СМЕРТЬ В ТЕАТРЕ

Эллери Квин

Тайна сиамских близнецов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Горящая стрела

Дорога, как бы выпеченная из каменного теста в гигантской духовке, тянулась змеей, извиваясь и свиваясь в кольца вокруг склонов гор, а затем вдруг неожиданно устремляясь ввысь. Ее пропеченная солнцем поверхность поднялась как на дрожжах. Дорога то походила на корку черного хлеба и тянулась прямо ярдов на пятьдесят, то вдруг на следующие пятьдесят ярдов превращалась в усеянную острыми камнями узкую колею, небезопасную для автомобильных шин. Для того чтобы сделать жизнь неудачливых автомобилистов, которым случилось попасть на нее, еще более насыщенной впечатлениями, она то извивалась, то скрючивалась, то ныряла вниз, то взлетала вверх, то расширялась, то сужалась самым невероятным образом. К тому же она обдавала вас тучей пыли, тысячи песчинок яростно впивались во влажную человеческую кожу в незащищенных одеждой местах.

Эллери Квин, абсолютно неузнаваемый в темных очках на воспаленных глазах, в полотняной кепке, натянутой почти на глаза, насквозь пропыленный песком трех округов, согнув плечи над баранкой подержанного «дьюзенберга», с видом отчаянной решимости старался побороть все эти трудности. Он проклинал каждый поворот дороги от Тюкесаса, находившегося в сорока милях внизу, в Долине, где она официально начиналась, до этого места. У него уже не хватало слов.

— Это ты во всем виноват, черт тебя побери, — сердито пробурчал его отец. — Ты уверял, что здесь, в горах, будет прохладно, а меня как будто наждаком ободрали.

Сидевший на переднем сиденье рядом с Эллери, инспектор, похожий на маленького серого араба, до глаз закутанного в серый шелковый шарф, укрывавший его от пыли, затаил обиду. И по мере того как дорога поднималась вверх, с каждыми пятьюдесятью ярдами обида все усиливалась.

Простонав, он повернулся и недовольно посмотрел назад через груду багажа, привязанного к машине.

Потом плюхнулся обратно.

— Я тебе говорил, чтобы ты придерживался того пика в Долине. — Он ткнул в горячем воздухе указательным пальцем. — Эл, я тебя предупреждал, в этих проклятых горах никогда нельзя знать, с какой паршивой дорогой ты можешь встретиться. Говорил я тебе? А ты все-таки поехал, решил исследовать ее, точно какой-то проклятый Колумб, несмотря на то, что ночь уже близка.

Инспектор помолчал, глядя в темнеющее небо.

— Упрямец! В точности твоя мать, Господи, упокой ее душу! — добавил он поспешно, так как был богобоязненным старым джентльменом. — Надеюсь, теперь ты доволен?

Эллери вздохнул и, на мгновение оторвав взгляд от приближающегося зигзага дороги, посмотрел на небо. Небосвод быстро менял окраску. Кругом алело.

«Зрелище, способное разбудить поэта в душе любого человека, — подумал он. — За исключением усталого, разгоряченного, голодного и сердитого властелина, сидящего рядом со мной, без конца ворчащего, к тому же ворчащего справедливо».

Дорога вдоль подножия холмов, окаймлявших долину, выглядела заманчиво, обещая желанную прохладу. «Но это только в воображении», — подумал Эллери печально.

«Дьюзенберг» продолжал продвигаться в сгущающейся темноте.

— Все одно к одному, — продолжал инспектор Квин, раздраженно скосив глаза поверх складок пыльного шарфа на дорогу впереди. — Чертовски удачное завершение отпуска. Сплошные неприятности. Мне жарко и скучно. Будь все проклято, Эллери. Я так зол, что у меня даже аппетит пропал.

— Но не у меня, — вздохнул Эллери. — Я могу съесть бифштекс из гудейровской шины с поджаренными подшипниками и газолиновым соусом. Хоть сейчас съем! Я умираю от голода. Где мы находимся?

— Типис. Где-то в Соединенных Штатах. Это все, что я знаю.

— Немного. Типис… Это звучит весьма поэтично, наводит на мысль об оленине, жарящейся на костре… Ух, «дьюзи», вот это был для тебя орешек.

Инспектор, у которого от толчка чуть не свернуло шею, выругался, очевидно, считая «орешек» слишком мягким словом.

— Ну, папа, не обращай внимания на мелочи. Это одна из неизбежных неприятностей при автомобильных поездках. Ты лучше посмотри-ка вот сюда.

Они достигли вершины подъема. На одном из миллиардов изгибов изумленный Эллери остановил машину. Слева, внизу, на глубине примерно ста футов лежала Долина Томогавка, уже укутанная в пурпурную мантию, которая быстро опадала с зеленых бастионов гор, достигающих неба.

Мантия шевелилась, как будто какое-то огромное, мягкое и теплое животное ворочалось под нею.

Бледно-серая лента дороги скользила далеко вниз, уже наполовину скрытая пурпурным одеянием. Ни огонька, никаких признаков присутствия человека. Все небо над головами путешественников потемнело, и последний лучик солнца опускался за отдаленные вершины, находящиеся по другую сторону Долины. В десяти футах от них край дороги резко обрывался и спадал зеленым каскадом вниз, к дну Долины.

Эллери повернулся и посмотрел вверх.

Эрроу-Маунтин[1] поднималась над ними темным изумрудным ковром, сотканным из сосен, дубов, переплетенных кустарником. Вся эта масса, казалось, простиралась над их головами на целые мили.

Он снова завел «дьюзенберг».

— Мы почти вознаграждены за мучения, — тихо усмехнулся Эллери. — Я уже чувствую себя гораздо лучше. Ну, приди в себя, инспектор. Это же колоссальное зрелище! Это же девственная природа!

— Слишком девственная на мой вкус.

Ночь внезапно окутала их. Эллери включил фары. Некоторое время они ехали молча, вглядываясь вперед: Эллери мечтательно, старый джентльмен — с раздражением. Какая-то странная дымка начала танцевать в лучах света, разрезающего дорогу перед ними.

— По-моему, пора бы уже нам приехать, — проворчал инспектор, моргая в темноте. — Дорога идет вниз. Правда ведь? Или это только мне так кажется?

— Да, мы уже некоторое время спускаемся. Становится теплее. Тебе не кажется? Далеко ли до Эскуэвы? Ты не помнишь, что нам сказал тот рабочий из гаража в Тюкесасе, который так смешно шепелявил?

— Пятьдесят миль. Тюкесас, Эскуэва. Черт бы побрал эти названия! Язык можно сломать.

— Нет в тебе романтики, — усмехнулся Эллери. — Неужели ты не чувствуешь красоты в старой индейской этимологии? Право же, смешно. Наши соотечественники, посещающие Европу, жалуются на иностранные названия: Львов, Прага (и почему, во имя неба, Прага?), Брест и даже старый добрый британский Харвич и Лейчестер. И все же они кажутся односложными…

— Гм, — пробурчал инспектор, продолжая моргать глазами.

— …по сравнению с нашими Арканзасом, Оклахомой и черт знает какими еще названиями. И говорят о наследственности. Да, сэр, раскрашенные краснокожие заселяли холмы, расположенные с той стороны Долины, и эти горы, нависшие над нашими головами. Краснокожие в мокасинах и дубленых оленьих шкурах, с заплетенными в косички волосами, утыканными перьями индейки. Дым их сигнальных костров…

— Гм, — снова пробурчал инспектор, выпрямляясь. — Похоже, они еще продолжают зажигать их.

— Что?

— Дым, дым. Видишь, сынок? — Инспектор приподнялся, указывая вперед. — Там, прямо впереди нас.

— Ерунда, — резко сказал Эллери. — Откуда быть дыму в этом месте? Это просто вечерний туман. Эти холмы выкидывают иногда в сумерках довольно странные штучки.

— Во всяком случае, эта — да, — мрачно согласился инспектор. Пыльный шарф упал ему на колени, но он не заметил этого. Зоркие маленькие глазки больше уже не были тусклыми и скучными. Он оглянулся и долго смотрел назад. Эллери нахмурился, тоже посмотрел назад и быстро перевел взгляд вперед. Дорога, несомненно, спускалась теперь к Долине, и странный дымок сгущался с каждым футом спуска.

— В чем же дело? — спросил он тихо. Его ноздри раздувались. В воздухе стоял странный и неприятный запах.

— Я думаю… — сказал инспектор, откидываясь назад, — я думаю, Эл, ты лучше нажми-ка посильнее.

— Это… — начал тихо Эллери, но тут же вынужден был с трудом глотнуть воздух.

— Пожалуй, похоже на то.

— Лесной пожар?

— Лесной пожар. Чувствуешь теперь?

Эллери нажал на акселератор. «Дьюзенберг» рванулся вперед. Инспектор — куда девалась его ворчливость — перегнулся через борт машины и включил мощную боковую фару, которая бросила сноп света на склон горы. Губы Эллери сжались. Оба молчали.

Несмотря на сравнительную высоту и прохладу горного вечера, странная жара наполняла воздух. Движущийся туман, сквозь который пробирался «дьюзенберг», был теперь желтоватым и густым, как вата. Это был дым. Дым от горящего дерева, паленой листвы и травы. Его едкие молекулы проникали внутрь, обжигали легкие, вызывая приступы кашля и жгучие слезы.

Слева, где лежала Долина, совсем ничего не было видно. Кругом темнота, как в море ночью.

Инспектор пошевелился.

— Лучше останови, сынок.

— Да, — кивнул Эллери, — я тоже об этом подумал.

«Дьюзенберг» остановился, тяжело дыша. Впереди них темными яростными волнами хлестал дым. А за ним — недалеко, на расстоянии примерно ста футов — показались маленькие оранжевые зубцы, постепенно вгрызавшиеся в дым. Внизу, по направлению к Долине, тоже появились маленькие зубцы, тысячи зубцов, а за ними и длинные языки пламени.

— Это прямо на нашей дороге, — сказал Эллери. — Пожалуй, лучше повернуть и ехать обратно.

— А ты здесь развернешься?

— Попытаюсь.

Это было нелегко. «Дьюзенберг», старая гоночная машина, которую Эллери купил несколько лет назад и переоборудовал для личного пользования, казалось, никогда не был таким длинноногим и неуклюжим. Эллери потел и ругался про себя, когда он, раскачивая вперед и назад машину, потихоньку, дюйм за дюймом, поворачивал ее на узкой дороге. Маленькая рука инспектора вцепилась в ветровое стекло, и концы его усов развевались на горячем ветру.

— Поторопись, сынок, — спокойно проговорил инспектор. Он снова взглянул на молчаливый темный склон Эрроу-Маунтина. — Я думаю…

— Да, — облегченно вздохнул Эллери, заканчивая последний этап разворота.

— Я думаю, пожар взбирается и по дороге позади нас.

— О Боже, отец! Не может быть!

Эллери яростно нажал на педаль. У него появилось желание рассмеяться, все было слишком глупо. Огненная ловушка… Инспектор сидел, нагнувшись вперед, напряженно и тихо, как мышка. Тогда Эллери вскрикнул и изо всей силы нажал каблуком на акселератор. Машина прыгнула вперед. Склон горы под ними пылал. Мантия была разрезана на тысячи кусков, и маленькие оранжевые зубцы и длинные оранжевые языки жадно и злобно лизали склоны горы, освещая это жуткое зрелище. Все внизу было охвачено пламенем. В тот момент, когда они кинулись назад по сумасшедшей дороге, они поняли, что случилось. Был поздний июль, один из самых жарких и сухих за многие годы. Кругом — почти девственный лес, густой ковер деревьев и кустарников, иссушенных солнцем. Он так и манил к себе пламя. Небрежно потушенный костер какого-нибудь туриста, забытая сигарета, а может быть, просто две сухие ветки, которые терлись друг о друга, могли вызвать пожар.

«Дьюзенберг» замедлил ход, поколебался, опять рванул вперед и остановился, завизжав тормозами.

— Мы попались, — закричал Эллери, приподнявшись за рулем. — Огонь и впереди, и сзади. — Затем, опустившись на сиденье, он достал сигарету и рассмеялся тихим, неестественным смехом. — Смешно, не правда ли, инспектор? Средневековое испытание огнем. Какие же грехи совершил ты, отец?

— Не валяй дурака, — строго сказал инспектор. Он приподнялся, быстро осматриваясь по сторонам. Нижние края дороги пожирало пламя.

— И самое ужасное, — сказал Эллери, затягиваясь сигаретой, — то, что именно я затащил тебя сюда. Кажется, это будет моей последней глупостью… Нет, не стоит озираться по сторонам, отец. Никакого выхода нет, разве только кинуться вниз прямо в пекло. Дорога узкая, а пожар уже покусывает кустарники и деревья позади. Видимость плохая, дорога извивается и крутится. Причем шансы равны: если нас не настигнет огонь, мы слетим с дороги, как ракета.

Инспектор молча смотрел по сторонам.

— Все это чертовски мелодраматично, — продолжал Эллери, с усилием поглядывая на Долину. — Совсем не в моем вкусе так умирать. Это какое-то шарлатанство.

Он закашлялся и с гримасой отбросил сигарету.

— Ну, что же мы решим? Останемся здесь и поджаримся? Или попробуем вскарабкаться на склон над нами? Только быстро, потому что наш хозяин нетерпелив.

— Возьми себя в руки, — сказал инспектор. — Взобраться в лес мы всегда успеем. Продолжай ехать.

— Слушаюсь, сэр, — пробормотал Эллери. У него вдруг защипало глаза, но не дым был тому причиной.

«Дьюзенберг» двинулся.

— Действительно, нет никакого смысла разглядывать дорогу. Выхода нет. Никаких боковых дорог нет. Отец, не вставай больше, завяжи платком рот и нос.

— А я тебе говорю, чтобы ты двигался, — взволнованно закричал старый джентльмен. Его глаза покраснели и слезились.

«Дьюзенберг» продвигался вперед, как пьяный. Свет трех мощных фар помогал только яснее видеть желто-белые змеи дыма, свивающегося кольцами вокруг машины. Эллери вел машину скорее инстинктом, чем разумом. Он пытался вспомнить все повороты этой сумасшедшей дороги.

— Здесь должен быть зигзаг.

Они непрерывно кашляли. Глаза Эллери, хотя и защищенные очками, начали слезиться. Появился новый неприятный запах — жженой резины. Шины…

Одежда покрылась носящимся в воздухе пеплом.

Откуда-то издалека, снизу, перекрывая треск и шум вокруг них, послышался слабый, настойчивый вой сирены.

«Сигнал тревоги, — подумал мрачно Эллери. — Из Эскуэвы. Они увидели пожар и начали собирать народ. Скоро тут будет масса маленьких человечков с ведрами и другими сосудами и самодельными орудиями борьбы с огнем. Все они ворвутся в горящий лес. Эти люди привыкли бороться с пожарами. Конечно, они его победят — или сами, или ниспосланный богами дождь погасит пожар. Но одно несомненно, — продолжал размышлять Эллери, вглядываясь в дым и спазматически кашляя, — два джентльмена по имени Квин найдут свою судьбу на опаленной дороге вдоль одинокой горы, за много миль от Центральной улицы Нью-Йорка и Верхнего Бродвея. И никто не увидит, как они уйдут из этого мира, который внезапно стал для них таким милым и дорогим».

— Там! — вдруг завизжал инспектор, подпрыгивая. — Там, Эл, я знал это, я знал это! — И он затанцевал на сиденье, указывая налево. В его голосе звучала дикая смесь слез, облегчения и удовлетворения. — Мне казалось, что я заметил где-то тут боковую дорогу. Останови машину.

С дико бьющимся сердцем Эллери нажал на тормоза. Сквозь разрыв в дыму виднелась черная дыра. Это была, очевидно, дорога, ведущая вверх по крутой и почти непроходимой части леса, который покрывал грудь Эрроу-Маунтина, как гигантская шерсть. Эллери изо всех сил крутил руль. «Дьюзенберг» двинулся назад, взвизгнул, а затем с ревом рванулся вперед.

На второй скорости он буквально вгрызся в затвердевшую проселочную дорогу, идущую под опасным углом к главному шоссе. Мотор выл и пел, а машина ползла вверх. Взбираясь, она теряла скорость. Теперь дорога начала взвиваться. Вот еще поворот, и, наконец, ветерок донес до них сладкий, душистый запах сосен, свежий прохладный воздух. Казалось невероятным, что всего двадцать секунд назад они оставили позади себя пожар, дым, свою судьбу, а может быть, и смерть…

Их окружила абсолютная темнота. Небо было черное, деревья черные, дорога черная. Воздух, как целительный бальзам, омывал божественной прохладой их измученные легкие и глотки. Они даже слегка опьянели от этого воздуха, жадно глотая его, вдыхая изо всех сил, так что легкие готовы были разорваться от обилия кислорода.

Потом их обуял смех.

— Боже, — смеялся Эллери, останавливая машину. — Это все слишком фантастично!

Инспектор хихикал.

— Вот именно. Уф! — Он дрожащими руками провел носовым платком по лицу.

Они сняли шляпы и с наслаждением дышали. Потом начали всматриваться, пытаясь разглядеть друг друга в темноте, и замолчали. Веселое настроение понемногу улеглось.

Эллери отпустил тормоза, и «дьюзенберг» двинулся вперед. Если прежняя дорога была трудной, то лежащая впереди — просто невозможной: чуть шире тропинки для скота, каменистая и заросшая. Но ни у одного из них не хватило духа обругать ее, ведь эта дорога была послана самими небесами. Она продолжала виться и взбираться вверх. И по-прежнему нигде никаких признаков присутствия человека. Фары, подобно усикам насекомых, нащупывали дорогу. Воздух становился все холоднее, запах леса опьянял, как вино. Крылатые существа гудели и кидались на свет фар.

Внезапно Эллери остановил машину.

Инспектор, который уже задремал, вздрогнув, проснулся.

— Ну, теперь что? — сонно пробормотал он.

Эллери внимательно прислушивался.

— Мне кажется, отец, там, впереди, слышится какой-то звук.

Инспектор, наклонив голову набок, прислушался.

— Может быть, там люди?

— Не похоже, — сухо ответил Эллери.

Впереди раздался слабый треск, как будто в отдалении, в кустарнике, пробирался большой зверь.

— Может, это горный лев? Как ты думаешь? — предположил инспектор, нервным движением нащупывая свой револьвер.

— Не думаю. Но если это так, то смею тебя уверить, он напуган не меньше нас. А кстати, разве в этой части страны водятся животные кошачьей породы? Скорее, это медведь, или олень, или что-нибудь подобное.

Машина снова двинулась вперед. Сонливость окончательно покинула обоих, им стало как-то не по себе. Треск слышался все яснее.

— Боже мой, а вдруг это слон? — пробормотал старик. Он поспешно достал револьвер.

И тут вдруг Эллери начал громко смеяться. Впереди них на сравнительно большом отрезке была прямая дорога, и Эллери увидел, как из-за отдаленного поворота, как бы нащупывая темноту, вылезли два пальца света. Через несколько мгновений они выпрямились и уставились в сверкающие глаза «дьюзенберга».

— Машина, — усмехнулся Эллери. — Убери свою пушку, ты, старая барыня. Горный лев, — передразнил он отца.

— Мне кажется, я что-то слышал насчет оленя, — ответил инспектор, не торопясь убирать свой револьвер.

Эллери опять остановил машину. Фары встречного автомобиля совсем приблизились к «дьюзенбергу».

— Неплохо в таком заброшенном месте вдруг оказаться в компании, — сказал он весело, быстро выпрыгивая из машины. Около фар «дьюзенберга» он остановился. — Эй, — крикнул он, махая рукой.

Встречная машина, старый «бьюик», который знавал лучшие времена, остановилась. Ее помятый нос фыркал у края дороги. Насколько можно было различить в темноте, в машине был только один пассажир. Его плечи и голова чуть виднелись за пропыленным ветровым стеклом, освещенным светом обеих машин. Из бокового окна высунулась голова. Измятая фетровая шляпа была надвинута на уши, которые торчали на огромной, как у троглодита, голове.

Лицо было чудовищно: толстое, огромное, одутловатое и влажное. Жабьи глаза утопали в подушках жира. Нос широкий и приплюснутый, губы — тонкие, плотно сжатые. Большое, нездоровое лицо, жестокое и угрожающее. Эллери инстинктивно почувствовал, что с владельцем этого лица шутки плохи.

Глаза — сверкающие щели — с жабьим упорством уставились на долговязую фигуру Эллери. Потом взгляд их перешел на стоящий позади «дьюзенберг», скользнул по неясно различимой фигуре инспектора и снова уперся в Эллери.

— С дороги, ты, — раздался рычащий голос, вибрирующий на басовых нотах. — Убирайся с дороги!

Эллери заморгал в ярком свете фар «бьюика». Уродливая голова снова показалась за ветровым стеклом. Эллери без труда догадался, что у обладателя такой головы должны быть могучие плечи. «И никакой шеи, — подумал он раздраженно. — Это даже неприлично. Шея должна быть у каждого».

— Послушайте, — начал он довольно вежливо, — это же нехорошо…

«Бьюик» фыркнул и начал двигаться вперед. Глаза Эллери гневно сверкнули.

— Стойте, — кричал он, — вы не сможете проехать по этой дороге, вы, грубый дурак! Там внизу пожар!

«Бьюик» остановился в двух футах от Эллери и в десяти от «дьюзенберга». Голова высунулась снова.

— В чем дело? — раздался бас из машины.

— Я так и думал, что вас в конце концов проймет, — ответил удовлетворенно Эллери. — Могли бы нам и объяснить, что в этой части страны не принято быть вежливым. Я говорю вам, что там, внизу, недурненький пожарчик, дорога, наверно, уже захвачена, так что вы лучше поверните и поезжайте обратно.

На мгновение жабьи глаза уставились на него без всякого выражения, затем опять прозвучало:

— С дороги, — и человек включил передачу.

Эллери непонимающе смотрел на него: этот парень, должно быть, или полный идиот, или сумасшедший.

— Ну, если вы хотите прокоптиться как свиной бок, — резко крикнул Эллери, — это ваше дело. Куда ведет эта дорога?

Ответа не последовало.

«Бьюик» продолжал нетерпеливо двигаться дюйм за дюймом.

Эллери пожал плечами, вернулся в «дьюзенберг», захлопнул дверцу, пробормотал что-то не очень вежливое и начал подавать машину назад. Дорога была слишком узка, чтобы две машины могли разъехаться. Он был вынужден въехать в кустарник и продираться сквозь него, пока не уперся в деревья. Для «бьюика» освободился узенький проезд. Он снова зарычал, рванулся вперед, не слишком нежно поцеловал правое крыло «дьюзенберга» и скрылся в темноте.

— Странная птичка, — сказал инспектор задумчиво, убирая револьвер, в то время как Эллери выводил «дьюзенберг» на дорогу. — Стоит его роже еще хоть чуть потолстеть, и она наверняка лопнет. Ну, черт с ним.

Эллери засмеялся неестественным смехом.

— Он скоро вернется, — сказал он, — проклятая морда. — И переключил свое внимание на дорогу.

Казалось, они взбирались долгие часы. Непрерывный подъем, который истощил все силы мощного «дьюзенберга».

Нигде ни малейшего признака жилья. Лес становился все более диким и густым. Дорога не улучшалась, а делалась все хуже и хуже: более каменистой, узкой и сильно заросшей.

Свет одной из фар упал на светящиеся глаза свившейся в кольцо мокасиновой змеи. Инспектор, измученный душевными тревогами последнего часа, крепко спал. Его густой храп гулко отдавался в ушах Эллери. Эллери стиснул зубы и нажал на педаль.

Ветки деревьев, почти задевая за верх автомобиля, как старые сплетницы шептались на непонятном языке.

Ни разу за все бесконечное время тяжкого подъема Эллери не видел ни одной звездочки.

— Нам удалось избежать падения в ад, — прошептал он, — а сейчас, клянусь Богом, мне кажется, мы поднимаемся прямо в Вальхаллу. Интересно, какой высоты эта гора?

Он почувствовал, что его глаза слипаются, и яростно потряс головой, чтобы не заснуть. Было бы не очень остроумно задремать во время этого путешествия. Дорога извивалась, изгибалась и кружилась, как сиамские танцовщицы. Он сжал зубы и сосредоточенно прислушивался к урчанию своего пустого желудка, мечтая о чашечке дымящегося бульона, куске бифштекса с подливкой и хрустящим картофелем, двух чашках горячего кофе… Он напряженно вглядывался вперед. Ему показалось, что дорога начала расширяться и деревья как будто отступали.

— О, Господи, пора бы уже!

Несомненно, их что-то ожидало впереди, возможно, они достигли перевала этой проклятой горы и скоро уже начнут скользить вниз по другой стороне, ведущей в соседнюю долину, в город, к горячему ужину и к постели. А завтра, отдохнувшие, они двинутся в путь к югу и послезавтра уже будут в Нью-Йорке, дома. Он громко и облегченно рассмеялся от этих мыслей.

Но смех быстро оборвался. Дорога расширялась по очень простой причине: «дьюзенберг» выехал на нечто похожее на просеку, где деревья расступились по сторонам влево и вправо, в темноту. Над головой темнело тяжелое небо, усеянное миллионами бриллиантов. По сторонам расширившейся дороги лежали крупные и мелкие обломки скал, из чернеющих трещин торчали уродливые, засохшие растения. А прямо впереди…

Эллери тихо выругался и вылез из машины, морщаясь от боли в затекших суставах. В пятнадцати футах от них находились высокие двустворчатые железные ворота, ярко освещенные фарами машины. По обе стороны ворот шла низкая ограда, сложенная из камней, несомненно, взятых из местной почвы. Ограда уходила далеко в темноту. За воротами, насколько можно было видеть от падающего света фар, шла дорога. Куда она вела, что было впереди — все было окутано непроницаемой темнотой.

Это был конец дороги.

Какой же он дурак! Он должен был раньше догадаться, витки дороги не окружали гору, а шли сумбурными зигзагами из стороны в сторону, следуя, как он теперь понял, по линии наименьшего сопротивления. Следовательно, должна быть причина, почему дорога не обвивала полной спиралью Эрроу-Маунтин при подъеме на вершину. Причина могла быть только одна: другая сторона горы непроходима, вероятнее всего, там — пропасть.

Короче говоря, была только одна дорога вниз — та, но которой они только что взбирались сюда. Они заехали в тупик.

Злясь на весь мир, на ночь, на ветер, на деревья и на пожар, на себя, на все живое, Эллери подошел к воротам. На прикрепленной к железной решетке ворот бронзовой дощечке виднелась надпись: Эрроу-Хэд — «Наконечник стрелы».

— Ну, что там еще? — сонно пробурчал инспектор из глубины «дьюзенберга». — Где мы?

Эллери мрачно ответил:

— В безвыходном положении. Мы достигли конца пути, папа. Приятная перспектива, не правда ли?

— У, черт! — взорвался инспектор, вылезая на дорогу. — Ты хочешь сказать, что эта проклятая Богом дорога никуда не ведет?

— По-видимому, так.

Вдруг Эллери хлопнул себя по бедрам.

— О, Боже, какой же я идиот! Ну чего мы тут стоим? Помоги мне открыть ворота.

От потянул тяжелые створки. Инспектор тоже приналег, и ворота нехотя, с протестующим скрипом уступили.

— Чертовски ржавые, — проворчал инспектор, осматривая свои ладони.

— Поехали, — крикнул Эллери, подбегая к машине. Инспектор бежал за ним усталой рысцой.

— Что это со мной, папа? Как я раньше об этом не подумал? Ведь ворота и ограда означают жилье и людей. Конечно же! Для чего же тогда существует эта дорога? Значит, кто-то здесь живет, а это предполагает пищу, кров, ночлег.

— Может быть, — сказал инспектор. Они уже въезжали в ворота. — А может быть, здесь никто и не живет.

— Глупости! Это было бы скверной шуткой судьбы. А кроме того, — сказал окончательно развеселившийся Эллери, — наш толстомордый друг в «бьюике» откуда-то приехал, верно ведь? Посмотри, вот следы шин… Какого дьявола у этих людей не горит свет?

Они подъехали к дому, почти скрытому темнотой. Мрачная масса здания закрывала звезды своими печальными очертаниями. Фары «дьюзенберга» уперлись в каменные ступени, ведущие к деревянной террасе. Боковая фара, управляемая инспектором, осветив пространство вправо и влево, обнаружила длинную террасу, идущую вдоль всего дома, заставленную пустыми качалками и креслами.

Террасу окружала каменистая, покрытая кустами территория. Всего несколько ярдов отделяло дом от леса.

— Это довольно невежливо, — сказал инспектор, выключая боковую фару, — конечно, при условии, что кто-нибудь живет здесь. Но у меня на этот счет есть сомнения. Двери на террасу заперты, на всех окнах опущены шторы. Есть ли свет в верхнем этаже?

Дом был двухэтажный, с покатой крышей. Ни в одном окне света не было. Засохшие лозы виноградника покрывали деревянные стены.

— Нет, — сказал Эллери с ноткой разочарования в голосе. — Но, с другой стороны, мне кажется невозможным, чтобы дом был необитаем. Это было бы ударом, от которого я никогда не смог бы оправиться, особенно после наших сегодняшних приключений.

— Н-да-а, — протянул инспектор. — Но если кто-нибудь живет здесь, какого же черта они нас не слышат? Видит Бог, твоя тарахтелка наделала достаточно шуму, взбираясь сюда. Ну-ка, нажми на сигнал.

Эллери нажал. Клаксон «дьюзенберга» обладал исключительно неприятным звуком, о котором вполне можно сказать, что он способен поднять мертвых. Клаксон умолк, и оба Квина, подавшись вперед и максимально напрягая слух, прислушались. Никакого ответа. Дом безмолвствовал.

— Я думаю… — проговорил Эллери с сомнением и остановился. — Ты ничего не слышал?

— Я слышал, как проклятый кузнечик зовет свою подругу, — проворчал в ответ старик. — Вот все, что я слышал. Ну, что же мы будем делать дальше? Ведь ты — мозг нашей семьи. Посмотрим, как ты сумеешь вывернуться из этой истории.

— Не зуди. Каюсь, я сегодня не проявил обычной гениальности. Боже, я так голоден, что могу съесть целое семейство «сруллида» или хотя бы одного представителя этого семейства.

— Что?

— Кузнечика, — объяснил Эллери. — Между прочим, это единственный научный термин, который я помню из своих занятий энтомологией. Не могу сказать, чтобы это мне помогало в данное время. Я всегда говорил, что высшее образование не может принести абсолютно никакой пользы, если попадешь в затруднительное положение.

Инспектор фыркнул и, дрожа от холода, плотно закутался в свое пальто.

В окружающей их темноте было что-то зловещее, что заставляло даже его, повидавшего всякого, внутренне содрогаться. Он пытался побороть это неприятное для него чувство мыслями о сне и пище, закрыл глаза и вздохнул. Эллери покопался в багажнике автомобиля, нашел электрический фонарик и направился по дорожке к дому. Поднявшись на каменные ступеньки, он прогремел по деревянному настилу террасы и осветил фонариком входную дверь. Это была массивная и неприветливая дверь. Даже молоток — кусок отбитого камня в форме наконечника индейской стрелы — выглядел неприветливо.

Тем не менее Эллери поднял его и начал яростно молотить по дубовым панелям.

— Это, — сказал он мрачно, — начинает напоминать мне кошмар. Пройти через очищение огнем, выйти из него и не получить положенного вознаграждения за страдания? Кроме того, после всех наших испытаний я был бы рад даже гостеприимству Дракулы. Боже мой, обстановка действительно напоминает мне замок этого вампира в горах Венгрии.

Он продолжал колотить в дверь до тех пор, пока у него не заболели руки. Но все безрезультатно.

— Ну, брось, — простонал инспектор. — Какая польза, что ты, как дурак, отбиваешь себе руки? Пошли отсюда. «Холодный дом»… Ну, идем.

— Куда мы пойдем?

— А черт его знает куда! Придется идти обратно поджаривать бока, по крайней мере, внизу теплее.

— Я не пойду, — отрезал Эллери. — Я вытащу из багажника плед и устроюсь тут. Если ты, отец, достаточно благоразумен, то присоединишься ко мне.

Звук голоса далеко разнесся в чистом горном воздухе. Ему ответили только крики влюбленного кузнечика.

Вдруг без всякого предупреждения дверь дома открылась, и терраса осветилась прямоугольником света.

