие новости расскажет Фофаня.

Утром Валер доложил приехавшему Андрею: сокровище привезли, оно доподлинно рыдало, ползало на коленях, жалось к теплой печке и возглашало благодарственные псалмы, которых, оказывается, помнило наизусть с десяток. Потом Фофаня угомонился на кухне у плиты, попросив приставить к себе караул.

Через минуту Фофаня уже стоял на коленях перед Андреем и взывал о прощении.

— Сволочь я последняя и сукин сын!.. А сбитенник на подоконник кто поставил? — риторически вопрошал он. — И они, нехристи, знают, что сволочь я и сущий иуда! Удавить грозились! А я-то сбитенник — хвать, и на подоконник!

— Да понял я уже, понял, что ты подвиг совершил, — прервал его Андрей. — Теперь утри нос и отвечай на вопросы.

Ответы были таковы, что Андрей крепко чесал в затылке.

Фофаня оказался прав — Аввакум Клушин, который на самом деле — Парамошка Гвоздь, был изгнан Дедкой с Сенного рынка за такие дела, что и среди мошенников числятся дурными, и исхитрился часть собираемой вымогателями дани перевести на себя, но воспользоваться золотом не успел. Ущерб же из-за него главный вымогатель понес немалый.

После того, как по приказу молодчики Дедки пытались уничтожить Андрея, но в итоге потеряли троих человек убитыми и самого Дедку в придачу, Василиса забеспокоилась не на шутку. Неведомый господин, через Евгению оплачивавший услуги мошенников с Сенного рынка, платил хорошо — терять такой кусок хлеба совершенно не хотелось. А у Василисы росли две дочери, она их прятала в Торжке, хотела со временем хорошо отдать замуж и копила деньги на покупку жилья. Дочерей содержи, денежки откладывай, квартальному надзирателю и частному приставу делай подарки… Молодцы тоже просто так служить не станут — миновали времена, когда Василиса могла одними обещаниями нежной страсти отделываться.

Василиса подумала-подумала да и подняла ночью в комнате, где жила с Дедкой, половицы. Там был припрятан ларчик с имуществом сомнительного происхождения. Мало какой скупщик краденого добра возьмет золотую фигурную цепь от ордена Андрея Первозванного, потому что понятно — хозяин с нею не по доброй воле расстался, и продавать ее в столице — значит накликать на свою голову большие беды; были и иные приметные вещицы. Василиса изготовила узелок, в который увязала ценные побрякушки, и этим узелком поклонилась Евгении. Та приняла — и уговорились, что все поручения будет исполнять Василиса, тем более что исполнять нужно срочно, а Дедку — считать жителем того света и более не ждать. Евгения к тому же озлилась на Дедку из-за истории с федосеевской богадельней.

— Значит, с Поздняковой будет разбираться Василиса… Тебе диктовали для нее послание? — спросил Андрей.

— Диктовали…

— Припомнить можешь?

— Последний срок — Великая суббота. В церквах будет полно народу, барыне велено с ларцом, увязанным в платок, быть у Казанской, возле канунника. К ней в толпе подойдут и узел заберут…

— Сама Василиса, что ли?

— Да господи, откуда мне знать?!

— А как ей письма вернут?

— Того я не понял…

— Может, Евгения узел заберет? Для того наконец дамой одевшись?.. А что в ларце?

— Это я знаю! Велено камни из парюр[21] выковырять, а перстни — с камнями класть, места займет мало, а стоит — как целый дворец… У Василисы список был — какие у барыни есть богатые украшения. А камушки-то продать нетрудно, любой ювелир возьмет и родословия не спросит…

— Казанская, выходит… И все события — на дамской стороне храма… Черт возьми!

Женщин у Андрея в распоряжении почитай что и не было. Маша, при всей неожиданной силе характера, — хрупка, мала ростом, нечего ей делать в толпе. Дуняшка — крепостная, ее легко испугать. Оставалась Гиацинта. Ну, этой только дай волю! Статная, голосистая, норовистая — и к тому же какая замечательная роль!

— Господин Валер! — позвал он.

Валер явился на зов, и Андрей вкратце передал ему суть дела.

— Есть вероятность, что Позднякова откажется платить, — сказал Соломин. — Но Василиса не дура и может сказать Поздняковой, что все знает о готовящейся свадьбе… Я полагаю, у нас есть один шанс действительно выследить и изловить злодеев, и это — Пасхальная ночь. Судите сами — бегство Фофани только дурака не наведет на мысль, что похитил его я. До Пасхальной ночи — считанные часы. Василиса может послать Поздняковой записку и назначить другое место, хотя и другим местом, скорее всего, будет храм. Только там можно забрать узел с ларцом без риска. А Василиса обещала Евгении, что сама справится с поручением, и как раз в Пасхальную ночь… Может ли Гиацинта прийти в храм, быть рядом с Поздняковой и потом проследить за Василисой?

— Вам угодно, чтобы я отправил в эту опасную экспедицию свою единственную дочь? — спросил Валер. — Зная, что в ней нет ни золотника осторожности, зато три с половиной пуда упрямства и азарта?

— Вы вправе отказаться.

— И я отказываюсь.

— Пусть так.

Больше Андрей не сказал Валеру ни слова. Он уже продумывал, как обезопасить Машу. Но знать бы точно, куда ее отправлять!

— Еремей Павлович! — позвал он. — Одеваться! И вели Тимошке закладывать лошадей.

В трактире Андрея уже ждал Скапен-Лукашка. Был он угрюм и недоволен собой — охотники упустили Позднякову. Она скрылась из своего дома, переодетая в шубу какой-то из приживалок, уехала на извозчике.

— У Венецкой не появлялась? У Копьева?

— Сдается, нет.

— Не хнычь. Продолжайте следить и дальше. Я же съезжу на Гончарную и вскоре вернусь…

Граве, узнав, что в Пасхальную ночь может потребоваться его помощь, внезапно обрадовался.

— Выходит, я в такую ночь буду в церкви? Соломин, это знак!

— Ты веришь в знаки?

— Поверишь тут… Может, Господь простил меня, если так все получилось? И можно будет… — Граве прислушался. — Эрнест идет, будь он неладен! — и доктор, перейдя на немецкий, заговорил о необходимости постельного режима.

Вернувшись в трактир, Андрей узнал такую новость: Василиса с Дедкой переругались насмерть, сквозь двойные оконные рамы слышно было, как она на него орет.

— Вот и замечательно! Вовремя мы ей пропажу вернули, — сказал Андрей. — Сейчас, после того как она Евгении побрякушками поклонилась, ей уступать бразды правления Дедке вовсе не с руки. Теперь слушайте меня, молодцы. Больше по дворам возле Василисина дома не болтаться, следить с чердака, быть наготове. Недоставало только ее в последний миг спугнуть. Я поеду к господину Венецкому, уговорюсь с ним — статочно, потребуются верховые лошади.

— А с госпожой Поздняковой как быть? — спросил Скапен-Лукашка. — И с той, в мужском платье?

— Есть у меня подозрение, что до Пасхи Позднякова не покажется. Может, сбежала вообще с перепугу в какой-нибудь Иркутск, — подумав, ответил Андрей. — Может, получила известие от дочери и выехала ей навстречу. Смотреть же надо за Копьевым. И тщательно! Что же касается Евгении — наблюдать издали, и ежели она куда поедет — то по возможности преследовать незаметно. Я уговорюсь с господином Валером — его извозчик будет у нас на подхвате…

И безмолвно Андрей выругал себя за то, что даже во время армейской службы, когда развлечений мало или вовсе никаких, не выучился порядочно играть в шахматы. Многие офицеры ими баловались, а он все новые книжки норовил раздобыть. А теперь вот и держи в голове все эти ниточки, веревочки и взаимосвязи! Шахматист-то таким умственным играм навычен.

* * *

Субботний вечер наступил.

В церкви перед службой было полно народа — прихожане святили крашеные яйца, куличи, пасхи, даже яблоки. Припасы несли в корзинках, укрытые салфетками и полотенцами, в самом храме, выставив их на скамейки, женщины безмолвно выхвалялись одна пред другой красотой своего кулинарного рукоделия, сочным цветом яиц. Соседки, в иное время потчевавшие друг дружку яростной бранью, благостно помогали теперь друг дружке зажечь высокие тонкие свечи и воткнуть их в куличи. Тут же были и дети — совсем маленьких принесли, чтобы они хоть так приобщились к празднику, брать их на ночную службу было просто невозможно, а тем, что постарше, очень нравилась теснота и суета вокруг припасов.

Андрей, сидя в возке, еще раз перебирал в памяти, все ли сделано, всюду ли расставлены часовые. Но при этом он испытывал неловкость — в этот вечер следовало помышлять не о дурном и гадком. Андрей знал дивную особенность вечера — казалось бы, и Великий пост, и каша на воде, и думай о Страстях Господних, и плачь о своих грехах, но уже просыпается в душе радость, и ничего ты с ней не поделаешь. Так бывало всегда, только не сегодня. Отменная встреча Пасхальной ночи, Святой ночи — с заряженным пистолетом в руке и готовностью в душе стрелять и убивать! Он не исповедался и не причастился — не до того было, чтобы вдумчиво готовиться к исповеди, и мало хорошего мог он на ней сказать.

Так что, сидя в возке, Андрей думал, что все справедливо — недостоин он того, чтобы в этом году быть вместе со всеми в храме Божьем. Охотники — достойны, потому что за их дела он, Андрей, перед Богом в ответе. Граве — достоин, потому что возвращается, словно блудный сын из долгого странствия, блудного сына Господь не отвергнет. А капитан Соломин? Соломин отгородился от небес крышей старого, чуть живого возка. Думает — если не смотрят на него в церкви святые образа, так и никто его не видит, как он сам никого не видит. Однако есть крест на груди. И еще кое-что есть! Святой Георгий Победоносец, «царь на коне»! Надо же, пришел на память…

Барахтаясь в тесном возке, Андрей обшарил все настенные суконные карманы, в которых какого только добра не нашлось — нестираные полотенца, пустые бутылки, кружки, старая щетка для одежды, сломанные гребешки… И сквозь все это нужно было прокопаться до дна, чтобы нашарить мелкую монетку. Но Андрей и тут показал свое упрямство. Уложив монетку на левую ладонь, он гладил ее пальцем, пытаясь определить контуры конной фигуры и змея.

Дверца возка приоткрылась.

— Ты тут? — спросил Граве по-русски.

— А где мне еще быть? Сказано ж — в Зимином переулке.

— Он тут… — горестно произнес Граве. — Принимай гостью.

— Подвиньтесь, сударь!

Как и следовало ожидать, это была Гиацинта. Граве ей намекнул, что скоро надоевшая роль сиротки завершится, и Гиацинта выпытала у него все подробности, а потом объявила, что и у нее свои счеты с вымогателями. Это было чистой правдой, и Андрей испугался — встретив Евгению, Гиацинта могла устроить переполох прямо в церкви, испортив и праздник, и охоту на главного вымогателя. Она, Гиацинта, ведь не станет смиренно выполнять распоряжения, она всюду нос сунет…

Ворох хрустких юбок и пола широкой голубой бархатной шубки с белой оторочкой рухнули Андрею на колени, мягкий мех коснулся щеки, французский аромат перебил устоявшийся кисловатый запах возка.

— Я больше не вернусь туда, — заявила Гиацинта. — Мне сшили изумительное платье, настоящее подвенечное, из палевой тафты с серебряной парчой, и где оно? Его увезли, и я его больше не увижу! Как же мы, любезный доктор, теперь повенчаемся? Я без палевой тафты под венец не пойду!

Граве сбежал, а Гиацинта вслед ему расхохоталась.

— Вы не сердитесь, сударь, — сказала она, — я знаю, что дело нешуточное. Я только сейчас смеюсь и забавляюсь… а за вами я в огонь и в воду пойду!

— Не надо в огонь и в воду. На то мужчины есть. Вы, Гиацинта, будете рядом со мной, чтобы… чтобы меня защищать. Вы же знаете, я калека.

Это была единственная возможность удержать девушку от подвигов. Роль защитницы к лицу трагической героине.

— Так я не пойду в церковь?

Андрей задумался. Уговорено было, что в церковь войдет Маша в сопровождении Скапена-Лукашки, который знает в лицо Василису. И он же поможет Маше держаться поблизости от Василисы — насколько это возможно в плотной толпе крестящихся и пробивающихся поближе к амвону женщин. Если только ничего не переменилось — и Позднякова принесет сокровища, за которыми охотится мусью Аноним, будь он проклят!

— Там будет молодая графиня Венецкая. Она очень беспокоилась обо мне, но зная, что вы тут… — врать Андрей не любил, но приходилось.

Помощь пришла, откуда не ждали. Дверца резко распахнулась.

— Господин Соломин! — воскликнул Валер. — Прикажите этой сумасбродной особе немедленно возвращаться домой! Ей тут не место!

— Это было бы лучше всего, — согласился Андрей, очень довольный, что не придется врать дальше.

— Никуда не пойду! Тут останусь! — объявила Гиацинта.

— Нет, ты поедешь немедленно к матери. А с этим чертовым доктором я еще потолкую!

— Господин Соломин, я буду с вами! — Гиацинта даже топнула ножкой.

— Я сейчас же усажу тебя на извозчика… Соломин, велите кому-нибудь из своих людей сопроводить ее…

— Да какое он имеет право мне приказывать? — возмутилась Гиацинта. — Кто он мне? Матушкин любовник! Вот тоже высокая должность!

— Гиацинта, у него имеется другая должность. И право приказывать также, — сказал Андрей. — Ты уж мне поверь, сударыня.

— Потому что он пляшет под матушкину дудку? Послушайте, сударь, — с великолепным презрением обратилась девушка к родному отцу, — я тут нахожусь со своим женихом! Только он может мне приказывать! А не вы!

— Соломин?! — воскликнул Валер.

Но Андрей лишился дара речи.

— Я буду хорошей женой! — быстро заговорила Гиацинта. — Вы будете прекрасным мужем! Вы позволите мне петь на театре!

— Боже мой… — еле выговорил Валер. — Я знал, знал, что она вытворит что-то подобное!.. Соломин, Христом Богом прошу — не вздумайте на ней жениться! Кто с ней свяжется — в бешеный дом попадет!

Неизвестно, куда бы завело всех троих это диковинное сватовство, но с двух сторон к возку подбежали Савка, Спирька и Ванюшка.

— Служба началась, а Поздняковой нет, — доложил Ванюшка.

— Эта баба в мужском платье, Бехерша, подъехала к церкви на хороших санях. Сидит, ждет, — доложил Савка. — И с ней в санях два детины да третий — кучер.

— Василиса побежала со двора, в церковь, не иначе, а я задержался, смотрю — оттуда, из дома, какие-то люди разбегаются и добро в охапке тащат, — доложил Спирька. — А я пока с чердака спустился — они и разбежались.

— Не выпускать из виду, — приказал Андрей. — Ванюша, немедленно назад. Мы не знаем — отдаст Василиса драгоценности этой чертовой Евгении, или Евгения просто проследит, чтобы они были отнесены в некое место… Спиридон, ты беги назад, и ты с ним, Савка. Войдите в дом. Сдается мне, ждет нас там подарочек. Загляните — и сразу ко мне. Ступайте!

— Соломин, прости меня, но я отвезу эту сумасбродку к ее матери — и тотчас же назад, — сказал Валер.

— Никуда не поеду! — был решительный ответ Гиацинты.

— Пустите-ка! — раздался голос Венецкого откуда-то сверху. — Ну, Соломин, что? Ничего пока?

— Ты верхом? — спросил Андрей.

— Сам же велел, чтобы я добыл верховых коней. Но скакать в такую погоду — смерти подобно: грязь, а под ней лед — столичная весна. Ну так как же?

— Ждем, граф.

— Ждать да догонять — хуже нет.

— Сам знаю. Где наш доктор?

— В церкви. Вот ведь дурной немчура!

Некоторое время все молчали.

— А знаете, что будет? — вдруг спросил Валер. — Василиса заберет драгоценности к самому концу службы, когда народ пойдет из церкви вон. Иначе она с ними просто не протиснется.

— Пожалуй, да, — согласился Венецкий.

Андрей старательно скрывал свое раздражение, пытаясь изгнать из головы зависть: им-то всем хорошо, могут бежать, скакать верхом, увидев врага — преследовать, а он обречен сидеть в возке. И то, что рядом юная красавица, мало что меняет: на кой ему сейчас красавица, что проку в ее красоте?

Гиацинта притихла и привалилась к его плечу. Вышло это совершенно естественно — возок мал, юбки пышны, при попытке разместить их поневоле будешь елозить по сиденью и прижмешься к соседу. Андрей невольно усмехнулся — вот ведь беспокойная особа…

— Венецкий! — позвал Андрей. — Что там?

— Пока ничего. Все, кто шел на службу, уже в церкви. Позднякова, сдается, не пришла.

— Хотел бы я знать, где она.

— Но если она не явится, то наша засада бесполезна? — жалобно спросил Венецкий.

— Может статься, и нет. Зависит от того, куда после службы поедет Евгения, в Рогачев переулок или к мусью Анониму — докладывать о провале операции.

Валер вздохнул. В этом вздохе была целая молитва: «Господи, хорошо бы, кабы на сегодня все приключения отменились и дитя убралось в безопасное место!»

И тут Андрей услышал топот.

— Ваша милость, — сказал, подбежав, Савка, — госпожа Позднякова!

— И что она? — разом спросили и Андрей, и Венецкий, и Гиацинта.

— Ох, не с ума ль сбрела? Идет к церкви — не идет, а тащится. И узел в руке — укладка в кусок кумача увязана. Пройдет три шага, встанет, постоит, побормочет себе под нос, еще шага четыре — опять встанет. Этак она к концу службы заявится.

— Кому охота с драгоценностями расставаться? — спросил Валер.

— И как к кануннику протискиваться будет — непонятно, — добавил Савка. — Спиря заходил, думал помолиться, какое там. От самых дверей народу — как сельдей в бочке.

— Не натворила бы чего. Надо особо присмотреть и поближе к ней держаться, — сказал Андрей.

— Я, я к ней пойду! — вызвалась Гиацинта. — Я в доме госпожи Венецкой с ней встречалась, она меня знает. А если кто другой — она только испугается, — и, опершись об Андреево колено, Гиацинта ловко выскочила из возка.

— Не смей! Кому говорю, не смей! — крикнул Валер.