В проеме двери, озаренная светом сзади, чернела человеческая фигура.

Глава 2

«Нечто»

Видение возникло так внезапно, что Эллери инстинктивно отступил, крепче сжимая электрический фонарик. Он слышал, как инспектор внизу заохал от приятной неожиданности этого чудесного появления дорогого самаритянина в тот момент, когда последние надежды угасли. По гравию проскрипели усталые шаги инспектора.

Фигура человека четко выделялась на фоне ярко освещенной передней, в которой Эллери мог разглядеть только лампу, ковер, довольно большую гравюру, угол стола и открытую дверь направо.

— Добрый вечер, — сказал Эллери, прокашливаясь.

— Что вам нужно? — неприятно прозвучал в темноте ночи голос видения. Голос был старческий, озлобленный, ворчливый, скрипучий на верхних нотах и грубо-враждебный на низких. Эллери прищурился. Из-за сильного света, падающего из передней и ослепляющего его, он видел лишь силуэт человека, обрамленного золотым светом сзади. Он напоминал фигуру, сделанную из светящихся неоновых трубок, фигуру, плохо свинченную, с длинными болтающимися руками и редкими волосами, торчащими на макушке, словно опаленные перья.

— Добрый вечер, — послышался голос инспектора, подошедшего к Эллери. — Простите, что мы беспокоим вас в такое позднее время. Но у нас случилось… — Он внимательно всматривался в обстановку передней. — Понимаете, мы тут попали в переделку…

— Ну, ну, — рявкнул человек, — ну и что?

Квины посмотрели друг на друга в недоумении. Не очень-то теплая встреча.

— Дело в том, — начал Эллери, криво улыбаясь, — что мы вынуждены были подняться сюда — я полагаю, это ваша дорога? — по причинам, от нас не зависящим. Мы думали, что сможем получить…

Понемногу они стали различать все детали. Человек оказался даже старше, чем они думали. Его лицо, твердое, как камень, походило на мраморно-серый пергамент с бесчисленными морщинами. Маленькие глазки, черные и неестественно горящие. Одет в грубую холстину, которая висела на его тонкой фигуре уродливыми вертикальными складками.

— Здесь вам не отель, — резко ответил он и, отступая, прикрыл дверь.

Эллери скрипнул зубами. Он услышал, что отец начал рычать.

— Но, Боже мой, послушайте, — воскликнул он. — Вы не понимаете, мы застряли здесь, нам некуда идти!

Прямоугольник двери сузился еще, оставалась только маленькая полоска света. Эллери почувствовал, что все их надежды гибнут.

— Вы находитесь всего в пятнадцати милях от Эскуэвы, — сказал человек сердито. — Вы не можете заблудиться, только одна дорога ведет от Эрроу-Маунтина. Вы доедете до широкой дороги в нескольких милях внизу, потом повернете направо и будете ехать прямо, пока не попадете в Эскуэву. А там есть отель.

— Благодарю вас, — рявкнул инспектор. — Пошли, Эллери. Это какая-то чертова страна. Боже мой, что за свиньи!

— Спокойно, спокойно, — сказал Эллери с отчаянием в голосе. — Вы нас не поняли, сэр. Мы не можем поехать по той дороге — там пожар.

Последовала маленькая пауза. Дверь опять приоткрылась.

— Вы говорите, пожар? — подозрительно спросил человек.

— Целые мили в огне, — крикнул Эллери, размахивал руками. И он начал оживленно объяснять старику ситуацию: — Все объято пламенем. Подножие горы — сплошное море огня. Чудовищный пожарище! Пожар Рима — детские игрушки, просто маленький костер по сравнению с этим. Понимаете? К огню нельзя подойти без риска для жизни, ближе чем на полмили. Немедленно превратишься в пепел, не успеешь даже произнести слово «абракадабра». — Он перевел дыхание и более внимательно вгляделся в лицо незнакомца. Затем, проглотив гордость, приветливо улыбнулся ему и, в предвкушении воды, пищи и теплого ночлега, по-детски, нежно спросил:

— Ну что, мы можем войти теперь?

— Гм… да, — человек в дверях в нерешительности потер свой подбородок.

Квины затаили дыхание. Их судьба повисла на волоске.

Эллери подумал, что, может быть, он недостаточно красочно обрисовал их положение. Нужно было бы исполнить настоящую трагическую сагу, чтобы смягчить гранитный камень, заменяющий этому человеку сердце.

Неожиданно мужчина хмуро проговорил:

— Подождите минуту, — и захлопнул дверь перед их носом. Он исчез так же неожиданно, как и появился. Квины снова остались в темноте.

— Ух, вот сукин сын! — злобно взорвался инспектор. — Видел ты когда-нибудь что-то подобное? А еще говорят о каком-то гостеприимстве в этой стране…

— Тс-сс… — прошептал Эллери. — Ты разрушишь все мои чары. Постарайся изобразить на своем злобном лице приятную улыбку, будь хорошеньким. Кажется, я слышу, что наш друг возвращается.

Но когда дверь распахнулась снова, на пороге стоял уже другой человек. Если можно так выразиться, человек совсем из другого мира. Это был высокий широкоплечий мужчина, одетый в твидовый костюм. Он приветствовал их теплой улыбкой.

— Войдите, пожалуйста, — сказал он низким, приятным голосом. — Боюсь, мне придется извиниться за отвратительные манеры моего слуги Боунса. Знаете, он немного побаивается ночных посетителей. Я приношу вам мои глубочайшие извинения. Что вы там говорили насчет пожара внизу, на горной дороге? Да, входите, входите, пожалуйста!

Потрясенные таким проявлением гостеприимства после не слишком-то ласкового приема, оказанного им мрачным стариком, Квины, тяжело дыша и прищуриваясь от прямого света, вошли в переднюю. Все было как во сне.

Высокий приятный человек закрыл за ними дверь. Улыбка ни на минуту не покидала его лица. Квины оказались в теплой, уютной передней. Восхитительно!

Эллери со свойственной ему наблюдательностью заметил, что гравюра на стене, которую он мельком видел через открытую дверь, была хорошо выполнена с рембрандтовской картины «Урок анатомии». Пока хозяин возился с замком, Эллери не мог отделаться от чувства удивления по поводу характера человека, встречавшего своих гостей этим реалистическим изображением вскрытия голландского трупа. Холодок пробежал по спине Эллери от этих мыслей. Он искоса взглянул на холодные черты лица высокого человека, несколько смягченные приятной улыбкой, и приписал этот холодок своему физическому состоянию.

«У Квинов слишком сильно развито воображение, — подумал он. — Если у человека хирургические наклонности… Хирургические наклонности… Ну конечно же, — подавил Эллери улыбку. — Несомненно, этот джентльмен принадлежит к касте людей со скальпелем». Эллери сразу почувствовал себя гораздо лучше. Он посмотрел на отца, но, очевидно, эта деталь комнатного украшения ускользнула от внимания инспектора. Тот облизывал губы и принюхивался. Да, несомненно в воздухе носился аромат жареной свинины.

Что касается старого чудовища, которое открыло им дверь, то оно исчезло.

«Вероятно, — подумал с усмешкой Эллери, — удалился в свою берлогу и мрачно зализывает раны страха перед ночными посетителями».

В то время как путники проходили через переднюю, выжидательно держа в руках свои головные уборы, через полуоткрытые справа двери они увидели мельком большую комнату, единственным освещением которой был свет звезд, проникавший через стеклянные двери, ведущие на террасу. Несомненно, кто-то раздвинул шторы в этой комнате, пока их хозяин вводил их в переднюю. Может быть, это сделало то замечательное создание, которое хозяин называет Боунсом[2].

Но скорее всего, нет. Потому что до их слуха из этой комнаты донеслись звуки многочисленных перешептывающихся голосов, и среди них Эллери различил один женский голос. Но почему они сидели в темноте? Эллери снова почувствовал возвращение холодка. В этом таинственном доме было очень много непонятного. Ну и что же? Это его не касается. Не надо ни на что обращать внимание. Самое главное — скоро будет еда, так долго маячившая перед ним в его воображении.

Высокий человек прошел мимо двери, ведущей направо. Все еще улыбаясь, он предложил им следовать за ним и провел их по длинному коридору, который как бы перерезал дом от передней до задней стены и упирался в закрытую дверь, едва видневшуюся в конце этого коридора.

Он остановился у открытой двери налево.

— Сюда, пожалуйста, — пробормотал он и указал на большую комнату, которая, как они увидели, занимала половину длины террасы между передней и левой стороной дома.

В гостиной с темными драпировками на окнах, освещенной множеством разбросанных всюду ламп и лампочек, находилось несколько кресел, маленьких ковриков, шкура белого медведя, круглые столики, на которых лежали книги и журналы, пепельницы и коробки с сигарами. Большую часть задней стены занимал камин. Вокруг висели картины, написанные маслом, и гравюры — все довольно мрачного содержания. Высокий канделябр бросал дрожащие тени, которые расплывались и сливались с тенями, отбрасываемыми пламенем камина.

Вся комната, с ее теплотой и уютом, креслами, книгами и мягким светом, тем не менее подействовала на Квинов угнетающе. Она была пуста.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал высокий человек, — снимайте пальто, устраивайтесь поудобнее, и тогда мы сможем поговорить. — Все еще улыбаясь, он потянул звонок около двери, и Эллери почувствовал легкое раздражение: «Черт возьми, чему тут улыбаться?»

Инспектор был настроен менее критически. Он с глубоким вздохом удовлетворения развалился в мягком кресле, вытянул свои короткие ножки и пробормотал:

— А-а-а, вот это хорошее вознаграждение за все наши огорчения, сэр.

— Да, пожалуй, после того холода, который вы испытали при подъеме, — высокий человек по-прежнему улыбался.

Эллери, слегка озадаченный, продолжал стоять. Черты лица их хозяина показались ему знакомыми. Это был крупный мужчина, вероятно, лет сорока пяти, крупный во всех отношениях, и, несмотря на это и на его ярко выраженную белокурость, решил Эллери, он все же галльского типа. Он носил довольно простую одежду, как человек, не придающий никакого значения костюму. «Грубоватый парень, — подумал Эллери, — однако не лишен какого-то очарования и физической привлекательности». У него были замечательные глаза: глубоко посаженные, сверкающие глаза ученого. Руки удивительно подвижные, крупные, с большими пальцами — руки, привыкшие к властным жестам.

— Вначале-то было достаточно тепло, — сказал с улыбкой инспектор, который чувствовал себя великолепно. — Мы едва спаслись.

Высокий человек нахмурился.

— Неужели так плохо? Я вам сочувствую. Вы говорите, пожар? A-а, миссис Уири.

В дверях появилась полная женщина в черном платье и белом фартуке. Эллери отметил, что она была слишком бледна и чем-то взволнована.

— Вы звонили, доктор, — она заикалась, как школьница.

— Да, возьмите, пожалуйста, вещи у этих джентльменов и посмотрите, не сможете ли вы наскрести что-нибудь на ужин.

Женщина молча кивнула головой и, взяв их шляпы и пальто инспектора, исчезла.

— Я не сомневаюсь, что вы умираете от голода, — продолжал высокий человек. — К сожалению, мы уже пообедали, а то бы я предложил вам что-нибудь более существенное.

— По правде говоря, — протянул Эллери, садясь в кресло и чувствуя себя значительно лучше, — мы оба так голодны, что находимся на грани людоедства.

Хозяин сердечно рассмеялся.

— Полагаю, нам пора представиться после такого неудачного начала нашего знакомства. Мое имя Джон Ксавье.

— А! — воскликнул Эллери. — То-то ваше лицо показалось мне знакомым. Доктор Ксавье! Как же, я бесчисленное количество раз видел ваши портреты в газетах. Впрочем, когда я заметил в передней рембрандтовскую гравюру, я понял, что только врач может быть хозяином этого дома. Никто, кроме медика, не выкажет такого оригинального вкуса в украшении своей квартиры. — Он улыбался. — Ты теперь вспоминаешь лицо доктора, папа? — Инспектор кивнул без особого энтузиазма. В данный момент он готов был вспомнить все что угодно.

— А мы — Квины, отец и сын, доктор Ксавье.

— Очень рад, мистер Квин, — вежливо сказал доктор Ксавье, обращаясь к инспектору.

Квины обменялись взглядами. Их хозяин, несомненно, ничего не знал о связях инспектора с полицией. Эллери взглядом предупредил отца, в ответ инспектор понимающе кивнул головой. Не было никакой необходимости объявлять официальный титул Квина. Люди, как правило, держатся довольно сдержанно в присутствии полицейских и детективов.

Доктор сел в кожаное кресло и предложил им сигареты.

— А теперь, в ожидании, пока усилия моей великолепной экономки принесут плоды, я попрошу вас рассказать мне подробнее о… пожаре.

Мягкое, слегка рассеянное выражение его лица не изменилось, но что-то странное прозвучало в его голосе. Инспектор начал все детально описывать. Хозяин кивал головой на каждую фразу, проявляя вежливую озабоченность. Эллери вынул из кармана очешник, тщательно протер стеклышки пенсне и нацепил его на нос.

Он был настроен весьма критически к своему хозяину. Тот проявляет озабоченность в отношении пожара. А почему бы в самом деле доктору Ксавье и не быть озабоченным? Ведь его дом находится на вершине горы, подножие которой охвачено пожаром. Пожалуй, его скорее можно обвинить в том, что он не проявляет большей озабоченности.

— Надо сделать запрос, доктор. У вас есть телефон?

— Рядом с вами, мистер Квин. Этот аппарат связан прямо с Долиной.

Инспектор взял трубку и вызвал Эскуэву. Ему пришлось немало потрудиться, прежде чем он добился соединения. Наконец, когда его усилия увенчались успехом, он выяснил, что весь город брошен на борьбу с огнем, включая шерифа, мэра и всех работников городского транспорта. Одинокая телефонистка сообщила ему эти сведения.

Старик с мрачным видом положил трубку.

— Думаю, на сей раз пожар гораздо более серьезный, чем обычно, доктор. Он охватил кольцом весь низ горы, и все трудоспособные мужчины и женщины брошены на борьбу с ним.

— Боже мой, — пробормотал доктор Ксавье. Озабоченность усилилась, вежливость исчезла. Он поднялся и принялся ходить по комнате.

— Так что, — сказал инспектор удовлетворенно, — я полагаю, мы здесь застряли по крайней мере на ночь.

— Ну, что касается этого, — Ксавье махнул мускулистой рукой, — естественно, я бы не отпустил вас даже при нормальных обстоятельствах. — Он нахмурился и закусил губу.

— Похоже на то…

Голова Эллери начала кружиться. Несмотря на сгущающуюся атмосферу тайны — его интуиция подсказывала, что-то таинственное, несомненно, происходит в этом одиноком доме, — его самым большим желанием было уснуть. Даже голод отступил, и пожар казался таким далеким. Его веки закрывались сами собой.

Доктор Ксавье мрачным голосом, в котором появились теперь нотки возбуждения и волнения, говорил что-то насчет засухи, возможности мгновенного воспламенения… Потом Эллери больше ничего не слышал.

Он проснулся. Дрожащий женский голос произнес над его ухом: «Если вы не возражаете, сэр…»

Смутившись, Эллери вскочил на ноги и увидел полную фигуру миссис Уири, стоявшую около его кресла с подносом в руках.

— О, — воскликнул он, покраснев. — Какая невоспитанность с моей стороны! Простите меня, доктор. Понимаете, мы так долго ехали, потом этот пожар…

— Глупости, — сказал доктор Ксавье с рассеянным смехом. — Мы как раз говорили сейчас с вашим отцом о слабости молодого поколения, проявляемой им при больших физических испытаниях. Может быть, вы хотите, мистер Квин, пойти умыться перед едой?

— Если позволите.

Эллери с жадностью смотрел на поднос. У него вновь начались схватки голода. Он мог, казалось, проглотить все принесенное вместе с подносом.

Доктор Ксавье повел их по коридору, повернул налево к лестнице, находящейся в другом коридоре, перекрещивающемся с коридором, идущим из передней.

Они прошли один марш по лестнице, покрытой ковром, и оказались на площадке, на которой, очевидно, были расположены спальни. Коридор был погружен в темноту, лишь над лестницей тускло светил маленький ночник. Все двери плотно закрыты. Кругом царила могильная тишина.

— Бр, — пробормотал Эллери на ухо отцу, когда они шли за статной фигурой их хозяина. — Неплохое местечко для убийств. Даже ветер подыгрывает обстановочке. Послушай, как он завывает, будто все ведьмы вылетели сегодня в полном составе.

— Можешь прислушиваться к нему сколько хочешь, — ответил инспектор, — но даже целая армия ведьм не способна пошевелить ни один волос на моей голове. Для меня это место не хуже Мраморного дворца. Убийство? Да ты просто спятил, друг мой. Это самый очаровательный дом, в котором я когда-либо бывал.

— А я видел получше, — мрачно произнес Эллери. — Кроме того, ты всегда отличался тем, что был человеком чувств… Ах, доктор! Вы просто ангел.

Доктор Ксавье открыл дверь, и они оказались в просторной спальне. Все комнаты в этом доме Гаргантюа были огромными. В изножье большой двуспальной кровати находился багаж Квинов.

— О, это пустяки, стоит ли говорить, — сказал доктор Ксавье, но каким-то рассеянным, пустым тоном, не так, как этого следовало бы ожидать от действительно гостеприимного хозяина. — Куда вы могли деться при таком пожаре внизу? Ведь это единственный дом на многие мили вокруг, мистер Квин. Я позволил себе, пока вы отдыхали внизу, распорядиться, чтобы мой слуга Боунс перенес ваш багаж сюда. Боунс — странное имя, не правда ли? Он несчастный старый беспризорник, которого я подобрал много лет назад. Очень предан мне, могу вас уверить, несмотря на несомненную грубость его манер, ха-ха. Боунс займется вашей машиной, у нас здесь есть гараж. Ее нельзя оставлять на улице на такой высоте, она сильно отсыреет.

— Молодец Боунс, — сказал Эллери.

— Вот здесь — туалет и умывальник. Общая ванная комната — за лестницей. Я оставляю вас для ваших омовений. — Доктор улыбнулся и вышел из комнаты, тихонько закрыв за собой дверь.

Квины, оставшись одни посреди этой огромной спальни, безмолвно смотрели друг на друга. Потом инспектор пожал плечами, стащил с себя пиджак и прошел в туалетную комнату. Эллери последовал за ним, бормоча:

— «Омовения». Впервые слышу такое слово. Помнишь того старого, ворчливого грека, который учил меня в школе Кросли? Он всегда путал слова «омовение» и «обновление». Должен тебе сказать, папа, чем больше я нахожусь в этом странном доме, тем меньше он мне нравится.

— Ну и тем больший ты дурак, — пробулькал инспектор, плескаясь в воде. — Ах, как хорошо! Мне это было просто необходимо. Давай, сынок, двигайся. Еда внизу не будет ждать нас вечно.

После того как они помылись, почистились и стряхнули пыль со своей одежды, они вышли в темный коридор.

— Что бы нам сейчас сделать? Скатиться с лестницы? Будучи безукоризненным гостем и учитывая общую таинственность этого дома, я бы не хотел наткнуться на что-ни… Боже, — с ужасом прошептал инспектор. Он резко остановился и судорожно вцепился в руку Эллери. Его широко раскрытые глаза выражали неподдельный ужас. Маленькое серое лицо сделалось еще более серым. Глаза были устремлены вперед, мимо плеча сына, на что-то на полу.

Эллери, нервы которого и без того были достаточно натянуты, резко повернулся. По коже у него пошли мурашки, волосы встали дыбом. Но он не увидел ничего необыкновенного. Коридор, как и раньше, был темным и пустым.

Затем он услышал слабый щелчок закрывавшейся двери.

— Объясни мне, что случилось? — прошептал он, нервно глядя на искаженное ужасом лицо отца. Напряженное тело инспектора несколько ослабло, и он дрожащей рукой вытер губы.

— Эллери, я… я… Ты видел то, что видел я?

Они оба даже подпрыгнули от ужаса, услышав за собой легкие шаги. Что-то огромное и бесформенное надвигалось на них сзади из темноты коридора. Два горящих глаза. Но это был только доктор Ксавье, выходивший из густой темноты.

— Вы готовы? — спросил он своим приятным голосом и таким тоном, будто ничего не заметил, хотя должен был слышать напряженный шепот Квинов и видеть ужас инспектора. Голос хирурга оставался таким же чистым, густым и приятным, как и несколько минут назад. Он взял их под руки.

— Идемте вниз. Я надеюсь, вы оба готовы отдать должное небольшой закуске, организованной для вас миссис Уири. — И он вежливо, но решительно повел их по направлению к гостиной.

Когда они втроем спускались с лестницы, Эллери бросил взгляд на отца. Старик не показывал никаких признаков возбуждения, только губы его слегка дрожали, да глубокая складка залегла между седыми бровями. Он держался напряженно, как бы большим усилием воли.

Эллери покачал головой. У него исчезло всякое желание спать. В какую путаницу человеческих отношений попали они помимо своей воли! Эллери нахмурился.

Перед ним стояли три проблемы, требовавшие немедленного разрешения, без чего он не смог бы уснуть. Первая: причина необычайного, просто невероятного ужаса инспектора. Вторая: почему их хозяин оказался около их двери, в темноте, в верхнем коридоре? И, наконец, третья: чем объяснить тот факт, что большая рука доктора Ксавье, когда он прикоснулся к Эллери, была такой твердой и окаменевшей, как у мертвеца, как будто его тело находилось в тисках трупного оцепенения?

Глава 3

Странные люди

В последующие годы Эллери Квин не раз вспоминал все мельчайшие детали этой необыкновенной ночи, вспоминал ветер, завывавший на вершине горы, где был расположен этот поистине таинственный дом. Все было бы не так плохо, если бы не абсолютно непроницаемая темнота, еще больше действовавшая на их воображение. А тут еще бушующий внизу пожар. И главное, оба отлично понимали, что у них нет иного выхода, они вынуждены были остаться в этом доме и встретиться лицом к лицу с любой опасностью, поджидавшей их, если не хотели добровольно отдаться на сомнительную милость диких лесов, объятых пламенем.

Положение усугублялось еще тем, что они были совершенно лишены возможности наедине обсудить создавшееся положение и свои страхи. Хозяин не оставлял их одних буквально ни на минуту. После того как они проглотили сэндвичи с холодной свининой и пирожки с ежевичным вареньем, запили все это дымящимся кофе, приготовленным молчаливой миссис Уири, Квины не возражали бы остаться вдвоем в гостиной на первом этаже. Но хозяин не покидал их. Он снова позвонил миссис Уири и заказал еще сэндвичи и кофе, затем предложил им сигары, словом, сделал все, что должен сделать гостеприимный хозяин, за исключением одного, самого важного для них сейчас — возможности остаться наедине.

Уничтожая сэндвичи, Эллери озадаченно наблюдал за хозяином. Доктор Ксавье не был ни шарлатаном, ни зловещим персонажем, сошедшим со страниц кровавого романа. В нем не было ничего ни от Калигулы, ни от Калиостро. Воспитанный, красивый, добродушный джентльмен средних лет, большой специалист в своей области. Эллери припомнил, что о нем говорили как о «Майо из Новой Англии»[3]. Его спокойное очарование оказалось еще более привлекательным при ближайшем знакомстве. Он, вероятно, идеальный гость на званом обеде и, судя по его атлетическому сложению, бесспорно, человек, любящий спорт. Ученый, преданный науке, и джентльмен. Но было в нем что-то еще, скрытое… Эллери напрягал свой мозг, в то время как старательно уничтожал сэндвичи, и не мог придумать никакого объяснения, что бы это могло быть, за исключением таинственного «нечто» в коридоре, которое привело в ужас инспектора. «Бог мой, — думал Эллери, — не может же он быть одним из создателей монстров? Это было бы слишком. Будучи прекрасным хирургом, он ввел какие-то новшества в искусство хирургии, но принимать его за доктора Моро… Ерунда!»

Он взглянул на отца. Инспектор спокойно ел. Страх исчез. Его место заняла острая настороженность, которую он всячески старался скрыть, аппетитно работая челюстями.

Вдруг Эллери заметил, что свет, идущий из коридора, несколько усилился. Послышались голоса. Они раздавались оттуда, где раньше различалось только перешептывание. Казалось, будто поднялся невидимый занавес или доктор передал туда, по незримым проводам, разрешение говорить нормальными голосами.

— А теперь, если вы закончили ваш ужин, — сказал доктор Ксавье, с улыбкой бросив взгляд на скудные остатки, разбросанные на подносах, — разрешите предложить вам присоединиться к остальным.

— К остальным? — спросил инспектор с самым невинным видом, будто он и не подозревал о существовании других людей в этом доме.

— Да, я имею в виду моего брата, мою жену, ассистента — я веду здесь кое-какую исследовательскую работу, моя лаборатория находится в задней части дома — и… — несколько поколебавшись, доктор добавил: — …и …гостью. Я думаю, еще рано ложиться спать?

Он сделал небольшую паузу, как бы в надежде, что Квины поспешат заявить о своем желании предпочесть радость сна удовольствию встретиться с «остальными». Но Эллери быстро проговорил:

— О, мы уже совсем отдохнули, не правда ли, отец?

Инспектор, привыкший понимать сына с полуслова, кивнул головой. Он сделал это, кажется, с большой охотой.

— Мне совсем не хочется спать. И потом, после всех наших приключений, — добавил, смеясь, Эллери, — будет очень приятно снова очутиться в обществе людей.

— Да, да, конечно, — сказал доктор Ксавье с легкой ноткой разочарования. — Прошу вас сюда, господа.

Он повел их через коридор к двери, находящейся почти напротив дверей гостиной.

— Я полагаю… — проговорил он нерешительно, взявшись за ручку двери, — я должен объяснить…

— О, не беспокойтесь, — сердито перебил его инспектор.

— Но мне кажется… несомненно, наше сегодняшнее поведение показалось вам несколько странным. — Доктор снова в нерешительности замолчал. — Мы живем здесь так уединенно, и понимаете, ваш настойчивый стук в двери немного испугал женщин. Мы решили: лучше послать Боунса.

— О, прошу вас, довольно об этом, — вежливо заметил Эллери.

Доктор опустил голову и повернулся к двери. Казалось, он понял, насколько неубедительно звучат его объяснения для неглупых людей. Эллери почувствовал симпатию к этому высокому мужчине. Он окончательно отогнал от себя предположение, что доктор может оказаться творцом чудовищ. «Этот большой парень, — подумал он, — нежен, как молоденькая девушка». Какова бы ни была причина, волновавшая его, она имела отношение к другим, а не к нему самому, и это связано не с каким-то фантастическим ужасом, а с реальной вещью…

Комната, в которую они вошли, представляла собой соединение музыкального салона и комнаты для игр. Один угол занимал концертный рояль, вокруг которого с большим вкусом были расставлены стулья и кресла. Но в большей части комнаты располагались столики различных размеров: для бриджа, шахмат, для игры в трик-трак, стол для игры в пинг-понг и даже биллиардный. В комнате было еще несколько дверей. Одна — слева от вошедших, другая вела в коридор, проходя по которому Квины слышали шепчущиеся голоса, третья дверь, полуоткрытая в этот момент, находилась напротив и вела, как заметил Эллери, в библиотеку. По всей передней стене были расположены огромные стеклянные двери, выходящие на террасу.

Все это отметил быстрый взгляд Эллери, скользнувший также и по двум столикам с разбросанными на них в беспорядке картами. А затем, следуя за доктором и отцом, он целиком сосредоточил свое внимание на находящихся в комнате людях.

Их было четверо. Одно было совершенно ясно: все четверо, как и доктор Ксавье, были чем-то сильно возбуждены. Причем у мужчин это проявлялось заметнее, чем у женщин. Мужчины встали со своих мест, но ни один из них не смотрел прямо на Квинов. Высокий широкоплечий блондин с проницательным взглядом — несомненно, брат доктора Ксавье — всячески старался скрыть свою нервозность. Низко опустив голову, он тушил едва закуренную сигарету в пепельнице, стоящей на столике для игры в бридж. Другой, по совершенно непонятой причине, вдруг вспыхнул: это был молодой человек, шатен, с тонкими чертами лица, голубыми глазами и с квадратным подбородком. Его пальцы покрывали пятна от химикатов. В то время как Квины подходили к нему, он нервно переступал с ноги на ногу, нежная кожа его лица краснела все больше, а глаза беспокойно бегали.

«Ассистент, — подумал Эллери. — Красивый молодой человек. Что бы ни скрывали эти люди, он с ними заодно, но это ему, видимо, не нравится. Это совершенно ясно».

Дамы, с чисто женской способностью приспосабливаться к любым обстоятельствам, значительно лучше владели собой. Одна — совсем молодая, другая — без возраста. Молодая женщина была высокой и, как на первый взгляд показалось Эллери, не глупой. «Лет двадцать пять, — подумал он, — может, видимо, постоять за себя: сдержанная, спокойная, темнобровая, с приятными четкими чертами лица. Чувствуется, что она способна на решительные действия, если в этом возникнет необходимость». Она спокойно сидела, положив руки на колени, и даже чуть-чуть улыбалась. Ее выдавали только глаза: в них светились напряжение и беспокойство.

Вторая женщина была самой интересной фигурой во всем этом обществе. Высокая, с пышным бюстом, с гордыми черными глазами, черными как смоль волосами, с чистым смуглым лицом почти без косметики, она была женщиной, созданной, чтобы царить в любом обществе. Ей могло быть и тридцать пять и пятьдесят лет. В ней чувствовалось нечто необъяснимо французское. Женщина страстного темперамента, инстинктивно отметил Эллери, опасная женщина: опасная в ненависти и еще более опасная в любви. Женщины ее типа обычно двигаются быстро, жесты у них резкие и порывистые, они как бы захлестнуты сильными эмоциями. Но она сидела неподвижно, как бы загипнотизированная. Влажная чернота ее глаз была устремлена в пространство между Эллери и инспектором. Эллери опустил глаза, постарался успокоиться и улыбнулся.

Хотя внешне все держались очень любезно, ощущалась гнетущая неловкость.

— Дорогая, — доктор Ксавье обратился к необыкновенной женщине с черными глазами, — это те джентльмены, которых мы приняли за грабителей.

Все рассмеялись.

— Миссис Ксавье. Мистер Квин. Сын мистера Квина.

Но даже знакомясь, она не посмотрела на них более внимательно, а только скользнула по ним своими удивительными глазами и слегка улыбнулась.

— Мисс Форрест. Мистер Квин. Квин… Мисс Форрест и есть та гостья, о которой я говорил.

— Рада познакомиться, — быстро сказала молодая женщина. (Не бросил ли доктор предупреждающий взгляд на нее?) Она улыбнулась: — Вы должны простить нас, наши дурные манеры. Такая… ужасная ночь. Нас напугала неожиданность вашего появления… — Она слегка вздрогнула. Это была неподдельная дрожь.

— Вам не в чем себя упрекать, мисс Форрест, — сказал инспектор весело. — Мы просто не сознавали, что могут подумать нормальные люди, когда кто-то начинает дубасить в их двери ночью в таком уединенном месте. Но таков мой сынок, импульсивный негодяй.

— Вот меня и представили, — рассмеялся Эллери.

Все засмеялись, но тут же опять замолчали.

— Мой брат — Марк Ксавье, — сказал поспешно хирург, указывая на высокого блондина с острым взглядом. — Мой коллега — доктор Холмс. А теперь, когда все познакомились, не угодно ли вам будет присесть?

Они сели.

— Мистер Квин и его сын, — проговорил доктор Ксавье небрежным тоном, — попали к нам скорее в силу сложившихся обстоятельств, нежели по собственному желанию.

— Заблудились? — спросила миссис Ксавье, впервые взглянув на Эллери в упор. При этом он ощутил почти физический шок, как будто заглянул в раскаленный горн. Голос у нее был волнующий, слегка хриплый, такой же страстный и ошеломляющий, как и глаза.

— Не совсем так, дорогая, — сказал доктор Ксавье. — Не волнуйся, но дело в том, что у подножия горы вспыхнул пожар, и эти джентльмены, возвращаясь из отпуска, проведенного в Канаде, вынуждены были подняться на Эрроу-Маунтин в целях самозащиты.

— Пожар! — воскликнули все, и Эллери заметил, что их изумление было искренним. Не могло быть сомнений в том, что они впервые услышали об этом бедствии.