Но Гиацинта увернулась от его протянутой руки и, скользя, по-мальчишески легко проезжаясь по ледяным лепешкам, помчалась к церкви. Савка — за ней.

— Как же надо было избаловать дитя!.. — патетически начал Валер, но хохот Венецкого прервал его.

Даже Тимошка на передке саней засмеялся — ему Гиацинта тоже нравилась.

— Соломин, ради бога, женитесь на ней, — взмолился Валер, — ведь она никого иного и слушать не станет!

— Если я на ней женюсь, наш доктор зарежет меня ланцетом и сам потом зарежется. Венецкий, расскажите что-нибудь занимательное, — попросил Андрей, — чтобы время скоротать.

Венецкий стал вспоминать полковые новости, светские слухи, дошел и до некоего письма из Франции. Писали, что французский Людовик, решив навести порядок в своем государстве, постановил созвать в апреле Генеральные Штаты, и как раз способность французов решать всем миром дела, где необходима одна голова и полдюжины сильных рук, подвергалась особой критике. Правда, у французского короля хватило ума дать избирательное право тем своим подданным-мужчинам, которые достигли двадцати пяти лет, имели постоянное местожительство и числились в налоговых списках, — это разом отметало заведомую чернь и ворье.

Время впрямь потекло как-то быстрее. Как раз когда все трое сошлись во мнении, что не к добру эта французская затея, служба окончилась и часть богомольцев вышла из церкви, прочие остались ждать полуночницы, крестного хода и литургии. Прибежал Савка, доложил — наконец-то Позднякова смогла войти в храм.

— Сейчас начнется. Тимоша, езжай к церкви, — велел Андрей. — Венецкий, где стоит твой Авдей с санями?

— По ту сторону канавы.

— Савка, беги за ним, чтобы сразу увезти Машу.

— Она хотела остаться на крестный ход, — уныло сказал Венецкий. — И на литургию…

— Пусть ее в какую-нибудь другую церковь на крестный ход везет. Тут — всякое может быть… Валер, что вы стоите, как мраморный болван в Летнем саду? Садитесь ко мне, вы сейчас — мои глаза! Тимошка, черт, трогай же!

Возок берегом Екатерининской канавы, кое-как протискиваясь мимо богатых экипажей, подкатил ко входу в Казанскую церковь.

— Гиацинта, — сообщил Венецкий. — Идет чуть не в обнимку с дамой — кроме Поздняковой, быть некому. Никакого узла у дамы нет. Стало быть, забрали.

— Сейчас главное — не упустить Василису.

— Наши молодцы не упустят. Она с добычей не останется же в церкви, ей нужно поскорее убраться, — рассудил Венецкий. — Это что еще?! Маша, Маша! — и ускакал.

— Что там, Валер, что там? — нетерпеливо спрашивал Андрей.

— Госпожа Венецкая из церкви выскочила как ошпаренная… За ней какой-то молодец и баба… Так, граф с коня соскочил и ее в охапку схватил. Баба — коня под уздцы…

— Так это не баба, а Лукашка! — сообразил Андрей. — Что-то стряслось! Господи, да что ж там такое?.. Валер, бегите, узнайте!

— Они сами к нам бегут!

— Андрей Ильич! — раздался взволнованный Машин голос. — Василиса всех нас провела! Она с какой-то женщиной шубами поменялась! И платками! А там такая давка была — Луку с Ванюшей от меня оттерли… Я видела, а передать тебе — не могу…

— Как ты это можешь знать, Машенька? Ты же Василису в лицо не знаешь? — удивился Андрей.

— В лицо не знаю, но мне сказали — дородная румяная баба, возле канунника на женской стороне будет стоять. А там — закуток есть, где исповедуют, от канунника — три шага. Я сразу заметила — женщина в лисьей шубе по колено, скарлатным сукном[22] крытой, в узорном платке, как богатая мещанка. В церковь в такой день не наряжаются, а она разрядилась. И никак я от нее глаз не отведу. Тут другая к ней пробивается, ростом пониже, и обе — в тот закуток… И та, что в скарлатной шубе, отошла подальше, а эта — уже в простой шубе, заячьей, крытой крашениной[23], — к кануннику, и тут я ее видеть перестала, меня зажали… И к Луке не пробиться!

— Значит, наши молодцы за переряженной бабой побежали. Где ж их теперь искать-то?.. Так! — Андрей принял решение. — В Рогачев переулок! Лукашка, ты тут? На запятки!

— Погодите, погодите! Ната… Гиацинта! — закричал Валер.

— Бегите за ней и за Поздняковой! Если что, место встречи — в Казанской, где упирается в Невский. И всех туда гоните! И этого чудака Граве отыщите! Тимошка, пошел!

— Стой, стой, куда?! — к возку бежал Еремей. — Без меня?!

* * *

До Рогачева переулка домчались единым духом.

— Где тут Василисины хоромы? Лукашка, веди! — сказал Андрей, отворяя дверцу. — Что это?

— Снег пошел, — объяснил Еремей. — Пышные такие хлопья. То-то грязи будет! Держись, сударик мой драгоценный. Место чужое! — Еремей подхватил питомца под локоть, провел закоулками двора, и они разом взошли на Василисино крыльцо.

Дверь оказалась заперта, окна — темны.

— Ну вот, — с облегчением сказал Еремей. — Молодцов нет. Там разве что Дедка валяется…

— Он-то мне и нужен. Лукашка, окно нужно выбить.

— С превеликим удовольствием!

Скапен-Лукашка, все еще в бабьем обмундировании, огляделся, высмотрел у сарая козлы, на каких пилят дрова, живо их располовинил и получил орудие для разрушения окна. Выбив из обеих рам осколки, он перекрестился и полез вовнутрь, граф Венецкий с высоты седла целился в темную глубину комнаты. Еремей крикнул Тимошке, чтобы отцепил от возка фонарь и подал его Скапену-Лукашке.

— Вроде никого… — говорил Лукашка, изучая брошенное жилище. — Тут дверь, ну-кась… Ого! Ну, царствие тебе небесное, раб Божий Дедка, отмучался!

— Помер? — переспросил Андрей.

— Да и не просто помер — тут драка была, все вверх дном. Он на полу валяется, да не один. Еще покойничек… Барин, да он живой! Погодите, я вам дверь отворю!

Дверь оказалась заложена засовом. Василиса и прочие обитатели жилища ушли иным ходом, и Скапен-Лукашка объяснил, каким именно.

Андрей вошел, и дядька подвел его к Дедкиному телу.

— Как я и говорил, — сказал Андрей. — Мы очень вовремя вернули Василисе этого мазурика. Она не пожелала отдавать ему власть и дружбу с Евгенией, а молодцы перессорились. Отлично… А другой?

— Другой — вот он. — Лукашка-Скапен осветил лицо мужчины, лежавшего на спине, раскинув руки и нога. — Недолго осталось. Эй, ты, слышишь ли меня? — присев на корточки, он похлопал Селифана по плечу.

— То-то они отсюда разбегались, как тараканы, — сказал Еремей. — Два покойника — тут хоть царскую корону квартальному подари, а замять не удастся. Все соседи крик, поди, слышали.

— Что с ним? — спросил Андрей.

— Нож под ребра, — отвечал Скапен-Лукашка. — С такой раной долгонько можно проваляться, а он детина крепкий. Селифан, голубчик, ты меня слышишь?

— Хорош голубчик. Иуда! Селифашка, сколько тебе дали, чтобы у госпожи Кузьминой угар устроил да все окна отворил? Андрей Ильич, он все слышит, да прикидывается! — Еремей был возмущен до глубины души, и, кажется, тем, что Селифашка позволил нанести себе рану и избежал его, Еремеевых, кулаков.

— Пошли отсюда, — решил Андрей. — Время не ждет.

— А этот? — спросил Лукашка.

— Собаке — собачья смерть, — спокойно сказал Андрей. — А мне за то, что пристрелю сейчас предателя, сорок грехов простятся. Все поняли?

Дядька в ужасе уставился на питомца. Но Андрей уже поднял руку с пистолетом и прислушивался к Селифашкиному дыханию.

— Селифашка, дурень, подай голос, сукин сын! Голос подай! Глядишь — помилует! — торопливо заговорил Еремей. — Глядишь, еще часок поживешь… Тебе, дураку, грехи бы замаливать… глядишь, Господь и услышит, в такую-то ночь!

— Тихо… — вдруг приказал Андрей. — Фонарь спрячьте…

Скапен-Лукашка быстро накрыл фонарь полой тулупа. Из глубины дома приближались шаги — кто-то вошел через другие двери. Все замерли. На дощатом полу возникла светлая дорожка. Раздался голос:

— Эй, есть кто живой?

Не дождавшись ответа, в комнату вошел человек с небольшим фонарем. Он осветил два тела на полу и остановился в недоумении.

— Эй! Вы живы? Артемий, жив?

Очевидно, это было подлинным именем Дедки. И Дедка, естественно, не отозвался.

Человек, судя по голосу и повадке, мужчина средних лет, склонился над покойником. Тут-то на него и рухнул Еремей, всем своим шестипудовым телом расплющив на полу.

— Держу, — сообщил он. — Лукашка, найди, чем связать!

— Погоди связывать. Может, проще пристрелить, — сказал Андрей. — Опишите, на что похож, чтоб знать, как с ним разговаривать.

— Вы чьи? — спросил пленник.

— Божьи! — рявкнул Еремей.

— Одет в тулуп, — доложил Скапен-Лукашка, — но выбрит. Еремей Павлович, повороти-ка его… Причесан по-господски, в две букольки, коли это не парик. Еремей Павлович, ну-ка, дерни!

— Парик, — сообщил Еремей. — А сам — плешивый! Может, из лакейского сословия? — он имел в виду не тех лакеев, которых растят господа из шустрых крепостных мальчишек, а вольных, что нанимаются исполнять эту должность, часто соединяя ее с камердинерской.

— Угадал! — сказал пленник. — Черт меня дернул поступить к этому господину, который и не господин вовсе! Вот теперь лежи и жди, пока пристрелят.

— Господин Бехер? — спросил Андрей.

— Он самый, ваша милость. А теперь из-за него пропадай!

— И давно ты к нему поступил?

— Да дня три всего!

— И уже знаешь, как зовут покойника? Будет врать-то, — почти миролюбиво ответил Андрей. — Это может знать лишь тот, кто имел с ним дело. А он уж давненько ни с кем дела не имел, потому как лежал раненый. А теперь говори — для чего тебя послали? И кто послал?

— Да он же и послал, господин Бехер то есть…

— Для чего?

— Кое-кто у нас пропал, думали — тут сыщется.

— Не сыщется, — с понятным злорадством сообщил Андрей. — Она, переодевшись, деру дала! И с добычей вместе.

— А ты почем знаешь? — спросил ошарашенный пленник.

— Я и то знаю, что ей госпожа Позднякова принесла. Дедка с вами честно дела вел, а Василиса сообразила, что слишком хорош хабар, — за него-то и боролась. Так своему господину Бехеру и передай. А хочешь совет?

— Хочу, — благоразумно ответил пленник.

— Как передашь — тут же улепетывай без оглядки. Бехер тебе более не господин.

— Да какой уж господин…

— Сейчас пойдешь с нами, да знай: дернешься, тут же нож в спину получишь. Дяденька, поставь его на ноги. Венецкий! — и тут Андрей, перейдя на французский язык, велел ему узнать у Савки, где сидит в санях Евгения, ожидая Василису, и всех туда собрать, но незаметно, и подогнать в то место большие сани.

— Слуга покорный! — по-французски же ответил граф и ускакал.

— Стало быть, ты знаешь, что не господин, а госпожа? — спросил Андрей.

— Как не знать…

— И думаешь за эту тайну выторговать себе помилование?

— Ваша милость разве в полиции служить изволит? — осведомился пленник.

— Считай, что так. Ты жил с этой госпожой в Рогачевом переулке?

— Да, там мне чуланчик отвели.

— А знаешь ли, что у нее есть и другое жилище?

Пленник ничего не ответил.

— Ты сейчас хочешь меня перехитрить, — преспокойно сказал Андрей. — Ты хочешь сообщить мне то, что я и без тебя знаю. Весьма разумно. Да только я таких дипломатов не люблю. И сейчас могу велеть своим людям тебя заколоть. Десятским, которые завтра по совету местных жителей сюда заглянут, все равно, о двух покойниках или о трех докладывать начальству. Соседи скажут: в доме была ругань, крики, — и молодцы. Вот и станешь безымянным трупом. Мало ли кто в Дедкиной шайке состоял? Дедка у них паспортов не спрашивал. Ну, решай.

— Есть другое жилище.

— Ты там бывал?

— Нет. Знаю только, что она по два, по три дня там живала.

— Оно в городе или где-то в окрестностях?

— В окрестностях.

— Как ты догадался?

— Гаврюшка сказал, кучер: «Выехавши из Екатерингофа, Гнедаш захромал».

— Из Екатерингофа?

— Да, ваша милость…

И тут Андрею стало несколько не по себе. Он подумал о незнакомке, которую Маша называла Аннетой. О незнакомке, которая являлась в мужском платье и называла себя Александром Дементьевым. А может, все-таки маркизом де Пурсоньяком — перед девицами, которые не читают французских пьес, а может, соответственно, и господином Бехером? …Отчего Маша ее покрывала — бог весть, но, сдается, настало время задать молодой графине Венецкой самые прямые вопросы и не деликатничать.

Что же означал тот ночной визит? Чего незнакомка добивалась? Для чего ей то легкое безумие, которое возникает, как светящееся облако, вокруг мужчины и женщины, когда они страстно целуются? И ночная исповедь — для чего она?

Однако Граве определенно утверждал, что незнакомка — не Евгения. Были ли у него основания выгораживать Евгению? Что вообще известно о фальшивом немце Граве не от него самого, а от иных лиц, не имеющих нужды лгать?

Андрей понимал, что теперь не время для смятения, сомнений и метаний. Он вошел в долгожданный бой с незримым противником — и обязан идти до конца. Как тогда — на приступ, с одной лишь шпагой в руке. Не озираясь…

Раньше он, обернувшись, увидел бы своих мушкетеров. Сейчас за спиной стояли люди, способные уклониться от боя. Граве — не имевший опыта сопротивления обстоятельствам, а только опыт монументального вранья. Валер — человек мирный, читатель книг и обожатель Элизы, даже в своих наследственных владениях препоручивший заботы о барщине, оброке и хозяйстве в меру вороватому управляющему. Венецкий — натура пылкая, одновременно лихая и пугливая, нуждающаяся в материнском руководстве. Скапен-Лукашка, Авдей-кучер, Савка, Спирька и прочие — все сделают то, что прикажет барин.

Остаются Еремей и Тимошка. Эти не выдадут. И Гиацинта — если у Валера не хватит сил взять ее в охапку и утащить подальше от опасности…

— Значит, Екатерингоф, — сказал Андрей. — Ну, попробуй еще что-либо вспомнить.

— Селифан кончается… — вдруг прошептал Скапен-Лукашка.

— Царствие ему небесное, — холодно ответил Андрей. — Может, соберешься псалмы по нему почитать?

— Да как-то ж проводить надо, — растерянно отозвался Еремей. — И его, иуду окаянного…

Отродясь не думал Андрей услышать в Пасхальную ночь такую молитву:

— Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшегося раба Твоего Селифана, — начал Скапен-Лукашка, вставший в ногах у умирающего в чем был — в бабьей короткой шубе и в платке. — И яко Благ и Человеколюбец, отпущай грехи и… и…

— И потребляй неправды… — продолжал безымянный лакей, увидивший Селифашку впервые в жизни. — И даруй ему причастие…

— И наслаждение… — подсказал Еремей, — наслаждение вечных Твоих благих… — Ох… — вздох его был понятен: предательство — это явное отступничество, но произнести молитву, как научили много лет назад, необходимо.

Андрей опустил голову. Молитву он помнил, потому что еще под Очаковом заучил ее из упрямства: он должен был молиться за своих погибших солдат, должен — и все тут. Но сейчас не мог выговорить ни слова. Ему казалось, что, молясь за беспутного Селифашку, он предаст память Катеньки. И, когда отзвучали последние слова, Андрей мысленно сказал ей: «Ну вот, милая… хоть так, хоть так…»

— Он жив еще… — прошептал Скапен-Лукашка.

И четверо мужчин некоторое время стояли молча над умирающим — какая-то неизъяснимая сила не давала им уйти.

Это молчание вдруг разозлило Андрея:

— Ну, будет! — выкрикнул он. — Бехершу провороним! Ты, не знаю, как звать, поедешь с нами. Если явится, что обманул, — не поздоровится. Значит, говоришь, Екатерингоф?

* * *

Венецкий встретил и привел возок к тихому месту за домом, где жили священники Казанской. Сейчас те с семьями находились в храме, а возле дома собралась странная компания — щеголиха в голубой шубке, рыдающая у нее на плече мещанка, утешающая мещанку юная дама-красавица, дородный господин в бобровой шубе и шапке с преогромной алой кистью, какие-то подозрительные молодцы в тулупах, держащие в поводу коней…

Андрей вытолкнул из возка безымянного лакея и вылез сам.

— Ну, что? — спросил он.

— Она у Екатерининской канавы в санях сидит, — сообщил Граве. — За ней Ванюшка и Никодимка смотрят, любовников изображают, стоят в обнимку на берегу, — Венецкий засмеялся. — Сказывали — отправила человека в сторону Рогачева переулка. И ждет.

— Вот этот человек, — сказал Андрей. — А скажи-ка, граф, как вы в лесу перекликаетесь?

— В рожки дуем, а на что тебе?

— Другие сигналы есть?

— Выпью разве взвыть? — предложил Скапен-Лукашка.

— Какая тебе выпь в апреле? А по-волчьи можно, коли что, — сказал Савка.

— Волчий вой за городом — как раз то, что нужно, — и Андрей быстро распределил силы: которому ехать вперед и ждать Евгению на Екатерингофской дороге, которому следовать за ней от Казанской церкви. — Но сперва я бы хотел знать, где госпожа Позднякова все эти дни пропадала, — строго сказал Андрей.

— Я к мужу ездила, на коленях стояла… — заговорила заплаканная Позднякова. — Твое ж, говорю, детище! Спасай! А он мне — сама спасай! Худо, говорит, за дочкой смотрела, теперь вертись, как знаешь! И так излаял… Думала, поможет, а он, как бирюк, засел в своей Сычевке! Девки у него там, охота… Сама, говорит, виновна! Ахти мне, пропала я… Насилу на службу успела… Иду и плачу, иду и плачу…

— Ничего не понимаю, — Андрей повернулся туда, где, по его разумению, должен был быть Венецкий.