Лед был сломан, и на Квинов посыпался град вопросов. И им пришлось снова повторить историю своего чудесного спасения из пламени.

Затем разговор вновь иссяк. Марк Ксавье резко встал и, подойдя к балконной двери, уставился в темноту. Непонятное гнетущее чувство, временно отступившее, вновь охватило всех. Миссис Ксавье кусала губы, а мисс Форрест разглядывала свои розовые пальчики.

— Ну-ну, — сказал внезапно хирург, — к чему эти вытянутые физиономии? (Значит, он заметил тоже?) Возможно, все это не так серьезно. Временно прервана связь, только и всего. Эскуэва и соседние деревни хорошо оборудованы для борьбы с лесными пожарами. Они бывают здесь почти каждый год. Помнишь пожар в прошлом году, Сарра?

— Конечно, помню. — Она бросила на мужа загадочный взгляд.

— Я предлагаю, — сказал Эллери, закуривая, — поговорить о более приятных вещах. О докторе Ксавье, например.

— Ну что вы, что вы, — пробормотал Ксавье, покраснев.

— Прекрасная идея, — воскликнула мисс Форрест, вскакивая со стула. — Поговорим о вас, доктор, о том, какой вы замечательный, добрый, чудесный. Уже много дней я умирала от желания сказать все это, но не смела, опасаясь, что миссис Ксавье выцарапает мне глаза или побьет.

— Перестаньте, мисс Форрест, — свирепо перебила ее миссис Ксавье.

— О, простите меня, — молодая девушка покраснела. Она нервно ходила по комнате, самообладание покинуло ее, глаза неестественно блестели. — Просто я очень сильно нервничаю. Но, я полагаю, при наличии двух докторов в доме найдется какое-нибудь успокоительное средство… Ну, пойдите же сюда, Шерлок. — Она потянула доктора Холмса за руку. Молодой человек вздрогнул. — И не стойте как дубина. Давайте займемся чем-нибудь.

— Послушайте, — заикаясь, проговорил юноша, — знаете…

— Шерлок? — сказал инспектор, улыбаясь. — Странное имя, доктор Холмс. О, теперь я понял.

— Ну конечно, — сказала мисс Форрест и улыбнулась, на ее щечках появились очаровательные ямочки. Она буквально вцепилась в руку молодого доктора, к его явному смущению. — Шерлок Холмс, так я его зову. Настоящее его имя — Персиваль, или нечто такое же унылое. Шерлок подходит гораздо больше. Правда, милый? Вечные занятия с микроскопами, скверными жидкостями и всякой дрянью.

— Перестаньте, мисс Форрест, — начал доктор, сделавшись пунцовым.

— И к тому же он англичанин, — вставил доктор Ксавье, ласково поглядывая на юношу, — что делает это имя изумительно соответствующим ему. Мисс Форрест, а вы страшная нахалка, — добавил он, смеясь. — Персиваль ужасно чувствителен, как и большинство британцев. Вам это отлично известно, а вы его все время дразните.

— Нет, нет, — сказал доктор Холмс, словарный запас которого казался очень ограниченным.

— О Боже, — мисс Форрест широко раскинула руки и оттолкнула молодого человека в сторону. — Никто меня не любит. — И она присоединилась к молчаливому Марку Ксавье, стоящему у двери.

«Очень мило, — подумал Эллери мрачно. — Все это общество должно бы выступать на сцене». А вслух сказал с улыбкой:

— Так вы не хотите носить имя Холмса с Бейкер-стрит, доктор Холмс?

— Терпеть не могу дешевые бульварные романы, — ответил Холмс коротко и сел.

— Вот тут наши вкусы расходятся, — ухмыльнулся доктор Ксавье. — Я до безумия люблю их.

— Все несчастье, — сказал неожиданно доктор Холмс, взглянув украдкой на стройную фигурку мисс Форрест, — в ужасающем невежестве их авторов в области медицины. Чистейшая ерунда! Эти зануды могли бы побеспокоиться и получить правильную консультацию. А когда они хотят вывести в своих рассказах англичанина — я имею в виду американских писателей, — то они заставляют его разговаривать как… как…

— Вы — ходячий парадокс, — сказал Эллери, подмигнув. — До сих пор я думал, что на свете не существует англичанина, который употреблял бы слово «зануда».

Даже миссис Ксавье соблаговолила улыбнуться на это замечание Эллери.

— Вы слишком придирчивы, мой мальчик, — продолжал доктор Ксавье, — я читал одну историю, в которой убийство было совершено путем инъекции воздуха, сделанной жертве из пустого шприца: разрыв коронарных сосудов и т. д. Фактически, как вы знаете, смерть не может наступить от этой причины даже в одном случае из ста. Но мне это нисколько не мешало.

Доктор Холмс недовольно хмыкнул. Мисс Форрест была погружена в беседу с Марком Ксавье.

— Приятно встретить терпимого медика, — ухмыльнулся Эллери, припоминая едкие письма, полученные им от врачей из-за ошибочных ссылок на факты в его собственных новеллах. — Вы признаете только развлекательное чтение, доктор? Я могу сделать вывод, глядя на изрядное количество игр в этой комнате, что вы еще и любитель головоломок. Вы любите их решать? А?

— Это моя страсть! Боюсь, правда, она внушает отвращение моей жене, которая увлечена чтением французских романов. Хотите сигару, мистер Квин? — Миссис Ксавье слегка улыбнулась своей жуткой улыбкой, а доктор Ксавье окинул взглядом игральные столы, расставленные в комнате. — Между прочим, как вы правильно заметили, у меня действительно чрезмерно развит интерес к играм. Ко всевозможным играм. Я считаю, что такого рода забавы совершенно необходимы для абсолютной разрядки от физического напряжения при занятиях хирургией… Я хочу сказать, — добавил он странно изменившимся тоном, и тень промелькнула по его приятному лицу, — прошло уже много времени с тех пор, как я присутствовал в операционной. Ушел от дел. Теперь все эти игры только привычка и великолепный отдых. Я ведь все еще люблю возиться в своей лаборатории. — Он стряхнул пепел с сигары, нагнувшись для этого вперед и бросив взгляд на лицо жены. Миссис Ксавье сидела с той же неопределенной улыбкой на странном лице, кивая головой при каждом слове доктора. Она была холодна, но под этой ледяной оболочкой скрывался вулкан. Эллери украдкой изучал ее.

— Между прочим, — сказал внезапно инспектор, закидывая ногу на ногу, — когда мы поднимались сюда, мы встретили вашего гостя.

— Нашего гостя?

Доктор Ксавье казался удивленным. Миссис Ксавье пошевелилась. Движения ее тела напомнили Эллери извивающегося спрута. Затем она застыла, как и прежде. Тихие голоса Марка Ксавье и мисс Форрест, стоявших у дверей, резко оборвались. Только доктор Холмс остался невозмутимым. Он упорно разглядывал отвороты своих полотняных брюк, и чувствовалось, что его мысли были далеко отсюда.

— Да-да, как же, — подтвердил Эллери, насторожившись. — Налетели на этого малого во время бегства из нашего персонального ада внизу. Он управлял довольно дряхлым «бьюиком».

— Но у нас не было… — начал доктор Ксавье медленно и остановился, слегка прищурившись. — Это очень странно, знаете ли…

Квины посмотрели друг на друга. Что еще будет?

— Странно? — спросил мягко инспектор. Он отказался от сигары, механически предложенной ему хозяином, и, вынув из кармана потертую коричневую коробочку, вдохнул понюшку. — Нюхательный табак, — сказал он извиняющимся тоном. — Скверная привычка… Что странно, доктор?

— Все. А что из себя представляет этот человек?

— Очень полный, насколько я рассмотрел его, — быстро ответил Эллери, — с жабьими глазами, голос, как фагот, невероятно широк в плечах, около пятидесяти пяти лет.

Миссис Ксавье опять пошевелилась.

— Но дело в том, что у нас не было никого, — сказал хирург тихо.

Квины были поражены.

— Значит, он ехал не от вас, — пробормотал Эллери, — но я думал, что на этой горе никто больше не живет.

— Мы совершенно изолированы здесь, уверяю вас. Сарра, дорогая, ты не знаешь, кто это был?

Миссис Ксавье облизнула свои полные губы, в ней явно происходила внутренняя борьба. Раздражение, недоумение и скрытая жестокость светились в ее черных глазах.

— Нет.

— Это действительно странно, — пробормотал инспектор. — Он спускался с горы сломя голову, и если здесь есть только одна дорога и она кончается тут, и никто больше здесь не живет…

Сзади раздался стук. Они быстро повернулись, но это была лишь пудреница, которую уронила мисс Форрест. Она выпрямилась, щеки ее пылали, а глаза странно сверкали.

— О, хватит, — весело сказала она, — а то мы скоро начнем лепетать о домовых. Если же вы настаиваете на неприятных темах, то я могу тоже наговорить гадостей. Бр-рр, все эти незнакомые бродяги вокруг и прочее. Боюсь, что кому-то придется уложить меня сегодня в кроватку, а то…

— Что вы хотите этим сказать, мисс Форрест? — перебил ее доктор Ксавье. — Разве что-нибудь случилось?

Квины опять переглянулись. Эти люди скрывали не только общую тайну, но каждый из них обладал своим маленьким личным секретом. Девушка тряхнула головой.

— Я не собиралась упоминать об этом, — сказала она, пожимая плечами, — потому что это действительно мелочи и… и… — Было совершенно очевидно, что она уже жалела, что начала этот разговор. — О, давайте забудем все и поиграем, ну хотя бы в гуси-лебеди или во что-нибудь другое.

Марк Ксавье быстрыми, короткими шагами вышел вперед. Его глаза зло блестели, а губы были плотно сжаты.

— Продолжайте, мисс Форрест, продолжайте, — сказал он грубовато. — Вас что-то беспокоит, и мы имеем право знать, что именно. Если действительно какой-то тип болтался около дома.

— Конечно, — тихо ответила девушка, — если вы так настаиваете, то я заранее прошу прощения. На прошлой неделе у меня кое-что потерялось…

Эллери показалось, что доктор Ксавье больше всех отреагировал на эти слова. Затем доктор Холмс встал и подошел к маленькому круглому столу за сигаретами.

— Потерялось кое-что? — спросил доктор Ксавье. В комнате стало невероятно тихо, так тихо, что Эллери услышал участившееся дыхание их хозяина.

— Я обнаружила пропажу как-то утром, — негромко начала мисс Форрест, — кажется, это было в пятницу на прошлой неделе. Я думала, что я его засунула куда-нибудь, и все перерыла, но не могла найти. Возможно, я действительно потеряла его. Да, теперь я уверена, что потеряла его.

Она остановилась в смущении. Наступило долгое молчание. Потом миссис Ксавье резко сказала:

— Бросьте, бросьте, детка. Не говорите глупостей.

— Вы хотите сказать, что кто-то украл его у вас. Не так ли?

— Ох, — воскликнула мисс Форрест, откидывая назад голову, — вот вы меня заставили говорить, а я совсем не хотела этого. Я убеждена, что я или потеряла его, или его взял тот человек, о котором говорил мистер Квин, — прокрался каким-нибудь образом в мою комнату и взял его. Вы же понимаете, что это не мог быть кто-то из нашего дома.

— Я предлагаю, — слегка запинаясь, пробормотал доктор Холмс, — отложить разговор до другого раза.

— А что у вас пропало? — спросил доктор Ксавье спокойным голосом. Он уже вполне овладел собой.

— Что-нибудь ценное? — снова вмешался Марк.

— Нет, нет, совсем нет, — ответила девушка пылко. — Ничего стоящего. За него никто и ломаного гроша не даст. Оно досталось мне по наследству: простое серебряное колечко.

— Серебряное колечко, — повторил хирург. Он поднялся. Эллери впервые заметил, какой у него измученный вид, бледное, искаженное лицо. — Сарра, я считаю твои слова излишне резкими. Здесь нет никого, кто мог бы опуститься до кражи. Ты это знаешь, дорогая. Не так ли? — Их глаза встретились на мгновение. Доктор Ксавье первый опустил свои.

— Никогда ничего нельзя знать наверняка, милый, — мягко сказала она.

Квины сидели словно окаменелые. Разговор о воровстве был при данных обстоятельствах крайне мучителен. Эллери снял пенсне и начал медленно протирать его. Неприятная особа — эта дамочка.

— Нет. — С заметным усилием хозяин взял себя в руки. — И к тому же мисс Форрест говорит, что кольцо было дешевенькое. Я не вижу причины подозревать тут кражу. Вы, вероятно, потеряли его где-нибудь, милая, или, как вы предположили, в его исчезновении виноват таинственный незнакомец.

— Да, да, конечно, доктор, — с благодарностью подхватила девушка.

— Извините меня за непростительное вмешательство, — сказал Эллери.

Все уставились на него, застыв на своих местах. Даже инспектор нахмурился. Но Эллери с легкой улыбкой надел пенсне.

— Понимаете, если человек, встреченный нами, действительно неизвестного происхождения и не связан ни с кем из вас, то складывается забавная ситуация.

— Да, мистер Квин? — спросил доктор Ксавье напряженно.

— Конечно, — Эллери взмахнул рукой, — тут есть много соображений. Если у мисс Форрест кольцо пропало в пятницу, где же был этот бродяга все это время? Безусловно, неразрешимой проблемы тут нет, он мог обосноваться, допустим, в Эскуэве.

— Да, мистер Квин? — вновь повторил доктор Ксавье.

— Но, как я уже сказал, ситуация забавная, поскольку толстомордый господин не является ни Фениксом, ни исчадием ада, — продолжал Эллери, — и огонь должен был остановить его так же, как и нас с отцом. Следовательно, он должен понять — и уже понял — невозможность покинуть гору. — Эллери пожал плечами. — Скверное положение. Нигде ни одного дома, кроме вашего, а пожар, вероятно, еще полыхает…

— Ой, — вскрикнула мисс Форрест, — он вернется?

— Думаю, да, — ответил Эллери сухо.

Вновь воцарилось молчание. «Ведьмы» Эллери, как бы получив какой-то сигнал, с удвоенной силой завывали на крыше. Миссис Ксавье внезапно вздрогнула, и даже мужчины боязливо взглянули на черную ночь за окнами.

— Если только он вор… — прошептал доктор Холмс, потушив в пепельнице сигарету, и остановился. Его глаза встретились с глазами доктора Ксавье, и он стиснул зубы. — Я хотел сказать, — продолжал он спокойно, — что объяснение мисс Форрест, несомненно, правильно. О, несомненно! Потому что, понимаете ли… У меня тоже пропало кольцо в прошлую среду, кольцо с печаткой. Так, недорогое, сущая безделица, я почти не носил его, и оно для меня ничего не значит, но факт остается фактом. Кольцо пропало.

И опять наступила тишина. Эллери упорно изучал лица присутствующих, желая понять наконец, какая мерзость скрывалась под внешней благопристойностью этой семейки.

Молчание было нарушено Марком Ксавье, крупная фигура которого дернулась так резко, что мисс Форрест слегка вскрикнула.

— Я считаю, Джон, — рявкнул он, обращаясь к доктору Ксавье, — ты должен проследить, чтобы все двери и окна были тщательно заперты сегодня ночью… Желаю всем спокойной ночи.

И он величественно покинул комнату.

Энн Форрест, весь апломб которой исчез, и доктор Холмс вскоре тоже простились. Эллери слышал, как они шептались, идя по коридору. Миссис Ксавье все еще сидела с полуулыбкой Моны Лизы на губах, такой же застывшей и необъяснимой.

Квины неловко поднялись.

— Я полагаю, — сказал инспектор, — нам тоже пора откланяться, доктор, если вы не возражаете. Не могу выразить, как горячо мы вам благодарны…

— Оставьте, — прервал его доктор Ксавье. — У нас здесь не очень большой штат прислуги, только миссис Уири и Боунс, так что я провожу вас в вашу комнату.

— О, не беспокойтесь, — поспешно ответил Эллери. — Мы знаем дорогу, доктор. Благодарю вас, спокойной ночи, миссис Кс…

— Я тоже иду спать, — резко произнесла жена доктора, поднимаясь. Она оказалась выше ростом, чем предполагал Эллери. Выпрямившись и глубоко вздохнув, она добавила: — Если вам что-нибудь понадобится, прежде чем вы уляжетесь…

— Нам ничего не нужно, благодарю вас, миссис Ксавье, — ответил инспектор.

— Но, Сарра, я думал… — начал доктор и тут же замолчал, низко опустив плечи с выражением полной безнадежности.

— Разве ты не идешь спать, Джон? — спросила она раздраженно.

— Пока нет, — ответил он устало, избегая ее взгляда. — Мне хочется немного поработать в лаборатории. Займусь химической реакцией на «бульоне», который я приготовил.

— Понимаю, — сказала она и опять улыбнулась загадочной улыбкой. Затем повернулась к Квинам. — Пойдемте, пожалуйста. — И почти выбежала из комнаты.

Квины невнятно пробормотали хозяину «спокойной ночи» и последовали за миссис Ксавье. Выходя в коридор, они оглянулись на хирурга. Он стоял на том же месте, где они оставили его, в позе глубокого уныния, закусив нижнюю губу и рассеянно теребя рукой довольно безвкусную заколку для галстука. Он как будто сразу постарел. Потом они увидели, как он пересек комнату, направляясь в библиотеку.

Как только Квины закрыли за собой дверь своей спальни, Эллери включил свет и ринулся к отцу, яростно прошептав:

— Папа, объясни мне, во имя неба, что за ужас ты увидел в коридоре перед тем, как доктор Ксавье подкрался к нам сзади?

Инспектор медленно опустился в глубокое кресло, развязывая узел галстука. Он старался не смотреть на Эллери.

— Видишь ли, — пробормотал он, — точно я не знаю. Скорее всего, я немного понервничал.

— Ты нервничал? — насмешливо спросил Эллери. — У тебя всегда были нервы медузы. Давай, выкладывай все начистоту. Я весь вечер буквально лопался от желания поговорить с тобой. Черт бы побрал этого великана, он не оставлял нас наедине ни на мгновение.

— Ну, хорошо, — мямлил старик, снимая галстук и расстегивая воротничок. — Я расскажу тебе. Это было… это было нечто сверхъестественное.

— Ладно, ладно. Что же это было, наконец, папа?

— Сказать по правде, не знаю. — У инспектора был довольно глуповатый вид. — Если бы ты или кто-нибудь другой описал мне это «нечто», клянусь, я бы отправил его в сумасшедший дом. Дьявольщина! Это не было похоже ни на что человеческое, клянусь жизнью!

Эллери уставился на него. И это его отец?! Прозаический, маленький инспектор, который имел дело с большим числом трупов и барахтался в большем количестве преступно пролитой человеческой крови, чем какой-либо другой сотрудник нью-йоркского Департамента полиции?!

— Оно выглядело… оно похоже на краба.

— На краба?

Эллери буквально разинул рот. Затем его худые щеки надулись, и он, зажав рот рукой, согнулся пополам от приступа искреннего смеха.

— На краба? Ха-ха-ха, — выкрикивал он. — На краба? Ха-ха-ха.

— О, перестань, — рассердился старик. — Ты как Лоуренс Тибет, когда он поет песенку о блохе. Перестань сейчас же!

— На краба? — продолжал смеяться Эллери.

Старик пожал плечами.

— Я же не говорю, что это был краб. Может быть, пара сумасшедших акробатов или борцов тренировалась на полу коридора. Но это было похоже на краба, огромного краба. Ростом с человека, даже больше, Эл. — Инспектор нервно встал и схватил руку Эллери. — Посмотри на меня, будь добр. Как я выгляжу? В порядке? Не страдаю ли я галлюцинациями, как ты думаешь?

— Хотел бы я знать, что с тобой, — хихикнул Эллери, бросаясь в кровать. — Видел краба! Если бы я не знал тебя так хорошо, я бы расценил твоего краба как порождение зеленого змия и решил бы, что ты хватил лишнего. Краб! — Он покачал головой. — Послушай-ка, давай разберемся в этом как разумные люди, а не как дети, находящиеся в доме с привидениями. Я разговаривал с тобой, отец, стоя лицом к тебе. Ты смотрел вперед, вдоль коридора. Скажи точно, где ты увидел это самое твое фантастическое животное, дорогой инспектор?

Инспектор взял дрожащими пальцами понюшку табака.

— Вторая дверь от нашей по коридору, — шепнул он и чихнул. — Вероятно, это была игра воображения, Эл. Было ведь очень темно.

— Жаль, — протянул Эллери, — будь там посветлее, ты бы увидел по меньшей мере ихтиозавра. А что делал твой друг краб, когда ты его заметил и начал дрожать от страха?

— Не приставай ко мне, — жалобно сказал инспектор. — Я едва успел взглянуть на него, и он удрал.

— Удрал?

— Это единственно подходящее слово, — сказал инспектор. — Удрал в дверь. А потом и ты слышал, как щелкнул замок. Ты же слышал?

— Все это, — заявил Эллери, — требует расследования. — Он спрыгнул с кровати и направился к двери.

— Эллери, ради Бога, будь осторожен, — начал причитать инспектор. — Ты просто не имеешь права шарить ночью по чужим домам.

— В ванную комнату я имею право пройти, — с достоинством сказал Эллери, открывая дверь и исчезая.

Инспектор сидел, покусывая пальцы и качая головой. Потом он встал, снял пиджак, рубашку, отстегнул подтяжки, потянулся и громко зевнул. Он чувствовал себя очень усталым. Усталым, сонным и… испуганным. Да, признался он себе, будучи наедине с собой в той комнатке без дверей, которая называется душой и в которую никто, кроме него, не может заглянуть. Старый Квин с Центральной улицы был испуган. Это было странно. Он и раньше не раз испытывал чувство страха. Было бы глупо выдавать себя за бесстрашного рыцаря, но в данном случае это был совсем другой страх. Страх перед неведомым. Это он заставлял его вздрагивать и вызывал желание быстро поворачиваться на явно воображаемые звуки за спиной. Поэтому он притворно зевал, потягивался и старался отвлечь себя от мрачных мыслей процедурой приготовления ко сну. И все же, несмотря на смех Эллери, который до сих пор звучал в его ушах, страх притаился в нем и не хотел уходить.

Он снял брюки, аккуратно положил их на кресло, затем нагнулся к одному из чемоданов. В это время что-то стукнуло в окно, и он подскочил, настороженно прислушиваясь. Но это была лишь полуопущенная штора. Движимый каким-то непонятным порывом, он быстро пересек комнату — серая мышка в белье — и потянул штору. Пока она опускалась, он мельком увидел то, что было за окном: огромную черную бездну. (И так оно и было на самом деле, как он узнал впоследствии: дом стоял на краю пропасти, глубиной не менее ста футов.) Его острые глазки взглянули в сторону. В тот же момент он отпрыгнул от окна, отпустил штору, которая с треском взлетела вверх. Бросившись к двери, он поспешно выключил свет, погрузив комнату в темноту.

Эллери открыл дверь их спальни и в изумлении застыл на пороге. Затем, как тень, скользнул в комнату и быстро и бесшумно закрыл за собой дверь.

— Папа, — прошептал он, — ты в постели? Почему у тебя темно?

— Молчи, — услышал он в ответ, — не шуми. Здесь происходит что-то подозрительное и, кажется, я начинаю понимать, в чем дело.

Эллери помолчал. Постепенно его глаза привыкли к темноте, и он начал смутно различать детали обстановки. За окнами слабо мерцали звезды. Его отец, босиком, в трусиках, стоял, скорчившись, почти на коленях в другом конце комнаты у окна справа. Эллери подбежал к окну и тоже стал выглядывать.

Боковое окно выходило в узкий двор, образованный выступом задней стены дома. Над выступом, на уровне второго этажа, находился балкон, который вел, вероятно, в спальню, соседнюю с комнатой Квинов. Эллери подошел к отцу в тот момент, когда воздушная призрачная фигура скользнула с балкона в дверь и исчезла. Белая женская рука сверкнула в темноте, протянувшись из комнаты и закрыв двойные двери.

Инспектор со стоном поднялся, опустил все шторы, прошлепал к двери и включил свет. От напряжения у него выступил пот.

— Ну? — прошептал Эллери.

Инспектор сидел на кровати, и его сгорбившаяся фигурка напоминала маленького полуголого гнома.

— Я хотел закрыть штору, — тихо сказал он, теребя кончики седых усов, — и увидел в боковое окно женщину. Она стояла на балконе, глядя в пространство. Я быстро выключил свет и стал наблюдать за ней. Она не двигалась. Просто смотрела мечтательно на звезды. Потом я услышал, что она всхлипывает, плачет, как ребенок. Тут вернулся ты, и она ушла в комнату, находящуюся рядом с нашей.

— Плакала? — Эллери прижался ухом к стене. — Ни черта не слышно через эти проклятые стены. Ну а что ты называешь подозрительным? Кто это был? Миссис Ксавье? Или эта сильно перепуганная молодая девушка — мисс Форрест?

— В этом-то и суть, — мрачно ответил инспектор.

Эллери посмотрел на отца.

— Изволите говорить загадками, да? — Он начал расстегивать куртку. — Ну, выкладывай, что там у тебя. Держу пари, это кто-то, кого мы еще не видели сегодня. Но в то же время и не краб.

— Угадал, — мрачно ответил инспектор. — Это была Мари Карро. — Он произнес это имя как заклинание.

Эллери на время прекратил борьбу с сорочкой.

— Мари Карро? А кто она такая? Никогда не слышал о ней.

— О Боже! — простонал инспектор. — Он никогда не слышал о Мари Карро! Вот что получается, когда воспитываешь невежду. Ты вообще читаешь когда-нибудь газеты, идиот? Она — это Общество, сынок, Высший Свет.

— Подумать только, — ухмыльнулся Эллери.

— Голубейшая из голубых кровей. Мешок денег. Имеет влияние в официальных кругах Вашингтона. Ее отец — посол во Франции. Они французского происхождения, изгнанники времен Революции. Ее пра-пра-пра-кто-то и генерал Лафайет были дружны вот так. — Инспектор скрестил пальцы. — Вся их чертова семья — дяди, кузены, племянники — все на дипломатической службе. Она вышла замуж за кузена той же фамилии около двадцати лет назад. Он вскоре умер, детей не было. Замуж больше не выходила, хотя она и сейчас еще молода, ей, вероятно, тридцать семь лет. — Он остановился, чтобы перевести дыхание.

— Браво, — рассмеялся Эллери, — полная картина. Твоя старая фотографическая память опять работает. Ну и что же из этого? Говоря откровенно, я чувствую колоссальное облегчение. Мы начинаем докапываться до истины в этих бесконечных тайнах. Очевидно, существует причина, по которой скрывается присутствие здесь вашей драгоценной Мари Карро. Следовательно, когда сегодня сюда донесся рев поднимающегося в гору автомобиля, они засунули вашу драгоценную леди в ее спальню. Весь разговор о страхе перед ночными посетителями был чистейшей трепотней. Наш хозяин и все остальные всячески старались, чтобы мы не заподозрили, что она здесь. Хотел бы я знать, почему?

— Могу ответить, — сказал инспектор спокойно. — Я узнал об этом из газет перед нашим отъездом три недели назад. И ты бы знал, если бы обращал хоть малейшее внимание на то, что происходит в мире. Предполагается, что мадам Карро находится в Европе.

— Ого, — протянул Эллери. Он достал из портсигара сигарету и стал искать спички на ночном столике. — Интересно! Но вполне объяснимо. Здесь живет знаменитый хирург. Может быть, у леди есть какой-нибудь недостаток в ее голубой крови или в ее позолоченных внутренностях, и она не хочет, чтобы весь мир узнал об этом. Нет. Это, пожалуй, не то. Здесь что-то похуже. Так ты говоришь, плакала? А может, ее украли? — произнес он с надеждой в голосе. — Наш великолепный хозяин, например. Черт, куда делись спички?

Инспектор ничего не ответил. Дергая себя за усы, он упорно глядел на пол. Эллери открыл ящик ночного столика, нашел коробку спичек и свистнул.

— Клянусь Богом, какой заботливый хозяин этот хирург! Взгляни на этот хлам в ящике.

Инспектор презрительно фыркнул.

— Вот это человек! — сказал Эллери с восхищением. — До изумления целеустремленный! Очевидно, игры — его мания, и он не может удержаться, чтобы не заразить ею и своих гостей. Здесь находится все, чтобы быстро решить проблему скучного уик-энда. Совершенно новенькая колода карт, еще не распечатанная. Сборник кроссвордов, абсолютно девственный. Шахматы, книжка вопросов и ответов и Бог знает что еще. Даже отточенные карандаши. Здорово! — Он вздохнул, закрыл ящик и закурил.

— Красавица… — прошептал инспектор.

— Что?

Старик вздрогнул.

— Я думал вслух. Я имею в виду леди на балконе. Действительно роскошное создание, Эл, и плачет… — Он покачал головой. — Но я полагаю, что это не наше дело. Мы ведь с тобой самая въедливая в мире пара любопытных. — Он вздернул голову вверх, и прежнее выражение настороженности снова появилось в его серых глазах. — Я и забыл. Ты нашел что-нибудь?

Эллери нарочито медленно прилег с другой стороны и закинул ноги на спинку кровати, пуская клубы дыма в потолок.

— А, ты говоришь о гигантском крабе? Да? — подмигнул он.

— Черт тебя возьми, ты знаешь, о чем я говорю, — прорычал инспектор, покраснев до ушей.

— Понимаешь, это все довольно проблематично. Коридор был пуст. Все двери закрыты, нигде ни звука. Я шумно пересек площадку, вошел в ванную и тотчас тихо вышел из нее. Я был там недолго… Между прочим, что ты можешь рассказать мне о гастрономических вкусах ракообразных?

— Ну, ну! — взревел инспектор. — Что ты еще там придумал? Никогда не можешь ничего рассказать без своих штучек.

— Дело в том, что я услышал шаги на лестнице и вынужден был укрыться в темноте коридора около нашей двери. Если бы я пересек площадку, чтобы вернуться в ванную, меня бы заметили. Я наблюдал за полоской света на площадке. Это была наша пышная Деметра, наша нервная поставщица питания — миссис Уири.

— Экономка? Ну так что же? Наверное, она шла спать. Очевидно, она и этот неуклюжий подлец Боунс — черт, что за имя! — спят в мезонине.

— Несомненно, — продолжал Эллери. — Но миссис Уири не направлялась в благословенную страну снов. Она несла поднос.

— Что?

— Поднос. Могу добавить: поднос, нагруженный съестными припасами.

— Она шла в комнату мадам Карро, держу пари, — сказал инспектор. — Ведь даже дамы высшего света должны есть.

— Ничего подобного, — мечтательно произнес Эллери. — Потому-то я тебя и спрашиваю, что ты знаешь о вкусах ракообразных. Я лично никогда не слышал о крабах, выпивающих кувшин молока, закусывающих сэндвичами из белого хлеба с мясом и заедающих все это фруктами… Миссис Уири вплыла в комнату, соседнюю с комнатой миссис Карро, без малейших признаков страха, в комнату, — добавил он скромно, — в которую твой гигантский краб… — инспектор поспешно отвернулся и начал копаться в чемодане, доставая пижаму, — …удрал.

Глава 4

Кровь на солнце

Эллери открыл глаза и увидел яркий солнечный свет, расплескавшийся по одеялу незнакомой постели, на которой он лежал. В первый момент он не мог сообразить, где находится. В горле саднило, голова была как тыква. Он вздохнул, пошевелился и услышал, как отец сказал:

— Наконец-то проснулся.

Он увидел инспектора, уже одетого в чистый полотняный костюм. Заложив за спину маленькие руки, инспектор задумчиво, с выражением спокойной рассеянности смотрел в окно.

Эллери зевнул, потянулся, вылез из постели и начал снимать пижаму.

— Посмотри сюда, — сказал инспектор, не поворачиваясь.

Эллери подошел к окну. Стена с двумя окнами, между которыми стояла их кровать, была задней в доме Ксавье. То, что вчера они приняли за темную бездну, оказалось страшной пропастью с искореженными камнями, пропастью такой глубокой и устрашающей, что Эллери закрыл глаза, почувствовав головокружение. Потом он открыл их снова. Солнце уже высоко поднялось над отдаленными вершинами. Оно освещало микроскопические детали Долины и склона горы с изумительной ясностью. Пушистые облака проплывали немного ниже вершин, пытаясь зацепиться за них.

— Видишь?

— Что «видишь»?

— Там, внизу, где скала начинает спускаться в Долину, по бокам Эрроу-Маунтина.

Эллери увидел. Вокруг острых скал Эрроу-Маунтина, далеко внизу, там, где кончался плотный зеленый ковер растительности, извивались маленькие, разлетающиеся завитки дыма.

— Пожар! — воскликнул Эллери. — Я почти убедил себя, что все это было страшным сном.

— Окружает сзади, там, где обрыв, — сказал инспектор задумчиво. — Сплошной камень. Огню нечем будет питаться. Но нам это не поможет.

Эллери, направлявшийся в умывальную комнату, остановился.

— Что ты хочешь этим сказать, мой дорогой государь?

— Ничего особенного. Только я подумал, что если пожар разгорится сильнее…

— Ну?

— Мы здесь крепко застрянем, сынок. Жук и тот не сползет с этой скалы.

Эллери на секунду задумался, потом рассмеялся.

— Зачем портить такое чудесное утро? Вечно ты со своим пессимизмом. Забудем об этом. Я скоро вернусь, хочу поплескаться в этой чудовищно холодной горной воде.

Но инспектор не забыл. Все время, пока Эллери принимал душ, брился и одевался, он смотрел на струйки дыма.

Спускаясь с лестницы, Квины услышали приглушенные голоса внизу. Нижний коридор был пуст, но наружная дверь в передней была открыта, и мрачный коридор прошлой ночи казался веселым при ярком утреннем свете.

Они вышли на террасу и увидели там доктора Холмса и мисс Форрест, занятых разговором, оборвавшимся сразу при появлении Квинов.

— Доброе утро, — сказал Эллери оживленно. — Хорошо, не правда ли? — Он подошел к краю террасы и глубоко вздохнул, с явным одобрением глядя на горячее синее небо.

Инспектор сел в качалку и достал табакерку.

— Да, хорошо, — отозвалась мисс Форрест каким-то неестественным голосом.

Эллери повернулся и посмотрел на нее. Она была, пожалуй, немного бледна, но все же весьма очаровательна в облегавшем ее платье блеклых тонов. На лице все еще сохранилось несколько напряженное выражение.

— Будет жарко, — сказал доктор Холмс. Он немного нервничал. — Хорошо спали, мистер Квин?

— Как Лазарь, — весело ответил Эллери. — Горный воздух подействовал. Любопытное здание построил здесь доктор Ксавье, больше похоже на орлиное гнездо, чем на насест для человеческих существ.

— Да, действительно, — сказала мисс Форрест.

Все замолчали.

Эллери разглядывал территорию около дома при дневном свете. Вершина Эрроу-Маунтина была плоской только на несколько сот футов. Так как на краю пропасти раскинулся дом доктора Ксавье, впереди и по бокам оставалось очень мало свободного пространства, которое, чувствовалось, было расчищено ценой огромных человеческий усилий. Очевидно, от попытки выровнять территорию владений пришлось отказаться, поскольку всю почву, за исключением подъездной дороги, идущей от железных ворот к дому, покрывали крупные и мелкие каменные обломки скал, сквозь которые пробивалась скудная растительность. Лес, охватывающий полукругом вершину, начинался сразу за площадкой. Все это производило впечатление дикости и одиночества.

— Никто еще не вставал? — весело спросил инспектор, нарушая молчание. — Довольно поздно. Я думал, мы будем последними.

Мисс Форрест вздрогнула.

— Право, не знаю, я не видела никого, кроме доктора Холмса и этого ужасного создания — Боунса. Он копается с той стороны дома: хлопочет над маленьким садиком или огородиком, который пытается развести на этой почве. А вы, доктор Холмс, видели кого-нибудь?

«Никаких шуточек со стороны юной леди сегодня утром», — заметил про себя Эллери. И вдруг у него возникло подозрение: ведь мисс Форрест — «гостья», вероятно, эта девушка каким-то образом связана с таинственной дамой, скрывающейся в спальне наверху. Это вполне объяснило бы ее чрезмерную нервозность вчера ночью и бледность и неестественные манеры сегодня утром.

— Нет, — ответил доктор Холмс. — Я надеялся дождаться здесь всех, чтобы пойти вместе завтракать.

— Понятно, — пробормотал инспектор. Некоторое время он рассматривал почву, потом поднялся. — Ну, сынок, я думаю, следует воспользоваться телефоном и узнать, как ведет себя наш пожар. Возможно, двинемся в путь.

— Правильно.

Они направились в переднюю.

— О, но вы должны обязательно позавтракать, — быстро проговорил доктор Холмс, слегка покраснев. — Мы не можем отпустить вас голодными. Вы понимаете…

— Ладно, потом разберемся, — ответил инспектор с улыбкой. — Мы и так уже причинили вам много хлопот.

— Доброе утро.

В дверях появилась миссис Ксавье.

Все повернулись в ее сторону. Эллери мог поклясться, что в глазах мисс Форрест мелькнули смущение и тревога. Жена доктора была одета в малиновый халат. Не тронутые сединой блестящие волосы причесаны в испанском стиле, матовая смуглая кожа казалась слегка бледной. Своими загадочными глазами она смотрела то на Эллери, то на инспектора.

— Здравствуйте, — поспешно сказал инспектор. — Мы собирались позвонить в Эскуэву, узнать насчет пожара.

— Я уже звонила в Эскуэву, — сказала миссис Ксавье. Впервые Эллери заметил легкий иностранный акцент в ее речи.

Мисс Форрест спросила, задыхаясь:

— Ну, что?

— Эти люди ничего не смогли сделать, чтобы хоть немного остановить пожар. — Миссис Ксавье подошла к перилам террасы и задумчиво посмотрела на тенистую перспективу аллеи. — Он продолжается и захватывает все большую площадь.

— Захватывает новую площадь? — прошептал Эллери.

Инспектор казался спокойным.

— Да. Они кое-как сдерживают его. Конечно, это только временно.

— Значит, дороги вниз еще нет? — спросил инспектор.

— Боюсь, что нет.

— О, Господи! — воскликнул доктор Холмс и отбросил сигарету. — Идемте завтракать.

Никто не ответил. Вдруг мисс Форрест отскочила назад, будто увидела змею. Длинный, похожий на перышко кусок пепла спускался на землю. Пока все испуганно наблюдали за ним, показались новые перышки.

— Пепел, — с трудом выговорила мисс Форрест.

— Ну и что же? — высоким, срывающимся голосом сказал доктор Холмс. — Ветер переменился, мисс Форрест, вот и все.

— Ветер переменился, — проговорил задумчиво Эллери. Он нахмурился и достал из кармана портсигар.

Ни один мускул не дрогнул на лице миссис Ксавье.

Молчание нарушил появившийся в дверях Марк Ксавье.

— Доброе утро. Что за разговоры о пепле?

— О, мистер Ксавье! — воскликнула мисс Форрест.

Пожар усилился.

— Усилился? — Он вышел вперед и остановился около жены брата. Его острые глаза были сегодня тусклыми, белки покраснели, казалось, он или плохо спал, или сильно напился. Это плохо, — бормотал он. — Плохо. Похоже, что… — Он остановился и повысил голос. — Ладно. Какого черта мы ждем? К дьяволу пожар! Что слышно о завтраке? Где Джон? Я умираю с голоду.

Из-за дома показалась высокая, нескладно скроенная фигура Боунса. Он нес кирку и испачканную землей лопату. При свете солнца он выглядел просто истощенным стариком в грязной спецовке, со свирепыми глазами и огромными руками. Он протопал по ступеням, не глядя по сторонам, и скрылся в дверях.

Миссис Ксавье пошевелилась.

— Джон? Да, где же Джон? — Она повернулась, пристально посмотрев в налитые кровью глаза деверя.

— А разве ты не знаешь? — насмешливо спросил Марк Ксавье.

— Нет, — ответила женщина медленно, — не знаю. Он не приходил в спальню вечером. — Ее черные глаза вспыхнули. — Во всяком случае, его не было сегодня утром в постели, Марк.

— Ничего странного в этом нет, — сказал доктор Холмс торопливо, с неестественным смешком. — Наверное, заработался в лаборатории до утра. Он полностью поглощен одним экспериментом.

— Да, — сказала миссис Ксавье. — Он говорил вчера, что задержится в лаборатории. Правда, мистер Квин? — Она внезапно перевела свои замечательные глаза на инспектора.

Инспектор был мрачен. Он почти не скрывал своего отвращения.

— Да, он предупреждал, мадам.

— Ладно, я схожу за ним. — Доктор Холмс прошел через открытую дверь в игровую комнату.

Все молчали. Миссис Ксавье рассеянно смотрела на небо. Марк Ксавье дымил сигаретой, спокойно сидя на перилах террасы, полузакрыв глаза. Энн Форрест скручивала и раскручивала у себя на коленях носовой платочек.

Послышались шаги, и в дверях появилась полная фигура миссис Уири.

— Завтрак подан, миссис Ксавье, — сказала она нервно. — Эти господа, — она указала на Квинов, — они тоже?..

Миссис Ксавье повернулась к ней.

— Разумеется, — взбесилась она.

Миссис Уири покраснела и ушла.

Внезапно все уставились на двери, через которые несколько минут назад вышел доктор Холмс. В дверях стоял высокий англичанин. Покрытая белыми пятнами правая рука была сжата в кулак, каштановые волосы растрепались и смешно торчали в разные стороны, губы тряслись, лицо посерело.

Казалось, он так и не сможет ничего выговорить. Его рот открывался и закрывался, но он не издавал ни одного звука.

Наконец он проговорил неясным, охрипшим голосом:

— Он убит!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 5

Шестерка пик

Мелкая дрожь, начавшаяся в глубоком декольте миссис Ксавье, скользнула вниз по ее телу и растворилась в трепещущих складках малинового одеяния. Она навалилась на перила террасы, вцепившись в них сильными руками. Смуглые суставы пальцев побелели и стали похожи на хрящи. Глаза, казалось, готовы были лопнуть. Но она не издала ни звука, и выражение лица ничуть не изменилось, сохранилась даже обычная жуткая улыбка.

Глаза мисс Форрест закатились так, что только маленькие кусочки зрачков виднелись на эллиптических белках. Она вскрикнула и, едва приподнявшись со стула, с грохотом упала на него.

Марк Ксавье раздавил между пальцами горящую сигарету и оттолкнулся от перил, потом обогнул доктора Холмса и вбежал в дом.

— Убит? — вопросительно протянул инспектор.

— О, Господи, — шептала мисс Форрест, уставившись на миссис Ксавье и кусая кончики пальцев.

Тогда Эллери бросился вдогонку за Марком, и все остальные, спотыкаясь, наталкиваясь друг на друга, последовали за ним через комнату для игр, через дверь в библиотеку, через другую дверь…

Кабинет доктора Ксавье помещался в правой части дома в маленькой квадратной комнате с двумя окнами, выходящими на узкую полоску каменистой почвы и опушку леса. В ней было четыре двери. Одна — из библиотеки, вторая — налево от нее — вела в коридор, третья, в той же стене, выходила в лабораторию, и четвертая дверь, расположенная напротив первой, также вела в лабораторию. Эта последняя дверь была широко распахнута, открывая белые стенные шкафчики с приборами и посудой.

Меблировка кабинета была скромной, почти монашеской. Три высоких книжных шкафа красного дерева со стеклянными дверцами, старое кресло, жесткая кушетка, обитая черной кожей, маленький комод, серебряный кубок под стеклянным колпаком. На стене, в рамке, — большая, плохо снятая, групповая фотография мужчин в смокингах. В центре комнаты, напротив двери, идущей из библиотеки, — широкий письменный стол красного дерева. За столом, в крутящемся кресле, сидел доктор Ксавье…

Одет он был так же, как и прошлой ночью, за исключением пиджака и галстука, небрежно брошенных в кресло. Голова и грудь безвольно лежали на столе. Левая рука находилась рядом с головой, длинные пальцы напряженно вытянуты, ладонь прижата к столу. Правая рука свисала под стол. Расстегнутый воротничок рубашки открывал серовато-голубую шею.

Он лежал на левой щеке с плотно сжатыми искривленными губами и широко раскрытыми остекленевшими глазами. Верхняя часть туловища была слегка отодвинута от стола, с правой стороны груди на рубашке расплылось темно-красное пятно, в котором четко виднелись две дырочки.

На столе не было обычных письменных принадлежностей. Вместо чернильницы, пресс-папье, стаканчика для карандашей и бумаги на нем лежали игральные карты, расположенные в довольно странном порядке. Большую их часть накрывало тело хирурга. На краю зеленого ковра, покрывавшего пол, в углу, ближе к закрытой двери, выходящей в коридор, лежал длинный черный револьвер.

Марк Ксавье, прислонившись к косяку двери, ведущей в библиотеку, пристально смотрел на неподвижное тело брата.

Миссис Ксавье за спиной Эллери невнятно пробормотала: «Джон».

Наконец Эллери сказал:

— Я думаю, вам всем лучше уйти отсюда. За исключением доктора Холмса. Он нам нужен. Пожалуйста, прошу вас.

— Он нам нужен? — грубо повторил Марк Ксавье. Его веки тяжело прищурились, глаза налились кровью. Он рванулся от косяка двери. — Что вы хотите сказать этим «нам»? Кто вы такие, в конце концов, черт вас побери?

— Марк, прошу тебя, — механически проговорила миссис Ксавье. Она оторвала наконец взгляд от тела мужа и прижала к губам красный батистовый платочек.

— Нечего меня останавливать. «Марк, Марк», черт бы тебя побрал! — огрызнулся Марк. — Эй, вы… вы… Квин…

— Та-та-та, — мягко остановил его Эллери. — Мне кажется, ваши нервишки немного пошаливают, мистер Ксавье. Сейчас не время спорить. Будьте благоразумны и уведите отсюда дам. У нас здесь много дел.

Марк сжал кулаки и выступил вперед, бросая на Эллери разъяренные взгляды.

— Как мне хочется влепить тебе хорошую затрещину. Не хватит ли вам болтаться тут? Самое лучшее, что вы можете сделать, вы, оба, это поскорее убраться отсюда. Ну, живо, убирайтесь!

Затем, очевидно, ему в голову пришла неожиданная мысль. Его воспаленные глаза сверкнули.

— Вообще, мне кажется чертовски странным все, что касается вас, — медленно проговорил он. — Откуда мы знаем, что вы…

— О, папа, поговори с этим идиотом, — нетерпеливо сказал Эллери и вошел в кабинет. Он, казалось, очень заинтересовался картами, на которых покоилось тело доктора Ксавье.

Лицо Марка Ксавье приобрело лиловый оттенок, он тяжело, с шумом дышал. Миссис Ксавье привалилась спиной к двери и закрыла лицо руками. Ни один мускул не дрогнул на лицах доктора Холмса и мисс Форрест. Оба не отрываясь смотрели на неподвижную голову мертвого хирурга.

Инспектор похлопал по внутреннему карману и достал оттуда потрепанный черный футлярчик. Отстегнул замочек и открыл крышку. Внутри лежал круглый золотой значок с выгравированной на нем надписью.

Краска медленно сползла с лица Марка Ксавье. Он смотрел на значок так, будто от рождения был слепым и только теперь впервые увидел предмет в цвете и в трех измерениях.

— Полиция, — с трудом проговорил он, облизывая губы.

При этом слове руки миссис Ксавье беспомощно упали. Кожа приняла почти зеленоватый оттенок, а в глазах появилось выражение панического страха.

— Полиция? — прошептала она.

— Инспектор Квин из отдела по расследованию убийств Нью-Йоркского департамента полиции, — проговорил инспектор деловым тоном. — Должен сказать, все случившееся выглядит как в романе или в старинной мелодраме. Но что произошло, то произошло, и мы ничего не можем изменить. Многое уже не можем изменить. — После небольшой паузы он добавил, пристально глядя на миссис Ксавье: — Я очень сожалею, что вчера вечером не сказал вам, что я полицейский.

Ему никто не ответил. Все смотрели на него и на значок со смешанным чувством страха и изумления.

Инспектор захлопнул футлярчик и положил его в карман.

— Очень сожалею, — сказал он, и привычный огонек охотника, выслеживающего убийцу, засветился в его глазах, — потому что, если бы я сообщил об этом, доктор Ксавье, я абсолютно уверен, был бы сегодня утром жив и здоров.

Он слегка повернулся и заглянул в кабинет. Эллери склонился над трупом, ощупывая его глаза, шею и застывшую левую руку. Инспектор снова обратился к находящимся в библиотеке и продолжал:

— Да, сегодня утром. Какое оно прекрасное, это утро. Слишком прекрасное, чтобы умирать именно теперь.

Он обвел всех внимательным взглядом, в котором читались не только естественная в данной ситуации подозрительность, но и большой опыт в подобных делах.

— Н-но… — пробормотала мисс Форрест, — я н-не…

— Видите ли, — сухо прервал ее инспектор, — люди обычно не совершают убийства, если им известно, что под одной крышей с ними находится полицейский, мисс Форрест. Жаль доктора Ксавье… А теперь все слушайте меня.

Эллери тихо двигался по кабинету. Голос инспектора звучал уверенно и резко, в нем появились повелительные нотки, и обе женщины инстинктивно попятились назад. Марк Ксавье не пошевелился.

— Миссис Ксавье, мисс Форрест и вы, мистер Ксавье, оставайтесь здесь, в библиотеке. Дверь останется открытой, и никто из вас не имеет права выходить из комнаты. Миссис Уири и этим субъектом Боунсом мы займемся позже. Во всяком случае, никто не сможет убежать отсюда, поскольку внизу пожар и горы очень кстати закрывают все выходы… Доктор Холмс, пойдемте со мной. Вы единственный человек, который может быть нам полезен.

Маленький инспектор вошел в кабинет. Доктор Холмс вздрогнул, закрыл глаза, потом снова открыл их и последовал за инспектором.

Остальные стояли, не двигаясь, не мигая глазами и никак не реагируя на распоряжения Квина. Они просто оставались на своих местах, как будто примерзли к полу.

— Ну что, Эл? — спросил инспектор.

Эллери поднялся с колен и рассеянно закурил сигарету.

— Очень интересно. Я почти все уже осмотрел. Необычный случай, папа.

— Думаю, будет странным, если в нем не замешана вся эта банда лунатиков. — Инспектор нахмурился. — Ну, они там подождут немного, нам нужно покончить с некоторыми неотложными делами. — Он повернулся к доктору Холмсу, который остановился около письменного стола и остекленевшими глазами смотрел на тело бывшего коллеги. Инспектор не без некоторой симпатии дотронулся до его руки. — Бросьте думать об этом, доктор. Я знаю, он был вашим другом, но вы единственный медик в этом доме, а нам нужна помощь медика.

Ужас, застывший в глазах доктора Холмса, начал постепенно рассеиваться, и он медленно повернул голову.

— Что я должен сделать, сэр?

— Осмотреть тело.

Молодой человек побледнел.

— О, Боже мой, нет, пожалуйста, не заставляйте! Я не могу!

— Ничего, ничего, молодой человек. Возьмите себя в руки. Не забывайте, медицина — ваша профессия. Не сомневаюсь, в своей лаборатории вы неоднократно имели дело с трупами. В моей практике был аналогичный случай. У меня есть друг, некий Праути, медицинский эксперт полицейского управления. Ему пришлось однажды произвести вскрытие трупа человека, с которым он неоднократно играл в покер. Правда, его вырвало после этого, но все же он сделал вскрытие.

— Да, — хрипло проговорил доктор Холмс, облизывая губы. — Да, я понимаю. — По его телу прошла дрожь. Затем он стиснул зубы и произнес более спокойно: — Хорошо, инспектор. — И медленно направился к лежащему с другой стороны стола телу.

Инспектор с минуту смотрел на широкоплечую фигуру доктора, пробормотал «хороший мальчик» и перевел взгляд на группу, оставшуюся за дверью. Никто из них за все это время не двинулся с места.

— Минутку, Эл, — пробурчал инспектор. Эллери, глаза которого светились лихорадочным блеском, подошел к отцу. — Мы попали в забавное положение. У нас с тобой нет никаких официальных полномочий. Мы не можем даже дотронуться до тела. Надо дозвониться до Эскуэвы, вероятно, именно там находятся ближайшие судебные власти.

— Я уже думал об этом, — нахмурился Эллери, — но ведь если они не смогут пробиться сквозь огонь…

— А, ладно, — мрачно решил инспектор. — Это не первый случай, когда мы будем действовать на свой страх и риск и, кстати, тоже во время отпуска. — Он кивнул головой в сторону библиотеки. — Последи-ка за этими людьми. Я пойду в гостиную, позвоню в Эскуэву, посмотрим, может мне удастся связаться с шерифом.

— Хорошо.

Инспектор перешагнул через револьвер, лежавший на ковре, как будто он его даже не заметил, и вышел через дверь, ведущую в коридор.

Эллери некоторое время наблюдал за действиями доктора Холмса. Доктор, бледный и спокойный, расстегнул рубашку убитого. Показались два пулевых отверстия. Края ран под запекшейся кровью посинели. Он внимательно осмотрел их, не сдвигая с места само тело, бросил взгляд на дверь, через которую только что вышел инспектор, кивнул Эллери головой и начал ощупывать руки и плечи покойного. Эллери, в свою очередь, понимающе кивнул и направился к той же двери. Затем наклонился и, взявшись за длинное дуло, поднял револьвер. Он тщательно рассматривал его при свете солнца, вливающегося в комнату через широкие окна, и покачал головой.

— Даже если бы у нас был алюминиевый порошок… — пробормотал он.

— Алюминиевый порошок? — спросил доктор Холмс, не глядя на Эллери. — Полагаю, вы хотите исследовать отпечатки пальцев, мистер Квин?

— Едва ли в этом есть необходимость. Ручка револьвера прекрасно отполирована, курок прямо сверкает, а что касается дула… — Он пожал плечами. — Кто бы ни пользовался этим оружием, он принял все меры предосторожности — револьвер тщательно вытерт. Никаких следов. Иногда мне хочется, чтобы издали какой-нибудь закон против публикации детективных романов. Они дают потенциальным преступникам слишком много указаний, как следует скрывать следы. Гм… Две пустых камеры… Уверен, именно этот револьвер виновен в смерти доктора Ксавье. Однако вы должны извлечь пули, доктор.

Доктор Холмс снова кивнул. Затем прошел в лабораторию и, вернувшись оттуда с блестящим инструментом, снова склонился над трупом.

Эллери тем временем принялся исследовать маленький комод. Он стоял у стены, отделяющей кабинет от библиотеки, как раз у двери в коридор. Верхний ящик был слегка приоткрыт. Эллери выдвинул его. В ящике лежали поцарапанная, с облупившейся краской кобура с оторванным ремешком и, в глубине, коробка с несколькими патронами.

— Доктор Холмс, оружие принадлежит доктору Ксавье? Судя по кобуре и самому револьверу — это старая армейская штука…

— Да, — ответил доктор Холмс, бросив на Эллери быстрый взгляд. — Он служил во время войны. Пехотный капитан. И хранил этот револьвер как воспоминание… А теперь… — Он умолк.

— А теперь он обернулся против него, — заметил Эллери, — как странно иногда в жизни получается… А, папа… Какие новости?

Инспектор захлопнул за собой дверь.

— Случайно удалось захватить в городе шерифа. Он заскочил туда, чтобы хоть чуть-чуть поспать. Все так, как мы и предполагали.

— Невозможно прорваться? Да?

— Никаких шансов. Пожар усиливается. Хотя он все равно не смог бы выбраться сюда. Они нуждаются в каждой паре рук. Трое уже получили смертельные ожоги, и, как я понял из нашего разговора, весть о четвертом трупе не произвела на него особого впечатления.

Эллери внимательно изучал фигуру высокого блондина, мистера Ксавье, все еще опиравшегося о косяк двери.

— Понимаю. Итак?

— Когда я назвал себя, шериф сразу ухватился за это и назначил меня своим специальным представителем. Дал все полномочия в отношении производства следствия и даже арестов, если в этом возникнет необходимость. Он приедет сюда вместе с районным следователем, как только сможет прорваться через огонь. Итак, господа, все возложено на нас.

У человека в дверях вырвался странный вздох: не то облегчения, не то отчаяния, не то просто сильного утомления. Эллери так и не мог понять его истинного характера.

Доктор Холмс выпрямился.

— Я все закончил, — объявил он тусклым голосом.

— А, — сказал инспектор. — Молодец. И какой приговор?

— А что именно вы хотите знать? — доктор пальцами правой руки вцепился в край закрытого картами стола. Говорил он с трудом.

— Причиной смерти явился выстрел?

— Да, никаких других признаков насилия на теле нет. По крайней мере, насколько это можно установить на основании наружного осмотра. Две пули в правой стороне груди, немного левее грудной кости, но довольно высоко. Одна ударилась в третье заднее ребро и рикошетом отлетела в верхушку правого легкого. Другая попала ниже и прошла между двумя ребрами недалеко от сердца.

Из-за двери послышалось всхлипывание. Трое мужчин не обратили на это никакого внимания.

— Кровоизлияние? — спросил инспектор.

— Да. Довольно сильное. Кровавая пена на губах, как видите.

— Смерть мгновенная?

— Я бы этого не сказал.

— Я тоже пришел к такому заключению, — вмешался Эллери.

— Каким образом?

— Сейчас объясню. Ты не рассмотрел как следует труп, папа? Доктор, что вы скажете насчет направления выстрелов?

Доктор Холмс провел рукой по губам.

— Не думаю, чтобы по этому поводу могли быть какие-нибудь сомнения, мистер Квин. Револьвер…

— Да-да, — нетерпеливо перебил его Эллери. — Мы это сами видим очень хорошо, доктор. Но угол, под которым пули вошли в тело, подтверждает это?

— Я бы сказал, да. Да, несомненно. Оба пулевых канала показывают тот же угол. Выстрелы были произведены точно с того места на ковре, где вы подняли револьвер.

— Хорошо, — проговорил Эллери удовлетворенно. — Немного вправо от доктора Ксавье, но прямо перед ним. Значит, он не мог не знать о присутствии в комнате убийцы. Между прочим, вы, вероятно, не знаете, было ли оружие в ящике вчера вечером?

Доктор Холмс пожал плечами.

— К сожалению, нет.

— Ну, это не так уж и важно. Вероятно, было. Все указывает на то, что преступление заранее не готовилось.

Эллери объяснил отцу, что револьвер взят из ящика комода, что он принадлежал доктору Ксавье и что после выстрелов отпечатки пальцев были тщательно вытерты.

— Легко представить себе, что случилось, — задумчиво проговорил инспектор. — Конечно, нельзя сказать, через какую из четырех дверей вошел убийца. Он мог войти и через дверь библиотеки, и через коридорную дверь. Но одно ясно: когда убийца вошел, доктор раскладывал пасьянс, сидя там же, где и сейчас. Убийца открыл ящик, взял оружие… Скажите, а револьвер всегда был заряжен?

— Думаю, да, — ответил доктор Холмс.

— Убийца достал оружие, стоя около комода, ближе к коридорной двери, выстрелил дважды, вытер начисто револьвер, бросил его на ковер и скрылся в коридоре.

— Не обязательно, — заметил Эллери.

Инспектор пристально посмотрел на него.

— А почему нет? Зачем выходить в дальнюю дверь, если прямо сзади находится другая?

— Я просто сказал «не обязательно». Думаю, все случилось именно так, как ты говоришь. Но это ничего не доказывает. Не важно, через какую дверь убийца вошел и через какую вышел. Это нам все равно ничего не даст. Ни одна из этих дверей не ведет в такую комнату, из которой не было бы другого выхода. Тот, кто незаметно спустился со второго этажа, мог войти в любую из них.

Инспектор фыркнул. Доктор Холмс устало проговорил:

— Если это все, что вы хотите от меня, джентльмены… Вот пули. — Он бросил на стол две сплющенные пули, покрытые запекшейся кровью.

— Те же самые? — спросил инспектор.

Эллери небрежно посмотрел на них.

— Да, те же, что в револьвере и в коробке. Прежде чем вы уйдете, доктор…

— Да?

— Давно ли умер доктор Ксавье?

Молодой человек посмотрел на свои часы.

— Сейчас почти десять часов. Смерть наступила, насколько я могу судить, не больше чем девять часов назад, то есть приблизительно в час ночи.

Впервые за все время Марк Ксавье, стоявший в дверях, пошевелился. Он закинул голову и со свистом потянул воздух. Это как бы послужило сигналом: миссис Ксавье застонала и неверной походкой подошла к креслу в библиотеке.

Энн Форрест, нервно кусая губы, нагнулась к ней и что-то с участием шептала. Вдова покачала головой и машинально откинулась назад, не отводя глаз от застывшей левой руки ее мужа, которая ей была видна через дверь.

— В час ночи, — нахмурился Эллери. — Кажется, было чуть больше одиннадцати, когда мы пошли спать вчера? Понимаю… Папа, ты упустил кое-что. Нет ни малейшего признака борьбы. Значит, доктор знал своего убийцу и не подозревал предательства, пока не было уже слишком поздно.

— Очень ценное открытие, — заворчал иронически инспектор. — Конечно, он знал, кто его шлепнул. Он знал всех здесь, на горе.

— Вы хотите сказать, конечно, — проговорил доктор Холмс напряженным голосом, — в этом доме?

— Вы меня поняли, доктор.

Дверь из коридора приоткрылась, и в комнату заглянула аккуратно причесанная седая голова миссис Уири.

— Завтрак… — начала она, затем в ужасе вытаращила глаза, и челюсть ее нелепо отвисла. Она вскрикнула и почти упала в комнату через порог. Позади нее появилась тощая фигура Боунса, его длинные руки подхватили толстое тело миссис Уири. Но тут и он увидел неподвижную фигуру доктора Ксавье, и его землистого цвета морщинистые щеки позеленели. Он чуть не выронил из рук экономку. Эллери прыгнул вперед и подхватил женщину. Она была в обмороке.

Энн Форрест робко вошла в кабинет, поколебалась немного, с трудом глотнула и поспешила на помощь к Эллери. Вдвоем им удалось втащить тяжелую женщину в библиотеку. Ни Марк Ксавье, ни вдова не шевельнулись.

Оставив экономку на попечении молодой женщины, Эллери вернулся в кабинет. Инспектор бесстрастно разглядывал изнуренного старика. Боунс тяжело вздыхал, глядя на мертвое тело своего хозяина. Он более походил на труп, чем сам мертвец. В темном провале его открытого рта виднелись обломки желтых зубов. Остекленевшие глаза ничего не выражали. Но постепенно сознание начало возвращаться к нему, и вдруг в нем вспыхнула дикая ярость. Он долго беззвучно двигал губами, пока, наконец, не выдавил из своей иссохшей груди хриплый животный крик. Затем повернулся и кинулся из комнаты. Все слышали, как он, спотыкаясь, бежал по коридору, что-то бессмысленно выкрикивая, как человек, сошедший с ума. Инспектор вздохнул.

— Да, это действительно потрясло его, — пробормотал он. — Господа, попрошу внимания. — Он вошел в библиотеку. Все смотрели на него. Миссис Уири, приведенная в чувство, тихо рыдала в кресле около своей хозяйки. — Прежде чем начать более тщательное расследование, — сказал инспектор, — нам необходимо кое-что выяснить немедленно. Имейте в виду, нам нужна правда. Мисс Форрест и вы, доктор Холмс, вы покинули гостиную прошлой ночью раньше нас. Вы пошли сразу в свои комнаты?

— Да, — тихо сказала девушка.

— Быстро заснули?

— Да, инспектор.

— А вы, доктор?

— Да.

— Миссис Ксавье, прошлой ночью вы прямо пошли в свою комнату? И оставались там всю ночь?

Вдова подняла свои удивительные глаза. В них было изумление.

— Я? О да!

— И сразу легли?

— Да.

— И в течение всей ночи вы не обратили внимание на то, что ваш муж не пришел в спальню?

— Нет, я не заметила этого. Я спала до утра, не просыпаясь.

— Миссис Уири?

Экономка прорыдала:

— Я совсем ничего не знаю, сэр. Пусть Бог будет моим судьей. Я просто пошла спать.

— Что скажете вы, Ксавье?

Прежде чем ответить, Марк нервно облизнул губы, затем прерывистым голосом ответил:

— Я не выходил из своей спальни всю ночь.

— Я так и предполагал, — вздохнул инспектор. — Значит, никто не видел доктора после того, как мистер Квин, миссис Ксавье и я покинули его в гостиной вчера, так?

Все энергично кивнули головами.

— А что насчет выстрелов? Кто-нибудь их слышал?