— Эти супруги, как принято теперь в свете, разъехались, — объяснил граф. — Жили раздельно, годами не встречались. В свете, поди, все решили, что господин Поздняков помер, а он, вишь, в деревне сидит, пьет и безобразничает. И о дочке думать позабыл — ему там дворовые девки других детей понарожали.

— Вот что. Машенька, мы тебя с госпожой Поздняковой и с Гиацинтой оставим тут, в церкви, — сказал Андрей. — Будете друг за дружку держаться и за нас, грешных, молиться. А мы — в погоню. Сейчас Бехерша поймет, что ее прислужница уже не вернется, и отправится докладывать о беде господину Анониму. Тут мы его и выследим…

— Нет, нет! Я с вами! У меня с ней свои счеты! — перебила его Гиацинта.

— И я — с вами, — добавила Маша. — Хочу посмотреть в глаза этой интриганке. Из-за нее Гришенька погиб, из-за нее господин Акиньшин погиб… Нет, нет, не отговаривайте! Я имею право!

— Маша, садись ко мне в возок! — сразу пригласил Андрей. — А ты, сударыня…

— Коли не пустите, я извозчика найму — и за вами!

— Может, возьмем госпожу Гиацинту? Если ее не пустить, она и впрямь поедет за нами на извозчике. А так — она хоть под нашей защитой будет, — вдруг предложил Граве.

— Господин доктор! Я знала, что найду в вас опору и покровителя! — совсем по-театральному воскликнула девушка.

— Госпожа Позднякова, ступайте в церковь и молитесь за нас. Те алмазы, что вы отдали, статочно, пропали, да больше никто не станет вас с дочерью пугать и в угол загонять. Господи, как тяжко растить дочерей… — непонятно кому пожаловался Валер.

— Вперед, — тихо приказал Андрей. — Или — этой ночью, или — никогда! — и ему доподлинно казалось, что так оно и есть.

— Вперед! — крикнул Граве. Ему нужно было выглядеть перед Гиацинтой отважным бойцом.

— По коням, бездельники!.. Господа, прошу в сани! — приказал Венецкий.

Погоня началась.

Безымянный лакей, будучи отпущен, побежал докладывать: в Василисином доме одни покойники, и где сама хозяйка с добычей, неведомо. Как и рассчитывал Андрей, Евгения отправилась с этим известием к мусью Анониму. На Екатерингофской дороге ее уж ждали прискакавшие кружным путем охотники во главе с Венецким, а сзади за ней, выдерживая расстояние в полверсты, катили возок и сани. Андрей просил Венецкого сдержать благие порывы, которыми вымощена дорога в ад, не нападать на Евгению, а дождаться, пока она въедет в ворота какой-либо из дач, и тогда уж устраивать правильную осаду.

Но сани Евгении миновали Екатерингоф и покатили далее — к Петергофу. Это стало большой докукой, потому что Петергофская дорога, когда-то пролегавшая по пустынной местности, обросла богатыми дачами, и было их чуть ли не полтораста. А чего ж не строиться — местность красивая, уже благоустроенная, и почта заведена, соседи — люди почтенные и знатные, даже образованные…

Сама княгиня Дашкова, директорша Императорской Российской академии наук, построила себе здесь дом и развела цветы. Правда, надо ж тому случиться, что ее сосед, действительный статский советник, сенатор и обер-шенк[24] Нарышкин, принялся разводить свиней, — его это развлекало. Минувшим летом свиньи пробрались в княгинин цветник и разрыли его, возмущенная Дашкова приказала загнать двух злодеек в сарай и убить, так началась судебная тяжба, которая каждый день обрастала новыми смешными подробностями и стала ежедневной комедией и для государыни со всем двором, и для Санкт-Петербурга…

Петергофскую дорогу уже стали сравнивать с дорогой от Парижа до Версаля, она и на вид была совершенно не российской — верстовые столбы почти всюду заменили мраморными пирамидами, кони могли скакать резво, не боясь опасных ухабов. Кучер Евгении разогнал коней, и сани неслись сквозь весеннюю метель. Следом, скрытые снежной пеленой, скакали охотники, за ними — возок и сани Венецкого. Время от времени Савка подавал голос — волчьим воем сообщал, что все в порядке, погоня продолжается.

Андрей испытал некоторое облегчение — чем дальше от Екатерингофа уносился возок, тем веселее становилось на душе: он ошибся, он зря подозревал незнакомку, ее словам можно было верить!

Издалека донесся колокольный звон.

— Крестный ход начинается, — сказала Маша, — а мы здесь, мы невесть кого преследуем…

— Вот это и есть наш с тобой крестный ход, — огрызнулся Андрей. — Крестный бег! Ты думаешь, мы только за Гришу хотим посчитаться? Мы хотим город от гадины избавить. Вот как этот «царь на коне», — Соломин показал монету. — Маша, пойми — нельзя на полпути останавливаться!

— Ты убьешь Евгению?

— Я ее Шешковскому сдам. Она, чай, во многих знатных домах наследила.

Машино молчание означало сомнение.

Возок слегка занесло на повороте, но Тимошка справился. Андрей представил себе, как парень сейчас доволен: и езда не хуже ямской гоньбы, и Венецкий обещал, когда все дела уладятся, отдать ему Дуняшку. У Тимошки был свой полет сквозь весеннюю метель, только у него-то это был полет к счастью…

— Который час? — спросил Андрей.

Дорогие часы, подарок мужа, были приколоты к Машиному корсажу на цепочке-шатлене. Она расстегнула шубку, достала их, но не смогла рассмотреть циферблат.

— Да уж за полночь, поди, — сказала она. — Тогда — что же? Христос воскресе?

— Воистину воскресе, — подтвердил Андрей и поцеловал Машу в щеку. — Жаль, крашеного яичка нет.

— Завтра на торгу корзину яичек тебе купим — христосоваться…

— И куличей, и пасху нарядную…

— И за стол… как семья…

У них сейчас было на двоих одно воспоминание — о том, чего наяву с ними не случилось: маленький Андрей, в нарядном кафтанчике, причесанный по-взрослому, с тонкой белой косицей и букольками, и маленькая Маша, одетая тоже по-взрослому, в длинное платьице со шнурованьем, нарумяненная, как большая, но с прической детской, с обычной косой, стояли, взявшись за руки, в дверях большой столовой, и из туманной глубины им улыбались отец и мать, общие отец и мать, причем и Андрей не мог разобрать толком их лиц, и Маша — тоже.

Возок летел за всадниками, и время летело. Откуда-то опять донесся колокольный звон, предваряющий литургию, и близилось утро — апрель, светать начинает в половине седьмого. Андрею казалось, что он непременно в это утро увидит свет…

Вдруг восторженный хор волчьих голосов долетел сквозь метель.

— Это что? — встревожилась Маша.

— Они ее куда-то загнали. Потерпи, немного уж осталось. — Андрей, высунувшись в окошко, закричал кучеру: — Скорее, скорее, скорее!

Однако Тимошка уже видел, где стоят на дороге всадники, и, не желая проскочить мимо них, стал унимать коней.

Возок остановился. Еремей, соскочив с запяток, распахнул дверцу:

— Ну, кажись, поймали пташку! Выходи, сударик мой.

Подъехал и Венецкий.

— Соломин, с тебя причитается! Спирьку благодари — он первый углядел, что сани поворачивать собрались.

— Куда поворачивать?

— Там дача в глубине двора стоит, и ворота — не сразу на дороге, к ним ведет аллея. В нее с разбегу не нырнешь, придержать коней надобно. Ну, ее кучер придержал, а я крикнул молодцам, мы как метнулись вперед — ух! Отрезали, перехватили! — Венецкий был совершенно счастлив, но не тем, что удалось изловить врагиню, — он радовался, что жена видит, как он лихо вел в погоне своих молодцов, как прекрасно справился с делом.

— Где она? — спросил Андрей.

— Вон там. К воротам мы ее не пустили, так она из саней выскочила, обратно повернула, мимо Савки проскочила… Вон, вон бежит…

— Куда еще бежит?

— А по дороге, в Петергоф. Соломин, не бойся, далеко по грязи не уйдет. Там, повернись направо чуток.

Андрей медленно пошел следом за Евгенией. Кое-где было скользко, но он удерживался на ногах. Дядька бросился следом — подставить плечо, но Андрей легонько оттолкнул его. Он должен был идти сам. Это была его погоня.

Тимошка по знаку Венецкого поехал следом. Охотники пустили коней шагом. Сани потащились за возком. Образовалась процессия, на манер траурной. Андрей возглавлял ее, рядом на хорошем коне ехал Венецкий.

— Она может куда-нибо свернуть? — спросил Андрей.

— В соседнюю усадьбу забежать может. А если вправо повернет — к морю выйдет. Тут дорога довольно близко к берегу подходит, — сказал Венецкий.

— Так она и свернула вправо для чего-то! — воскликнул Скапен-Лукашка.

— Так и мы свернем, — спокойно ответил Андрей. — Там, поди, снега по колено?

— Кабы не выше. Да прикажи ты, Андрей Ильич, молодцам взять ее! — крикнул изнывавший от полного непонимания Еремей.

— Успеется. Где она повернула?

Евгения в тяжелой мужской шубе продвигалась по глубокому снегу, широко расставляя ноги, чтобы не свалиться. В правой руке у нее была огромная соболья муфта-манька, принадлежность столичного щеголя. Она не имела фонаря, но ей в какой-то мере освещали дорогу фонари погони. Если бы за ней шел зрячий — ступал бы в ее следы. Но Андрей не видел черных ям на снегу и протаптывал свою тропу — тоже широко расставляя ноги и взмахивая руками.

— Левее, левее чуток… — подсказывал Венецкий, не решаясь помочь.

Пустое пространство между усадьбами было невелико: с одной стороны — забор, с другой — строй декоративных стриженых кустов, меж ними — с десяток шагов; видимо, хозяин кустов еще только собирался поставить сразу за ними изгородь. Венецкий дал знак охотникам, и они, заехав в заснеженный двор, по дуге обогнали Евгению и заступили ей путь к берегу.

Евгения, выбиваясь из сил, шла все медленнее и наконец остановилась. Повернувшись к Андрею, она подняла к груди муфту и предупредила:

— Подойдешь — буду стрелять.

Судя по всему, пистолет был спрятан в муфте. Андрей сделал еще два шага и встал.

— Доктор, ты ее видишь? — спросил он. — Точно — Евгения?

— Думаю, да.

— Гиацинта?

— Она, мерзавка!

Спрашивать Машу Андрей не стал.

— И у меня с собой пистолет, — негромко сказал он Евгении. — Я стреляю на звук, так что мы на равных. Вот и встретились… — Соломин не видел женщины в мужском платье, но ощущал присутствие беды.

— Чего вы от меня хотите? Убить меня? Засадить в тюрьму? Опозорить? Высечь на Сенной? Сгноить в Сибири? Ну? Что вы для меня припасли?

— Не для вас, — ответил на злые выкрики Андрей. — Я вас ни в чем не виню.

— Это ложь.

— Мне другой человек нужен. Вы знаете кто. Этот человек вас использовал — использовал вашу беду и обратил ее в средство делать деньги. Вы привели меня к нему. Если хотите — можете что-нибудь сказать на прощание.

— Ложь. Вы хотите, чтобы я доверилась вам, — не выйдет!

— Как угодно.

— Вам нужно, чтобы я предала его!

— Как угодно. Эти верность и предательство — ваши… А мне и своей верности с лихвой хватает… — это была чистая правда. Только сейчас Андрей ощутил, как устал быть сильным и верным. А деваться было некуда.

— Я не предам. Меня… меня сто раз предавали!..

— Я это знаю. За что-то же вы мстите людям.

— Людям?.. Нет, вам не понять! Хотите — стреляйте, я более ни слова не скажу.

— Это было бы слишком просто, — сказал Андрей. — Вы уже привели нас к логову злодея, вот все, что требовалось. А ежели вы поймете, что и он вас предал… Вы ему доверились — а что он из вас сотворил? Маша Беклешова — не жертва, у нее есть друзья, они пришли на помощь, она обвенчалась с Венецким, и письма, ею к вам писанные, уничтожены. И та девица, которую вы сманили обещаниями актерской карьеры, тоже не жертва, и никогда жертвою не станет — не тот нрав, да и я не допущу. И Аграфена Позднякова вам уже не по зубам — мы не дадим ее в обиду. Жертва-то всей этой интриги — вы. Потому что вам никто на помощь не придет.

— Вы сдадите меня в полицию?

— Незачем. Ступайте себе с богом. Да выбирайте покровителей осмотрительнее.

Андрей понимал — хорошо бы сейчас перечислить все зло, которое причинила эта странная особа, которую он по голосу ни за что бы не принял за женщину, у нее был и впрямь высокий юношеский голос. Но он всего зла не знал — и не желал знать. Другой голос ожил и зазвенел в ушах невнятно: Андрей не помнил слов, какими незнакомка рассказывала о своем нежелании быть женщиной и о том, как пыталась спрятать маленького брата; слов не помнил, а ощущение присутствия правды возникло.

Он отпускал Евгению — потому что не знал, как с ней быть. Выспросить обо всех, к кому ее подсылали, как охотничью собаку, для добычи ценных писем? И что же делать дальше со всеми этими сведениями, на что их употребить? Какой в них теперь смысл? Не наносить же визиты людям, которые избавились от вымогателя и желают поскорее забыть весь этот ужас? Он хотел уничтожить вымогателя, а что будет потом — как-то не задумывался.

— Вам не понять, — сказала Евгения и сделала два шага к нему.

Тут же шевельнулись карабины в руках у охотников, нацеленные в ее грудь.

— Вам не понять, — повторила она. — Вы этого страха, этой боли не знали! Когда отчим… чуть не каждую ночь… а тебе всего-то одиннадцать минуло… и родная мать не верит, бьет по щекам!.. И потом, когда открылось — «Сама виновата, сама подманила!» И когда родня с рук на руки передает!.. И когда одно слышишь: «Замуж бы сучку сблагостить!»… Замуж?! Да лучше живой в гроб лечь, чем опять — эта мерзость!

— Что-то такое я подозревал, — сказал Андрей. — Вы имели право мстить — да только обидчики ваши, поди, уже на том свете. А месть — такая гадюка, что ежели не укусит — от избытка своего же яда помрет… Ну, ступайте.

— Отпускаете? Милосердие в Пасхальную ночь?

— Просто вы мне более не нужны.

— Я убью вас, — ответила она. — Вы все поняли, вы все знаете — и вы мне ненавистны. Я сильнее, чем вам кажется!

Грянули два выстрела.

Савка, охотник опытный, следил за каждым движением врага. И когда соболья муфта, в глубине которой крылось пистолетное дуло, опустилась во время беззвучного для него разговора, а потом вдруг резко дернулась вверх, он выстрелил из карабина и попал Евгении в локоть. Второй выстрел, ее, пистолетный, — и пуля ушла в снег у ног Андрея.

Евгения вскрикнула и выронила пистолет вместе с муфтой. А к Андрею уже бежали Еремей, Граве, Гиацинта, Маша, Валер; рядом гарцевал Венецкий.

— Жив, цел? Ранен? — слышал Соломин взволнованные голоса, чьи-то сильные руки схватили его в охапку.

— Да ну вас, в самом деле! Похож я на покойника? — спрашивал Андрей. — Ну, будет, будет! Где она?

— Пятится от вас, ваша милость. Взять?

— Посмотрите, куда пойдет, — тихо велел Андрей. — Может, захочет предупредить своего повелителя, следите…

Охотники медленно поехали за Евгенией. Она, спотыкаясь в снегу, шла в сторону моря.

— Хочет с другой стороны на дачу пробраться, — сказал Скапен-Лукашка. — Спирюшка, поезжай вперед, держи фонарь. Там непременно должна быть калитка — так ты возьми на мушку.

— Дядя Лука, глянь! Почище, чем у барыни! — воскликнул Ванюшка. — Да это дворец не хуже царского!

Большое недостроенное здание в темноте казалось глыбой, и лишь стропила двускатной крыши угольно-черными полосами расчертили ночное небо.

— Точно — калитка! — крикнул Спирька.

— Вот и карауль ее!

Евгения даже не сделала попытки войти. Она пошла дальше, дальше — на морской берег. Там довольно широкая полоса вдоль самой воды была почти свободна от рыхлого снега. Видимо, Евгения знала эту особенность побережья. Она соединила руки на груди, сомкнув рукава, и настолько быстро, насколько позволял лунный свет, двинулась в сторону столицы. Охотники подождали немного и отправили к барину Ванюшку с донесением.

— Так, — сказал Андрей.

Незнакомка-то оказалась права. Всему виной — давняя обида, и Евгения получила удар в больное место: ей невыносимо знать, что ее, смелую и неуязвимую, выковавшую из той обиды оружие, истребившую в себе женскую слабость окончательно и бесповоротно, отпустили. Как будто уличную шавку ногой пнули: пусть тявкает, лишь бы убралась и не мешала.

— Ну что? Объединенными силами Измайловского и Преображенского полков возьмем логово злодея? — спросил Венецкий.

— Возьмем! — ответил Андрей.

Настало время истребить гада — вот что означал подарок блаженненького Андрея Федоровича, загадочного тезки.

* * *

Разведчики вернулись четверть часа спустя. Они выяснили, что в доме, где засел мусью Аноним, есть флигелек, в котором, возможно, поварня и людская; там уже поднялась суета.

— Неудивительно. Ждут Евгению с алмазами, а притащилась целая рота сердитых мужчин, да еще палить удумали, — Андрей усмехнулся. — Что, брат Лука, откуда лучше штурмовать обитель зла?

— А с того боку. В окнах уже свет, а там два окна темные. Там нас пулями не встретят. И, барин, я вот что скажу — хорошо бы флигелек поджечь. Пока там дворня будет свои пожитки спасать, мы дом-то и возьмем.

— Поджечь? — Венецкий даже растерялся. — Так ведь тушить придется…

— Не наша печаль. Сильного ветра нет, горящие щепки к соседям не понесет. Так как? Поджигать? Там сарай стоит, в нем сухие дрова. А у нас — порох… — спросил Скапен-Лукашка.