Молчание.

— Должно быть, это горячий воздух виноват, все слишком крепко спали, — саркастически заметил инспектор. — Хотя я немного несправедлив, я ведь и сам ничего не слышал.

— В кабинете и в лаборатории стены звуконепроницаемы, — объяснил доктор Холмс. — Мы часто производили здесь эксперименты с животными, инспектор. Вы понимаете, шум…

— Понимаю. Эти двери, я полагаю, никогда не запирались?

Миссис Уири и миссис Ксавье одновременно утвердительно кивнули.

— А что насчет револьвера? Есть среди присутствующих кто-нибудь, кто не знал об оружии и патронах, которые лежали в маленьком комоде в кабинете?

Мисс Форрест быстро ответила:

— Я ничего не знала.

Инспектор фыркнул. Эллери задумчиво курил сигарету, почти не слушая. Инспектор снова внимательно оглядел всех и небрежно сказал:

— Пока все. Нет, — добавил он ядовито, — не расходитесь. Доктор Холмс, останьтесь с нами, вы можете нам понадобиться.

— О, ради Бога, — начала миссис Ксавье, приподнимаясь. Она выглядела измученной и постаревшей. — Нельзя ли нам…

— Оставайтесь, пожалуйста, на месте, мадам. Нам еще многое необходимо сделать. В частности, — добавил мрачно инспектор, — пригласить вашу спрятанную гостью, мадам Карро, спуститься вниз и дать нам возможность немного поболтать с ней. — Он закрыл дверь, не обращая внимания на ошеломленные лица присутствующих.

— И, — добавил серьезно Эллери, — краб. Пожалуйста, не забудь о крабе, папа.

Но все были слишком потрясены и не могли произнести ни слова.

— Ну, доктор, — быстро проговорил Эллери, когда дверь в кабинет закрылась. — Что вы скажете насчет трупного оцепенения? По-моему, он тверд, как доска. У меня есть кое-какой опыт в осмотре трупов. Этот выглядит слишком застывшим.

— Да, — сказал доктор Холмс, — оцепенение полное. Фактически оно произошло уже девять часов назад.

— Ну что вы, что вы, — нахмурился инспектор. — Вы уверены в этом, доктор? Этого не может быть.

— Уверяю вас, инспектор. Дело в том, что доктор Ксавье был диабетиком.

— А-а, — протянул Эллери. — Мы опять встретились с трупом диабетика. Помнишь миссис Доори в голландском мемориальном госпитале, папа? Ну, продолжайте, доктор.

— Это совершенно обычное явление, — сказал молодой англичанин, пожав плечами. — Иногда у диабетиков оцепенение наступает в течение трех минут после смерти. Дело в особом составе крови.

— Я припоминаю теперь, — сказал инспектор. Он вдохнул большую понюшку табака и убрал коробочку. — Ну ладно, это все интересно, но вряд ли продвинет нас в расследовании. Располагайтесь на кушетке, доктор Холмс, и попытайтесь на некоторое время забыть об этом деле… Ну, Эл, что странного ты тут заметил? О каких странностях болтал?

Эллери выбросил недокуренную сигарету в окно, обошел стол и остановился около вертящегося кресла, рядом с телом доктора Ксавье.

— Посмотри сюда. — Эллери указал вниз.

Инспектор взглянул. Затем с изумлением присел на корточки и схватил висящую правую руку мертвеца. Казалось, она была сделана из стали. С величайшим трудом ему удалось пошевелить ее. Он взялся за кисть. Она была крепко сжата. Три пальца — средний, безымянный и мизинец — плотно прижаты к ладони. Между указательным и большим пальцами хирурга был зажат оторванный кусок плотной бумаги.

— Что это? — пробормотал инспектор и попытался вытащить бумагу. Но пальцы держали ее крепко. Фыркая, старик с силой вцепился одной рукой в большой палец, другой — в указательный, пытаясь ослабить их хватку. Кусок плотной бумаги выпал на ковер. Инспектор взял его и поднялся.

— Что это? Это же разорванная игральная карта, — разочарованно воскликнул он.

— Совершенно верно, — сказал Эллери. — Ты, кажется, огорчен, папа? Напрасно! Я чувствую, этот кусочек карты имеет гораздо большее значение, чем может показаться на первый взгляд.

Это была половина шестерки пик.

Инспектор перевернул ее. Рубашка карты красная, на рисунке изображены букетики ландышей. Он взглянул на карты, валявшиеся на столе. Тот же рисунок. Старик вопросительно посмотрел на Эллери. Тот кивнул. Они шагнули вперед и потянули мертвеца. Им удалось чуть-чуть приподнять его, потом они отодвинули крутящееся кресло назад на несколько дюймов и снова опустили тело, так что только голова лежала на краю стола. Теперь все карты были открыты.

— Видишь, шестерка пик взята со стола, — прошептал Эллери, — и указал на расположенные рядом карты. — Очевидно, доктор Ксавье перед убийством раскладывал пасьянс. Самый обыкновенный пасьянс. Тринадцать карт откладываются в кучку, из нее потом можно брать карты. Затем четыре карты выкладываются в ряд открытыми, пятая карта, также открытая, кладется в отдельный ряд. Пасьянс уже подходил к концу. Посмотри, в этом ряду лежит десятка треф, ее почти полностью покрывает девятка червей, на девятке — восьмерка пик, на ней семерка бубен, потом — пустое место и затем пятерка бубен.

— Значит, шестерка пик была между семеркой и пятеркой бубен, — пробормотал инспектор. — Хорошо… Он вытащил ее из этого ряда. Я не понимаю… А где же вторая половинка шестерки? — спросил он внезапно.

— На полу под столом, — сказал Эллери. Он обошел стол, нагнулся и поднял скомканную в шарик карту. Эллери разгладил ее и приложил к куску, взятому из правой руки доктора. Половинки точно сошлись.

На обоих кусочках виднелись овальные отпечатки пальцев. Очевидно, больших пальцев. Отпечатки шли вверх по диагонали около линии разрыва.

— Это, несомненно, отпечатки пальцев доктора, когда он разрывал карту, — продолжал инспектор задумчиво. Он внимательно осмотрел большие пальцы мертвеца. — Да, они грязные. Это, конечно, проклятая сажа от пожара, все покрыто ею. Ну, Эл, теперь я понимаю, что ты хотел сказать.

Эллери пожал плечами, повернулся к окну и выглянул на улицу. Доктор Холмс, согнувшись почти пополам, сидел на кушетке, держась руками за голову.

— В него выстрелили дважды, и убийца скрылся, думая, что он мертв, но он еще не был мертв. В последний сознательный момент своей жизни он вытащил эту шестерку из пасьянса, который раскладывал, разорвал ее пополам, скомкал и выбросил вторую половинку. И только после этого умер. А зачем, черт возьми, он это сделал? А?

— Ты задаешь академический вопрос, — ответил Эллери, не поворачиваясь. — Хотя знаешь все так же хорошо, как и я. Ты, конечно, заметил, что на столе не было ни бумаги, ни каких-либо других письменных принадлежностей.

— А в верхнем ящике?

— Я посмотрел и там. Именно оттуда он достал эти карты, там был еще обычный для этого дома набор разных игр, но ни бумаги, ни карандаша, ни ручки.

— А на нем — в его пиджаке, брюках?

— Нет.

— А в других ящиках?

— Они заперты, и ключа у него при себе не было. Может быть, в другом костюме или еще где-нибудь, куда у него не хватило сил дотянуться.

— Ну тогда, — сказал инспектор, — все ясно. Он не имел возможности написать имя своего убийцы, поэтому оставил карту, так сказать, вместо письма. Вот эту нескомканную половину карты.

— Точно, — пробормотал Эллери.

Доктор Холмс поднял голову, веки его покраснели.

— Что? Он оставил…

— Да, доктор. Между прочим, я не ошибаюсь, ведь доктор Ксавье не был левшой?

Доктор Холмс глуповато уставился на Эллери. Эллери вздохнул.

— Ну конечно, не был. Я проверил это в первую очередь.

— Ты проверил? — изумился старик. — Но каким образом?

— Есть много способов поймать кошку, как говорил один рабочий живодерной станции. Я осмотрел карманы его пиджака, того, который лежит на кресле, — трубка и кисет находятся в правом кармане. И похлопал его по карманам брюк. Мелочь тоже лежит в правом кармане, левый пустой.

— Да, он не был левшой, это совершенно точно, — сказал наконец доктор Холмс.

— Так, так, хорошо, это совпадает с тем, что карта найдена в его правой руке, а также с направлением отпечатков пальцев на углах карты. Великолепно! Но мы топчемся на месте, ни шагу вперед. Что, во имя всего святого, может означать этот кусочек карты? Доктор, вы не знаете, кого он имел в виду, оставляя шестерку пик?

Продолжавший смотреть в одну точку доктор Холмс вздрогнул.

— Я? Нет, нет, я ничего не могу сказать, я, право, не знаю…

Инспектор подошел к двери библиотеки и распахнул ее. Миссис Уири, миссис Ксавье и брат покойного были на тех же местах, где и раньше, но мисс Форрест исчезла.

— А где же барышня? — грубо спросил инспектор.

Миссис Уири вздрогнула, а миссис Ксавье, по всей вероятности, не слышала вопроса. Она продолжала порывисто раскачиваться в кресле. Марк Ксавье ответил:

— Она вышла…

— Чтобы предупредить миссис Карро, я полагаю, — оборвал его инспектор. — Хорошо, пускай. Но Боже вас сохрани выйти отсюда. Ксавье, войдите сюда.

Марк медленно расправил плечи и последовал за инспектором в кабинет. Там он, всячески избегая смотреть на мертвого брата, судорожно глотнул, глаза его бегали из стороны в сторону.

— Предстоит довольно неприятная работа, Ксавье, — сказал старик, — и вы должны нам помочь. Доктор Холмс!

Англичанин заморгал.

— Вы, вероятно, сможете ответить мне. Как известно, мы здесь отрезаны от всех до тех пор, пока шериф из Эскуэвы не сможет пробраться сюда. Совершенно невозможно угадать, когда это произойдет. В то же время, когда совершается убийство, я не имею никакого права похоронить тело жертвы, хотя в данном случае и был уполномочен шерифом вести расследование. Похороны придется задержать до обычного следствия и официального разрешения. Понятно?

— Вы хотите сказать, — хрипло проговорил Марк, — что его придется держать в таком виде? Но Боже мой, послушайте…

Доктор Холмс встал.

— К счастью, — сказал он, — в лаборатории есть холодильник, мы пользуемся им для экспериментов с бульонами, которые требуют низкой температуры. Я думаю, — продолжал он с усилием, — мы сможем устроить это…

— Прекрасно! — Инспектор хлопнул молодого человека по спине. — Вы неплохо соображаете, доктор. Как только труп будет убран, я уверен, вы все сразу почувствуете себя лучше. Ну, Ксавье, теперь помогайте, и ты, Эл, тоже. Это будет нелегкая работа.

Они вернулись из лаборатории в кабинет бледными, капли пота покрывали их лица. Лаборатория представляла собой большую, неправильной формы комнату, заставленную электрической аппаратурой и фантастическим количеством причудливо изогнутых стеклянных сосудов.

Солнце уже высоко поднялось в небе, и в кабинете было невыносимо жарко и душно. Эллери распахнул окно. Инспектор снова открыл дверь в библиотеку.

— А теперь, — сказал он мрачно, — настало время заняться настоящим сыском. Боюсь, это будет не очень-то легко. Я хочу, чтобы вы все поднялись со мной наверх и… — Он остановился.

Откуда-то из глубины дома доносились грохот металлических предметов и крики. Один из голосов, визжащий от ярости, принадлежал «мастеру на все руки» Боунсу. Другой, низкий и отчаянный рев, немного был знаком Эллери.

— Какого черта… — начал инспектор обернувшись. — Я думал, что никто не может пробраться сюда. — Он вытащил револьвер и бросился по коридору в направлении, откуда доносились эти звуки.

Эллери мчался за ним по пятам, остальные, изрядно перепуганные, бежали следом.

Инспектор повернул направо, туда, где второй коридор скрещивался с основным, рванулся к главной лестнице и дальше к дальней двери, которую он и Эллери видели мельком, когда вошли в дом прошлой ночью. Он поднял револьвер, распахнул дверь и очутился в безукоризненно чистой, облицованной кафелем кухне. В центре, среди массы погнутых и измятых кастрюль и разбитых черепков, двое мужчин сцепились в отчаянной схватке. Один — тощий старик в спецовке, с глазами, вылезающими из орбит, выкрикивающий проклятия и схвативший своего врага с силой маньяка.

Поверх плеча Боунса торчали толстое, чудовищно жирное лицо и жабьи глаза человека, которого Квины встретили на темной горной дороге прошедшей ночью.

Глава 6

Смит

— А-а-а, так это ты, — воскликнул инспектор. — Прекратить! — добавил он резко. Я держу тебя под прицелом и не шучу.

Руки толстяка опустились, и он тупо уставился на инспектора.

— А, наш друг автомобилист, — усмехнулся Эллери, входя в кухню. Он похлопал толстяка по бедрам и по груди. — Безоружен. Ай-ай-ай, чудовищная неосторожность! Ну, что вы нам расскажете, дорогой Фальстаф?

Красный язык скользнул по губам толстяка, огромного, широкого, как башня, с круглым брюшком. Он шагнул вперед, и его тело заколыхалось, как желе. Боунс смотрел на него с ненавистью.

— Что такого я… — начал незнакомец неприятным басом. Затем в его глазах сверкнул хитрый огонек. — А что все это значит? — взревел он. — Это создание напало на меня…

— В своей собственной кухне? — перебил его Эллери.

— Он враг, — визжал Боунс, трясясь от злости. — Я видел, как он влез в дом через окно, а потом шарил по дому, пока не нашел кухню. А потом он…

— У нашего толстяка взыграл аппетит. Он проголодался. Я знал, что вы вернетесь. — Эллери внезапно повернулся и оглядел лица всех, кто стоял позади него. Они смотрели на толстяка недоумевающе.

— Это он? — спросила миссис Ксавье чуть слышно.

— Да, конечно. Вы встречались с ним раньше?

— Нет, нет.

— Мистер Ксавье? Миссис Уири? Доктор Холмс? Странно, — пробормотал Эллери. Он подошел к толстяку ближе. — Мы закроем глаза на этот маленький налет на кухню, надо же сделать скидку человеку, умирающему с голоду, хотя бы из чистого человеколюбия. Тем более, ему непросто набить такое брюхо! Я думаю, вы действительно обезумели от голода, если рискнули вернуться сюда, хотя и приложили невероятные усилия, чтобы пробиться через огонь, не так ли?

Толстяк ничего не ответил. Его маленькие глазки перебегали с одного лица на другое, он хрипло дышал.

— Ладно, — резко сказал Эллери. — Что вы здесь делали вчера?

Похожая на бочку грудь внезапно вздулась.

— А вам какое дело?

— Не стоит так возмущаться. Могу сказать, что у нас имеются все основания подозревать вас в убийстве.

— В убийстве? — Лицо толстяка вдруг обвисло, и хитрость исчезла из жабьих глаз. — В убийстве кого?

— Хватит упираться, — рявкнул инспектор, все еще держа в руках револьвер. — Кого? Минуту назад я думал, что вам это безразлично… А кого бы вы предпочли видеть убитым?

Толстяк, глазки которого беспокойно бегали, глубоко вздохнул.

— О… естественно… убийство… Я ничего не знаю насчет этого господина. Откуда мне знать? Я полночи блуждал в поисках дороги, чтобы выбраться отсюда. Потом поставил машину ниже на дороге и спал до утра. Как же я мог…

— И вы не подъезжали к дому, когда убедились, что не сможете пробиться на нижнюю дорогу?

— Нет, конечно нет.

— Хорошо. А почему вы этого не сделали?

— Я… я просто не подумал об этом.

— Как вас зовут?

Толстяк немного поколебался.

— Смит[4].

— Он говорит, что его имя Смит, — сказал инспектор, обращаясь ко всем. — Чудесно, чудесно. Просто Смит? Или у вас не хватает воображения, чтобы придумать себе имя?

— Френк Смит. Френк Смит.

— Откуда вы свалились?

— Э… из Нью-Йорка.

— Странно, — пробормотал инспектор. — Я думал, что мне известны все уродливые рожи в нашем городе. Итак, что же вы делали здесь вчера вечером?

Смит опять облизнул губы.

— Я полагаю, что заблудился…

— Ах, вы полагаете?

— Я хочу сказать, что я заблудился, понимаете? Когда я взобрался сюда, на вершину, и увидел, что дальше ехать некуда, я повернул и поехал вниз. Вот тогда-то я вас и встретил. Понимаете?

— Тогда вы пели совсем другую песню, — сказал старик неприязненно. — Вы чертовски спешили. Значит, вы никого не знаете в этом доме? А когда вы вчера ночью заблудились, то не подумали о том, чтобы остановиться здесь и спросить о дороге? Нет?

— Нет. — Глаза Смита перекинулись от Квинов к молчаливой компании, стоявшей позади них. — Но кто, смею спросить, был несчаст…

— Несчастный, который насильно покинул этот мир? — Эллери задумчиво покосился на Смита. — Это был джентльмен по имени Джон Ксавье, доктор Джон Ксавье. Это имя вам известно?

Из глубины впалой груди Боунса раздались угрожающие звуки.

— Нет, — ответил Смит поспешно, — никогда не слышал о нем.

— А вы никогда раньше не бывали на этой дороге на Эрроу-Маунтин, мистер, как вас там, Смит, что ли? Прошлой ночью это был ваш дебют?

— Уверяю вас…

Эллери нагнулся и схватил за руку толстяка. Смит зарычал и изумленно отдернул руку.

— О, я не собираюсь вас кусать. Просто ищу кольца.

— К-к-кольца?

— Но у вас их нет, — Эллери вздохнул. — Я думаю, папа, что мы осчастливлены присутствием еще одного гостя. Миссис Ксавье… О нет, миссис Уири, возьмите на себя все хлопоты.

— Полагаю, это будет правильно, — мрачно пробурчал инспектор, убирая револьвер.

— В вашей машине есть какое-нибудь барахло, Смит, или как вас там?

— Да, конечно. Но не могу ли я?.. Пожар еще не кон…

— Вы не можете и пожар еще не кон… Забирайте свои вещи из машины. Я не могу доверить вас Боунсу, потому что он способен отгрызть вам ухо. Молодчина, Боунс, вот это характер! Будьте начеку.

Инспектор похлопал молчаливого старика по костлявому плечу.

— Миссис Уири, укажите мистеру Смиту комнату на втором этаже. У вас ведь есть пустая, не так ли?

— О да, сэр, — нервно ответила миссис Уири, — несколько комнат.

— Потом покормите его. А вы ведите себя прилично, Смит, без глупостей. — Инспектор повернулся к миссис Ксавье, которая как-то съежилась, даже кожа ее выглядела увядшей. — Простите, мадам, — сказал он натянуто, — за то, что я взял на себя смелость распоряжаться в вашем доме. Но когда совершается убийство, нет времени разводить церемонии.

— Пожалуйста, пожалуйста, поступайте как вам будет угодно, — прошептала она.

Эллери посмотрел на миссис Ксавье с удвоенным интересом. Вся ее язвительность испарилась в тот момент, когда обнаружили труп доктора. Пламя черных глаз угасло, они стали безжизненными. А где-то там, в глубине, затаился страх. Она резко изменилась, до неузнаваемости. Вся, за исключением жуткой полуулыбки, которая, казалось, прилипла к ее губам с упрямой настойчивостью физической привычки.

— Ладно, господа, — сказал инспектор резко, — теперь давайте нанесем визит этой «даме из общества». Мы повидаемся с ней все вместе, чтобы я смог понять всю историю сразу и чтобы никто не попытался надуть меня и скрыть что-нибудь. Может быть, нам удастся найти просвет во всей этой гнусной истории.

— В этом нет никакой необходимости, инспектор. Я уже сошла вниз, как видите.

Все повернулись на звук красивого низкого голоса. Эллери, поворачиваясь, увидел глаза миссис Ксавье. Они опять горели черным пламенем.

Глава 7

Плачущая леди

Она опиралась на руку высокой Энн Форрест, элегантная, хрупкая, красивая, похожая на нежный цветок. На вид ей было не больше тридцати пяти лет, даже, пожалуй, меньше. Маленькая стройная фигурка затянута в серый мягкий материал. Волосы цвета воронова крыла, прямые, решительные линии бровей над карими глазами, трепетные тонкие ноздри и маленький рот. Едва заметные крохотные морщинки вокруг глаз. В осанке, в манере держаться, в том, как она стояла, подняв голову, Эллери почувствовал породу. «Замечательная женщина, — подумал он, — такая же замечательная, но в своем роде, как и миссис Ксавье». При этом он взглянул на миссис Ксавье. К ней чудесным образом вернулась юность. Никогда еще так ярко не горело пламя ее изумительных глаз, а обвисшие было мускулы лица вновь подтянулись. Она с кошачьим упорством уставилась на миссис Карро. Откровенная обнаженная ненависть сменила страх.

— Вы миссис Мари Карро? — спросил инспектор. Если он и восхищался ею, как говорил Эллери прошлой ночью, сейчас он этого не обнаруживал.

— Да, — ответила маленькая женщина, — совершенно верно… Прошу прощения… — Она повернулась к миссис Ксавье со странной смесью боли и сожаления в глубине глаз. — Мне так жаль, моя дорогая… Энн сказала мне. Если я что-нибудь могу сделать…

Черные зрачки еще больше расширились, смуглые ноздри вздрогнули.

— Да, — вскрикнула миссис Ксавье, делая шаг вперед. — Да, можете. Убирайтесь из моего дома! Вот что вы можете сделать. Я достаточно страдала. Убирайтесь из моего дома, вы и ваше проклятое…

— Сарра, — оборвал ее Марк Ксавье, схватив за руку и грубо встряхнув. — Не забывайтесь! Вы соображаете, что говорите?

Голос женщины поднялся до визга.

— Она… она… — Струйка слюны появилась в уголке ее рта. Глаза походили на пылающие пропасти.

— Ну-ну-ну, — мягко сказал инспектор, — в чем дело, миссис Ксавье?

Миссис Карро не пошевелилась, только мгновенно побледневшие щеки выдавали ее волнение. Энн Форрест сжала ее руки еще крепче. Миссис Ксавье вздрогнула и начала покачивать головой из стороны в сторону, бессильно прислонившись к деверю.

— Ну, все в порядке, — продолжал инспектор тем же мягким голосом. Он бросил взгляд на Эллери, но тот изучал лицо Смита. Толстяк забился в укромный уголок, стараясь никому не мешать. Было похоже, что он прилагал фантастические усилия, чтобы достигнуть только двух измерений. Обвисшее лицо стало багрово-красным.

— Пойдемте в гостиную, там поговорим.

— Теперь, миссис Карро, — сказал старик, когда все в напряженном ожидании уселись в большой комнате, залитой ярким солнечным светом, — пожалуйста, объяснитесь. Я хочу знать всю правду. И если я не узнаю ее от вас, я все равно смогу узнать ее от других. Так что уж лучше выкладывайте все сами.

— Что вы хотите знать? — прошептала миссис Карро.

— Массу вещей. Прежде всего простой вопрос. Давно ли вы в этом доме?

— Две недели.

Она сидела, опустив глаза, ее музыкальный голос был едва слышен. Миссис Ксавье, мертвенно спокойная, откинулась в кресле.

— Гостите здесь?

— Да, можно сказать, что так. — Она сделала паузу, подняла глаза и вновь их опустила.

— С кем-нибудь приехали, миссис Карро, или вы здесь одна?

Она опять немного поколебалась. Энн Форрест быстро вмешалась:

— Нет, я приехала вместе с миссис Карро. Я ее доверенный секретарь.

— Это я уже заметил, — холодно сказал инспектор. — Пожалуйста, не суйтесь, барышня. Я еще расправлюсь с вами за то, что вы не подчинились приказу. Я не люблю, когда мои свидетели убегают и передают сведения другим.

Мисс Форрест вспыхнула и закусила губы.

— Миссис Карро, давно ли вы знаете доктора Ксавье?

— Две недели, инспектор.

— О, понимаю. Были ли вы раньше знакомы с кем-нибудь из здесь присутствующих?

— Нет.

— Это так, Ксавье?

— Правильно.

— Что вас привело сюда? Болезнь? Да, миссис Карро?

Она вздрогнула.

— В некотором смысле.

— Ведь предполагается, что сейчас вы путешествуете по Европе, не так ли?

— Да. — Она подняла на него умоляющие глаза. — Я не хотела бы, чтобы об этом знали мои…

— Поэтому вы и прятались прошлой ночью, когда я и мой сын приехали, и поэтому-то все были здесь в таком нервном состоянии? Вас укрывали, так?

Она прошептала:

— Да.

Инспектор выпрямился и задумчиво открыл табакерку. Затем оглянулся, ища Эллери, но тот куда-то исчез.

— Значит, вы никогда никого из этих людей раньше не видели? Просто приехали для лечения или там для обследования?

— Да, инспектор, о да.

— Гм… — Старик прошелся по комнате. Все молчали. — Скажите мне, миссис Карро, вы выходили из вашей комнаты вчера ночью?

— Нет.

— Это неправда, — вдруг закричала миссис Ксавье. Она вскочила на ноги, высокая и великолепная в своей ярости. — Я видела ее!

Миссис Карро побледнела, мисс Форрест привстала со стула, изумленный Марк Ксавье смешным жестом протянул руку вперед.

— А ну-ка помолчите все. Так вы говорите, миссис Ксавье, что видели, как миссис Карро выходила из своей комнаты?

— Да, она выскользнула из своей комнаты вскоре после полуночи и побежала вниз. Я видела, как она вошла в кабинет моего… моего мужа. Они были там…

— Да, миссис Ксавье, долго она там была?

Ее глаза забегали.

— Не знаю. Я не дождалась, когда она вышла.

— Это правда, миссис Карро? — мягко спросил инспектор.

Глаза маленькой женщины наполнились слезами, губы задрожали. Она заплакала.

— Да, да, — рыдала она, пряча лицо на груди мисс Форрест. — Но я не…

— Минутку. — Инспектор посмотрел на миссис Ксавье со слегка насмешливой улыбкой. — Помнится, вы говорили нам, миссис Ксавье, что прошлой ночью вы сразу легли и спали до утра.

Высокая женщина закусила губу и села.

— Я знаю. Я солгала. Боялась, что вы будете подозревать… Но я видела ее. Это была она… Она… — Миссис Ксавье остановилась в волнении.

— И вы не стали ждать, — сказал инспектор, — когда она выйдет оттуда? Ай-ай-ай! До чего дошли наши женщины! Ну, ладно. Миссис Карро, вы дожидались, пока все уснут, чтобы пробраться в кабинет и поболтать с доктором Ксавье после полуночи. Почему?

Миссис Карро достала серый шелковый носовой платочек, вытерла глаза и упрямо выставила вперед маленький подбородок.

— Было бы очень глупо с моей стороны лгать вам, инспектор. Миссис Уири зашла в мою комнату перед тем, как лечь спать, и сказала, что «незнакомцы», т. е. вы, господа, остались на ночь из-за пожара. Она также сообщила, что доктор находится внизу. Я очень беспокоилась, — ее ресницы затрепетали, — и спустилась вниз поговорить.

— Насчет моего сына и меня? Да?

— Да…

— И по поводу вашего э… состояния?

Она покраснела и снова повторила.

— Да.

— А как выглядел доктор? Не заметили ли вы чего-нибудь необычного? Все было в порядке? Он был бодрый, естественный, как всегда? Не был ли он чем-нибудь огорчен?

— Он был такой, как всегда, инспектор, — прошептала она, — добрый, внимательный. Мы поговорили немного, потом я поднялась к себе.

— Будь ты проклята! — завизжала миссис Ксавье, вскочив на ноги. — Я не могу, не хочу больше терпеть. Она все время пряталась с ним по углам, каждый вечер с тех пор, как приехала сюда. Вечно со своей хитрой фальшивой улыбочкой. Она хотела отнять его у меня. Плакала крокодиловыми слезами, играла на его сочувствии. Он никогда не мог устоять перед хорошенькой женщиной. Сказать вам, инспектор, зачем она здесь?

Она рванулась вперед, указывая трясущимися руками на съежившуюся фигурку миссис Карро.

— Сказать? Сказать?

Впервые за последний час заговорил доктор Холмс.

— О, послушайте, миссис Ксавье, — промямлил он, — я бы не…

— Нет, о нет! — простонала миссис Карро, закрывая лицо руками. — Пожалуйста, пожалуйста, прошу…

— Ты — проклятая чертовка, — разъяренно вскочила Энн Форрест, — ты змея! Я… — Она кинулась к миссис Ксавье.

— Энн, — тихо сказал доктор Холмс, загораживая ей дорогу.

Инспектор наблюдал за ними ясными, улыбающимися глазами. Он был очень спокоен и почти не поворачивал головы, глядя на их лица. Большая комната наполнилась злобными голосами и тяжелым дыханием.

— Сказать?! — продолжала визжать миссис Ксавье с безумным выражением в глазах. — Сказать?

Шум оборвался так внезапно, как будто кто-то выключил репродуктор. Послышалось движение за дверью.

— Но в этом нет никакой необходимости, миссис Ксавье, — весело прозвучал голос Эллери, — мы уже все знаем. Вытрите слезы, миссис Карро. Все это очень далеко от трагедии. Мой отец и я — люди, которым можно доверять, и вы можете быть уверены, что мы сохраним ваш секрет. Даже дольше, чем другие. Папа, с огромным удовольствием представляю тебе то, что ты видел прошлой ночью, или то, что ты думал, что видел.

Инспектор разинул рот.

— Могу добавить, что это два умнейших, милейших, хорошо воспитанных и приветливых парня, которым надоело сидеть взаперти в спальне и которые решили выбраться в коридор и поглядеть на ужасных людей, ворвавшихся в дом их хозяина. Познакомьтесь, слева направо: мистеры Джулиан и Френсис Карро, сыновья миссис Карро. Я только что познакомился с ними и считаю, что они восхитительны.

Эллери остановился в дверях, обхватив руками плечи двух высоких, красивых мальчиков, блестящие глаза которых с любопытством разглядывали все детали картины, представившейся их взорам. Эллери, стоявший позади них, бросал многозначительные взгляды на своего отца.

Мальчикам было, вероятно, лет по шестнадцать. Сильные, широкоплечие, с загорелыми лицами, с приятными, правильными чертами лица, очень похожие на мать, но в более мужественном стиле. Каждый из них являлся как бы слепком с другого. В малейших деталях фигуры и лица они были абсолютно похожи друг на друга. Даже их одежда — серые фланелевые костюмы, тщательно отглаженные, яркие голубые галстуки, белые рубашки и черные ботинки — были одинаковы. Но не тот факт, что они были близнецами, заставил челюсть инспектора отвиснуть от изумления, а то, что они были слегка повернуты друг к другу, что правая рука одного мальчика обнимала талию его брата, а левая рука другого не была видна, и что их шикарные серые пиджаки встречались и совершенно невероятным образом соединялись на уровне груди.

Это были сиамские близнецы.

Глава 8

Ксифопагус[5]

Они смотрели на инспектора с застенчивым мальчишеским любопытством. Каждый по очереди протянул ему для сердечного пожатия свою свободную руку. Миссис Карро сразу оживилась. Она выпрямилась и улыбнулась мальчикам. «Каких усилий это стоило ей, — подумал с восхищением Эллери, — никто, вероятно, за исключением Энн Форрест, не знает».

— Боже, сэр, — воскликнул приятным тенором близнец справа, — вы действительно настоящий живой инспектор полиции, как сказал нам мистер Квин?!

— Боюсь, что так, сынок, — ответил инспектор со слабой улыбкой. — Как тебя зовут?

— Я Френсис, сэр.

— А тебя, мой мальчик?

— Джулиан, сэр, — ответил близнец слева. И голоса у них были одинаковые.

«Джулиан, — отметил инспектор, — более спокойный из двоих».

Он серьезно разглядывал инспектора.

— Можно нам посмотреть ваш золотой значок, сэр?

— Джулиан, — прошептала миссис Карро с укором.

— Да, мама?