— Да, — твердо сказал Андрей. — С богом!

— Возок устлан сеном, можно наломать веток, сделать факелы и отвлечь внимание от сарая. Бегать с ними среди деревьев, перекликаться, — добавил Венецкий. — Авдей с Тимошкой управятся!

Осада обители зла началась. Соломин мог лишь вообразить, каково это — бесшумно обкладывать дровами флигель, добавляя порох, каково мельтешить с факелами… Вдруг он услышал голос Гиацинты. Как и следовало ожидать, она проявила любопытство, ловко взяла его под руку.

— Угомонись, сударыня, я же слеп, меня самого под руки поведут, а ты хочешь за меня держаться, — строго сказал Андрей. — Сиди в…

Гиацинта перебила его, произнеся нарочно заготовленное двустишие, для которого ей требовался подходящий миг:

— Хоть, кажется, в свече слепому нужды нет,

Но он, неся огонь, другим являет свет!

— А ведь она права! — вступился было за девушку Венецкий, но из дома стали стрелять.

— По сараю бьют, кого-то из наших заметили, — сказал Еремей. — Ого! А флигель-то занимается!

— Пора, — Андрей несколько секунд помолчал. — Господа, изготовьтесь к бою! — Переложив оружие в левую руку, правой Андрей перекрестился. — Ничего не бойтесь, мы Божью волю творим. Сказано ж: «Се, даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражию, и ничто не повредит вам».

— Однако ты, сударик мой, первым не суйся, — Еремей удержал питомца, крепко ухватив за плечо.

— Я должен.

— А коли из окон палить примутся?

— Ну так и я по окошку не промахнусь.

Еремей посмотрел на Граве, на Венецкого. Те разом кивнули.

— Ну… — шептал Венецкий, — ну же, ну…

Но не сразу раздались крики, не сразу полыхнуло сухое дерево и загремели взрывы пороховых зарядов.

Еремей едва ли не в охапке бегом донес питомца до тех окон, что были намечены к штурму. Венецкий подставил сложенные замком руки доктору, тот мгновение помедлил, не сразу сообразив, для чего бы это. Венецкий прикрикнул — и Граве, оказавшись на нужной высоте, выбил локтем стекла. Еремей на те же руки в замке поставил левую Андрееву ногу — тому, кто навычен верховой езде, удобнее выбрасывать свой вес вверх левой. Граве принял его там. Потом Еремей подсадил Венецкого и прибежавшего Скапена-Лукашку. Самому ему подставил руки Валер, сунув впопыхах свой пистолет прибежавшей вместе с ним Гиацинте. По одному к окошкам спешили охотники, и Савка помог забраться Валеру. Тот из окна протянул руку за пистолетом, но своенравная дочка отступила, всем видом показывая: и не надейся! Было не до капризов и переговоров — Валер побежал догонять Граве, Андрея и Венецкого.

— Что тут, как тут? — спрашивал Андрей. — Доктор, мы куда попали?

Но Граве вдруг кинулся куда-то в сторону. Голос Венецкого доносился чуть ли не сверху.

— Стой! — крикнул Еремей и загородил собой питомца.

Впереди, судя по шуму, была основательная драка.

— Сюда, ко мне! — звал Валер. — Ах ты, чучело! А не угодно ли?!

Зазвенело разбитое зеркало, с треском развалился стоявший под ним столик. На обломки повалился человек, которому не повезло встретиться с Валеровым кулаком.

— Берегись! — заорал непонятно кому незримый Граве. Статочно, именно он и выстрелил, потому что крик раненого был перекрыт его неожиданно громким голосом: — Соломин! Сюда! Тут чисто!

Андрей, держась за дядькино плечо, быстро шагал по коридору. Граве и Тимошка выскочили откуда-то, присоединились. Долетел крик Венецкого:

— Ну, я вас, сволочи!

— Стой, Андрей Ильич, — сказал Еремей. — Вот, дверь… Кажись, она и нужна. И заперта.

— Тут! — подтвердил подбежавший Савка. — Боле негде.

— Упустить не могли, — это был уже Скапен-Лукашка. — Дворню мы отсекли, она по двору мечется, барина там нет. Ну что? Начнем, благословясь!

Дверь выбили в две ноги — Савкину и Спирькину. За ней оказался кабинет — тепло натопленный, хорошо обставленный. Вот только освещался он одной-единственной свечой — ей полагалось бы стоять в бронзовом подсвечнике, а она была в самом простеньком, оловянном, как будто ее сюда принесли случайно. В большом бронзовом свеч не имелось вовсе.

Незваных гостей в кабинете встретили два выстрела, оба — бездарных, словно стрелки впервые взяли в руки оружие.

Андрей выстрелил на звук, услышал вскрик раненого. Другой стрелок, поняв, что церемониться не станут, бросился на колени и пополз к стоявшим в дверном проеме «гостям».

— Ну вот, — сказал Венецкий. — Это он и есть.

— Кто вы, чего хотите? — спросил незримый для Андрея человек. Он сидел в глубоком кресле возле печки, укрытый по пояс меховым одеялом.

— Покончить с безобразиями хотим, — первым ответил Валер.

— Так это и есть наш господин Аноним? — холодно осведомился Андрей.

— Это и есть господин Аноним, — впрочем, в голосе Граве звучало сомнение, — да только, сдается, обретший прозвание. Вы ли это, господин Куликов?

— Тот старик, которого ты лечил, доктор? Великая любовь всей твоей медицинской жизни? — Андрей не желал показывать удивления, однако не вышло.

— Где Эжени? Что вы сделали с Эжени? — по-барски капризно спросил старик и стряхнул на пол одеяло. — Гаврюшка, подними меня.

— Она ушла и больше не вернется. Хотя, может быть, явится ко дню, когда вас будут судить, и заговорит, — сказал Андрей. — Впрочем, я и ее имя впишу в счет, который предъявлю вам…

— Какая же вы все-таки скотина, господин Куликов! — перебил его Граве. — Я лечил вас, я с вами, как с младенцем, возился, а вы меня данью обложили… Я ланцеты из Лейдена выписал, нарочно для вас…

— Гаврюшка, где Эжени? — не желая говорить с наглецами, захватившими его дом, спрашивал старик. — Отчего она не приходит? Она же знает, что я ее жду.

— Он еще не понял, — сказал Валер. — Понимаете, еще не понял! Но кто бы мог подумать?..

— А иначе и быть не могло. Это вымогательство мог изобресть только калека, урод. Господи, вот мы, два калеки, и встретились! — выкрикнул Андрей. — Я чего-то такого и ожидал, думал — безногий, безрукий, но чтоб мое зеркальное отражение?!

— И на кой ему все те деньги, что он вытягивал из несчастных, — одному богу ведомо, — сказал Граве. — Господин Куликов, черта ли вам в этих деньгах?! Вы ведь старее дендерского зодиака! Черта ли вам в этом недостроенном дворце? Жену, что ли, сюда приведете? Балы будете давать — с приглашением ее величества?

— Оставь, Граве, — вмешался Валер. — Тебе не понять. Что у него еще, кроме денег? Да ни черта у него больше нет. Соломин! Что ты стал в пень?

— Дуэль двух уродов… Поединок жалких калек!.. — твердил Андрей. — Как гаеры[25] в балагане! Завязавши глаза, молотят воздух палками — авось кому попадет по башке! — на Соломина напала дурная ярость — он не получил желанного противника, душа требовала чего-то отчаянного.

— Жаль, что ты его сейчас не видишь, — заметил ему Венецкий. — Вообрази жирного седого паука на тонких ножках — и получишь своего неприятеля. Прихлопнуть подошвой — и вся недолга.

Этого ли хотел Андрей? Да уж никак не убиения паука подошвой. Душа вопила, взывая о грандиозном, гомерическом. Она во время погони вымечтала себе едва ль не морское сражение при Чесме, по меньшей мере — взятие Очакова. Душа готовилась к бою — а боя-то как раз не случилось. Это было невыносимо.

— Гаврюшка, запорю! — пригрозил господин Куликов.

Но его камердинер, стоявший на коленях возле Валера, голоса не подал и лишь ухватился за полу Валеровой шубы.

— Дяденька, вытряхни-ка все бумаги, какие найдешь в секретере, в шкатулках, и кинь их в печку, — распорядился Андрей. — Чтоб ни одной гадости не осталось! — душа буянила, приходилось как-то сдерживаться.

— Чудак вы, право, — сказал на это Валер. — Все эти письма, уж верно, по тайникам распиханы, в стенках и ножках кресел, а в секретере — одни невинные послания от деревенских тетушек.

Господин Куликов засмеялся.

— Дураки вы, дураки! Да хоть век ищите! Боже, какие ж дураки!

— Поделом меня дураком назвал. Я же должен был догадаться… я же знал, кто тут, на подступах к Стрельне, целый дворец строит — на мои же деньги…

— Стало быть, в доме есть тайник, и господин Аноним нам его добровольно не покажет, — Андрей не хотел признавать за врагом права на победу. — Стало быть, считаем тайником весь дом. Савка, Лука, Спирька, найдите одеял каких-нибудь, спеленайте его как младенца и выносите из дома. Дом спалить нужно и с тайниками вместе.

— Ты взбесился! — вырвалось у Венецкого.

— Как это — дом спалить? — Валер даже испугался. — Хватит того, что флигель подожгли.

— Ничто попроще тебя не утешит? — спросил Граве. — Ты представляешь, Соломин, если нас найдут и обвинят в поджоге?

— Угомонись, доктор, я за все в ответе. На меня все валите! Не желаете поджигать? Так я сам! Где тут печка?!

— Гаврюшка! Алешка! Якимка! — вдруг закричал господин Куликов, зашарил руками вокруг себя и непонятно откуда добыл преогромную трость, Венецкий еле успел от него отскочить.

Дальше была суматоха — ловили и вязали мусью Анонима, по Андрееву приказу сыпали по ковру пороховые дорожки, чтобы кабинет, где, скорее всего, и располагался тайник, выгорел основательно, потом тащили пленника во двор.

Люди Куликова, ничего не понимая, сбились в толпу у флигеля. Граве сказал об этом Андрею, добавив, что отбивать барина им явно не хочется. Да и кому бы захотелось с голыми руками идти против вооруженных охотников?

— Граф, у тебя деньги с собой есть? — спросил Андрей.

— Как не быть.

— Положи кошелек на видное место, я тебе потом верну. У меня в шкатуле еще порядком осталось. Дворовые из-за нас имущества лишились.

Тут к Андрею подбежала Гиацинта.

— Христос воскресе! — сказала она весело.

— Воистину воскресе, — ответил Андрей и ощутил на своих плечах девичьи руки.

Гиацинта трижды по-православному расцеловала его в щеки, он — ее.

— Вот, — в ладонь Андрею был вжат округлый предмет.

— Яйцо? — спросил он.

— Крашеное, свяченое! Со вчерашнего с собой таскаю, страх как боялась — не раздавить бы! А оно целехонькое!

— Братцы, а ведь светает! Христос воскресе! — крикнул Венецкий и побежал к Маше — лобызаться.

Меж тем огонь из кабинета распространился по второму этажу, отразился в окнах, к небу пошел густой дым.

Вдруг охотники, словно кто им подсказал, заголосили нестройным веселым хором:

— Гори-гори ясно, чтобы не погасло! Глянь на небо — птички летят, колокольчики звенят!

— Эх, славно горит, — заметил Еремей. — Да только удирать нужно, мало ли что.

Он имел в виду не только пожар как таковой. Несколько человек, защищавших дом и хозяина, основательно пострадали. А полиция и в Светлую седмицу может приступить к розыску.

— Подождем. Убедимся, что дом уже не спасти, — решил Андрей. — Да и дворня нас уже отлично разглядела… одна моя повязка чего стоит… Спиря, Данила, поедете с господином Куликовым в возке. Держите крепко — как бы чего не учудил… Венецкий, Маша, где вы?

А Венецкий и Маша стояли в стороне, держась за руки.

— Я знаю, ты за меня из жалости пошла, — говорил Венецкий. — Ты меня тогда любить не могла, ты сама себя заставила простить меня за Гришу, потому что прощать — по-христиански. Ты думала — я мальчик. Теперь-то видишь? Теперь-то сможешь меня любить?

— А ты сомневался, Петруша? — спросила Маша. — Ты плохо меня знаешь — коли я слово дала, так это навеки. Ты первый меня целовал в губы… Как же я могла бы? Петруша, не бойся, я тебя не брошу…

Снег падал на его непокрытую голову, на ее запрокинутое лицо.

Граве, не желая глядеть на чужое счастье, отвернулся.

— Венецкие о любви говорят, — сказала Гиацинта, — а мне не слышно. Какая обида!.. Я, наверно, никогда замуж не выйду. Как быть замужем, когда ты на сцене то одному, то другому в вечной верности клянешься? А мужу-то что останется? На сцене Хорев или Британикюс — в латах сверкающих, в шлеме с перьями, а муж дома — в шлафроке, и колпаке, и в сбитых пантуфлях! Господин Соломин, что вы смеетесь? Так и быть! Я в старых девках не останусь — ежели он будет на вас похож!..

— Жить мы тут, что ли, собрались? — ворчливо сказал Еремей. — Убираться надо!

— И впрямь… — тут только до Андрея дошло, что все ждут его приказания. — Какого черта?! Едем!

Догонять их никто не осмелился.

* * *

После ночного буйства наступило отрезвление — и у Соломина тоже. Пожар во всей этой авантюре был явно лишним. Но, спрашивая себя, был ли иной способ уничтожить тайники с их содержимым, Андрей сам себе же и отвечал: нет, другого способа не было. Он был готов держать ответ за нападение на куликовскую дачу — но как сделать, чтобы все неприятности посыпались только на его голову, минуя Венецкого, Валера, Граве, Еремея, охотников?

Пленник, пока не придумали ничего лучше, сидел в чулане и время от времени грозился оттуда казематами Петропавловской крепости, узилищами Шлиссельбурга, Зерентуйскими каторжными рудниками, намекал также, что он — исполнитель, а за его спиной — некто могущественный. В его положении легко было врать — больше ему ничего не оставалось, и все же…

— Уж больно он весел, — заметил Валер. — Может, с горя рехнулся?

— А может, не все опасные бумаги в том доме хранил? — Андрей задумался. — Может, что-то и в столице, а где — Бог весть… И не вынырнуло бы!

— Евгения?

— А если кто-то еще у него на посылках? Мне не дает покоя мысль, что во всей этой истории как-то замешаны федосеевцы и Гатчина. Неспроста же тот Клушин поселился в богадельне, туда кого попало не пустят. А сами мы до правды не докопаемся. Скажите, сударь, может ли ваша Элиза узнать одну вещь?

— Для вас — постарается.

— Где сейчас господин Архаров?

— Я сейчас же ей напишу.

Граф Венецкий тем временем съездил в полк — надо ж было поздравить с Пасхой начальство и сослуживцев. Вернувшись, рассказал: в столице уже известно про пожар, государыня весьма сердита, виновников будут искать со всей дотошностью.

Андрей вызвал Машу:

— Я буду тебе диктовать донесение.

Диктовка оказалась долгим и муторным делом, многое пришлось переписывать заново. Наконец образовалась стопка листков ин-октаво[26] чуть ли не в палец толщиной. Маша сварила из муки с водой клейстер и сама изготовила папку с завязочками, чтобы все это добро не растерять.

Два дня спустя, в среду, привезли от Элизы ответ — тверской и новгородский наместник Николай Петрович Архаров в столице, прибыл на несколько дней поздравить государыню, остановился в таком месте, которое даже самые благонадежные и законопослушные петербуржцы стараются обойти за три версты, — в доме Шешковского, на углу Садовой и Итальянской. Им с начальником Тайной экспедиции было о чем потолковать и что вспомнить. Ну, хоть тот же Пугачевский бунт, когда Архаров, тогдашний московский обер-полицмейстер, вместе с градоначальником Москвы князем Волконским, успешно готовил город для отражения нападения. Шешковский же прибыл чуть позднее — допрашивать пленного Пугачева.

— Государыня всегда в трудных случаях, не полагаясь на Рылеева, Архарову пишет, — с пасмурным видом сказал Валер. — Вся столица смеется — полицмейстер у нас для декорации…

— Ну, значит, к нему мне и ехать, — решил Андрей.

— Там же Шешковский!

— Один черт.

Андрей хотел еще раз поговорить с Куликовым — авось мусью Аноним скажет что вразумительное. Однако пленник тоже отличался упрямством, да еще стал требовать к себе Евгению, одновременно крича, что ее убили, а труп под лед спустили. Слушать это не было никакой возможности, и Андрей решил — пусть теперь с Куликовым Шешковский толкует.

Ему еще пришлось мирить Валера с Гиацинтой — дочка не понимала никаких намеков на его отцовство, уезжать из Екатерингофа не желала, утверждала, что вполне может тут жить под покровительством юной графини Венецкой, а Валер уверял, что покровительство она использует той во вред — убедит Машу искать знакомств в театральном мире.

Следующий день оказался ужасен — опять приморозило, дорога стала как лед, ближе к полудню пролился ледяной дождь. Сама природа говорила: Соломин, отложи свое покаяние еще на день. В пятницу выглянуло солнце и появилась слякоть. Передвигаться по ней было опасно, она скрывала ледяные колдобины, но больше ждать Андрей не мог — человеческое сердце имеет предел выносливости, и он чувствовал, что уже почти достиг предела.

Возок, выдержав столько испытаний, уже почти разваливался. Венецкий предложил ехать в своих санях, даже сам довез. Он, что греха таить, вздохнул с облегчением, когда Еремей помог питомцу выйти, и нерешительно спросил:

— Как дальше быть?

Андрей понял: граф совершенно не уверен, что капитана Соломина вообще когда-либо выпустят на волю, и хочет знать, заезжать ли за ним.

— Если обойдется, Еремей изловит извозчика, и я поеду к Валеру, — сказал Андрей. — Скажу Фофане, что он может убираться ко всем чертям. Ну, Венецкий… Ты держался отменно… Машу береги. Прощай!

Венецкий крепко обнял Андрея:

— Коли что — весь Петербург переполошу, — пообещал граф. — Государыне в ноги брошусь — она же мое прямое начальство, шеф нашего полка. Матушку из моленной за косу вытащу и к государыне просить за тебя отправлю.

— Ты бы сперва ей про жену рассказал. Ну, будет, будет… Еремей Павлович, веди…

Мало кто являлся в гости к Шешковскому добровольно, однако вышколенный дворник Андрея пропустил без вопросов, привратник ничем не показал удивления, а служитель спросил лишь, как доложить.

— Доложи — Козловского мушкетерского полка капитан Соломин просит господина Шешковского и господина Архарова об аудиенции.

Архарова Андрей видел несколько раз и легко представил себе крупное, тяжелое, долгоносое, некрасивое лицо с пронзительным взором темных глаз. Шептались, что этим взором тот может и закоренелого злодея в обморок уложить.

Шешковского тоже видеть доводилось — еще в то время, когда он не располнел. В шестьдесят два года страх и ужас всей столицы в должности начальника Тайной экспедиции был благообразным, сутуловатым, круглым и удивительно белокожим дедушкой с кроткой и умильной улыбкой, со взглядом ласковым, порой вроде как полусонным, с голосом мягким и приветливым. Сказывали, в его кабинете иконостас во всю стену. Однако спрашивать об этом Еремея Андрей не посмел. Дядька сам додумался повернуть его лицом к образам и подтолкнуть. Питомец понял, что нужно перекреститься.

— Входите, сударь, садитесь, — сказал Архаров. — Вы, я вижу, были ранены?

— При взятии Очакова, ваше сиятельство.

— Усади барина, — велел Архаров Еремею. — И оставайся при нем.

— Чем обязаны? — полюбопытствовал Шешковский.

— Я пришел к вам, господин наместник, зная вас за человека сильного духом и не имеющего чувства страха, — начал Андрей. — И к вам пришел, господин Шешковский, зная, что мое дело непременно к вам попадет, но полагаясь на справедливость вашу. Я оказался в незавидном положении, вместе с друзьями выведя на чистую воду шайку вымогателей. Я знал, что формально не могу с ними ничего поделать, — петербуржский обер-полицмейстер, господин Рылеев, не даст этому делу ход, потому что в дело впутаны многие знатные семейства. Боюсь, весьма знатные…

— Вымогателей? — сразу переспросил Архаров.

— Да, господин наместник. Мы сцепились с ними не на жизнь, а на смерть. Нескольких клевретов главного негодяя мы убили. Пожар на Петергофской дороге — моих рук дело. Иного способа уничтожить тайники, в которых хранились документы, компрометирующие семейства, я не видел. Подозреваю, что самые важные бумаги спрятаны где-то в столице. Что же касается его самого, предводителя вымогателей… — Андрей собрался с духом. — Он заперт в таком месте, откуда не выберется. Если вы, господин Архаров, скажете мне сейчас прямо, что можете… что согласны… что знатные имена не станут для вас преградой…

— А коли станут?

— Тогда я сам, своими руками, застрелю его. Говорю это прямо.

— Боже упаси! — воскликнул Шешковский.

— Грех стрелять людей без суда и следствия, — усмехнулся Архаров. — Да и мудрено вам сие сделать…

— По его приказу убили мою невесту, господин наместник. Из-за его козней погибли два моих друга. Полагаю, Господь простит меня. А сделать сие немудрено — прикажите принести пистолеты.

— Вы собрались стрелять здесь, в кабинете господина Шешковского? — бывший московский обер-полицмейстер был не слишком удивлен — видимо, ему и такое довелось пережить. В голосе звенело веселое любопытство.

— Если позволите, я отдам приказание моему слуге. Окна кабинета выходят во двор. Пусть его пустят туда. Когда он все подготовит, благоволите отворить окно. Я покажу, как стреляют на звук.

— Вы совсем ничего не видите, сударь? — заботливо спросил Шешковский.

— Серые тени, вроде привидений.

— Сочувствую. Стрелять вы не будете, а сядете и расскажете мне о своем розыске.

— Вот тут — донесение, я надиктовал его, — сказал Андрей. — В нем имена и подробности.

— Давайте сюда! — Шешковский выхватил из Андреевой руки папку с донесением.

Если бы Андрей видел, как изменилось лицо Шешковского, когда тот развязал тесемочки и стал быстро перебирать бумаги белыми пухлыми пальцами, он бы и растерялся, и испугался. Вмиг пропал ласковый дедушка — объявился Кощей, хитрый и сладострастный, выискивающий поживу.

— А я вот не любитель портить глаза чтением. Расскажите! — велел Архаров.

Рассказ вышел долгим.

— Занятно, — сказал Архаров, когда Андрей, уже несколько охрипнув, замолчал. — И свидетели, выходит, есть. Не побоятся выступить открыто?

— Подлец рассчитывает на то, что его не будут судить открыто из опасения, что назовет имена… и весьма громкие… из тех, что имеют отношение к «малому двору»…

Бывший обер-полицмейстер задумался, а Шешковский спросил:

— Вы-то сами, голубчик мой, можете назвать хоть одно имя?

— Нет, ваше сиятельство. Я так далеко в эти дебри не забирался.

— А почем мне знать — за вами-то кто стоит? Ведь проверить ваше донесение невозможно! Все отрекутся! — Шешковский нехорошо засмеялся. — И опасных бумажек нет — сгорели вместе с той дачей. И Куликов будет о своей невинности вопить, как резаный! А? Что скажете, батюшка мой, Николай Петрович?

— Так и есть. В придачу — полнейшее самоуправство, — подтвердил Архаров. — То, что вы пришли с повинной, Соломин, говорит в вашу пользу. Да только уж и не знаю, как вам теперь помочь, наломали вы дров. А помочь хочу… Знаю, каких дел может наделать умный вымогатель… А что, он точно умен, этот Куликов?

— Как всякий человек, обуреваемый одной-единственной мыслью, господин наместник. Когда мысль в голове всего одна, да в придачу ты — калека, не имеющий возможности жить так, как обычные люди, то весь свой немногий разум употребляешь для достижения одной цели. И достигаешь ее, — объяснил Андрей. — К тому же, неуемная жажда денег, которые должны заменить ему все на свете, — она одна прекрасно заменяет ум, господин наместник.

— Да, я с этим сталкивался. Однако самоуправство…

— Я готов отвечать по закону.

— Вот и придется! — воскликнул Шешковский, в голосе звучала радость неизъяснимая.

— И за то, что совратил, заставив действовать с собой заодно, других людей также, — добавил Андрей.

Тут Еремей не выдержал и безмолвно рухнул на колени перед Шешковским. Шешковский хотел было с ядовитой лаской в голосе выставить забывшегося дядьку из кабинета, но тут явился служитель с подносом, на подносе лежал маленький конверт.

— С курьером прислано, — сказал служитель.

— Ищите покровителей при дворе, Соломин, — быстро сказал Архаров. — Дело такое, что одна лишь государыня может… Со мной ее величество считается, но не любит меня, а тут нужна особа, привязанность к которой…

Письмецо в конверте оказалось, видать, в три строки, не более. Шешковский прочитал их — и внезапно опустился на колени перед своим иконостасом:

— Ей, Господи! — возгласил он. — Не дал рабу Своему гнусность совершить, не дал! Молитесь со мной все, великую милость Господь послал!.. «Возбранный Воеводо, Христе, Царю славы, приими песнословия благостно наша за вся, яже нам дарова, вопиющим: Иисусе, мой Боже и Спасе; Иисусе, Иисусе Сладчайший…» — и слабым, но верным голосом Шешковский затянул первый икос акафиста Иисусу Сладчайшему — своего любимого, которым сопровождал все свои действия, шла ли речь о ловле опасных вольнодумцев или о телесном вразумлении болтливой фрейлины-сплетницы.

Ни Архарову, ни Андрею бог музыкальных талантов не дал, однако подпевали они, как умели. Андрей, разумеется, встал — и простоял все двадцать минут, что длился акафист. Надо отдать Шешковскому должное — отдельные строки икоса он выпевал так, что Андреева душа на них откликалась.

Архаров же за спиной у богомольца потихоньку перемещался к столу, чтобы заглянуть в письмецо, — и заглянул. Потом он помог Шешковскому встать с колен.

— И что ж у нас получается, любезный Степан Иванович? — спросил он.

— Божья воля такова, чтобы я от этого дела устранился, — ответил Шешковский. — Хотя донесеньице приберегу. Пригодится, пригодится! Грешен — люблю занятные историйки про столичных жителей! Вот и про свадьбу князя Копьева наконец правду узнал, а то какой только дряни не наслушался. А знать-то надо…

— Видно, Божья воля такова, что исполнять ее придется мне? — спросил Архаров.

— Не впервой, мой батюшка, не впервой, — Шешковский вздохнул. — Однако вам-то легко — исполнили и прочь поехали, а мне — опять в гатчинских проказах копайся. Сил моих нет, до чего эти шалости надоели… — он опустился в кресло и уставился на Архарова с любопытством: ну-кась, как ты этот узелок распутаешь?

— Вот что, сударь, — сказал Андрею Архаров. — В деле такого рода решение должна принимать государыня. И решение должно оказаться весьма необычным… Сдается мне, я даже знаю, каким, потому что мне с ее необычными решениями уж доводилось иметь дело… — он вышел из-за стола, прошелся взад-вперед по кабинету, остановился перед Андреем.

Андрей стоял прямо, вытянувшись и плечи расправив. Архаров с любопытством уставился на его неподвижное лицо — худое, далекое от округлого румяного идеала и несколько высокомерное — Андрей с детства, бывши невеликого роста, воспитал в себе привычку задирать подбородок, так она и осталась.

— Вот вам мой совет, — решился наконец бывший обер-полицмейстер и опять прошелся по кабинету. — Загляните в тот подвал, где прячете свою добычу, и оставьте там заряженный пистолет. Ничего не объясняйте. Он сам все поймет.

Неожиданность совета заставила Андрея резко повернуться на глуховатый и спокойный архаровский голос.

— Я знаю по меньшей мере один случай, когда человеку знатному, натворившему много бед и утянувшему за собой людей, повинных лишь в доверчивости, была передана всего одна бумажка, крошечная, с единственным словом «умри», — продолжал, несколько помолчав, Архаров. — Он узнал почерк… и выполнил приказание…

Андрей понял, что сам же Архаров и передал эту бумажку.

— Но ежели… Куликов не воспользуется пистолетом?

— Тем хуже для него, — жестко сказал Архаров. — Я хотел избавить государыню от необходимости отдавать такое распоряжение. Она женщина, христианка, ей это трудно, она этого не желает. Вы понимаете, о какой особе пойдет речь в ходе розыска? Вы понимаете, кого назовут первым, кто из «малого двора» нуждается в больших деньгах? Потом явится, что все это брехня, однако крови ей, матушке, эта история попортит немало, и разлад, который есть, лишь глубже станет. Так что в вашем случае, господин Соломин, она иначе поступить не сможет — а потом явятся угрызения совести. Мне не хочется, чтобы у монарха были угрызения совести…

— Так, так, — подтвердил Шешковский. — До чего ж вы ладно, батюшка, рассуждаете.

— Так. Когда сие, хм… свершится, дайте мне знать… словом, где искать тело. Я встречусь с господином Рылеевым и все ему растолкую, а он уж ознакомит государыню с экстрактом дела. Кое-кого призовут к ответу, но им можно лишь вменить в вину исполнение не всегда понятных распоряжений. Кстати — куда подевалась та девица, игравшая роль кавалера?

— Я как раз хотел просить ваше сиятельство поискать ее. Насколько мы поняли, она где-то в столице. Вряд ли Куликов поведал ей, где прячет бумаги, он хитер, ему не нужно, чтобы она завела свою игру. Однако и она может натворить бед.

— Что ж вы ее не захватили? А, Соломин?

— Она жалкое существо. Захватить ее, привезти сюда — значило бы внушить ей, что она со своими проказами действительно страшна всему государству. А это для нее — праздник, — объяснил Андрей. — Показывая, сколь велика она в злодействе, эта Евгения могла бы оболгать множество невинных людей. Ей очень трудно смириться с мыслью, что она несчастна, что месть ее нелепа и смешна…

— Ох, — сказал Шешковский, — верно ты, сударь, про смирение сказал… Видывал я закоренелых злодеев, для которых наказание — вроде награды…

— Вы свободны, сударь. Итак? — спросил Архаров.

— Все сделаю так, как вы изволили советовать, — казенным голосом отрапортовал Андрей.

— А Евгению Бехер, или кто она там, постараемся из столицы выпроводить туда, где от нее вреда поменее. Только сами за ней не гоняйтесь, будет с вас, — Архаров умел-таки приказывать.

— Благодарю, ваше сиятельство, — ответил Андрей и поклонился.

Шешковский позвонил в бронзовый колокольчик, вызывая служителя.

— Проводи, — велел он. — Хотел бы, сударь, проститься с тобой навеки, да ведь еще, поди, встретимся. Я при дворе бываю, и ты также будешь бывать… Раскланяешься хоть с кнутобойцем Шешковским? Который с тобой ласков был?

— Век буду помнить доброту вашу.

— Ну, с богом, Соломин, ступай, — сказал Архаров. — Поезжай к своему Граве и лечись. Он, сказывали, доктор толковый.

На Садовой Еремей остановил извозчика и вступил в тягостные переговоры — найти в праздничный день такого, что согласился бы ехать в Екатерингоф, месить грязь и потратить на путешествие полдня, можно было только за рубль, не меньше.

Наконец Андрей вмешался — ему не хотелось терять зря время. Он пока очень смутно представлял себе, как выполнить приказание Архарова. А не выполнить — нельзя: это входило в условия почти бессловесного договора, по которому капитан Соломин оставался безнаказанным.

* * *

В Екатерингофе в отсутствие Андрея разыгралась целая трагедия.

Граве все же попытался объясниться с Гиацинтой, причем попытки были обречены на крах: он считал ниже своего достоинства осыпать девушку комплиментами, зато подпускал разнообразные шпильки, полагая, что такая независимая манера и есть самая светская. Когда Гиацинта, опять повздорив с Валером, одна стояла у окошка и потихоньку распевалась, Граве подошел и спросил, где госпожа Венецкая. Гиацинта ответила, что на поварне: поскольку Еремей укатил с барином, Маша сама смотрела, как готовится обед, тем более что пост кончился и задуманы были изысканные блюда.

— Госпожа Венецкая будет отменной женой и матерью. Она занимается хозяйством, а не тратит время на дурачества. Я сам бы себе желал такую жену, которая, отринув баловство, станет в моем доме доброй хозяйкой, а я буду работать и удовлетворять все ее потребности, — заявил Граве. С его точки зрения, это было идеальное сватовство.

— Искренне желаю вам найти такую особу, — рассеянно ответила Гиацинта; рассеянность, впрочем, была ею искусно сыграна, потому что склонность Граве к себе она прекрасно видела и немало веселилась.

— Особа найдена.

— Ну так ступайте к ней и спросите, как полагается: «Сударыня, я тебе не противен?»

— Она еще очень молода, и у нее в голове всякий вздор, — прямо объявил Граве. — Она не желает знать, что истинное место всякой женщины — в семье, что ее мир, как говорят немцы, — «дети, кухня и церковь».

— Ах да, я и забыла, что вы немец, — съязвила Гиацинта. — А ежели этой особе Бог дал талант? Вот возьмем госпожу Виже-Лебрён, которая портреты королей и королев пишет. Что — ей лучше на кухне сковородками греметь? Она при всех дворах принята, Бог даст, и в Россию приедет когда-нибудь. Выходит, ее ремесло и талант — одно дурачество?

— Такую особу никто замуж не возьмет!

— Да она давно уж замужем! — видя, что Граве ошарашен, Гиацинта перешла в наступление. — А понастырнее, что разыгрывают целые комические оперы? Весь высший свет к ним ездит. Сама государыня требует, чтобы смольнянок растили хорошими актерками, певицами и танцовщицами! У государыни свой Эрмитажный театр есть, там и фрейлины играют роли!

— Фрейлина подурачится и перестанет. Я считаю, что приличной особе на сцене делать нечего, — сказал Граве.

— А я считаю, что нельзя хоронить дар Божий в спальне и в детской, — возразила Гиацинта. — Господь не для того мне голос дал, чтобы горничных услаждать!

— Скажите прямо, что вам нужно преклонение молодых вертопрахов.

— А что плохого в преклонении молодых вертопрахов? Если не подпускать их слишком близко?

— Ничего — кроме загубленной репутации, — отрубил Граве.

— Полагаете, не найдется приличного человека, который согласится жениться на актерке? — сердито спросила Гиацинта. — Лишь потому, что для него превыше всего репутация?

— Полагаю, найти этого приличного человека будет очень трудно. Когда вам исполнится двадцать пять и красота ваша поблекнет… — тут Граве немного смутился. — Тогда вы проклянете тот день, в который решили петь на театре!

— О-о-о! Значит, если я выйду замуж и до двадцати пяти лет рожу троих детей, моя красота от того не поблекнет?! — Гиацинта расхохоталась. — Вижу, что у вас темное понятие о дамской красоте, господин доктор! Я и в сорок лет женихов себе сыщу! И в пятьдесят! Тетка моя Сысоева младшего своего в пятьдесят два родила!

— Могу только пожелать вам счастья на сем нелегком пути, — сказал Граве, поклонился и вышел из комнаты.

— Дурак! — сказала вслед Гиацинта и подбежала к зеркалу.

Зеркало подтвердило: хороша, прелестна, великолепна!

И если в строю поклонников будет недоставать одного долговязого доктора — так и черт с ним! Она запела недавно разученную итальянскую арию в надежде, что Граве торчит под дверью, — пусть же слышит, что несостоявшаяся невеста радостна и полна уверенности в своем будущем!

Он действительно там торчал, сам себя убеждая, что говорил правильные вещи, и только взбалмошная натура Гиацинты оказалась неспособна их понять. Услышав беззаботный голос, легко берущий фиоритуры и рулады, Граве разозлился и положил себе немедленно ехать домой. Он не имел багажа, чистыми сорочками и чулками с ним делился Венецкий, так что сборы были недолги.

Мысленно клянясь отомстить Гиацинте (стать придворным медиком, добиться похвалы государыни, жениться на самой богатой вдове, какая только сыщется в столице, издать ученую книгу о глазных болезнях, построить дворец на Миллионной), Граве выскочил на крыльцо, и вовремя — во двор как раз въезжали извозчичьи санки, а в них сидели Андрей с дядькой. Подбежав по грязи, Граве стал сразу рядиться с извозчиком, особо настаивая на скорости езды. Извозчик не чаял найти в Екатерингофе обратного седока и от счастья на все условия соглашался.