Мальчики посмотрели на красивую женщину, и оба сразу улыбнулись. Это было жутко, но восхитительно. Потом с совершенной грацией и легкостью они пересекли комнату, и инспектор увидел, как их широкие юные спины раскачивались в натренированном ритме. Он увидел также, что левая рука Джулиана, лежащая на пояснице брата, была в гипсе и привязана к телу брата. Мальчики нагнулись над креслом матери и поцеловали ее в щеки. Затем они сели на диван и с полной серьезностью устремили глаза на инспектора, к полному его смущению.

— Ладно, — сказал тот немного растерянно. — Это меняет дело. Теперь я понимаю, что тут происходит… Между прочим, ребята… вот ты, Джулиан, что случилось с твоей лапой?

— Я ее сломал, сэр, — ответил мальчик слева. — На прошлой неделе мы упали со скалы.

— Доктор Ксавье, — добавил Френсис, — вправил ее. Она теперь не очень болит, верно, Джулиан?

— Не очень, — сказал Джулиан мужественно. Они опять улыбнулись инспектору.

— Я полагаю, вы знаете, что тут… э-э… кое-что случилось с доктором Ксавье?

— Да, сэр, — ответили они серьезно, и улыбка исчезла с их лиц, но они не могли скрыть возбужденного блеска своих глаз.

— Я думаю, — сказал Эллери, закрывая за собой дверь, — мы можем спокойно обо всем поговорить. Все, что будет сказано в этой комнате, миссис Карро, конечно, никуда из нее не выйдет.

— О да! — Она вздохнула. — Все это очень досадно, мистер Квин, я надеялась… я ведь не очень храбрая, понимаете? — Она посмотрела на своих сыновей, на их стройные крупные тела со странной смесью гордости и боли. — Френсис и Джулиан родились немногим более шестнадцати лет назад в Вашингтоне. Мой муж был еще жив тогда. Сыновья родились абсолютно здоровыми, нормальными детьми, за исключением… — она помолчала и закрыла глаза, — …за исключением одной вещи, как вы видите. Они соединены от рождения. Незачем говорить, что мою семью это буквально потрясло… — Она остановилась, тяжело дыша.

— Обычная близорукость знатных семейств, — сказал Эллери с ободряющей улыбкой. — Уверяю вас, я бы чувствовал гордость…

— Но я горжусь, — воскликнула она. — Они лучшие дети! Самые сильные, самые честные и самые терпеливые!

— Вот какая наша мамочка, — сказал, улыбаясь, Френсис. Джулиан удовлетворился нежным взглядом, брошенным на мать.

— Но «они» — я имею в виду семью — были сильнее меня, — продолжала миссис Карро тихо. — Я же была слабой и испуганной. Муж, к сожалению, думал так же, как «они». Так что… — Она сделала беспомощный жест. Нетрудно было догадаться, что произошло: ненавидящая шумиху семья аристократов… семейная конференция… огромные суммы денег, чтобы заткнуть рты… дети, тайно увезенные из родильного дома и отданные на попечение умелой и вызывающей доверие няни. Объявление в газетах, что «миссис Карро родила мертвого ребенка»… и т. д.

— Я часто виделась с ними тайно. Когда они подросли, то все поняли. Они никогда не жаловались, мои дорогие мальчишки, всегда были веселыми и нисколько не озлобленными. Конечно, им предоставлялись лучшие учителя и медицинское обслуживание. Когда умер муж, я подумала… Но «они» все еще были сильнее меня, а я ведь не особенно храбрая. И все это время я хотела… мое сердце разрывалось…

— Конечно, конечно, — откашлялся инспектор, — мы понимаем, миссис Карро. Я полагаю, что ничего нельзя было сделать с медицинской точки зрения?

— А мы можем все вам рассказать об этом, — весело произнес Френсис.

— Что вы можете, сынок?

— Понимаете, сэр, мы соединены у грудной клетки лиг… ли…

— Лигатурой, — сказал Джулиан, нахмурившись. — Ты никак не можешь запомнить это слово, Френсис, по-моему, пора бы уже знать.

— Да, лигатурой, — повторил Френсис, кивая головой в ответ на это суровое замечание. — И она очень крепкая, сэр. Вы знаете, мы можем растянуть ее почти на шесть дюймов.

— А разве это не больно? — спросил инспектор, содрогнувшись.

— Больно? О нет, сэр. Скажите, разве вам будет больно, если вы потянете себя за ухо?

— Наверное, нет. Никогда не думал об этом, — сказал старик с улыбкой.

— Хрящевидная лигатура, — объяснил доктор Холмс. — То, что в тератологии[6] мы называем мечевидным отростком. Совершенно изумительный феномен! Эластичный и невероятно крепкий.

— Мы умеем делать вместе трюки, — сказал Джулиан серьезно.

— Джулиан, — сказала миссис Карро слабым голосом.

— Но мы можем, мама. Ты же знаешь! Мы разучиваем трюки, которые делали первые сиамские близнецы. Мы показывали их тебе, помнишь?

— О, Джулиан, — повторила миссис Карро, подавляя улыбку.

Щеки доктора Холмса внезапно вспыхнули от прилива профессионального энтузиазма.

— Чанг и Энг, так звали сиамских близнецов, могли держать вес один другого только на этой лигатуре. Джулиан и Френсис тоже неплохие акробаты. Да, сэр! Они способны делать гимнастических трюков больше, чем я.

— Потому что вы недостаточно упражняетесь, доктор, — сказал Френсис вежливо. — Почему вы не займетесь боксом с мешком?

Инспектор все это время улыбался. Напряжение в комнате явно ослабло, чему способствовал абсолютно нормальный разговор мальчиков, их светлый ум и полное отсутствие горечи. Миссис Карро влюбленно улыбалась им.

— Во всяком случае, — продолжал Френсис, — было бы хорошо, если бы у доктора была только эта забота. — Он указал на свою грудь.

— Ребята, дайте-ка лучше я все объясню, — сказал доктор Холмс нежно. — Понимаете, инспектор, медицине известны три обычных — если только можно так выразиться — типа сиамских близнецов. Правда, это очень редкие случаи. Есть тип миогопагус — сращение спина к спине. Вероятно, самый лучший пример в этом отношении — близнецы Роза и Джозефа Блассен. Их оперировали… — Он остановился, и лицо его потемнело. — Затем были…

— И что, операция увенчалась успехом? — спокойно спросил Эллери.

Доктор Холмс закусил губу.

— Н-нет, видите ли, н-нет… но тогда медицина еще не знала так много, как сейчас…

— Не волнуйтесь, доктор, — сказал Френсис серьезно. — Мы все знаем об этих вещах. Понимаете, мистер Квин, нас интересует наш собственный случай. Девочки Блассен умерли в результате хирургической попытки. Но с ними не было доктора Ксавье.

Щеки миссис Карро сделались бледнее белков ее глаз.

Инспектор бросил сердитый взгляд на Эллери и знаком попросил доктора Холмса продолжать.

— Следующий тип, — доктор Холмс говорил с трудом, — ксифопагус — близнецы, соединенные мечевидным отростком у груди. Знаменитые первые сиамские близнецы Чанг и Энг Бункеры, два совершенно здоровых индивидуума.

— Умерли в 1874 году, — объявил Джулиан, — когда Чанг заболел воспалением легких. Им было шестьдесят три года, они были женаты и имели массу детей и внуков.

— Они не настоящие сиамцы, — добавил, улыбаясь, Френсис, — скорее, на три четверти китайцы и на четверть малайцы или что-то в этом роде. Шикарные и очень богатые близнецы, инспектор Квин.

— И наконец, — продолжал доктор Холмс, — встречается сращение бок с боком. У наших мальчиков сращение грудь с грудью, у них общая печень и, конечно, общая кровеносная система. — Он вздохнул. — У доктора Ксавье полная история их болезни, он получил ее от лечащего врача миссис Карро.

— Но зачем, — пробормотал Эллери, — вы привезли сюда этих молодых крепышей, миссис Карро?

Последовало молчание. Атмосфера опять сгустилась. Миссис Ксавье мрачно смотрела на миссис Карро.

— Доктор сказал, — прошептала миссис Карро, — что, возможно…

— Он дал вам надежду? — медленно проговорил Эллери.

— Нет, не совсем. Был лишь самый маленький, слабый шанс. Энн — мисс Форрест — слышала, что он проводил какие-то эксперименты…

— Доктор Ксавье, — прервал молодой врач, — занимался довольно сложными, причудливыми экспериментами. Нет, не причудливыми, скорее — необычными. Это, конечно, великий человек. Он тратил массу времени и денег на эти эксперименты. Кое-что проникло в печать, но немного, потому что он не любил этого. Когда миссис Карро написала… — Он замолчал.

Инспектор посмотрел на миссис Карро и на доктора Холмса.

— Насколько я понимаю, — пробормотал он, — вы не разделяете энтузиазма доктора Ксавье?

— Это не относится к делу, — сухо промолвил англичанин. Он взглянул на близнецов со смешанным чувством жалости и нежности.

Опять наступило молчание. Старик прошелся по комнате.

— Мальчики, вы любили доктора Ксавье? — спросил он резко.

— О да, — дружно ответили они.

— Причинял ли он вам когда-нибудь боль?

Миссис Карро вздрогнула, в ее глазах появилась тревога.

— Нет, сэр, — ответил Френсис. — Он только изучал нас, брал всякие анализы, делал рентгеновские снимки, уколы, давал специальную пищу…

— Мы привыкли к этим вещам, — мрачно добавил Джулиан.

— Понимаю. Ну а что насчет вчерашней ночи? Хорошо ли вы спали?

— Да, сэр. — Они отвечали очень торжественно, и только дыхание их участилось.

— Вы не слышали ночью никаких необычных звуков? Например, стрельбу?

— Нет, сэр.

Старик потер подбородок и улыбнулся.

— Вы завтракали?

— Да, сэр. Миссис Уири принесла нам завтрак рано утром, — сказал Френсис.

— Но мы уже опять проголодались, — добавил поспешно Джулиан.

— Тогда я предлагаю вам, молодые люди, пробежаться на кухню и попросить миссис Уири наскрести вам что-нибудь пожевать.

— Хорошо, сэр, — ответили они хором и, поднявшись и поцеловав мать, извинились и вышли из комнаты, раскачиваясь в свойственной им грациозной, забавной, ритмической походке.

Глава 9

Убийца

На террасе за одной из дверей появилась тощая, сгорбленная фигура.

— А, Боунс, — позвал инспектор. Тот вздрогнул. — Входи, ты мне нужен.

Старик проскользнул через дверь. Его печальное лицо казалось еще более мрачным, чем раньше, длинные костлявые руки неловко болтались и дергались, кулаки судорожно сжимались и разжимались. Эллери задумчиво смотрел на непроницаемое лицо отца. Инспектор явно что-то задумал.

— Миссис Ксавье, — обратился он к вдове, — давно ли вы здесь живете?

— Два года.

— Ваш муж купил этот дом?

— Он его выстроил. — Страх опять появился в ее глазах. — В то время он бросил работу, купил вершину Эрроу-Маунтина, расчистил ее и построил этот дом. Затем мы приехали сюда.

— Вы недавно замужем?

— Да, — удивленно ответила она. — Мы поженились приблизительно месяцев за шесть до того, как переехали сюда.

— Ваш муж был богат?

Она пожала плечами.

— Я никогда не вникала в его финансовые дела. Он всегда давал мне все самое лучшее. — На мгновенье ее глаза опять стали похожи на кошачьи, и она добавила: — Лучшее в материальном смысле.

Инспектор медленно вдохнул табак. Он казался очень уверенным в себе.

— Мне помнится, ваш муж никогда раньше не был женат, миссис Ксавье. А вы?

Она поджала губы.

— Я была вдовой, когда встретилась с доктором Ксавье.

— Детей не было ни от одного брака?

Она странно вздохнула.

— Нет.

— Гм… — Инспектор пальцем поманил к себе Марка Ксавье. — Вам должно быть известно финансовое состояние вашего брата. Он был богат?

Марк вздрогнул, как будто только что проснулся.

— Что? А, деньги? Да, он был хорошо обеспечен.

— Значит, солидный актив?

Марк пожал плечами.

— Кое-что в недвижимом имуществе, а вы знаете, чего в наши дни стоит недвижимость. Большая часть денег, однако, в солидных государственных акциях. Когда он начинал медицинскую практику, он получил кое-какие деньги — так же, как и я — от нашего отца, но основную часть капитала он заработал своей профессией. Я был его поверенным.

— А, — сказал инспектор, — хорошо, что вы упомянули об этом. Я как раз думал, что нам будет трудно разобраться во всяких завещательных сложностях, будучи закупоренными здесь, как в бутылке. Значит, вы его поверенный? Так. Он, конечно, оставил завещание?

— Копия находится в сейфе в его спальне наверху.

— Это так, миссис Ксавье?

— Да. — Она была очень спокойна.

— Вам известен шифр? — Она назвала его. — Прекрасно. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах, я скоро вернусь. — Инспектор застегнул пиджак и быстро вышел из комнаты.

Он долго не возвращался. В гостиной было очень тихо. Издалека доносились веселые голоса Джулиана и Френсиса, очевидно, с энтузиазмом поглощающих запасы из кладовой миссис Уири. Вдруг в коридоре послышались тяжелые шаги. Все повернулись к двери, но она так и не открылась. Минуту спустя они увидели на террасе гориллоподобную фигуру мистера Смита, осматривающего мертвую каменистую почву вокруг дома. Эллери сидел в углу, покусывая ноготь. «Что там задумал отец?» — встревоженно думал он.

Наконец дверь распахнулась и со сверкающими глазами вошел инспектор. В руке он держал какой-то документ.

— Ну, — сказал он ласково, закрывая за собой дверь. Эллери, нахмурившись, смотрел на него. Атмосфера накалялась. Когда инспектор делался ласковым в процессе расследования, это значило, что он напал на нечто очень важное. — Я нашел завещание. Вот оно, короткое и ясное. По завещанию вашего мужа, миссис Ксавье, вы становитесь фактически единственной наследницей. Вы знали об этом? — Он помахал бумагой.

— Конечно.

— Так вот, — продолжал инспектор быстро, — за исключением маленькой суммы, оставленной брату, Марку Ксавье, и небольших сумм для различных научно-исследовательских обществ, организаций и т. п., вы наследуете основную часть его состояния, и, как вы сказали, Ксавье, оно достаточно велико.

— Да, — подтвердил Ксавье.

— Думаю, что с утверждением завещания и вообще с передачей наследства не будет никаких осложнений, — проговорил старик. — Никто не сможет оспаривать это завещание, Ксавье?

— Конечно, нет. Да и некому оспаривать. Я, конечно, не буду, даже если бы у меня и была какая-нибудь почва для оспаривания. Но таковой нет. Я — единственный кровный родственник Джона. Между прочим — хотя это и не важно, — у моей невестки тоже нет родственников. Мы последние в роду с обеих сторон.

— Все это очень удобно, — улыбнулся инспектор. — Кстати, миссис Ксавье, я полагаю, у вас с мужем не было никаких разногласий? Я хочу сказать, вы не ссорились? Не было ли споров, весьма свойственных поздним бракам?

— О, прошу вас! — И она закрыла руками глаза.

«И «это» тоже очень удобно», — мрачно подумал Эллери. Он продолжал наблюдать за отцом, который был очень оживлен.

Неожиданно Боунс прохрипел:

— Врет! Она превратила его жизнь в сплошной ад.

— Боунс! — ахнула миссис Ксавье.

— Она всегда придиралась к нему. — От напряжения жилы на шее Боунса вздулись. — Она никогда не давала ему покоя, будь она проклята!

— Это интересно, — сказал инспектор, все еще улыбаясь. — Неплохо иметь такого дружка в доме, а? Ну, Боунс, старина, продолжай. Насколько я понимаю, ты очень любил доктора Ксавье?

— Я бы с радостью отдал свою жизнь за него. — Костлявые кулаки старика судорожно сжались. — Он единственный во всем этом мерзком мире подал мне руку, когда я был в беде. Он обращался со мной как с белым человеком, а не как с подонком. А она… Она обращалась со мной как с падалью. — Его голос поднялся до крика. — Я вам говорю, что она…

— Ну ладно, ладно, Боунс, — довольно резко оборвал его инспектор. — Помолчи. Теперь слушайте вы все. В руке мертвого доктора Ксавье мы нашли половинку разорванной игральной карты. Очевидно, прежде чем умереть, он нашел в себе достаточно сил, чтобы оставить ключ для разгадки имени его убийцы. Он оторвал половинку шестерки пик.

— Шестерки пик? — выдохнула миссис Ксавье, дико вытаращив глаза.

— Да, мадам, шестерки пик. — Инспектор с удовлетворением посмотрел на нее. — Давайте немного поразмышляем: что он хотел этим сказать? Итак, карта взята с его собственного стола, так что вопрос о том, чья она, — отпадает. Дальше: он воспользовался не целой картой, а только половинкой. Это значит, что дело не в карте, важен был кусочек ее или то, что на этом кусочке.

Эллери внимательно посмотрел на отца. Несомненно, что-то было в этой ассоциации. «Старая собака может выучиться и новым трюкам», — усмехнулся он про себя.

— На кусочке, в углу, — продолжал инспектор, — была цифра «шесть» и несколько… как они там называются…

— Знаки масти, — подсказал Эллери.

— И несколько знаков масти пик. Слово «пики» говорит что-нибудь кому-нибудь из вас?

— Пиковая масть, — быстро сказал Эллери, — означает смерть. Во всяком случае, так говорят. — Он не сводил с отца прищуренных глаз.

— Ладно, что бы там она ни означала, это не важно. Суть в этой цифре «шесть»[7]. Так вот цифра «шесть» говорит вам о чем-нибудь?

Все с удивлением смотрели на него.

— Ну, хорошо, очевидно, нет, — хмыкнул инспектор. — Я тоже думаю, что как цифра «шестерка» не имеет никакого отношения к этому делу. А что вы скажете насчет буквосочетания «SIX»? — Он вдруг перестал улыбаться, и его лицо посуровело. — Миссис Ксавье, у вас есть второе имя, не правда ли?

Она прижала руку ко рту.

— Да, — чуть слышно произнесла она, — моя девичья фамилия Изэр, я француженка.

— Сарра Изэр Ксавье, — мрачно произнес инспектор. Он засунул руку в карман и вытащил оттуда маленький листочек почтовой бумаги нежно-голубого цвета. В верхнем углу листочка была монограмма из трех заглавных букв. — Я нашел этот листок на столе в большой спальне наверху, миссис Ксавье. Вы признаете, что это ваша бумага?

Она встала и слегка качнулась.

— Да, но…

Инспектор высоко поднял бумагу, чтобы все могли видеть монограмму «SIX». Затем он опустил руку и выступил вперед.

— Доктор Ксавье в последнюю минуту свой жизни обвинил в убийстве «SIX». Я понял это, когда сообразил, что две буквы из инициалов миссис Ксавье — «S» и «X». Миссис Ксавье, вы арестованы по обвинению в убийстве мужа.

В этот ужасный момент из кухни донесся веселый смех Френсиса.

Миссис Ксавье побледнела как смерть и прижала руку к груди. Энн Форрест дрожала. Доктор Холмс с недоверием, отвращением и все возрастающей яростью уставился на обвиняемую. Марк Ксавье застыл в кресле, нервно сжав челюсти. Боунс олицетворял собой мифологическую фигуру мщения, он со злобной радостью глядел на миссис Ксавье.

Инспектор резко спросил:

— Вы знали, что после смерти мужа получите мешок денег? Знали?

Она слегка отступила назад, с трудом переводя дыхание.

— Вы ревновали вашего мужа к миссис Карро. До безумия ревновали! Вы не могли вынести, когда они оставались вдвоем и, как вам казалось, вели под вашим носом любовную игру. Но ведь они говорили только о сыновьях миссис Карро.

Инспектор наступал на миссис Ксавье, не сводя с нее своих строгих глаз, как маленькая серая Немезида.

— Да, да, — шептала она, пятясь назад.

— Когда вчера ночью вы прокрались за миссис Карро и увидели, что она проскользнула в кабинет вашего мужа, вы обезумели от ревности. Не так ли?

— Да, — едва слышно ответила она.

— Вы вошли, выхватили из ящика револьвер и выстрелили в мужа. Так, миссис Ксавье? Ведь так?

Она продолжала отступать, пока не наткнулась на край стула. Пошатнувшись, она с шумом упала на него. Губы беззвучно двигались, как рот рыбы, видимой через стекло аквариума.

— Да, — шептала она, — да.

Ее остекленевшие черные глаза закатились, она конвульсивно содрогнулась и потеряла сознание.

Глава 10

Левая и правая

Это был ужасный полдень. Солнце нещадно палило, разливая свою яростную силу на дом, на скалы и превращая все вокруг в ад. Все слонялись по дому, как привидения, почти не разговаривая, избегая друг друга, потные, во влажной одежде, изнуренные физически и морально. Даже близнецы притихли. Они сидели на террасе и испуганными глазами наблюдали за старшими.

Потерявшей сознание женщиной занялись доктор Холмс и мисс Форрест. Как выяснилось, девушка имела достаточные медицинские познания — она работала медсестрой до службы у миссис Карро. Мужчины отнесли миссис Ксавье наверх, в спальню умершего хозяина.

— Ей необходимо поспать некоторое время, доктор, — сказал инспектор, задумчиво глядя на красивую неподвижную фигуру. В его глазах не было триумфа следователя, разгадавшего загадку, в них читалось только отвращение. — Это довольно нервный тип. Может сойти с ума даже при малейшей эмоциональной нагрузке. А может попытаться покончить с собой, когда придет в себя, хотя это был бы лучший для нее исход. Сделайте ей укол, доктор.

Доктор Холмс молча кивнул, затем пошел в лабораторию и вернулся оттуда с наполненным шприцем. Мисс Форрест выгнала мужчин из спальни. Она и доктор провели у кровати спящей весь остаток дня.

Миссис Уири, когда ей сообщили о виновности ее госпожи, поплакала, но не очень горько.

— Я всегда знала, — сказала она инспектору сквозь слезы, — что это не кончится ничем хорошим; она была слишком ревнива. А он такой добрый, спокойный, красивый мужчина, просто ягненок, он даже не смотрел на других женщин. Я служила у него экономкой еще до его женитьбы, сэр, а когда она к нам переехала жить, то сразу начала свои штучки. Все время ревновала. Она была просто сумасшедшей.

Инспектор перешел к практическим вопросам. Никто из них не проглотил ни кусочка с прошлой ночи. Может ли миссис Уири, успокоившись, приготовить какое-нибудь подобие ланча? Он лично находится на грани голодной смерти. Миссис Уири вздохнула, вытерла слезы и вернулась в кухню.

— Хотя я должна предупредить вас, — простонала она, — что в доме осталось очень мало продуктов, сэр, извините, пожалуйста.

— Что такое? — спросил инспектор.

— Понимаете, — всхлипнула миссис Уири, — у нас есть консервы, но молока, яиц, масла, мяса и дичи почти не осталось, сэр. Торговец из Эскуэвы привозит продукты раз в неделю, ведь так трудно ездить по этой дороге. Он должен был приехать как раз вчера, но в связи с пожаром…

— Ладно, сделайте, что можно, — сказал спокойно старик и вышел. Но в темноте коридора, где его никто не мог видеть, уголки его рта опустились. Невеселенькое будущее их ожидало.

Он решил позвонить в Эскуэву и с вновь ожившей надеждой направился в гостиную. Через некоторое время он положил трубку, плечи его согнулись. Линия не работала. Неизбежное совершилось: огонь добрался до телефонных столбов, и провода оборвались. Теперь они полностью отрезаны от внешнего мира.

«Не надо расстраивать других, — решил он, — хватит с них неприятностей». Инспектор вышел на террасу и механически улыбнулся близнецам. Он проклинал себя за то, что взял отпуск, а что касается Эллери…

«Куда делся Эллери?» — подумал он. Эллери исчез вскоре после того, как миссис Ксавье отнесли наверх.

Инспектор подошел к концу террасы и, прищурившись, посмотрел на камни, лежащие под палящим солнцем. Кругом все бесплодно, уродливо и мрачно, как на поверхности безжизненной планеты. Затем он заметил что-то белое под ближайшим деревом с левой стороны дома.

Эллери растянулся во весь рост в тени дуба, заложив руки за голову, и не отрываясь смотрел на зеленую крону над головой.

— Ланч, — прокричал инспектор, приложив ко рту руки. Эллери вздрогнул, с трудом поднялся, отряхнул одежду и не спеша пошел к дому.

Это была мрачная трапеза. Еда была не обильна, хотя и довольно разнообразна. Но никто не обратил на это внимание, все ели без аппетита. Доктор Холмс оставался наверху с миссис Ксавье. Энн Форрест, закончив завтрак, тихо поднялась и ушла. Несколько минут спустя в столовой появился доктор. Никто не проронил ни слова.

После завтрака все разошлись. Мистер Смит, назвать которого призраком можно было только при очень богатом воображении, тем не менее был похож на призрак. Он не присоединился к остальным в столовой, миссис Уири накормила его раньше. Он все время держался в стороне, никто не подходил к нему. Большую часть времени он тяжело шагал по террасе, жуя влажную сигару, так же напоминавшую гориллу, как и он сам.

— Что тебя гложет? — спросил инспектор, когда он и Эллери после завтрака вернулись в свою комнату, чтобы принять душ и переодеться. — У тебя лицо вытянулось на целый метр.

— А, ничего, — пробормотал Эллери, бросаясь на кровать. — Я просто досадую.

— Досадуешь? На кого?

— На себя.

Инспектор ухмыльнулся.

— Потому что не ты заметил этот листок бумаги? Ну что ж, не всегда тебе должно везти.

— О, нет, не то. Это было очень умно сделано, и нечего тебе скромничать. Нет, дело не в этом.

— А в чем же?

— Меня что-то раздражает, но я не знаю, что именно, — нервным движением Эллери потер щеку. — Назовем это интуицией, очень удобное слово. Что-то все время пытается проникнуть в мою душу и сказать мне нечто очень важное. Так, крошечная тень чего-то. И я никак не пойму, что это такое.

— Прими душ, — посоветовал сочувственно инспектор. — Может быть, у тебя болит голова?

Когда они переоделись, Эллери подошел к окну и посмотрел в пропасть. Инспектор убирал в гардероб одежду.

— Мы застряли здесь надолго, — сказал Эллери, не поворачиваясь.

Инспектор вздрогнул.

— Да, — проговорил он наконец, — и я чувствую, бездельничать нам здесь не придется.

— Что ты хочешь сказать?

Старик не ответил. Некоторое время спустя Эллери сказал:

— Мы не должны упустить ни малейшей детали в этом деле. Ты запер двери кабинета?

— Кабинета? — инспектор заморгал глазами. — Нет. А для чего?

Эллери пожал плечами.

— Никогда нельзя все предугадать… Давай-ка спустимся туда. У меня появилось желание окунуться в атмосферу этого кабинета. Может быть, тогда тень материализуется.

Они прошли через пустой дом. За исключением Смита, бродившего по террасе, никого вокруг не было. Эллери, охваченный смутным чувством тревоги, внимательно осмотрел комнату, стол с разложенными на нем картами, крутящееся кресло, комод, револьвер, патроны. Все оставалось нетронутым.

— Ты напоминаешь мне старую трусливую даму, — весело сказал инспектор, — хотя с моей стороны было довольно глупо бросать револьвер здесь, да еще вместе с патронами. Надо их убрать куда-нибудь подальше.

Эллери мрачно смотрел на стол.

— Карты тоже надо убрать. В конце концов, это вещественное доказательство. Знаешь, какое-то удивительно нелепое дело. Труп запихнуть в холодильник, вещественные доказательства припрятывать для представителей власти, а тут еще прелестное маленькое пламя внизу, фигурально выражаясь, поджаривающее подошвы наших ног. Тьфу!

Эллери собрал карты, проследил, чтобы все они лежали рубашками в одну сторону, и передал их отцу. Оторванный кусок шестерки пик вместе со скомканным обрывком он положил в карман.

Инспектор английским ключом, торчащим в замке, запер дверь, ведущую из кабинета в лабораторию, закрыл дверь из библиотеки и, выйдя в коридор, обыкновенным ключом запер третью дверь.

— Куда ты собираешься спрятать доказательства? — поинтересовался Эллери, когда они поднимались по лестнице.

— Еще не знаю, но надо найти совершенно безопасное место.

— Почему же ты не оставил их в кабинете? Ты же запер там три двери.

Инспектор сделал гримасу.

— Двери из коридора и библиотеки любой ребенок может открыть. Я запер их просто так, для эффекта. Что там случилось?

Все собрались у открытой двери спальни хозяина. Даже миссис Уири была там.

Квины протолкались вперед и увидели доктора Холмса и Марка Ксавье, склонившихся над кроватью.

— Что случилось? — спросил инспектор.

— Она пришла в себя, — сказал доктор Холмс, — боюсь, что она начнет буйствовать. Держите ее, Ксавье, держите! Мисс Форрест, дайте мне шприц.

Женщина отчаянно вырывалась, молотя руками и ногами и уставившись в потолок широко открытыми невидящими глазами.

— Ну, — прикрикнул на нее инспектор, нагнувшись над кроватью, — миссис Ксавье!

Молотьба прекратилась, сознание постепенно возвращалось к ней. Голова, до этого запрокинутая назад, медленно опустилась. Она посмотрела вокруг себя затуманенными глазами.

— Вы ведете себя очень глупо, миссис Ксавье, — продолжал инспектор все тем же резким тоном. — Вам это ничего не даст. Сейчас же прекратите!

Она вздрогнула и закрыла глаза. Затем снова открыла их и начала тихонько плакать. Мужчины выпрямились с глубоким вздохом облегчения. Марк Ксавье вытер влажный лоб, а доктор Холмс отвернулся.

— Теперь все будет в порядке, — сказал инспектор спокойно. — Но не следует оставлять ее одну, доктор, даже когда она спокойна. А если начнет буянить — усыпите ее.

Он удивился, услышав голос миссис Ксавье, хриплый, но вполне осознанный.

— Я не причиню вам больше никаких хлопот.

— Прекрасно, миссис Ксавье, прекрасно, — ласково сказал инспектор. — Между прочим, доктор Холмс, вы, вероятно, знаете, есть ли в этом доме место, куда бы я мог положить кое-что на хранение?

— Конечно, вот сейф в этой комнате, — ответил доктор.

— Видите ли… нет… тут у меня… вещественные доказательства. Понимаете?

— Доказательства? — прервал его Марк Ксавье.

— Да, карты со стола доктора.

— О, в гостиной есть пустой стальной шкаф, сэр, — предложила миссис Уири. — Это своего рода сейф, но доктор никогда им не пользовался.

— Кто знает комбинацию?

— Никакой комбинации, сэр, у него какой-то необыкновенный замок с довольно странным ключом. Ключ лежит в большом ящике стола.

— Прекрасно. Это как раз то, что нам нужно. Благодарю вас, миссис Уири. Пошли, Эллери.

И инспектор в сопровождении Эллери вышел из комнаты. Эллери шел за ним, нахмурившись. Когда они уже были на лестнице, он взглянул на отца и выразительно поднял брови.

— Это было ошибкой.

— Что?

— Ошибкой, ошибкой, — повторил Эллери. — Хотя это не меняет положение вещей. Главные доказательства находятся у меня, — он похлопал себя по карману, в котором лежали половинки шестерки пик. — Между прочим, может быть очень интересно. Своего рода ловушка с приманкой. Ты это нарочно хочешь сделать?

Инспектор остановился, вид у него был несколько глуповатый.

— Видишь ли, не совсем так. Я не думал об этом. Может, ты и прав.

Они вошли в пустую гостиную и нашли шкаф — он был вделан в стену около камина. Дверца была выкрашена под цвет деревянных панелей стен, но без попытки сделать ее невидимой. В верхнем ящике стола Эллери нашел ключ, он покрутил его в руках, пожал плечами и бросил отцу. Инспектор, внимательно разглядев ключ, вставил его в замок. Раздалось несколько щелчков скрытого механизма. Большое углубление в стене оказалось пустым. Инспектор достал из кармана колоду карт, посмотрел на них, вздохнул и бросил их в шкаф.

В этот момент на террасе послышался какой-то шум. Эллери резко повернулся на каблуках. У балконной двери появилась толстая фигура Смита. Он явно подсматривал за ними, нос толстяка был прижат к стеклу. Смит виновато вздрогнул, когда Эллери повернулся к нему, отскочил от двери и исчез.

Инспектор вынул из кармана револьвер и коробку с патронами. Немного поколебавшись, он положил их обратно в карман.