— Доктор, что с тобой, ты взбесился? — спросил Андрей, стоя возле санок.

— Ноги моей тут более не будет! — от злости перейдя на немецкий, отвечал Граве. — Приезжай ко мне в Гончарную, будешь жить у меня, иначе за успех лечения не ручаюсь.

— Какая муха тебя укусила?

— Тебе не понять! — с тем Граве и укатил.

Увидев Андрея в окошко, Маша выбежала на крыльцо.

— Обошлось? — спросила она.

— Обошлось — и сам не пойму, как.

— Слава Богу! Еремей Павлович, веди сюда барина! То-то он обрадуется! — и Маша обняла Андрея. — Значит, можно перебираться в столицу?

— Выходит, так. И ты, я чай, попадаешь на венчание к Поздняковой. В качестве молодой графини Венецкой.

— Ох, что-то мне боязно… Как еще старая графиня молодую встретит?

— Отменно встретит.

— Петруша сказывал — матушка его после Великого поста никак не опомнится. Поменяла духовника, набралась святости, решила в свет не выезжать — даже в Пасхальную седмицу. И ругается — сиротка у нее сбежала! Она посылала за господином Граве — так и тот пропал. И вот теперь кается, что устроила в своем доме гнездо разврата!

— Только, видать, не понимает, для чего им вместе убегать, коли она для них свадьбу затеяла.

Маша рассмеялась.

— Ничего, с Божьей помощью все образуется, — беззаботно сказала она. — Как ты думаешь, могу я пока что жить с Петрушей в полку? Женатые солдаты — и то живут, неужто графу Венецкому не позволят?

— Сперва Венецкий должен тебя представить командиру своему, генерал-аншефу князю Долгорукому, и княгине. Княгине ваше тайное венчание должно понравиться — она сама ради своей любви к князю немало перенесла.

— А что такое?

— Два родных брата женились на двух родных сестрах, а по православной вере так не полагается, — объяснил Андрей. — Сперва князь Василий повенчался на Варваре Бутурлиной, потом князь Юрий — на Екатерине Бутурлиной. Поскольку с церковной точки зрения они жили в блуде, то детей Юрия записывали на имя Василия. Только потом, когда князь Василий с женой скончались, князь Юрий и супруга его воссоединились, и брак свой заставили признать, и детей также… Но ты, Маша, должна принарядиться. Давай я тебе денег на новое платье подарю.

— Тебе самому на лечение потребуются.

Андрей рад был этому простому разговору — миг, когда придется заняться пленником, оттягивался. Примчался Венецкий — его тоже втянули в хозяйственные рассуждения. И решено было наутро ехать всем вместе, о чем и сообщили Валеру с Гиацинтой.

В последний раз поужинав на даче, все разошлись по комнатам, и дача стихла до утра.

В неизвестном часу Андрей поднялся — печь остывала. Он прислушался — никто не разговаривал в комнатах, никто не галдел во дворе.

Пистолеты Еремей прятал в дорожный сундучок, там же находились пули и порох. Андрей надел свою черную повязку, натянул штаны, заправил в них рубаху. Уже освоившись в комнате, он почти без приключений отыскал сундучок и достал оружие. Зарядив пистолет, медленно двинулся к чулану, в котором ждал решения своей судьбы Куликов. Его даже не слишком караулили — вздумав бежать, тот первым делом слетел бы с крутой лестницы. Чулан был закрыт на задвижку — правда, основательную.

— Просыпайтесь, Куликов, — позвал Андрей.

— Уже утро? — спросил пленник.

— Понятия не имею. Я так же слеп, как и вы. Забавно, да?

— Что вы затеяли?

Андрей услышал в простом вопросе: «Я боюсь, я смертельно боюсь мести и мучений!»

— Кланялся вам господин Шешковский, — прямо сказал Андрей. — И господин Архаров-старший. Днем я побывал у них и все рассказал.

— Шешковскому?

— Да. Теперь уж он будет расследовать, какие деньги и откуда тайно получает «малый двор». Полагаю, господин Шешковский сделает все, чтобы не огорчать государыню необдуманными поступками великого князя, если только эти поступки обнаружит. И всех, кто в тысячный раз попытается вбить клин между матерью и сыном, будет карать так, как только он и умеет…

— Я тут ни при чем! — воскликнул Куликов.

Имя Шешковского было просто волшебным ключиком к петербуржским сердцам.

Андрей, опустившись на корточки, стал шарить по стенке чулана, рука опускалась все ниже — он хотел найти место, куда бы положить пистолет. Подвернулось мягкое, упругое — суконная покрышка шубы, не иначе. Он нажал, продавил вершка на полтора. Сюда уже можно было приспособить тяжесть.

И вдруг его руки коснулись чужие пальцы, стали быстро-быстро ощупывать, поползли вверх по рукаву. Андрей отдернул руку — соприкосновение было совершенно лишним.

— Это пистолет, — сказал он. — Господа Архаров и Шешковский посылают вам заряженный пистолет. Они милосердны…

— Милосердны? — переспросил Куликов.

— По отношению ко мне. Они не желают, чтобы я взял грех на́ душу.

— Да послушайте же! Я не виноват! Это все она! Ее привели ко мне, я спас ее, я ее лечил, вы ничего не знаете…

— И незачем знать. Если вы, Куликов, предпочитаете допросы Шешковского — дело ваше. Прощайте. — Андрей открыл дверь чулана.

Дверь выходила на пятачок перед лестницей. Видимо, его устроили тут, чтобы служил жителям второго этажа теплым нужником, и собирались установить чугунную трубу, ведущую вниз, к яме. Тому, кто выходил из чулана, следовало быть осторожным.

— Это все она! Вы ведь Соломин? Вы должны знать — это она! Вы ничего не поняли, клянусь! Она оплела меня своими замыслами, хотела, чтобы я на ней женился…

— Враки, — ответил Соломин. — Она и мужчин ненавидела, и женщин. Мужчин — за то, что сама не была мужчиной. Женщин — за то, что не могла быть женщиной.

— Она погубила меня!

— Она пыталась вас спасти. Ей казалось, что вы совершили для нее благодеяние. Так что перестаньте клеветать. Я знаю правду. Прощайте. — Ведя рукой по стене, Андрей пошел прочь.

Он знал трусов — повидал их под Очаковом. Куликов не схватил бы в отчаянии оружие и не приставил ствол к виску. Он не смог бы честно заплатить но своим кровавым счетам, но за несколько лет вымогательства немало крови чужими руками пролил. «Надо бы спросить у него, кто убил Катеньку и Акиньшина», — подумал Андрей и чуть было не вернулся к чулану; но откуда-то свыше слетела в голову мысль — зачем увеличивать число врагов и покойников? Вот главный виновник, а для исполнителей Страшный суд есть, они не отвертятся.

Вернувшись в свою комнату, Андрей сел на кровать и задумался. Сам он, если бы Архаров прислал ему заряженный пистолет, позаботился бы лишь о завещании. Хотя убивать себя — не по-христиански, и кара за самоубийство на том свете будет суровая, платить по своим счетам необходимо. Вряд ли Куликов беспокоится сейчас о загробном воздаянии, подумал Андрей. Когда губил судьбы и подсылал убийц — мало беспокоился, теперь-то с чего бы? Он ломает голову, как ему, слепому, выбраться из дома и уйти. Что будет потом — он пока знать не желает. А пистолет, статочно, прихватит с собой.

Куликов так же будет прислушиваться к тишине, поймет, что на дворе ночь. Он смог бы уйти. Сперва старик попытается открыть дверь чулана. А что там, в чулане, вообще хранится? Нет ли доски, которой можно отжать дверь и выдернуть задвижку вместе с гвоздями? Крикнуть, разбудить всех — пусть заглянут в чулан, пусть проверят? Но загнанная в угол крыса становится опаснее льва: Куликов выстрелит — и кому ж достанется пуля?

Андрей вздохнул. Надо было посоветоваться.

— Где ж ты, Катенька? — беззвучно спросил он. — Чего бы ты для убийцы своего пожелала?

Нет, не явилось спасительное сонное видение, без которого Соломин тосковал. И Гриша не послал весточки, и Акиньшин — также. Андрей, было мгновение, ощутил их присутствие, когда шел по куликовскому дому; они словно несли его, он даже не споткнулся ни разу.

— И что же, Господи? — задал он нелепый вопрос. — И что теперь? Я приказ выполнил — но что из сего воспоследует? Кабы стреляться с ним, чего я страстно желал! Кабы завершить дуэль, как положено честному секунданту, имеющему право заменить раненого бойца! А теперь-то что? Кто я в этом деле, Господи? Дай же хоть какой знак!

Ожидание знака Божия мучительно. Поди догадайся, как он себя явит, что удивит душу: картинка, явившаяся перед глазами, выскочившая из глубин памяти фраза или вовсе библейский «глас хлада тонка»… Андрей сидел, погружаясь в тяжкую дремоту, он пытался создать вокруг себя ту тишину без мыслей и почти без дыхания, в которой мог расслышать тот необъяснимый глас.

И расслышал! Грохот, крик и выстрел слились вместе.

Еремей кинулся к питомцу:

— Ты жив? Цел?

— Дяденька, беги, глянь, что там! Стой, я с тобой!

Положив руку на Еремеево плечо, он пошел туда, где уже гомонили охотники и распоряжался Венецкий.

— Как это могло быть? Кто недосмотрел?! — кричал граф. — Кто тут тварь продажная?! Лукашка, чья это работа?

Шум шел снизу.

— Сударик мой, Андрей Ильич, а дверь чулана-то отворена! — сказал Еремей. — И точно — кто-то выпустил подлюку. Задвижка-то целенькая.

— Венецкий, что там с Куликовым? — крикнул Андрей.

— Бог наказал! Он из чулана как-то выбрался, да с лестницы кубарем полетел. А в руке пистолет. Грохнулся подлюка на согнутую руку, пистолет возьми и выстрели. Соломин, кто-то дал ему заряженный пистолет и отворил чулан!

— Это был я, Венецкий.

— Ты? Умом повредился?

Ну разумеется, вдруг сообразил Андрей. Ведь никто не знал о приказании Архарова — незачем было. А теперь придется что-то растолковывать, и выйдет нелепица.

Венецкий быстро взбежал по ступеням, крича Маше, чтобы не выходила из спальни.

— Ты что затеял, Соломин?

— Я забыл закрыть задвижку. Понимаешь? Попросту забыл.

— А пистолет?.. — мудрено было угадать архаровское решение, и не Венецкому под силу такие загадки. — Ты что, выдумал с ним стреляться? По тебе плачет бешеный дом! И что прикажешь делать с покойником?

— С покойником-то проще всего. Я продиктую записку для господина Шешковского, он пришлет людей забрать тело.

— И как же ты собираешься все это объяснять?

— Никак. Впрочем… вот как — воля Божья. Венецкий, ты видишь — я совершенно спокоен и в своем уме. Вели людям отнести тело в сарай и отправляться спать.

Валер, тоже вышедший на шум, не вмешивался. Когда Венецкий снова спустился вниз, он подошел к Андрею.

— Вы понимаете, как это вышло, Соломин?

— Понимаю. Где Гиацинта?

— Была тут и побежала к госпоже Венецкой. Она покойников до смерти боится.

— Ну, хоть чего-то боится.

— Это как-то связано с вашим визитом к Шешковскому и Архарову?

— Да.

— Хотите водки? У охотников припрятан штоф, я знаю.

— Да.

Граве запретил пить, но предусмотреть такого случая он не мог.

Валер тихо подозвал Спирьку, посулил ему полтину и увел Андрея к себе. Пили они молча и выпили по две чайных чашки. Закусили двумя ломтями окорока.

— Благодарю, — это было единственное слово, произнесенное Андреем за полчаса.

— А я и не знаю, как благодарить.

— Пустое…

Точно, подумал Андрей, все — пустое, как будто из мундира колдовским способом вынули человека, а мундир, сохраняя очертания его фигуры, как-то держится в воздухе, опираясь на штаны, чулки, туфли. Нужно жить дальше. Придется жить дальше. Может, водка поможет крепко заснуть. Все выпито несуразно — однако правильно. Правильно — да с того не легче…

* * *

Утром Еремей собрал скромное имущество, а Андрей велел позвать к себе Валера, чтобы продиктовать записку Архарову: кто отдал приказ, тот и должен получить доклад об исполнении.

Доложил он весьма кратко: все исполнено, требуемый предмет оставлен там-то и там-то, странное состояние объясняется случайностью — повреждение вышло при падении с лестницы. И впрямь — хоть пуля и попала в сердце, но под невозможным для самоубийцы углом, да и убийце пришлось бы сильно исхитриться, чтобы сделать такой выстрел.

— Куда тебя доставить, Соломин? — недовольным голосом спросил, войдя, Венецкий. Ему сильно не нравилось, что нужно уезжать, оставляя в сарае мертвое тело.

— К доктору. Граф, как описать положение твоей дачи в Екатерингофе?

— Не доезжая царской усадьбы, напротив сада со знатными оранжереями, поворотя налево.

— Пишите, Валер: искомый предмет в сарае при даче его сиятельства графа Венецкого имеет место быть — не доезжая царской усадьбы…

Андрей поехал к доктору Граве.

— Принимай хворого, — сказал он ему. — Сдаюсь на твою милость. Лечи меня чем знаешь…

Поскольку рядом крутился Эрнест, разговоры велись на немецком языке и главным образом о делах медицинских. Голос доктора звучал неуверенно, однако Андрею был предписан постельный режим, и Граве, нарочно для таких случаев имевший особую комнату, хотя довольно мрачную, заставленную старой и бесполезной мебелью, сам убедился, что Андрей — в ночном колпаке, исподнем и под одеялом толщиной с почтенную перину.

Целую неделю Андрей пролежал пластом. Валер привез к нему Фофаню с охапкой книжек и журналов, но тот потребовал Божественное.

— Псалмы хорошо читать, — утверждал Фофаня. — И Евангелие.

— Какие псалмы? Я что тебе — покойник? — удивился Андрей и потребовал занятных стихотворных сказок, «Душеньку» Богдановича.

«Душеньку» принесли, но хитросплетенный стихотворный слог вверг Фофаню в нечто вроде паралича: язык его на каждом обороте спотыкался, терял подвижность и маялся.

— И впрямь, отчего бы Евангелие не почитать? — спросил Еремей.

Андрей был невеликим любителем Божественных книг, так что многое оказалось для него открытием.

— Как занятно, — сказал Андрей доктору. — Мне казалось, что Евангелие — это краткие пояснения к праздникам церковным, которые все знают назубок, так зачем и перечитывать? А там — исцеления, исцеления, исцеления… Причем, заметь, без всякой медицины! И без единого диагноза.

— Нет, диагноз нужен, — ответил Граве уныло. — Без него нельзя. И в Евангелии — чудеса, а у нас, эскулапов, — ремесло. Разумеешь разницу?

— Сдается, в моем случае требуется именно чудо. А просить о чуде — как-то стыдно…

Андрей впал в апатию. Он сам себе напоминал салазки, что скатились с крутой масленичной горки. Были визг, смех, радостное ощущение опасности и полета, но салазки не перевернулись, долго катились по ледяной дорожке и наконец встали. Дети, что сидели в них, разбежались в поисках иных забав, и салазки стоят недвижно, а чего ждут — неведомо. Может, так и будет выглядеть остаток жизни? Дело — сделано, другого дела нет. Двигаться незачем и некуда.

Приехали Валер, Гиацинта и Элиза, привезли гостинцев. Приехали Венецкий с Машей, привезли гостинцев. Приехали былые сослуживцы, узнавшие, где прячется Соломин, привезли гостинцев… Как ни были все к нему ласковы, а визиты угнетали Андрея и обременяли. В нем поселилось одно желание — выпроводить гостей и заснуть под Фофанино чтение. Во снах-то он видел!

Во снах к нему приходили Акиньшин и Гриша, оба в светлых мундирах совсем не измайловского вида, брали его с собой кататься, возили по какому-то несуществующему Санкт-Петербургу. Катенька пришла лишь однажды — и, пробудившись, Андрей не мог вспомнить ни единого слова, ею сказанного.

Валер первый сообразил, что происходит, и заметил Граве, что бороться надобно прежде всего с хандрой.

— Тут я бессилен, — ответил доктор. — Это болезнь души.

— А душа у него устала и крылышки сложила…

— И было отчего устать…

— Как думаете, доктор, а бывает так, чтобы душа надорвалась? Тянула, тянула тяжкий воз — вытянула, а сама надорвалась?

— В теории я это допускаю.

Валер подумал — и опять привез в гости к Андрею Гиацинту. Теперь он уже назвал настоящее имя дочери — Наталья. Гиацинта признала в Андрее старшего и главного, сама тоже ему явно нравилась, что же еще нужно для счастья? А возникнет жажда счастья — и здоровье пойдет на поправку, казалось Валеру. Элиза была от затеи не в восторге — какая же мать захочет отдать дочку за слепого? Но если выбирать между сценой и Андреем, она бы предпочла Андрея.

Андрей знал, что у его постели сидит красивая девушка, что Валер нарочно оставил их одних, но и Гиацинта никак не могла разговориться, а сам он не понимал, о чем спрашивать. Вновь вспомнилось то, что вдруг пришло однажды в голову: мундир, из которого изъяли человека. Пока шла погоня, пока возбуждала опасность, отношения с Гиацинтой были беззаботны и даже радостны. Теперь же, лишенные острых приправ, перца и горчицы, они потускнели, и мечта о тихом семейном счастье уж точно бы их не оживила.

— Я устал, простите, сударыня, — сказал Андрей.

Даже не спрашивая, как можно устать от долгого лежания в постели, Гиацинта сразу вскочила со стула:

— Господин Соломин… мне стыдно, честное слово, стыдно! Но я сама себя не понимаю! Никого лучше вас я в жизни не встречала… Но со мной что-то не так, я способна любить только театр… Это не вы, это я во всем виновата! — и она побежала к двери, вернулась, поцеловала Андрея в щеку и пропала — только шорох юбок и стук двери остались в памяти чуть ли не на пять минут.

— Вот и славно, — сам себя утешил Андрей.

Тихонько явился Фофаня.

— Прикажете читать? — уныло осведомился он.

— Почитай-ка Псалтирь.