— Нет, — проговорил он, — это уж слишком рискованно. Пусть останутся у меня. Надо выяснить, нет ли другого ключа к этому шкафу. Ну, ладно.

Он захлопнул дверцу и запер ее, присоединив ключ к имевшейся у него связке.

По мере того как день клонился к вечеру, Эллери становился все более молчаливым. Инспектор предоставил его самому себе и, позевывая, поднялся наверх немного вздремнуть. Когда он проходил мимо спальни миссис Ксавье, то увидел доктора Холмса, стоявшего у окна, заложив руки за спину. Миссис Ксавье лежала в кровати совершенно неподвижно, с широко открытыми глазами. Все остальные куда-то исчезли.

Инспектор вздохнул и прошел к себе.

Когда час спустя, чувствуя себя значительно отдохнувшим, он снова проходил мимо спальни, дверь была закрыта. Он тихонько приоткрыл ее и заглянул. Миссис Ксавье лежала в том же положении, что и час назад. Доктор Холмс так же не изменил свою позицию у окна. Но теперь в комнате появилась мисс Форрест. Закрыв глаза, она лежала в шезлонге у кровати. Инспектор прикрыл дверь и спустился вниз.

Миссис Карро, Марк Ксавье, близнецы и Смит были на террасе. Миссис Карро делала вид, что читает журнал.

Но ее затуманенные глаза не двигались по строчкам. Смит продолжал маршировать по террасе, жуя растрепанный кончик сигары. Близнецы играли в шахматы на магнитной карманной доске с металлическими фигурками. Марк Ксавье полулежал в кресле, опустив голову на грудь. По-видимому, он спал.

— Вы не видели моего сына? Его тут не было? — спросил инспектор, обращаясь ко всем.

Френсис Карро взглянул на него.

— Здравствуйте, инспектор, — сказал он весело. — Кажется, я видел мистера Квина приблизительно час назад там, под деревьями.

— У него в руках была колода карт, — добавил Джулиан. — Давай, Френк, твой ход. Пожалуй, я тебя сейчас обыграю.

— Нет, — ответил Френк, — если я отдам тебе ладью за королеву, как же я могу проиграть? Ну, как тебе это нравится?

— Вот черт, — воскликнул Джулиан, — я сдаюсь. Давай сыграем еще.

Миссис Карро смотрела на них и улыбалась. Инспектор, в свою очередь, улыбнулся ей, потом взглянул на небо и спустился по каменным ступенькам на гравиевую дорожку.

Он повернул налево и направился к тому месту, где Эллери отдыхал перед ланчем.

Солнце низко опустилось, воздух был неподвижный и густой. Небо — как медный диск. Инспектор с силой вдохнул и остановился. Слабый ветерок доносил едкий запах. Это был… Да… несомненно, это запах горящего дерева. Пораженный, он посмотрел на небо поверх деревьев, но дыма не было видно. «Изменилось направление ветра, — подумал он с горечью, — и теперь нас будет душить скверный запах пожара до тех пор, пока ветер снова не переменит направление». Лепесток пепла спустился ему на рукав. Он быстро стряхнул его и пошел дальше, к лесу, вглядываясь в его гущу. Эллери не было видно. Инспектор шел вперед, настороженно прислушиваясь. Деревья сомкнулись за ним, окутав горячим запахом зелени.

Он уже собирался окликнуть Эллери, когда до его ушей донесся какой-то странный звук. Он тихо подкрался и осторожно выглянул из-за толстого ствола дерева.

В пятнадцати футах от него Эллери, прислонившись к кедру, занимался совершенно непонятным делом. Вокруг валялись разорванные и скомканные карты. В то мгновение, когда инспектор увидел его, Эллери высоко поднял руки. Большим и указательным пальцем обеих рук он осторожно схватил за край карты, в то время как глаза устремил на верхушки деревьев. Затем почти небрежным движением он разорвал карту, скомкал один из кусков и отбросил его. Посмотрев на разорванную половинку, оставшуюся в его руке, фыркнул и бросил ее на землю. Потом достал из кармана еще одну карту и повторил весь процесс снова: обхватив пальцами карту, не глядя при этом на нее, разорвал, скомкал, отбросил половинку и т. д.

Некоторое время инспектор наблюдал за ним, затем неловко подвинулся, и под его ногами хрустнула веточка. Эллери быстро повернул голову в направлении звука.

— А, это ты? — сказал он, успокоившись. — Так подкрадываться нельзя, отче, а то когда-нибудь схватишь пулю.

— Какой чертовщиной ты тут занимаешься? — распалился инспектор.

— Некоторым весьма необходимым научным исследованием, — нахмурившись, ответил Эллери. — Я напал на след той «тени», которая меня мучала и о которой я говорил сегодня днем. Она начинает приобретать осязаемые формы. Вот смотри.

Он вытащил из кармана еще одну карту. Инспектор заметил, что это была колода, которую он видел в комнате для игр прошлой ночью.

— Помоги мне, папа, хорошо? — Он сунул в руки изумленного отца карту. — Разорви эту карту на два куска. Один из них скомкай и отбрось.

— Для какого черта? — спросил старик.

— Давай, давай, делай, как я тебе говорю. Это просто новый вид развлечений для усталых сыщиков. Разорви ее, скомкай один кусок и брось.

Пожав плечами, инспектор повиновался. Глаза Эллери были буквально прикованы к рукам отца.

— Ну? — прорычал инспектор, разглядывая кусок, оставшийся у него в руке.

— Гм, интересно. Я так и думал, что именно это получится, но не был уверен, поскольку я-то знал, для чего это делаю. Очень трудно проводить эксперимент, когда знаешь, к чему стремишься… Подожди минутку… Если это правда, а похоже, что это так, остается другая проблема.

Он присел на корточки у подножия кедра и, покусывая нижнюю губу, стал рассеянно рассматривать усыпанную обрывками карт землю.

Инспектор начал было закипать, но потом передумал, успокоился и решил терпеливо дожидаться результатов глубоких и неведомых ему размышлений сына. По опыту он знал, что без особых оснований Эллери редко поступал загадочно. Что-то, несомненно, очень важное занимало его, заставляя хмурить загорелый лоб. Продолжая раздумывать над тем, что это может быть, инспектор уже начал смутно догадываться, в чем дело, как вдруг Эллери вскочил на ноги.

— Разгадал! — закричал он. — Клянусь святым Георгием! Я должен был знать это. Конечно, по зрелом размышлении, само собой разумеется… Все должно быть правильно. Ура! Идемте, ваше величество, — обратился он к отцу. — Тебе придется присутствовать сегодня при материализации духа. Кто-то непременно поблагодарит за настойчивость маленькое привидение, которое вселилось в мой мозг сегодня утром…

Эллери быстро пошел к дому. Лицо его было спокойно, но он не мог скрыть выражения торжества. Инспектор рысцой бежал за ним, чувствуя, как замирает его сердце.

Эллери, учащенно дыша, взбежал по ступенькам террасы.

— Не будете ли вы все так добры подняться наверх вместе с нами? На одну минутку. У нас есть кое-что очень важное.

Миссис Карро с удивлением поднялась.

— Все? Важное, мистер Квин?

Близнецы бросили шахматную доску и вскочили.

— Очень важное! А, мистер Смит. Вы тоже, пожалуйста, и вы мистер Ксавье, вы нам будете нужны. Френсис и Джулиан тоже, конечно.

Не дожидаясь остальных, он бросился в дом. Женщина, двое мужчин и близнецы посмотрели с некоторым трепетом и изумлением на инспектора, но старик был мрачен — не в первый раз он играл роль. Он придал своему лицу строгое и непроницаемое выражение и последовал за всеми, не переставая удивляться: «Что же, собственно, происходит».

— Входите, входите, — говорил Эллери весело, когда они остановились в дверях спальни миссис Ксавье.

Сознавшаяся убийца лежала, опираясь локтями на подушку, с зачарованным ужасом глядя на ничего не говорящую спину Эллери. Встревоженная, бледная мисс Форрест поднялась со стула. Доктор Холмс изучал профиль Эллери.

Все неловко вошли, стараясь не смотреть на женщину в кровати.

— Я не хочу, чтобы наша беседа носила слишком официальный характер, — продолжал Эллери тем же легким гоном. — Садитесь, миссис Карро. Вы предпочитаете стоять, мисс Форрест? Пожалуйста, не буду настаивать, Я вас не утомлю. А где миссис Уири и Боунс? Надо, чтобы и Боунс был здесь.

Эллери выскочил в коридор, и все услышали, как он позвал экономку и Боунса. Минуту спустя в комнату вошли полная женщина и тощий старик.

— А, входите, входите. Теперь, полагаю, все готово для маленькой демонстрации тонкостей криминальных замыслов. Человеку свойственно ошибаться, и, слава Богу, мы имеем дело с плотью и кровью.

Эта непонятная речь сразу же произвела эффект. Миссис Ксавье медленно села в кровати, ее черные глаза уставились вперед, и руки вцепились в простыню.

— Что, — начала она, облизнув сухие губы, — разве вы со мной еще не покончили?

— «И божественное чувство всепрощения…» — процитировал Эллери. — Вы, конечно, помните это? Миссис Ксавье, возьмите себя в руки, вас ожидает легкое потрясение.

— Ближе к делу, — прорычал Марк.

Эллери окинул его холодным взглядом.

— Пожалуйста, разрешите мне провести мою маленькую демонстрацию, не вмешивайтесь, Я хочу доказать, что виновность — понятие растяжимое. Мы ведь все потомки тех, кто камнями забросал грешницу. Помните?

Марк удивленно посмотрел на него.

— А теперь я хочу показать вам, — Эллери сунул руки в карман, — один карточный фокус. — Он вынул игральную карту.

— Карточный фокус? — ахнула мисс Форрест.

— Самый обыкновенный фокус, могу вас заверить, такой, который бессмертный Гудини не включал в свой репертуар. Прошу вас, следите внимательно.

Он поднял перед собой карту. Два больших его пальца сходились у верхнего края карты плотно прижавшись к ней.

— Предположим, я хочу разорвать эту карту пополам, потом я скомкаю одну из половинок и отброшу ее.

Все затаили дыхание. Инспектор кивнул головой и беззвучно вздохнул. Крепко держа карту левой рукой, Эллери правой рукой сделал быстрое движение, оторвав половину карты. Ту, что оказалась в правой руке, он медленно скомкал и отбросил. Потом поднял левую руку. В ней находилась вторая половинка карты.

— Прошу вас внимательно посмотреть, что произошло. Я хотел разорвать эту карту пополам. Как я выполнил этот простой, но в данном случае очень важный акт? Я оторвал кусочек путем приложения силы моей правой руки, скомкал оторванную половинку правой рукой, отбросил эту половинку также правой рукой. Таким образом, в правой руке у меня ничего нет, а в левой осталась половинка карты, та половинка, ради которой я, собственно, все это и проделал. Моя левая рука совершенно не работала, она только держала карту, от которой я правой рукой оторвал кусок, она, так сказать, явилась хранилищем нескомканной половинки.

Он окинул присутствующих серьезным взглядом. В его манерах не осталось ни тени шутливости.

— Что это значит? — продолжал он. — Это значит, что я не левша, делаю все правой рукой, она несет большую часть нагрузки в работе. Причем я пользуюсь своей правой рукой для физической работы совершенно инстинктивно, это присуще моему физическому складу. Я не могу выполнить какую-либо работу левой рукой без явного усилия воли. Так вот, дело в том, что доктор Ксавье тоже не был левшой, он тоже все делал правой рукой.

По лицам присутствующих было видно, что они начинают что-то понимать.

— Я вижу, вы поняли, что я хочу сказать, — продолжал мрачно Эллери. — Мы нашли нескомканную половинку шестерки пик в правой руке доктора Ксавье. Но я только что продемонстрировал вам, что человек нормальный, не левша, естественно, должен был оторвать, скомкать и отбросить половинку правой рукой, а другая половина должна была остаться в левой.

Поскольку обе половинки игральной карты совершенно одинаковы, ни одна из них не имеет никакого преимущества перед другой. Следовательно, невыброшенная половинка карты должна была остаться как я уже сказал, в руке, которая не производила никакой работы. Вывод один: мы нашли оставшуюся половинку карты не в той руке доктора Ксавье, в которой она должна была находиться. Доктор Ксавье не рвал эту карту. Кто-то другой оторвал ее и вложил остаток в руку доктора, допустив вполне понятную ошибку. Не продумав тщательно свои действия, он решил, что раз доктор Ксавье не был левшой, то карта должна остаться в его правой руке. Следовательно, — Эллери приостановился, и на его лице появилось чувство сожаления, — мы все должны принести глубочайшие извинения миссис Ксавье за то, что ввергли ее в такое сильное душевное потрясение, несправедливо обвинив в совершении убийства.

Рот миссис Ксавье открылся, она заморгала глазами, как человек, вышедший из темноты на ослепительно яркий свет.

— А раз кто-то другой положил нескомканную половинку пиковой шестерки в руку доктора, — продолжал Эллери спокойно, — значит, кто-то другой, а не сам покойник обвинил миссис Ксавье в убийстве. Но если погибший не был обвинителем, то все обвинения рассыпаются в прах. Вместо преступника мы видим перед собой оклеветанную женщину, которую хотели погубить, подтасовав факты. Вместо убийцы перед нами невинная жертва. А кто может быть заинтересован в том, чтобы бросить тень подозрения на невинного человека, кроме самого убийцы? — Он нагнулся, поднял скомканную карту и положил оба куска себе в карман. — Дело еще далеко не закончено. Оно только начинается.

Последовало мучительное молчание, и больше всех подавлена была сама миссис Ксавье. Она упала на подушки, закрыв руками лицо. Все остальные с лихорадочной подозрительностью осматривали друг друга. Миссис Уири застонала и бессильно прислонилась к косяку двери. Боунс, совершенно ошеломленный, смотрел попеременно то на миссис Ксавье, то на Эллери.

— Но… но… — начала мисс Форрест, уставившись на женщину, лежащую в кровати, — почему же она… почему?..

— Очень правильный вопрос, мисс Форрест, — пробормотал Эллери, — это вторая из двух проблем, которые я должен разрешить. Я уже разрешил первую и пришел к заключению, что миссис Ксавье невинна. Почему же она призналась в преступлении? Но и это… — он сделал паузу, — и это становится понятным, если немного подумать. Миссис Ксавье, — мягко проговорил он, — почему вы признались в преступлении, которого не совершали?

Женщина начала плакать, судорожные рыдания сотрясали ее грудь. Инспектор отвернулся и подошел к окну.

— Миссис Ксавье, — продолжал Эллери. Он нагнулся над кроватью и дотронулся до ее руки. Она отвела их от своего лица и уставилась на него полными слез глазами. — Вы великая женщина. Но мы не можем позволить вам принести себя в жертву. Кого вы выгораживаете?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 11

Кладбище

Поразительная перемена происходила в лице миссис Ксавье: оно постепенно теряло обвислость, становилось снова упругим. Жизнь наполняла ее, подобно горячему металлу, заполняющему пустую изложницу. В одно мгновение, как бы по мановению волшебной палочки, к ней вернулась юность. Даже обычная полуулыбка вновь появилась на губах. Но она не ответила на вопрос Эллери.

Инспектор медленно повернулся и посмотрел в лица всех присутствующих. «Марионетки, — подумал он. — Проклятые марионетки с деревянными лицами, когда они хотят что-нибудь скрыть. Обычно все свидетели во время расследования убийства хотят что-то скрыть».

Он вздохнул и почти пожалел, что у него под рукой нет современного аппарата, уличающего во лжи, который изобрел его друг, профессор Колумбийского университета.

Эллери выпрямился и снял пенсне.

— Значит, в единственно важном пункте нам отвечают молчанием, — сказал он задумчиво. — Надеюсь, вы сознаете, миссис Ксавье, что, отказываясь говорить, вы делаете себя соучастницей?

— Я не знаю, о чем вы говорите, — сказала она бесстрастным голосом.

— Ах, так? По крайней мере вы понимаете, что вас больше не обвиняют в убийстве?

Она молчала.

— Вы не хотите говорить, миссис Ксавье?

— Мне нечего вам сказать.

— Эл! — Инспектор резко кивнул головой. Эллери пожал плечами. Старик выступил вперед и посмотрел на миссис Ксавье с прежним отвращением. Все-таки она была «его» добычей. — Миссис Ксавье, — начал он, — мир полон странными людьми, делающими массу глупостей, и обычно трудно объяснить, зачем они их делают. Но как полицейский я знаю, что есть люди, которые по совершенно непонятной причине берут на себя ответственность за чужие тяжкие преступления. Сказать вам, почему вы сознались в убийстве, которого вы не совершали?

Она прижалась спиной к подушкам, крепко вцепившись в одеяло.

— Мистер Квин уже…

— Хорошо, может быть, я сделаю вам немного больно. — Инспектор потер подбородок. — Я буду груб, миссис Ксавье. Женщины вашего возраста…

— При чем тут возраст? — набросилась она.

— Вот нормальная реакция женщины. Я хотел сказать, что женщины вашего возраста приносят величайшие жертвы только по двум причинам: любовь или страсть.

Она истерически расхохоталась.

— А вы, как я вижу, находите разницу между ними?

— Несомненно. Любовью я называю величайшее духовное чувство.

— О, глупости! — Она отвернулась.

— Вы так считаете? — продолжал инспектор. — Но я не думаю, что вы способны пойти на самопожертвование, например, ради своих детей…

— Моих детей?

— Да, ведь у вас их и нет. Поэтому я пришел к заключению, миссис Ксавье, — голос инспектора стал резким, — что вы защищаете любовника.

Она закусила губу и начала теребить простыню.

— Я прошу прощения за то, что я сказал. Но у меня большой опыт в подобных вещах. Могу держать пари на этот счет, если хотите. Кто он, миссис Ксавье?

Она уставилась на него таким взглядом, будто хотела удушить его собственными руками.

— Вы самый скверный старик, которого я когда-либо встречала. Ради Бога, оставьте меня в покое.

— Вы отказываетесь говорить?

— Убирайтесь отсюда все.

— Это ваше последнее слово?

Ее ярость все возрастала.

— Будьте прокляты, — прошипела она, — если вы не уберетесь отсюда…

Они задыхались в вечерней жаре. С террасы, где все собрались не сговариваясь, после обеда, состоявшего из консервированной семги и молчания, небо казалось странно красным, как театральный фон. Окружающие горы были слегка затянуты облаками дыма, которые поднимались из невидимого горящего мира внизу. Дышать становилось все труднее. Миссис Карро прикрыла рот и нос тончайшей серой вуалеткой. Близнецы начали покашливать. Одежда у всех покрылась пеплом и сажей.

Миссис Ксавье, как по волшебству ставшая опять здоровой, сидела одна, как развенчанная королева, в дальнем западном углу террасы. Облаченная в черный шелк, она сливалась с вечерней тьмой, и ее присутствие скорее неприятно ощущалось, чем было видимо.

— Это, наверное, похоже на Помпею, как я себе представляю, — заметил доктор Холмс после бесконечного молчания.

— За исключением того, что и пожар, и все мы, и весь мир немного свихнулись, — зло сказал Эллери, сидя на перилах и раскачивая ногами. — В нашем случае кратер Безумия расположен там, где должен быть город, внизу, а помпейцы — я имею в виду нашу изумительно красноречивую компанию — находятся там, где должен быть кратер. Замечательное зрелище: лава плывет наверх. Я думаю, надо будет непременно написать об этом в Национальное географическое общество, когда мы вернемся в Нью-Йорк… если мы когда-нибудь вернемся, в чем я начинаю сильно сомневаться, — добавил он с горечью.

— Так же, как и я, — сказала мисс Форрест с легкой дрожью в голосе.

— Но никакой опасности нет, я уверен в этом, — сказал доктор Холмс, бросая сердитый взгляд на Эллери.

— Нет? — протянул Эллери. — А что мы будем делать, если пожар усилится? Привяжем крылышки и полетим, как голубочки?

— Вы делаете из мухи слона, мистер Квин.

— Я вижу пожар, который разгорается достаточно убедительно… Ну, ладно, ладно, это глупо. Нет никакого смысла спорить. Прошу прощения. У меня нет намерения запугать наших дам до смерти.

— Я уже знала об этом несколько часов назад, — спокойно сказала миссис Карро.

— Что знали? — спросил инспектор.

— Что мы находимся в опасности, инспектор.

— О, ерунда, миссис Карро.

— Это, конечно, очень галантно с вашей стороны, — улыбнулась она, — но не имеет смысла затушевывать опасность теперь. Не правда ли? Мы пойманы как мухи в бутылке. — Ее голос слегка дрожал.

— Ну, ну, не так уже все и плохо, — продолжал успокаивать ее инспектор. — Просто вопрос времени, миссис Карро. Это ведь очень старая и крепкая гора.

— Покрытая исключительно легко воспламеняющимися деревьями, — насмешливо добавил Марк Ксавье. — В конце концов, должно быть, существует такая вещь, как Божественное правосудие. Может, все это было устроено небесами для того, чтобы выкурить убийцу?

Инспектор взглянул на него.

— Неплохая мысль, — прорычал он и стал опять смотреть на серо-красное небо.

Смит, за весь вечер не проронивший ни слова, оттолкнул ногой стул, чем испугал всех присутствующих. Его слоновая уродливая туша отчетливо вырисовывалась на фоне белой стены. Он прогрохотал по лестнице, спустился по ступенькам, поколебался и повернул огромную голову к инспектору.

— Я полагаю, ничего не случится, если я немного погуляю? — проворчал он.

— Если вы хотите сломать ноги на одном из этих камней, пожалуйста, это ваше дело, — неприязненно ответил старик, — мне наплевать. Удрать вы все равно не сможете, Смит, а остальное меня не интересует.

Толстяк хотел что-то сказать, но раздумал, сжал свои тонкие губы и, тяжело ступая, сошел со ступенек. Послышался звук хрустящего под его ногами гравия. Этот хруст был слышен и после того, как Смит скрылся из вида.

Эллери, закуривая сигарету, случайно увидел лицо миссис Карро, на которое падал свет из передней. Выражение ее лица заставило Эллери замереть. Остановившимися глазами она смотрела на широкую спину толстяка, и в них светился неподдельный ужас. Миссис Карро и это уравнение со многими неизвестными — Смит. Догоревшая спичка обожгла его пальцы, и он выронил ее, выругавшись про себя. Еще тогда, в кухне, он заметил что-то, однако он мог поклясться, что Смит боялся этой очаровательной маленькой леди из Вашингтона. Но почему же был ужас в ее глазах? Казалось совершенно невероятным, чудовищным, чтобы они боялись друг друга. Огромное, злобное создание, не имеющее никакого представления о культуре поведения, и эта аристократка, которой так не везло всю жизнь. Конечно, на свете нет ничего невозможного, но что за секрет был между ними? Может быть, другие?.. Но как он ни разглядывал лица всех находившихся на террасе, ему не удалось заметить ничего, что могло бы навести его на разгадку. За исключением, пожалуй, мисс Форрест. Странная девушка. Она всячески старалась не встречаться взглядом с миссис Карро. Значит, она знала что-то?

Снова послышались шаги. Возвращался Смит. Он поднялся по ступенькам и сел на тот же стул. Его жабьи глаза ничего не выражали.

— Нашли то, что искали? — спросил инспектор.

— А?

Старик помахал рукой.

— Так, ничего. Это одна из тех местностей, где не требуется полицейский патруль, — довольно горько хихикнул он.

— Я просто пошел погулять, — обиженно сказал толстяк, — если вы думаете, что я пытаюсь удрать…

— Боже сохрани! Хотя я бы вас не стал упрекать, если бы вы и хотели.

— Между прочим, — заметил Эллери, скосив глаза на кончик сигареты, — я не ошибусь, если скажу, что вы, миссис Карро, и вы, Смит, старые знакомые.

Смит сидел неподвижно. Миссис Карро теребила вуалетку, прикрывающую рот. Потом Смит проговорил:

— Я не понимаю, какого черта вы хотите этим сказать, Квин?

— Просто досужие размышления. Значит, я ошибаюсь?

Смит вытащил толстую коричневую сигару, которых, казалось, у него был неистощимый запас в его глубоких карманах, и медленно засунул ее в рот.

— А почему вы не спросите об этом леди? — сказал он.

Мисс Форрест вскочила на ноги.

— Это становится невыносимым, — воскликнула она. — Неужели мы не можем отдохнуть от этих бесконечных вопросов? Шерлок, давайте займемся чем-нибудь, ну, бриджем что ли? Я уверена, миссис Ксавье не обидится. Мы сойдем с ума, если будем сидеть так и терзать друг друга.

— Хорошая идея, — сказал доктор Холмс, вставая. — Миссис Карро?

— С удовольствием. — Миссис Карро поднялась и немного поколебалась. — Мистер Ксавье, я заметила, что вы азартный игрок. Не хотите быть моим партнером?

— Ничего другого не остается.

Адвокат поднялся на ноги, высокий, неясный в смутном свете.

— Кто еще?

Четверо подождали минуту и, поскольку им не ответили, прошли через стеклянную дверь в игровую комнату. Там вспыхнул свет, и до Квинов стали доноситься неясные голоса. Эллери покосился на луноподобное лицо Смита: на нем явно читалось чувство облегчения.

Внезапно из передней появились Фрснсис и Джулиан Карро.

— Можно нам… — начал Френсис с трепетом. Они были испуганы.

— Что можно? — ласково спросил инспектор.

— Можно нам войти, сэр? — сказал Джулиан.

— Нам немного скучно, мы хотим поиграть на бильярде, если вы не будете ничего иметь против.

— Конечно. Что же я могу иметь против? — улыбнулся инспектор. — Вы играете на бильярде? Я бы не подумал…

— О, мы можем делать почти все, — сказал Джулиан. — Обычно я действую левой рукой, но сегодня мне придется помучиться и поиграть правой. Мы хорошо играем, сэр.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Валяйте, молодежь, развлекайтесь. Видит Бог, вам здесь действительно тоскливо.

Мальчики с благодарностью улыбнулись и исчезли через стеклянную дверь, двигаясь в своем изящном ритме.

Квины довольно долго сидели молча. Из игровой комнаты доносились звуки тасуемых карт, приглушенные голоса и стук бильярдных шаров. Миссис Ксавье, погруженная в темноту, как бы не существовала. Смит, казалось, дремал с потухшей сигарой во рту.

— Есть кое-что, — наконец проговорил Эллери, — что мне хотелось бы видеть, папа.

— А? — Старик, видимо, очнулся от тяжелых мыслей.

— Мне давно хотелось заглянуть в лабораторию.

— Зачем? Мы ведь уже видели ее, когда…

— Да, да. Вот как раз поэтому-то мне и хочется. Мне кажется, я видел что-то… А потом доктор Холмс сделал довольно многозначительное замечание. Пошли.

Он поднялся и отбросил в темноту сигарету. Инспектор с трудом поднялся.

— Ну что же, пошли. О, миссис Ксавье!

С другого конца террасы слышался приглушенный звук.

— Миссис Ксавье, — повторил инспектор встревоженно. Он быстро подошел к тому месту, где сидела невидимая в темноте женщина и, нагнувшись, стал вглядываться в ее лицо. — О, простите, но не надо этого делать. Теперь это ни к чему.

Она рыдала.

— Пожалуйста… довольно вам меня мучить…

Старик был явно расстроен. Он похлопал ее по плечу, улыбаясь.

— Я знаю, что виноват, прошу простить меня. Почему бы вам не присоединиться к остальным?

— Они… они не хотят меня. Они все думают, что…

— Глупости. Это все ваши нервы. Вам необходимо немного поболтать. Идемте, вам нельзя оставаться здесь одной.

Она дрожала.

— Нет, Боже мой, нет!

— Ну, пойдем, пойдем.

Он помог ей подняться на ноги. Минуту спустя свет из комнаты упал на террасу. Эллери вздрогнул. Лицо женщины было мокро от слез, глаза покраснели. Остановившись, она искала свой платок. Затем вытерла глаза, улыбнулась и ушла с террасы.

— Что за женщина, — бормотал Эллери, — исключительная в своем роде. После того, как буквально выплакала глаза, не сочла нужным даже попудриться.

— Иди, иди, — раздраженно сказал инспектор. — Меньше слов, больше дела. И когда только кончится вся эта история?

— Будем надеяться, скоро, — сказал Эллери, направляясь в переднюю.

Не заходя в игровую комнату, они прошли по главному коридору. В открытую дверь в кухне виднелись широкая спина миссис Уири и неподвижная фигура Боунса, который стоял около окна, глядя в беспросветную темноту ночи.

Квины повернули направо и остановились перед закрытой дверью, расположенной между перекрестным коридором и дверью в кабинет доктора Ксавье.

Инспектор нажал на ручку, дверь открылась, и они проскользнули в темную комнату.

— Вот черт, где тут выключатель? — пробормотал инспектор.

Эллери нашел выключатель, и лабораторию залил яркий свет. Он закрыл за собой дверь и прислонился к ней, оглядываясь.

Комната была сплошь заставлена всевозможной аппаратурой и производила впечатление научного кабинета, оснащенного по последнему слову техники. Эллери с интересом рассматривал ряды пробирок, скрюченных реторт, огромных бутылей, различных чашек, странной формы стаканов, рентгеновский аппарат. Все это вызвало у неискушенного в вопросах науки и техники Эллери огромное уважение. Разнообразное оборудование указывало на то, что доктор Ксавье занимался не только химическими и физическими, но и биологическими опытами.

Оба, отец и сын, избегали смотреть в тот угол комнаты, где находился холодильник.

— Ну, — буркнул инспектор, — я не вижу здесь ничего интересного для нас. По-моему, убийца вообще не входил в эту комнату прошлой ночью. Что тебя беспокоит?

— Животные.

— Животные?

— Я сказал тебе — животные. Доктор Холмс говорил вчера насчет экспериментов с животными и о шуме, который они при этом производят. Он упомянул об этом в связи с разговором о звуконепроницаемых стенах. Мне хочется побольше узнать об этих экспериментах с животными.

— Шум? — нахмурился инспектор. — Я не слышу никакого шума.

— Возможно, они анестезированы или спят. Давай посмотрим… Ну да, конечно же, за перегородкой.

В конце лаборатории был отделен угол, по виду напоминающий холодильник мясника. Дверь в этот угол была толстая, с хромированной задвижкой. Она не была заперта. Открыв ее, Эллери вошел, нащупал висящую над головой лампочку, повернул выключатель и заморгал от яркого света. В отделении было много полок со стоящими на них клетками различной величины. В клетках находились самые странные создания, каких раньше он никогда не видел.

— Боже! — воскликнул Эллери. — Это грандиозно! Импрессарио с Кони-Айленда мог бы составить себе целое состояние, показывая этот паноптикум. Папа, посмотри!

Свет разбудил их. Последние слова Эллери утонули в потоке голосов животных: тут было кваканье, писк, лай, взвизгивание. Слегка встревоженный инспектор вошел в это отделение, глаза его расширились, а нос сморщился от отвращения.

— Фу, воняет, как в зоопарке. Черт побери!

— Хуже, — поправил его Эллери. — Прямо, как в Ноевом ковчеге. Не хватает только самого старого джентльмена с развевающейся бородой и в патриархальных одеждах. И все пары. Интересно, кто они — самцы или самки?

В каждой клетке сидело по два создания одного и того же вида. Там были два странно выглядевших кролика, пара взъерошенных кур, два розоватых представителя семейства морских свинок, пара обезьянок с серьезными мордочками… Полки заполняли клетки со зловещими созданиями, казалось, выскочившими из ночного кошмара дрессировщика. И большинство из них Квины не могли распознать. Разнообразие этой коллекции потрясло их. Но больше всего поразило то, что каждая пара этих созданий были близнецами, сиамскими близнецами животного царства.

Некоторые клетки были пусты.

Они довольно поспешно вышли из лаборатории. Закрыв за собой дверь, инспектор облегченно вздохнул.

— Что за место! Уйдем отсюда поскорее.

Эллери ничего не ответил.

Однако когда они дошли до перекрестка в коридоре, он быстро проговорил:

— Подожди минутку. Мне хочется немного поболтать с нашим приятелем Боунсом. Тут что-то есть…

Он поспешил к открытой двери кухни, инспектор устало плелся сзади.

Миссис Уири обернулась на звук их шагов.

— Ах, это вы, сэр! А я испугалась.

— Не удивительно, — весело сказал Эллери. — Ах, вот и Боунс. Я хочу задать вам один вопрос.