Что-то в душе умерло, какая-то смутная надежда скончалась, отчего бы и не почитать по бедной покойнице? И воображение, некстати проснувшись, представило Андрею эту надежду в виде женщины, закутанной в темное тряпье, маленькой фигурки на белом поле. Что-то такое уже было однажды…

И раздался хрипловатый женский голос:

— Андрей! А у меня для тебя есть царь на коне. Возьми во славу Божью. А я за тебя молиться стану.

Тут-то Андрею и стало вдруг страшно. Он осознал: ведь за него никто не молится, кроме той юродивой, что пообещала, — и что, коли забыла обещание? Граве к молитве неспособен, он в книжках копается, Еремей чересчур занят хозяйством, вот Маша разве что… Но ведь у сестрицы богоданной сейчас хлопот полон рот, ей нужно заново подружиться со старшей графиней Венецкой и уладить отношения с родителями, помочь матери разъехаться с отцом, неисправимым картежником и мотом, решить судьбу Дуняшки. Маша молится, право, молится — и утром, и вечером, как следует, да только… да только Андрей в ее поминании — может, один из трех десятков человек. Идет ввысь мольба за все это честное собрание разномастного народу — Господи, разглядишь ли в толпе меня?

— Как так? — спросил Андрей. — Отчего это? Неужто я до такой степени никому не нужен? Тогда и впрямь остается только помереть.

Поди знай, какое твое слово улетит в небытие, а какое услышит Господь.

Ночью, в сонном видении, Андрей наконец-то обрел силы для молитвы. Он просил горячо, страстно — однако, как это бывает во сне, вдруг оказалось, что просит не он, а та женщина, стоящая на льду, которая велит звать себя Андреем Федоровичем, и молитва представилась вдруг растением, что прямо на глазах проклюнулось из семени и потянулось ввысь, неся свой цветок, будто высший дар небесам.

Андрей не успел удивиться, как это может что-то расти на льду, но рядом с той молитвой образовалась другая, тоже из семени наподобие фасолины, и два стебля переплелись, став вдвоем сильнее многократно. Но чего-то недоставало. «Должно быть три, — говорил себе Андрей. — Два — неправильная цифра, три — правильная, однако где же третье зернышко?»

Третье явилось под ледяной коркой, набухло, расширилось, проломило лед, росток вплелся между теми двумя — и тут-то родилось сияние. Андрей понял — недоставало именно сияния, слова должны стать светом, и тогда они вознесутся ввысь стремительно, потому что слова — тяжелы и неуклюжи, всего чувства передать не в состоянии, а свет легок и горяч, и он летит ввысь и возвращается обратно, летит и возвращается, и заполняет все тело изнутри, и выжигает дурное, и легкими волнами ополаскивает ожоги, и что-то, шевелясь и вздрагивая, пускается в рост, как те стебельки…

Андрей проснулся и… увидел. Увидел узор — желтый на черном поле, отчего-то турецкий, с завитками. Узор не уходил, только менялся, завитки вертелись, возникали круги и ромбы. Он сел.

— Ты что, сударик мой драгоценный? — спросил Еремей. — Выспался? В нужник пойдешь?

— Пойду. А что, дяденька, который час?

— Ты так разоспался — я тебя будить пожалел. А время — одиннадцатый час. Сейчас сведу тебя и крикну Эрнесту, чтобы кофей сварил. Вот отчего у русского человека кофе выходит не таков, как у немца?

— И позови господина доктора. Что-то у меня перед глазами мельтешит.

— Господи Иисусе! — Еремей выбежал.

Но вместо Граве, который был занят с посетителем, вошел Венецкий.

— Что стряслось? — спросил он. — Дядька Еремей козлом скачет!

Андрей сквозь повязку потрогал глаза.

— Я не знаю, — ответил он, — кликни старика. Обещался мне услужить, а сам сбежал. Как там у вас?

— Ведем военные действия, — отвечал граф. — Затеяли правильную осаду, подсылаем лазутчиков. Я возил Машу к госпоже Поздняковой, она берется угомонить мою матушку, когда та вернется из Новодевичьей обители. Ее духовник туда отправил дня на три пожить, там две инокини уж такие праведные — с ними велел вместе молиться. Но я матушку знаю — ее благочестия ненадолго хватит.

— Как Маша?

— Мы с ней уговорились тут встретиться. Маша… — Венецкий засмущался. — Машенька… Она во Второй Мещанской сейчас… К госпоже Ольберг поехала…

— Что за госпожа?

— Ох, Соломин… Ну, тебе-то можно сказать!.. Ученая повивальная бабка. Да, да, кто бы мог подумать? Так, сразу? Я не поверил!

— Поздравляю… — еле выговорил Андрей. — Ты, видно, полагал, что младенцев в капусте находят?

Ворвался Еремей.

— Сейчас, сейчас он идет!

— Да сведешь ли ты меня?.. — начал было Андрей.

Вошел Граве.

— В закрытых глазах, говоришь, мельтешение? Не может того быть.

— Еще как может. Прямо какой-то персидский ковер.

— Хорошо. Сейчас ты сядешь, но очень медленно, — сказал доктор. — И я сниму повязку. Открывай глаза понемногу, сперва — узкой щелочкой.

— Не бойся, — подбодрил Венецкий. — Только не бойся!

— А я и не боюсь.

Андрей сел, повязка исчезла с лица, он чуть приподнял веки. Перед глазами был серый туман — не беспросветный, а серый, даже коричневатый, и светлая полоса на нем — лишь немногим светлее прочего. Чем шире делалась узкая щелочка — тем толще эта полоса. Наконец она в высоту стала больше, чем в ширину.

— Что видишь? — спросил Граве.

Андрей рассказал.

— А теперь?

— По светлому прямоугольнику темная полоса легла поперек.

— Это моя рука, Соломин.

— Это его рука! — закричал Венецкий. — Ты видишь ее! Ты ее видишь!

— Погоди орать, твое сиятельство… Что с моей рукой? Я поднял ее или опустил?

— Опустил, — сказал Андрей. — А теперь поднял… А теперь убрал.

— Есть. Получилось. Ей-богу, получилось. Как — не ведаю! — воскликнул Граве. — Не должно было! Не должно, понимаете?! И вот!.. Соломин, коли ты хочешь, чтобы зрение восстановилось, ты должен еще долго пролежать. Твоей дурной голове необходим полный покой. Понимаешь? — Граве снова обвязал Андрееву голову свернутой косынкой черного шелка.

— Понимаю. Но только я дал слово.

— Что за слово?

— Я обещан — когда смогу видеть, то найду одну женщину. А теперь я уже вижу, и потому…

— Царь небесный! — воскликнул Венецкий. — Ты видел только полосу!

— Лежи и не пытайся вставать, — велел Граве.

— Но я дал слово!

— Граф, ты видишь, что творится? — спросил доктор. — За ним не досмотришь — так он убежит и ощупью станет на Невском искать свою прелестницу, пока его не повяжут десятские и не сволокут к частному приставу. Послушай, Соломин, ты можешь найти ее, и не покидая постели. Расскажи, кто такова, и Венецкий привезет ее прямо сюда. С его деньгами и дворней это плевое дело. Даже коли приняла постриг — выкрадет из обители. В Париж укатила — из Парижа доставит.

— Да, да, я твой должник и ради тебя не только в Париж — в Гишпанию ехать готов, — подтвердил Венецкий. — Кто такова?

— Я не знаю ни имени, ни роду-племени, и хороша ли собой — тоже не знаю.

Граф и доктор переглянулись.

— Но она хоть молода? — неуверенно спросил граф.

— Голос молодой. Возможно, и не очень хороша собой — сказывала, что у нее кривой нос, зубы, как у бабы-яги, черней арапа, и плешь во всю голову. Книжки философские читает, но бывает добродушна и весела… Из смольнянок. Да это — та особа, которая увезла Машу из монастыря и спрятала в Гатчине!

— Так надобно спросить жену! — с гордостью новоявленного супруга сказал Венецкий. — Она сейчас тут будет! Она все расскажет, что надобно! Я ей велю!

Андрей невольно улыбнулся: граф осваивался в новом качестве — главы семейства, и его забавный восторг был трогателен, как игра дитяти с имуществом батюшки.

— И это все, что ты о ней знаешь? — спросил Граве. — Плешь во всю голову и кривые зубы?

— Она соврала. Я бы почувствовал… А что чернее арапа…

— Чернее арапа? И философские книги читает?.. Еще что? — явно уже догадываясь, о ком речь, спросил Венецкий. — Все говори!

— Письма странные пишет. Она Машу навещала в Екатерингофе, потеряла черновики… Там все просто смехотворно: как она в парке боялась напороться на медведя, как от поста у нее голова ослабла… — старательно вспоминал Андрей.

— Слушай, Соломин, это знаешь кто может быть?! — завопил Венецкий. — Я понял, понял! Черномазая Демушка! Ты должен ее знать! Выпущена из смольнянок три года назад… или четыре? Она с самой государыней в переписке! Государыня и прозвала ее черномазой Демушкой, когда в гости к смольнянкам наезжала. Так-то она, Аннета. А письма она такие пишет, что государыня, читая, смеется. Дивный, сказывали, слог, причудливый и веселый! Государыне не то два, не то три раза в неделю эти письма подают.

— Дивный слог, — повторил Андрей.

Догадка Венецкого с каждым мгновением обретала все более плоти.

— Государыня любит ее, часто к себе зовет и сама ей жениха сыскала! — продолжал граф. — Ох, там целая интрига! Она с государыней рассорилась, когда та ее в первый раз отдать замуж пожелала. Не хочу, говорит, да и только. А потом Лафонша, директриса, вызвала ее к себе и вразумила — что, в самом деле, за блажь царице перечить? Царица-то одного добра желает! Тогда Демушка написала покаянное письмо — и поклялась, что коли государыня вдругорядь о ней что-то решит, то она противиться не станет и всецело в вопросе супружества на волю государыни отдается!

— «Слово дадено»… — произнес Андрей. — Она. И что, точно ли так уж черна?

— Не арапка, нет, но больно смугла. И из-за того придворные кавалеры над ней потешались. А в Гишпании такой цвет кожи, сказывали, обычное дело.

— Я начинаю припоминать… Аннета Дементьева? — тут Андрей вспомнил, что в первую их встречу незнакомка представилась Александром Дементьевым.

— Она самая! Но скоро станет госпожой Левшиной. Ее государыня за полковника Левшина сговорила и приказала в придворной церкви повенчать, сама обещалась из своих покоев к венцу снарядить…

— Когда?

— Когда? Позволь… я у матушки пригласительный билет видал, что ж там было? Но матушка не пойдет — ее опять спасение души озаботило.

— А нельзя ли послать к ней человека? — спросил Граве. — Я чай, в доме хоть кто-то рассудок сохранил, может вынести пригласительный билет?

— Гаврюшка-лакей разве что… Он малый дельный. И грамоте обучен. Доктор, где у тебя бумага и перья? Сейчас напишу ему.

— Незачем, — вдруг ответил Андрей.

Венецкий и Граве переглянулись.

— Ты дал слово ее найти, ну так и не перечь! — прикрикнул на друга Граве.

Андрей насупился. Теперь многое в речах незнакомки стало ясным. Но, когда она связана словом, и не простым, а данным самой государыне, что тут предпримешь? Да и нужно ли?

Пока писали и отправляли записку, приехала Маша.

— Ну как? — кинулся к ней Венецкий.

— Все потом, все потом расскажу! Андрей Ильич, ты мне не рад?

— Рад, — буркнул Андрей. Ощущение страшной утраты было все сильнее, все острее. Казалось бы, все потерял — ан нет, еще и это… еще и Аннета Дементьева… черномазая Демушка… И ведь знал же, что больше не увидятся! Знал! Но в горячке погони не придал значения. И вот как оно обернулось…

— А теперь говори, жена, что у тебя за дружба с Аннетой Дементьевой, — приказал Венецкий. — И можешь ли ты сделать так, чтобы Соломин с ней увиделся?

— Сейчас, пожалуй, не смогу… Кабы в Екатерингофе! Там она у опекуна своего, у дядюшки живала, потому и ко мне приходила.

— А я не знал! — воскликнул Венецкий.

— А на что тебе? — удивилась Маша.

— Должен же муж знать, с кем проводит время жена!

— Уж не хочешь ли ты сказать, что Аннета Дементьева, для которой двери личных покоев государыни всегда открыты, для меня недостойная компания? С кем же мне, Петруша, по-твоему, водиться? Да кабы не Аннета!.. — тут Маша поняла, что может сболтнуть лишнее, и замолчала.

— Кабы не она, ты не оказалась бы в Гатчине, — сказал Андрей. — Но ты, сдается, другое имела в виду.

— Кабы не она — что бы стряслось?

— Машенька, это очень важно. Что сделала для тебя сия особа? — спросил Андрей.

— Я в точности не знаю. После того, как ты велел сжечь дачу Куликова, а самого его спрятал у нас, я от беспокойства места себе не находила. Я страх как за тебя боялась, Андрей Ильич, — призналась Маша. — И я, зная, что государыня любит Аннету, стала ее искать, и с ней наконец встретилась, и все рассказала — и что приспешников Куликова застрелили, и что дом подожгли, и для чего ты все это велел сделать. И что иного пути покончить с вымогателями ты не видел.

— Его и не было, — вставил Венецкий.

— И она сказала — пойду к государыне, все ей про вымогателей расскажу и не встану с колен, пока не умолю ее пощадить капитана Соломина. Ведь ее величеству достаточно записочку черкнуть обер-полицмейстеру или…

— Записочка! — воскликнул Андрей. — Так вот что это было — письмо государыни!

— Где, когда?! — закричали Венецкий и Граве.

Он еще раз, но куда более подробно, рассказал о своей поездке к Шешковскому и Архарову. Стали судить да рядить об Архарове и его предложении насчет пистолета: был ли на то намек в царской записке? Достаюсь и Шешковскому…

Эрнест поскребся в дверь.

— Заходи, — по-немецки позвал Андрей. — Что там у тебя?

— Велено господину Венецкому в собственные руки, — сказал, входя, Эрнест.

— Давай сюда.

— И ступай готовить порошки, — приказал Граве.

Венецкий вынул плотный бумажный лист из распечатанного конверта, прочитал и присвистнул.

— Гаврюшка пригласительный билет на венчание в Большую дворцовую церковь прислал. На одиннадцать часов… Да что в нем проку! Сейчас вот-вот полдень пробьет. Нет больше черномазой Демушки. Есть госпожа полковница Левшина.

— Опоздали… — Граве покосился на своего пациента.

Однако пациент оставался спокоен, как кладбищенское надгробие.

— Отчего? — спросил Андрей. — Никто никуда не опоздал. Все идет, как должно. Девица удачно вышла замуж. Зачем смущать ее всякими загадочными явлениями из арсенала театральной машинерии? Что ты скорбишь, Граве? Ей-богу, я в петлю не полезу. Давай-ка лучше исполняй обещание свое — укладывай меня в постель, обрекай на полную неподвижность и тащи ко мне хоть всех сибирских шаманов. Раз уж исцеление началось… — он замолчал. Образы ночного видения вдруг ожили перед глазами — три семени, три ростка, три стебля, три молитвы…

— Скажи правду, Соломин, ты не огорчен? — осторожно спросил Граве.

— С чего бы вдруг? Я рад, что девица, которой я многим обязан, сдержала слово и повенчалась с хорошим человеком на радость нашей государыне. Причем, заметь, с человеком полноценным, зрячим. И, я полагаю, при всех членах…

— Коли так — займемся же тобой, — сказал Венецкий. — Когда доктор исцелит тебя, ты можешь поселиться у меня. На моей половине ни балов не бывает, ни молебнов не служат, покой и благолепие. Лакеев у нас столько — сам, кажись, всех в лицо не знаю. И дяде Еремею там же комнатку отведем, при тебе будет. И мы с женой станем по вечерам тебя навещать, велим перетащить к тебе клавикорды… Да хоть сейчас же перевезем!

— На носилках! — перебил Граве. — И лишь на неделю, на полторы! Я должен быть рядом с ним, граф, пока не исцелю… А я исцелю!

— Отлично, Граве. Значит, сейчас везем ко мне! — радостно воскликнул Венецкий. — Соломин, у меня сестрица — шестнадцати лет, хороша, как майская роза. Коли понравится — я матушку уломаю, породнимся!

— Отчего нет? — спросил Андрей. — Жениться мне пора. А коли и для Граве невеста сыщется, так чего еще желать? Вот только придется вам, пока я лечусь, присмотреть для меня приличный дом, куда не стыдно привести молодую жену.

— Этим матушка займется, — решил Венецкий. — Но через месяц — когда ее покаяние кончится, не раньше. Она же еще и спасибо скажет — что ты дашь ей повод наряжаться и целыми днями по городу разъезжать. Так что все останутся довольны.

— Не все, — раздался голос из-за сундука. Оттуда на четвереньках выполз к изумленным зрителям Фофаня.

— Ты как туда попал, негодный? — напустился на него Граве. — Подслушивал?

— Да спал я там, — Фофаня выбрался на середину комнаты и сел на пятки перед Андреем. — Сами ж велели мне там войлок бросить. Думал, уж там-то не потревожат. Барин, Андрей Ильич! Не слушайте вы их! Никого и ни с кем еще не повенчали!

— А ты почем знаешь? — удивился Граве. — Сопя за сундуком, во сне увидал?

— Да не спал я вовсе! — трубным голосом завопил Фофаня. — Поспишь с вами! Оно и видно, что ни разу не венчались! И в церковь Божию дорогу забыли! Нехристи!

— Ишь, праведник какой сыскался! — прикрикнул на Фофаню Андрей.

— Праведники-то не знают того, что я знаю! Коли из какого дома все на венчанье убрались — так и знай, что четыре часа в нем будет пустым-пустехонько, хоть столы с кроватями выноси! Потому что отродясь не бывало, чтобы вовремя начинали! Коли уговорились венчать в одиннадцать — так еще час будут собираться да гостей опоздавших ждать, особливо в распутицу! И приедут в церковь, на два часа опоздавши! Барин мой ласковый, Андрей Ильич! За все твое добро тебе отслужить хочу! Но как?! — Фофаня вскочил на ноги. — Чего глядите, шпыни ненадобные, смуряки охловатые?! — вдруг заорал он на Венецкого и Граве. — Хватайте раба Божия, везите в церковь! Точно вам говорю!

— Ты сбесился?! — воскликнул Андрей. — На кой?! Господа, не вздумайте! Это решительно никому не нужно!

— Вы как раз успеете! Одевайте его! Еремей Павлович, батька мой, неси новые чулочки! Рубаху свежую доставай! Воду грейте — побрить барина! — продолжал выкрикивать Фофаня. — Волосики чесать! Кафтан самолучший из сундука доставайте!

— У него одни мундиры, — сказал Еремей, копаясь в сундуке. — Вот новый, раза четыре, может, надеванный. Помялся…

— А утюг на что?! Где этот ваш нехристь немецкий?! — Фофаня завертелся, высматривая Эрнеста.

И — дивное дело! — сразу нашлись горячие уголья для чугунного утюга, сам собой выполз из дальнего угла, освободился от пыльных коробок и накрылся толстым сукном стол, на котором утюжить, и горячая вода поспела ровно в тот миг, как Еремей вытащил из несессера бритву. Маша подшивала оторвавшийся манжет, Венецкий искал в сундуке полагающиеся к мундиру сапога, Граве побежал составлять микстуру, без которой не мог отпустить пациента. Фофаня отважно путался у всех в ногах, его едва не припекли утюгом, но именно благодаря Фофаниным крикам и распоряжениям Андрей не имел возможности слово вставить.

— Букли загнуть, букли загнуть! — требовал Фофаня.

— Какие букли, когда повязка?! — Андрей пытался как-то остановить все это столпотворение, но его впервые не слушали — и слушать не желали. Возможно, потому, что он напрасно пытался придать голосу уверенности; прежней, которая помогла объединить соратников, не было, новую — взять неоткуда, а душа вдруг затрепетала в отчаянии — она поняла, что именно теряет навеки.

Спасти то, что возникло между ним и Демушкой, Андрей не мог — ее судьба решена. Он мог только сказать ей: «Я все знаю, это была ты, это тебя Господь услышал!» Он был уверен, что она поймет.

Ловкие руки натягивали ему чулки, облачали в рубаху, взбивали волосы, застегивали пуговицы… А сам он вдруг понял: чтобы получить хоть несколько секунд встречи, нужно совершить какое-то благодеяние, и прямо сейчас, немедленно.

— Феофан Морковкин! — громко крикнул Андрей.

— Чего угодно? — Фофаня встал перед ним, ожидая приказаний.

— Еремей Павлович, где у нас новый образ блаженного Феофана? Дай сюда.

Образ был найден и вставлен Андрею в руки.

— Ты свое дело сделал, и от присяга я тебя освобождаю, — сказал он. — Вот тебе Феофан Исповедник на память. Еремей Павлович, дай ему еще рубль и выпроводи его навеки.

— Собирай свое тряпье, — велел дядька. — Принарядили тебя, как жениха. Глядишь, и впрямь найдется тебе Матрена Никитишна.

Фофаня даже не сразу додумался благодарить Андрея. Но когда он заговорил — стало ясно, что благодарность и в полчаса не уложится. Венецкий приказал ему немедленно замолчать и повел Андрея прочь из темной комнаты, на свежий воздух.

* * *

В столице была весна — истинная и окончательная. Весенний воздух вошел в грудь, весенний ветер ударил в лицо.

— На Дворцовую, к Лебяжьей канавке! — приказал Венецкий кучеру. — В том углу Зимнего — Большая дворцовая церковь. Ты в ней бывал, Соломин?

— Не доводилось.

— Вот где роскошь! Ничего, еще увидишь!

Экипаж Венецкого пролетел по Невскому, едва не опрокинувшись на повороте.

— Держись, Соломин! — крикнул Венецкий. — Успеем!

— А для чего?

— Не знаю! Но нужно успеть! — полная бессмыслица этой поездки графа совершенно не смущала.

Андрей же твердил себе одно: «Слово будет исполнено, слово будет исполнено, обещал найти — и вот я, вот…»

Фофаня оказался прав — когда черномазую Демушку в личных покоях государыни собирали и снаряжали под венец, это потребовало немалого времени — как и всякое дело, в котором участвует вшестеро больше человек, чем надо бы. Придворный куафер с помощниками завил ей волосы, но не сразу собрал локоны в модную прическу, несколько раз заново укладывал их, чтобы они роскошной гривой падали на плечи. Горничные порвали две пары белых ажурных чулок. Прямо в руках у государыни развалился дорогой склаваж[27] с алмазами — ее подарок черномазой Демушке. Побежали за ювелиром, пока не починили — с места не двинулись.

Наконец свадебная процессия дошла до Большой дворцовой церкви, и все встали, как положено по этикету и венчальному ритуалу. В первом ряду свадебных гостей стояла Екатерина, наряженная весьма деликатно — чтобы не затмевать невесты. Справа от нее был кавалер удивительной красоты — генерал-адъютант и граф Дмитриев-Мамонов, он сверкал бриллиантами в перстнях, на пуговицах и пряжках туфель. Слева — светлейший князь, который, как говорили, сам и устроил сожительство государыни с бывшим своим адъютантом. Потемкин блистал драгоценностями не менее фаворита. А уж за ними толпились гости, среди них немало завистников — не каждую девицу государыня приказывала венчать в придворном храме.

Черномазая Демушка в этот день сияла белизной — ее и набелили, и напудрили. Она стояла рядом с осанистым женихом, выпрямившись, словно аршин проглотила, и смотрела поверх голов — на капители высоченных мраморных колонн, потолочную роспись. К ней подходили дамы, шептали что-то ласковое и ободряющее, поправляли кружева и ленточки на палевом атласном платье. Демушка отвечала односложно.

— Гряди, гряди! — запел незримый хор.

Это не было обязательным при обряде песнопением, но так повелось, что перед самым венчанием едва ль не во всех церквах, имевших обученный хор, пели для радости:

Гряди, гряди от Ливана, невесто,

Прииди, ближняя моя,

Прииди, добрая моя,

Прииди, голубице моя!..

Обряд Демушка знала, поскольку бывала на свадьбах подруг-смольнянок. Вот только не думала, что однажды ей придется твердить себе при звуках ангельских голосов «не смей, не смей, не смей!» и сдержать слезы.

Все уже было готово, гости притихли, и вдруг раздался молодой звучный голос, усиленный отличной акустикой храма:

— Да вот же билет, ты что, не видишь, болван? А этот господин — со мной!

Осанистый священник остановился — он не мог начинать первой части обряда, обручения, когда у входа в храм творятся безобразия. Черномазая Демушка невольно обернулась. Обернулся и ее жених, у которого на лице было написано: вот я к сорока годам созрел для семейной жизни и доверие государыни оправдаю!

— Позвольте, — шипели, удерживая нежданных гостей лакеи, — ваши милости, позвольте… — они хотели отвести Венецкого с Андреем в сторонку, чтобы опоздавшие не нарушили порядка, предписанного этикетом.

— Оставьте нас, слышите… — прошипел Венецкий. — Давай сюда, не то всех до полусмерти перепугаешь… — с этими словами граф сдернул с Андреевой головы черную повязку и, протащив друга за руку вперед, вытолкнул его так, что Андрей, сделав два шага, еле удержался на ногах.

Соломин стоял, зажмурившись. Он едва удержался, чтобы не прикрыть лицо руками. Запахи говорили ему, что он в церкви, но представить ее великолепное пространство, высоченные потолки он не мог.

Свадебные гости притихли в предвкушении скандала. Они видели оказавшегося чуть ли не на пути у жениха с невестой мужчину в офицерском мундире, но без шпаги; с распустившимися буклями и разметавшимися волосами такой белизны, что без всякой пудры — почти как седина; застывшего, словно изваяние, со взором, устремленным мимо всех, куда-то в сторону окошка.

Невеста же сделала два шага, протягивая руку к странному гостю, а потом развернулась и побежала прямиком к государыне. Упав на колени, она ухватилась за блекло-лиловую атласную юбку ее и спрятала лицо в складках.

Священник, видя неладное, дал знак регенту. Хор смолк.

— Боже мой, — сказала государыня, — Демушка, что это? Ты плачешь? Ты не хочешь быть женой господина полковника?

Девушка всхлипнула.

— Тот господин, — Екатерина посмотрела на Андрея, — он избранник твой? И не нашел ничего умнее, как прийти за тобой в самый день и час твоего венчания?

— Это я во всем виновата! — закричала Демушка. — Но я сдержала слово, я тут, я готова венчаться!.. Сжальтесь, ваше величество! Это все я! Он не знал! Я не должна была… Я была связана словом… Я могла лишь молиться за него!

— Связана словом, а сердцу-то не прикажешь, — совсем без акцента сказала Екатерина. — Но кто он? Что за человек? Это, кажется, мундир мушкетерского полка…

— Козловского мушкетерского, ваше величество, не устаю поражаться вашей памяти, — вставил Потемкин.

— Демушка моя черномазая, где ж ты такого сыскала, что стоит, как истукан, слова не выговорит? — государыня, при всей ее немецкой чувствительности, была очень осторожна, и новоявленный избранник показался ей весьма странен.

— Ваше величество! Он, должно быть, не понимает, куда его привели…

— Боже мой! — только и могла выговорить Екатерина.

— Он лишился зрения при штурме Очакова!.. — начала было Демушка, но ее перебил Потемкин.

— Это же капитан Соломин! — воскликнул он. — Вот теперь я его признал! Соломин! — и светлейший, быстро подойдя к Андрею, обнял его.

— Встань, Демушка, — велела государыня. — Я могу вернуть тебе твое слово, мне это, поверь, нетрудно. Но этот господин… Точно ли ты хочешь быть его женой?

Демушка поднялась и вытерла глаза.

— Коли не за ним — так лучше отпустите меня в монастырь, ваше величество! — сказала она. — Он самый умный, самый сильный, самый стойкий, самый верный!

— Но увечье? Что, коли он безнадежен? — шепотом спросила Екатерина.

— Если увечье не помешало ему найти и обезвредить злодея, державшего в страхе полстолицы, то не помешает и стать хорошим мужем… — тут Демушка смутилась и покраснела.

— Постой! Не о нем ли ты говорила мне — когда в Пасхальную ночь дача на Петергофской дороге сгорела? Не за него ли на коленях просила? И чуть ли не сама мне послание к Шешковскому диктовала?

— Да, ваше величество, о нем. Я должна была ему помочь.

— А я должна была догадаться, что тут Амур крылышком махнул.

Светлейший подвел Андрея поближе к государыне.

— Капитан Соломин, ваше величество, — сказал князь. — Вместе Очаков брали. Отличный офицер, умный, решительный! Ну, Соломин, что ж ты молчишь?

— Я не могу обременять своей особой эту девушку, — ответил Андрей. — Я ей счастья желаю… только ради этого… пусть она это знает… и слово свое держу твердо… и жизнь готов отдать, лишь бы она…

— Все ясно. Ваше величество, вы улыбаетесь — я верно угадал желание ваше?… Отец Никодим, приступай, — велел Потемкин. — А ты, Левшин, прости! Будет тебе другая невеста, сам сыщу! Ты меня знаешь — обижен не останешься!.. Тише, господа, тише! Сейчас начнут венчать! Соломин, становись сюда! Отец Никодим, дай знак хору. Не извольте беспокоиться, господа! Эко дело — жених поменялся! Ну — «Гряди, гряди!»

Эпилог

Вернувшись к Граве на третий день после венчания, потому что Венецкий увез всех к себе и затеял в особняке скоропостижную свадьбу, Андрей обнаружил пропажу шкатулы с золотом. Внезапный азарт Фофани получил разумное объяснение. Сам Фофаня также исчез и более не появился никогда. Видимо, считал, что заслужил плату за свой ценный совет. Решив, что действительно заслужил, его и не искали.

Граф Венецкий обещал оплатить все расходы по лечению — и пусть Граве выписывает профессоров хоть из Патагонии. Приданое Демушки состояло в недвижимости, которую не хотелось продавать впопыхах себе в убыток, но она заложила два сельца и тоже внесла вклад в общее дело исцеления.

Доктор Граве, обрадовавшись возможности, собрал еще два консилиума, привез чуть не всех европейских светил по глазной части. Никто ничего не понимал, хотя советов дали множество. Самые здравомыслящие сошлись на том, что исцеление после такой длительной слепоты сродни чуду.

Демушка с Еремеем тщательно выполняли все распоряжения Граве, хотя Андрей часто терял терпение и требовал покоя. Но зрение стало возвращаться.

В тот день, когда шведский флот потерпел у острова Эланд поражение от русской эскадры под командованием адмирала Чичагова, 15 июля 1789 года, Андрей вместо черных и серых пятен, среди которых ориентировался уже вполне уверенно, увидел точные очертания человеческих фигур, имеющих объем и цвет. А на Успенье Богородицы уже сумел разглядеть лицо собственной жены.

Полгода спустя он ненадолго вернулся в Козловский мушкетерский полк, потом высокопоставленные покровители помогли ему вернуться в гвардию в чине майора. К тридцати трем годам, имея уже двоих сыновей, Андрей подал в отставку. Вскоре скончались обе тетки, оставив ему немалое наследство.

Еремей все это время был при питомце и считал его детей своими внуками, проводя с ними все время и не подпуская к ним мамок и нянек. Демушка только смеялась, глядя, как под водительством старого дядьки ее сыновья штурмуют заборы и фехтуют выструганными палками. Когда ей говорили, что теперь бы неплохо родить мужу дочь, она отшучивалась: если девочка унаследует цвет лица матери и отцовское феноменальное упрямство, то во всем свете не найдется свахи, способной удачно пристроить ее замуж. Валер говорил ей, что может выйти и наоборот: у них с Элизой все три дочки — и Гиацинта, и теперь две младшенькие, унаследовали, наоборот, характер матери и внешность отца.

Демушка привечала друзей Андрея и вместе с молодой графиней Венецкой не раз обсуждала важный вопрос женитьбы Граве. Сам доктор объявил, что ему нужно вовсе онемечиться и жениться на немке, чтобы делать медицинскую карьеру. Тогда Маша с Демушкой пообещали помочь и некоторое время спустя сдержали слово — приискали Граве в жены хорошенькую немочку с богатым приданым. Но он вдруг отказался от брака, объявив, что сердце его разбито. Удивленные друзья оставили его в покое.

Демушка воспользовалась своими связями при дворе и устроила Гиацинте ангажемент в Большой Каменный театр — естественно, под вымышленным именем. Гиацинта несколько лет пела там, пока театральные интриги не надоели ей, а слава не сделалась явлением заурядным и даже обременительным. К тому же поговаривали, что у нее случилась какая-то амурная история, явно неудачная. Наконец Гиацинта поняла, что точно так же может петь в любом домашнем концерте, особливо ежели концерт — в ее собственном доме. Но для того, чтобы иметь свой дом, неплохо бы для начала прилично выйти замуж — ведь даже дорогие шлюхи, орудующие в высшем свете, имеют хоть какого мужа в качестве почтенной декорации. Гиацинта посовещалась с Валером, он напомнил ей о Граве, более того — устроил встречу. Оба они к тому времени поумнели, стали мягче и уживчивее. Вскоре они так хорошо поладили, что Гиацинта бросила сцену и пошла под венец. Правда, к тому дню она уже четыре месяца как была в радостном ожидании.

Примерно тогда же узнали и о судьбе Евгении. Она объявилась во Франции, где начались известные события, и вообразила, будто пробил ее звездный час. Рассказывали, будто Евгения пыталась объединить в какой-то невероятный союз защитниц отечества женщин, желающих непременно отречься от своей дамской сути. С идеей этого союза она приставала ко всем партиям, имевшим представителей в Конвенте. Во время знаменитого похода на Версаль Евгения в мужском наряде шла вместе с толпой яростных парижанок. Не обошелся без нее и штурм королевского дворца Тюильри. Разумеется, ничем хорошим это кончиться не могло. Точку в жизни Евгении поставили 1793 год и гильотина.

Примечания

1

Люнет (франц.) — полевое укрепление, открытое только с тыла.

2

Мизогин — женоненавистник.

3

Нантский эдикт — закон, даровавший в 1598 г. французским протестантам-гугенотам вероисповедные права.

4

Голбец — здесь: конструкция для всхода на печь в избе. Имеет вид загородки или чуланчика с дверцами, лазом и ступеньками.

5

Шлафрок (с нем., устар.) — то же, что и халат.

6

Смальта (от нем. schmelzen — плавить, итал. smalto — эмаль; устар. шмальта) — искусственное стекло, материал для мозаичных панно.

7

Москательная лавка (от перс. мускус) — лавка, торгующая лакокрасочной продукцией.

8

Кундштюк (с нем.) — ловкий прием, забавная проделка.

9

Вапёр (от франц. vapeur, от лат. vapor — пар) — нервный припадок.

10

Фиоритура (итал. fioritura, буквально — цветение) — название музыкального украшения, один из способов аранжировки.

11

Курдонер (с франц.) — парадный двор перед зданием.

12

Чингалище (с церк.-слав.) — кинжал.

13

Петиметр — в русской литературе XVIII века сатирический образ молодого щеголя, франта, вертопраха.

14

Аларм (с англ., устар.) — внезапный, чрезвычайный сбор находящихся под ружьем войск на назначенные заранее места.

15

Вержет (франц.) — мужская прическа, появившаяся во Франции в середине XVIII в. Волосы надо лбом были высоко взбиты.

16

Парасолька (укр.) — зонтик.

17

Роговой оркестр — музыкальный коллектив, исполняющий музыку на охотничьих рогах. На каждом таком инструменте можно издать лишь один звук хроматического звукоряда.

18

Реприманд (франц. reprimande, устар., шутл.) — упрек, укор.

19

Полсть (др.-рус.) — войлок, войлочный ковер.

20

Волюм (с франц., книжн. устар.) — том.

21

Парюра (с франц.) — набор ювелирных украшений, подобранных по качеству и виду камней, по материалу или по единству художественного решения.

22

Скарлат, или шарлат, шарлах (с нем. Scharlach) — особый сорт сукна ярко-красного цвета.

23

Крашенина — домотканое грубое полотно, обычно окрашенное в синий цвет.

24

Обер-шенк — придворный чин, в его ведении находились придворные запасы вин и других напитков.

25

Гаер (с нем. устар.) — шут, паяц.

26

Ин-октаво — формат издания, при котором размер страницы равен ⅛ бумажного листа.

27

Склаваж (с франц.) — женское шейное украшение, драгоценные камни на кружевной ленте или бархотке.

Content

Дарья Плещеева
Слепой секундант

Примечания