Тощий старик сердито ответил:

— Валяйте, спрашивайте, я не могу вам запретить.

— Конечно, не можете, Боунс, — сказал Эллери. — Боунс, вы занимаетесь агрокультурой?

— Что?

— Вы случайно не агроном-экспериментатор?

— Кто?

— Приверженец матери-природы со специальным уклоном к цветам Старой Леди? Я хочу сказать: вы не пытаетесь развеете сад на этой каменистой почве за домом?

— Сад? Нет.

— А… — протянул задумчиво Эллери. — Я так и думал, несмотря на то, что нам сегодня сказала мисс Форрест, когда вы появились из-за дома с мотыгой и лопатой. Я осмотрел территорию с той стороны дома: ни орхидей, ни хотя бы обыкновенных анютиных глазок. Что вы там хоронили сегодня утром, Боунс?

Инспектор поднял голову и с изумлением фыркнул.

— Хоронил? — Боунс отнюдь не казался смущенным, скорее рассерженным еще больше, чем раньше. — Как что хоронил? Да все этих животных.

— Попал в точку, — сказал Эллери. — Пустые клетки — это пустые клетки, не так ли? А почему вы хоронили животных, мой дорогой Боунс? Ах, что за имя! О, я понял: вы были у доктора Ксавье хранителем склепа? А почему вы хоронили животных? Ну, рассказывайте, рассказывайте.

Желтые обломки зубов обнажились в улыбке.

— Интересный вопрос. Да потому что они были мертвые. Вот почему.

— Правильно. Глупо было с моей стороны спрашивать. И что же, Боунс, все они были близнецами, эти животные?

Впервые испуг исказил морщинистое лицо старика.

— Близнецы-животные?

— Простите, если я говорю неразборчиво, — сказал Эллери. — Близнецы-животные. Близ-не-цы. Понятно?

Боунс уставился в пол.

— Сегодня вы хоронили вчерашнюю порцию?

— Да.

— И они уже не были сиамскими близнецами, а, Боунс?

— Я не понимаю, что вы хотите сказать.

— Боюсь, что понимаете, — печально произнес Эллери. — Я имею в виду вот что: доктор Ксавье уже некоторое время экспериментировал на созданиях низшего вида, которые были сиамскими близнецами (и где только, во имя неба, мог он их всех доставать!). Он занимался этим серьезно, без дурного умысла, пытаясь разделить их хирургически и не потерять при этом ни одной жизни. Правильно?

— Я ничего не знаю, — прошептал старик. — Лучше спросите доктора Холмса.

— Вряд ли это требуется. Большинство этих экспериментов закончилось безуспешно. Поэтому вы и оказались в роли могильщика животных. И большое у вас тут кладбище, Боунс?

— Ну, они немного места занимают, — мрачно ответил Боунс. — Только один раз была большая пара — коровы, но чаще это все маленькие. И так продолжается вот уже несколько лет. Но иногда доктору удавались его опыты, это я знаю точно.

— А, значит, были и успешные операции? Этого и следовало ожидать от человека, обладающего таким искусством, как доктор Ксавье. Однако, ладно… Благодарю вас, старина. Покойной ночи, миссис Уири.

— Чего-нибудь еще… Подожди минутку, — рявкнул инспектор. — Если он здесь хоронил эти гадости, откуда мы знаем, что там нет еще чего-нибудь…

— Глупости, — сказал Эллери, нежно выталкивая старика из кухни. — Можешь поверить мне на слово, Боунс говорил правду. Но меня интересует не это. Это страшная возможность… — Он замолчал и пошел вперед.

— Что ты скажешь об этом ударе, Джулиан? — прозвенел голос Френсиса Карро из комнаты для игр.

Эллери остановился, покачал головой и пошел дальше. Инспектор следовал за ним, покусывая кончики усов.

— Как все это странно!

На террасе слышались тяжелые шаги Смита.

Глава 12

Красавица и чудовище

Это была самая тяжкая и душная ночь в жизни Квинов. Они метались в кровати в течение трех часов, во влажном аду, темноте и едком воздухе и, наконец, решили прекратить попытки уснуть. Эллери встал и зажег свет. Взяв сигарету, он присел у окна и закурил без всякого удовольствия. Инспектор лежал, вытянувшись на спине, бессмысленно уставившись в потолок. Их постели и пижамы насквозь промокли от пота.

В пять часов утра, когда начало рассветать, они приняли душ. Несмотря на ранний час, воздух был раскален. Эллери, стоя у окна, смотрел на Долину.

— Стало хуже, — сказал он мрачно.

— Что стало хуже?

— Пожар.

Старик отложил табакерку и подошел к другому окну. Дым был уже не только у подножья, он поднимался значительно выше, начиная угрожающе щекотать вершины. Долина стала почти невидимой, казалось, все плавало в воздухе — вершина горы, дом, они сами.

— Похоже на свифтовский остров в небе, — сказал Эллери. — Плохи дела.

— Да, неважные, сынок.

Молча они спустились вниз. Дом был погружен в темноту, никого не было видно. Живительная прохлада утреннего воздуха тщетно пыталась освежить их влажные щеки, когда они вышли на террасу и печально смотрели на небо. Пепел и сажа сыпались теперь непрерывно.

— Что нам делать? — сказал инспектор. — Положение становится настолько опасным, что я боюсь даже думать об этом. Мы здорово влипли, Эл. Что там такое?

Оба вздрогнули, прислушиваясь. Откуда-то с восточной стороны, из-за дома, слышался грохот металла, приглушенный расстоянием. Старик сказал:

— Пошли.

Они сбежали по ступенькам, потом вдоль дорожки направились на звук. Обойдя дом с левой стороны, остановились. Здесь дорога разветвлялась, и одна ветка вела к низкому строению, очевидно гаражу. Обе двери были широко раскрыты, и изнутри доносился шум. Инспектор прыгнул вперед и осторожно заглянул в полутемное помещение. Он поманил Эллери, и тот на цыпочках подошел к отцу. В гараже находилось четыре машины, аккуратно поставленные в ряд. Одна из них — низко посаженный «дьюзенберг» — принадлежала Квинам, вторая — великолепный черный лимузин с длинным капотом — несомненно, собственность покойного доктора Ксавье. Третья — мощный «седан» иностранной марки — мог принадлежать только миссис Карро. Четвертый — потрепанный «бьюик» мистера Френка Смита из Нью-Йорка.

Оглушительный грохот металла раздавался из-за машины Смита. Производивший этот шум человек был скрыт кузовом машины. Они обогнули «бьюик» и автомобиль миссис Карро и кинулись на согнувшуюся фигуру мужчины, рубившего заржавевшим топором бензобак машины толстяка. Металл уже был пробит во многих местах, и темная пахучая жидкость потоками хлестала на цементный пол.

Человек испуганно взвизгнул, бросил топор и полез в драку. Квинам пришлось немало потрудиться, пока удалось одолеть его. Это был Боунс, мрачный, как всегда.

— Ну, объясни мне, старый дурак, что ты тут задумал?

Костлявые плечи опустились, и он упрямо сказал:

— Выливаю его бензин.

— Мы это видим, — рявкнул инспектор. — Но почему ты просто не вылил его, не разбивая бака?

— Чтобы он не смог наполнить его опять.

— Но ведь он мог взять чью-нибудь другую машину, понимаешь? — сказал печально Эллери.

— А я собирался и их испортить.

— Ну и ну, — возмутился инспектор. — Думаю, он так и сделал бы.

— Но это же глупо, — запротестовал Эллери. — Ведь он же не может убежать, Боунс. Куда он пойдет?

Боунс пожал плечами.

— А так спокойнее.

— Но почему ты во что бы то ни стало хочешь задержать мистера Смита?

— Мне не нравится его паршивая толстая морда, — отрезал старик.

— Вот так причина! — воскликнул Эллери. — Послушай, дружище, если я тебя еще раз поймаю около этих машин, клянусь, я тебя уничтожу. Понял? Уничтожу!

Боунс оттолкнул руку Эллери, скривил сморщенные губы в презрительной усмешке и быстро вышел из гаража.

Инспектор последовал за ним, оставив Эллери задумчиво созерцать лужи бензина.

— Поскольку мы все равно поджариваемся, ничего не делая, мы можем с таким же успехом работать, поджариваясь. Пошли.

— Работать? — отозвался Эллери. Он курил уже шестую сигарету за последний час.

— Ты слышал, что я тебе сказал.

Инспектор подошел к дверям кабинета доктора Ксавье, открыл своим ключом дверь и вошел. В комнате все было по-прежнему. Эллери закрыл за собой дверь и спросил:

— Ну, что дальше?

— Я хочу посмотреть его бумаги. Мало ли что можно там найти.

Эллери пожал плечами и отошел к окну.

Инспектор начал обыскивать кабинет с быстротой, свидетельствующей о многолетнем опыте. Комод, стол, книжный шкаф, он обыскал каждую щелочку и уголок, быстро проглядел старые письма, заметки, счета — все то, что обычно бывает в ящиках. Эллери стоял у окна, глядя на деревья, трепещущие в горячем воздухе. В комнате было как в духовке.

— Ничего, — сказал старик мрачно, — только целая гора хлама.

— Хлама… — повторил Эллери. — Я люблю копаться в таких домашних помойках.

Ящик был набит всякой ерундой: письменные принадлежности, сломанные заржавевшие хирургические инструменты, коробка с шашками, карандаши различных размеров, в большинстве сломанные, одинокая запонка с крохотной жемчужиной, по меньшей мере дюжина заколок и булавок для галстука, тусклые и позеленевшие, запонки для крахмальных рубашек с довольно эксцентричным рисунком, старая булавка для галстука с бриллиантами, из которых два камня было потеряно, две цепочки для часов, серебряный ключ, отполированные зубы какого-то животного, серебряная зубочистка.

— Веселый парень был доктор Ксавье, — сказал Эллери. — Боже мой, как может человек держать такую массу абсолютно никому не нужной дряни? Уйдем отсюда, отец, мы тратим время зря.

— Пожалуй, да, — сказал инспектор. Он задвинул ящик и со вздохом поднялся.

Они закрыли за собой дверь и пошли по коридору.

— Одну минутку. — Старик заглянул в игровую комнату. Повернувшись, он сказал: — Все в порядке, она там.

— Кто она?

— Миссис Ксавье. У нас есть возможность пролезть к ней в спальню, чтобы осмотреть там все.

— Прекрасно, но не могу себе представить, что ты там надеешься найти?

Задыхаясь от жары, они прокрались наверх. На противоположной стороне, через дверь, они увидели широкую спину миссис Уири, убирающую кровать в комнате мистера Ксавье. Она их не заметила. Квины спокойно прошли в спальню миссис Ксавье и закрыли за собой дверь.

Это была самая большая комната на втором этаже. По обстановке чувствовалось, что здесь живет женщина. «Дань властному характеру ее хозяйки», — подумал Эллери. В комнате мало что напоминало о докторе Ксавье.

— Не удивительно, что он, бедняга, проводил дни и ночи в кабинете. Думаю, немало ночей он провел на старой кушетке внизу.

— Перестань трепаться и лучше слушай, что происходит в коридоре, — сказал инспектор, — я бы не хотел, чтобы нас застали здесь.

— Ты выгадаешь время, если начнешь с этого шкафа. Остальные наверняка наполнены парижскими тряпками.

Инспектор открыл шкаф и просмотрел все отделения и ящики с быстротой опытного жулика.

— Рубашки, носки, белье, все, что полагается, — заявил он, — безделушки. Боже мой, сколько безделушек! Верхний ящик целиком набит ими. Только они совсем новые, не то что те обломки внизу. Кто бы мог подумать, что доктор Ксавье может любить такие глупости. Неужели бедняга не знал, что булавки для галстуков вышли из моды по крайней мере лет пятнадцать назад?

— Я же говорил тебе, что это бесполезная трата времени, — сказал Эллери раздраженно. И вдруг ему в голову пришла мысль: — А колец нет?

— Колец?

— Я же говорю — колец.

Инспектор покачал головой.

— Ты знаешь, это довольно странно, чтобы у человека, который так любит всякие побрякушки, не было ни одного кольца.

— Вот об этом я как раз и думаю. Я не заметил ни одного кольца на ее руках. А ты? — спросил Эллери.

— Нет.

— Гм, эта история с кольцами одна из самых странных во всем этом деле. Надо поберечь наши, а то как бы и нам их не потерять, они не особенно ценные, но надо сказать, что как раз за такими-то здесь и охотятся: за кольцами, которые ничего не стоят. Фу, до чего глупо… А как насчет миссис Ксавье? Ты проверял ее шкатулку с драгоценностями?

Инспектор послушно начал осматривать туалетный стол миссис Ксавье. Он нашел шкатулку, вытащил ее, быстро осмотрел содержимое. В ней находилось множество бриллиантовых браслетов, два ожерелья и полдюжины серег, все очень дорогое. Но там не было ни одного кольца, даже дешевенького. Инспектор задумчиво закрыл крышку и положил шкатулку обратно.

— Что это значит, Эллери?

— Я бы и сам хотел знать. Все очень и очень странно. Никак не могу понять смысл этого.

Шаги в коридоре заставили их мгновенно повернуться и тихо подбежать к двери. Они прижались к стене за дверью, стараясь не дышать. Ручка двери слегка повернулась и остановилась. Послышалось легкое щелканье, потом она опять немного двинулась, и дверь начала медленно открываться. Слышно было чье-то хриплое дыхание. Эллери взглянул в щель и окаменел. На пороге стоял Марк Ксавье, переступив его одной ногой. Он был бледен, тело напряглось от волнения. Он стоял так, не двигаясь, целую минуту, как будто споря сам с собой: войти или нет. Потом вдруг повернулся, быстро закрыл дверь и, судя по звуку шагов, побежал по коридору.

Инспектор приоткрыл дверь и выглянул. Ксавье бежал по направлению к своей комнате, расположенной в дальнем конце коридора. Дернул за ручку, открыл дверь и исчез.

— Что все это значит? — прошептал Эллери, выходя из комнаты миссис Ксавье. — Что его испугало? И зачем он вообще хотел туда залезть?

— Кто-то идет, — тихо проговорил инспектор.

Они кинулись бегом к своей комнате, потом повернули обратно и пошли, делая вид, что только что вышли из нее. Снизу появились две аккуратно причесанные молодые головки: по лестнице поднимались близнецы.

— А, мальчики, — сказал ласково инспектор. — Хотите немного поспать?

— Да, сэр, — сказал Френсис. Он казался удивленным. — Вы давно здесь, сэр?

— Мы думали… — начал Джулиан.

Френсис побледнел: очевидно, какой-то ток передался от одного брата к другому, так как Джулиан неловко замолчал.

— Некоторое время, — сказал Эллери. — А что?

— Вы никого не видели? Никто не поднимался сюда, сэр?

— Нет. Мы только что вышли из нашей комнаты.

Мальчики криво улыбнулись, постояли с минуту, переминаясь с ноги на ногу, и потом пошли в свою комнату.

— Тоже мне, следопыты, — сказал Эллери, спускаясь с лестницы. — Мальчишки всегда остаются мальчишками.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Но это же совершенно ясно: они видели, как Ксавье поднялся на верхний этаж, и последовали за ним из чистого любопытства. Он услышал, что они идут, и убежал. Ты встречал когда-нибудь нормального мальчика, который бы не обожал всякие тайны?

— Да, — согласился инспектор, — все это так, но что насчет Ксавье? Какого черта он хотел?

— Да, какого черта ему здесь надо было? — задумался Эллери. Это интересно.

Дом буквально плавился под полуденным солнцем. Ни до чего нельзя было дотронуться: все было раскалено и покрыто сажей. Обитатели собрались в относительной прохладе игровой комнаты, слишком безразличные, чтобы играть или говорить.

Энн Форрест сидела у пианино и наигрывала какую-то мелодию. Ее лицо покрывали капельки пота, а пальцы оставляли мокрые следы на клавишах. Даже Смит пришел с раскаленной террасы и сидел в углу, посасывая потухшую сигару.

Миссис Ксавье впервые за целый день почувствовала ответственность хозяйки. Ее лицо смягчилось, в глазах не было прежней муки. Она позвала экономку.

— Завтрак, миссис Уири.

Но миссис Уири была явно чем-то расстроена, она неловко мяла фартук.

— Миссис Ксавье, я не могу приготовить, — прошептала она.

— Почему? — холодно спросила миссис Ксавье.

— Я хочу сказать, что не могу приготовить настоящий завтрак, миссис Ксавье, — продолжала старушка, — у нас нет… достаточно… у нас нет разнообразия. Понимаете?

Миссис Ксавье выпрямилась.

— Как, вы хотите сказать, что у нас нет больше провизии? — спросила она медленно.

Экономка была удивлена.

— Но вы же должны знать об этом, миссис Ксавье.

Хозяйка провела рукой по лбу.

— Да, да, миссис Уири, возможно, я не заметила, я была немного расстроена. Но что-нибудь ведь есть?

— Только консервы, миссис Ксавье. Семга, тунец и сардины. Этого-то у нас много. Потом несколько банок горошка, спаржи и фруктов. Я сегодня испекла хлеб, у нас есть еще немного дрожжей и муки, но яйца, масло, картофель и лук кончились.

— Хорошо, спасибо. Сделайте сэндвичи. Кофе остался?

— Да, но молока нет.

— Тогда чай.

Миссис Уири ушла, а миссис Ксавье пробормотала:

— У нас здесь никогда не бывает большого запаса продуктов, а теперь лавочник не смог привезти еженедельную порцию, и тут еще пожар…

— О, мы все понимаем, — сказала миссис Карро с улыбкой, — мы ведь находимся в необычном положении и не нуждаемся ни в каких церемониях. Не расстраивайтесь.

— Во всяком случае, мы все хорошие солдаты, — весело сказала мисс Форрест.

Миссис Ксавье вздохнула. Она не смотрела на миссис Карро, сидящую в другом конце комнаты.

— Возможно, следует перейти на сокращенный рацион, — начал неуверенно доктор Холмс.

— Похоже, нам придется это сделать, — воскликнула мисс Форрест, взяв ужасный аккорд, после чего она покраснела и замолчала.

Долгое время все сидели молча. Потом инспектор сказал:

— Послушайте, люди, пора взглянуть в глаза прискорбным фактам. Мы попали в западню. До сих нор я надеялся, что народ там, внизу, сумеет побороть пожар.

Все смотрели на него, пытаясь скрыть тревогу. Он добавил поспешно:

— Несомненно, это им еще удастся.

— Вы видели дым сегодня утром? — спросила миссис Ксавье. — Я его видела с балкона своей спальни.

Опять последовало молчание.

— Во всяком случае, — поспешно сказал инспектор. — Мы не должны сдаваться. Как правильно предложил доктор Холмс, нам придется перейти на строгую диету. — Он ухмыльнулся. — Это должно понравиться дамам, не так ли? Вопрос в том, чтобы продержаться, пока… я хочу сказать, пока не придет помощь. Это вопрос времени.

Эллери, сидевший в большом кресле, беззвучно вздохнул. Он чувствовал себя подавленным. О, это медленное, медленное ожидание. И все же его мозг не давал ему покоя. Перед ним была задача, которую он должен разрешить. Эта настойчивая «тень» беспокоила его опять. Было что-то, что все время ускользало от него.

— Положение плохое, не правда ли, инспектор? — сказала миссис Карро, посмотрев при этом на близнецов, сидящих напротив.

Инспектор бессильно развел руками.

— Да, к сожалению, это так. Очень плохое.

Лицо Энн Форрест стало белым, как ее полотняный платок.

— Черт! — взорвался Марк Ксавье, подпрыгнув на стуле. — Я не собираюсь сидеть здесь в ожидании, пока меня выкурят, как крысу из норы. Давайте предпримем что-нибудь.

— Успокойтесь, — мягко сказал старик, — не поддавайтесь панике. Я только что хотел предложить следующее: ведь мы еще по-настоящему не посмотрели, что происходит вокруг, не обошли всю территорию. Что вы скажете насчет этой скалы позади дома? Есть там какой-нибудь путь вниз, даже если он и очень опасный, но на случай крайней необходимости? Я люблю иметь запасный выход, ха-ха-ха!

Никто не откликнулся на его попытку рассмеяться. Марк Ксавье мрачно сказал:

— Даже горная коза не сможет спуститься там. Выкиньте это из головы, инспектор.

— Это я просто так, на всякий случай, — сказал старик. — Ну, тогда нам остается сделать следующее: после того как мы съедим сэндвичи, мы предпримем небольшую экспедицию.

Все посмотрели на него с пробудившейся надеждой.

— Вы хотите обследовать лес, инспектор? — спросила Энн Форрест.

— Угадала, молодчина. Это именно то, что я хотел предложить, мисс Форрест. Дамы тоже будут участвовать. Все должны одеться в самую плотную одежду, в брюки для верховой езды или в обыкновенные брюки. Мы распределим участки и обыщем лес от края до края.

— Это будет здорово, — вскричал Френсис. — Пошли, Джулиан.

— Нет, нет, Френсис, вы не пойдете.

— Почему же нет, миссис Карро? — сказал ласково инспектор. — В этом нет ни малейшей опасности, и это будет развлечением для ребят, да и для всех нас… А, миссис Уири, прекрасно. Ешьте все скорее. Чем скорее мы тронемся, тем лучше. Эл, сэндвич.

— Давай сюда, — сказал Эллери.

Все ели, тщательно прожевывая, смакуя каждый кусочек бутерброда без масла, с одними рыбными консервами. Эллери, глядя на собравшуюся компанию, почувствовал легкую тошноту. Кажется, все уже окончательно забыли об окоченевшем трупе доктора Ксавье…

Инспектор распределил свое войско, как Наполеон на острове Святой Елены расставлял свои силы. Он указал направление движения каждого так, чтобы ни один ярд дымного леса не остался необследованным. Даже миссис Уири и мрачный Боунс вступили в ряды. Сам инспектор занял крайнее место на западе полукруга, Эллери — крайнее на востоке. Остальные с определенными интервалами между ними: Марк Ксавье встал в центре, слева от него были мисс Форрест, Холмс, миссис Ксавье и близнецы, справа — миссис Карро, Смит и миссис Уири.

— Теперь запомните, — крикнул инспектор, когда все заняли свои места. — Идите прямо, все время прямо. Естественно, чем дальше вы будете отходить, тем дальше вы будете друг от друга, так как гора расширяется книзу. Но смотрите в оба. Когда увидите огонь, — кстати, не подходите слишком близко, — ищите, нет ли выхода. Если найдете что-нибудь, что будет выглядеть мало-мальски обещающе, — аукните, и мы все прибежим. Все понятно?

— Все понятно, — закричала мисс Форрест, очаровательно выглядевшая в брюках, одолженных ей доктором Холмсом.

— Тогда пошли, — скомандовал инспектор и тихо добавил: — И да поможет всем нам Господь.

Они нырнули в лес. Квины услышали, как мальчики перекликались боевым кличем индейцев.

— Ну, старый римлянин, — пробормотал Эллери, — доволен?

— Но ты понимаешь, надо же что-то делать. — И тихо сказал: — Откуда ты знаешь, что нам не удастся найти дорогу вниз? Это ведь не исключено.

— Это абсолютно исключено.

— Не будем спорить, — сказал старик. — Я поместил тебя и себя на крайних флангах, поскольку это два самых вероятных места, несмотря на то, что ты говоришь. Держись как можно ближе к краю скалы, там деревья гораздо реже, возможно, там удастся найти выход. Ну, пошли. Желаю удачи!

— Желаю удачи, — ответил Эллери, повернулся и пошел к гаражу.

Оглянувшись, он увидел, как его отец двинулся к западу. Пробираясь с трудом, царапаясь о кустарник и ветки, он начал кашлять. Он спускался очень долго, казалось целую вечность, и с каждым шагом воздух делался все хуже, дышать становилось все труднее. Вскоре он услышал отдаленный гул, как при землетрясении. Трудно было определить расстояние или направление его. Эллери вытер пот с лица и приник ухом к земле. Потом он понял: взрывы. Там, внизу, взрывали часть леса в тщетном усилии преградить дорогу огню. Он продолжал спускаться дальше, бесконечно долгое время и наконец увидел то, что вначале принял за оптический обман: совсем недалеко внизу трещал пожар.

Эллери отступил. Впервые он осознал весь ужас их положения. Он пошел на юг вдоль линии огня. Сердце его сжималось от отчаяния и холода. Должна же быть здесь дорога! Потом он остановился, вцепившись в тонкий ствол березы, чтобы удержаться от падения. Он достиг обрыва, долгое время стоял там, моргая воспаленными глазами, вглядываясь в закутанную дымом долину.

Деревья росли на голом камне. А ниже, где пропасть выгибалась аркой, деревья яростно пылали. Здесь выхода не было.

Решив вернуться, Эллери начал взбираться на гору. Подъем был труднее, чем спуск, спина ныла, сердце разрывалось, легким не хватало воздуха. Ноги, несмотря на сапоги, были поранены. Кожа на руках ободрана. Он поднимался с полузакрытыми глазами, двигаясь рывками, стараясь не думать об ужасе внизу. Как он узнал впоследствии, он поднимался в течение нескольких часов.

Только поднявшись на вершину, он смог дышать несколько свободнее. Выбрался из леса и упал на землю с немой благодарностью. Он поднял налившиеся кровью глаза, взглянул на небо. Солнце уже опустилось, было не так жарко, как раньше. Вода, ванна и йод для его ран… Он закрыл глаза, стараясь собрать силы, чтобы преодолеть последние несколько ярдов. Затем с неохотой открыл их. Кто-то с треском пробирался невдалеке от него. «Кто-то из отряда возвращается…» Потом он пригнулся и быстро скользнул в густой кустарник поблизости. Усталость и боль мгновенно исчезли. Из леса показалась огромная голова Смита, растрепанного и сильно поцарапанного, осторожно разглядывавшего площадку. Но не тот факт, что эта загадочная пожилая горилла была изранена, заставил Эллери скрыть свое присутствие. Рядом с ним с таким же исцарапанным лицом стояла миссис Карро.

Странная пара осторожно осмотрела территорию около дома, потом, убедившись, что они вернулись первыми, вышли из леса и подошли к плоскому камню, на который со вздохом опустилась миссис Карро.

Толстяк, прислонившись к ближайшему дереву, смотрел на нее. Женщина заговорила. Как Эллери ни напрягал слух, он ничего не услышал. Ему только было видно, как двигаются ее губы, но они находились слишком далеко, чтобы он мог расслышать слова.

Смит стоял, переминаясь с ноги на ногу. Она что-то очень быстро говорила, а Смит ни разу не открыл рта, чтобы ответить ей. Потом она внезапно поднялась и с видом презрительного величия протянула правую руку. На минуту Эллери подумал, что Смит сейчас ударит ее: он оторвался от дерева, сжимая тяжелые челюсти и дрожа от ярости, и поднял свою огромную лапу. Женщина не пошевелилась и не опустила руку. Смит заговорил, и все время, пока он говорил, ее рука оставалась протянутой и неподвижной. В конце концов его злоба лопнула, как проколотый мяч, и, пошарив в кармане своей куртки, он вытащил бумажник, дрожащими руками вынул из него что-то — Эллери не мог разобрать что, — ткнул в маленькую исцарапанную ручку и, не взглянув на нее, пошел к дому.

Миссис Карро долгое время стояла неподвижно, не взглянув даже на то, что сжимала в руке. Потом подняла левую руку и начала разрывать на мелкие кусочки то, что Смит с такой неохотой передал ей. Она с яростью отшвырнула эти кусочки, повернулась и, спотыкаясь, пошла вслед за Смитом. И Эллери заметил, что плечи ее дрожали. Она шла, как слепая, закрыв лицо руками.

Спустя некоторое время Эллери вздохнул, потянулся и подошел к месту, где только что стояли миссис Карро и Смит. Он оглянулся. Оба исчезли в доме, и площадка была совершенно пуста. Он нагнулся и начал собирать все кусочки, которые только смог найти. Одного взгляда на обрывочек бумаги было достаточно, чтобы понять, в чем дело. Он потратил десять минут, ползая вокруг, и, когда все собрал, ушел, обратно в лес, сел на землю, вынул из кармана старое письмо, и, используя его как стол, начал складывать эти обрывки… Некоторое время он сидел, глядя прищуренными глазами на результат своих трудов.

Это был чек на Вашингтонский банк, помеченный тем днем, когда Квины встретили толстяка на узкой дороге Эрроу-Маунтина. Тонким женским почерком было подписано: Мари Карро. Чек был выписан на сумму десять тысяч долларов.

Глава 13

Испытание

Растянувшись на кровати, совершенно голый, с дымящейся сигаретой в руке, Эллери наслаждался роскошной прохладой простыней. Он принял душ, смазал бесчисленные порезы и царапины йодом и чувствовал себя физически освеженным. Но в его мозгу непрерывно и упорно вертелись отдельные фрагменты: колода игральных карт, отпечатки пальцев на карте, и, несмотря на все его усилия забыть, над всем этим царило видение дьявольского огня.

Время от времени он слышал тяжелые шаги в коридоре: возвращались обитатели дома. Сам звук их шагов — тяжелых, волочащихся, безнадежных — без слов говорил о неудаче. Никто не разговаривал. Двери накрепко запирались. Вот скрипнула дверь в дальнем конце коридора — должно быть, это мисс Форрест. Но она не была уже тем веселым созданием, которое пустилось в это увлекательное путешествие. Еще шаги по коридору — миссис Ксавье. Потом медленный ритм четырех ног — близнецы. Они больше не шумели. Наконец, доктор Холмс и Марк Ксавье, и за ними, после того как все шаги замолкли, еще две пары ног — миссис Уири и Боунс, поднимающиеся в свои комнаты в мезонине.

Потом последовала долгая, полная тишина. Эллери начал удивляться: куда девался его отец? «Все еще надеется, несмотря ни на что, найти дорогу, которой не существует».

В его мозгу блеснула новая мысль, и он забыл все остальные, стараясь сосредоточиться на ней.

Ему помешали медленные, волочащиеся шаги за дверью. Дверь открылась, и на пороге появился инспектор: привидение с мертвыми глазами. Старик не сказал ни слова, проковылял в умывальную, и Эллери услышал, как он там мылся. Потом медленно вернулся обратно, сел в кресло и уставился в стену задумчивым взглядом. На левой щеке у него была длинная красная царапина, морщинистые руки сплошь покрыты ранками.

— Ну что, отец?

— Ничего.

Эллери с трудом расслышал его ответ. Голос старика совершенно охрип от усталости. Наконец он прошептал:

— А ты?

— О, Господи, ничего нет… Это было ужасно, правда?

— Да.

— Ты слышал гул с твоей стороны?

— Да, взрывы. Жалкие создания!

— Ты неправ, отец, — сказал Эллери. — Они делают все, что возможно.

— А где все остальные?

— Я слышал, как они возвращались.

— Никто ничего не сказал?

— Их шаги говорили за них… Папа…

Старик поднял голову.

— Что?

— Я видел нечто очень важное.

Надежда вспыхнула в сердце старика. Он повернулся.

— Пожар? — вскричал он.

— Нет, — спокойно ответил Эллери. И седая голова опять опустилась на грудь. — Боюсь, что в этом нам придется положиться на других, папа. Коли нам повезет… — Он пожал плечами. — Я полагаю… ты понимаешь, что наши шансы…

— Слабые.

— Да, нужно держать себя в руках. Фактически мы ничего не можем поделать. Что же касается другого…

— Убийства? Тьфу, ну его.

— А почему бы и не заняться убийством? — сказал Эллери, садясь и обхватывая руками колени. — Во всяком случае, нормальные занятия часто спасают людей от сумасшедшего дома.

Инспектор фыркнул.

— Да, папа. Не надо поддаваться. Пожар, конечно, подействовал на нас. Но у меня, есть две вещи, которые я должен тебе рассказать. Одна из них — то, что я видел, возвращаясь домой.

В глазах старика появилась искра интереса.

— Видел?

— Видел миссис Карро и Смита.

— Этих двух? — Инспектор вскочил со стула.

— Вот это уже лучше, — усмехнулся Эллери. — Ты снова похож на самого себя. У них была секретная встреча, и они уверены, что их никто не видел. Миссис Карро что-то потребовала от Смита. Смит отказался, но она ему что-то сказала, что выбило у него почву из-под ног. Тогда он, как ягненочек, отдал ей то, что она требовала. Она порвала это на кусочки и выбросила. Это был чек на десять тысяч долларов, подписанный Мари Карро. Я собрал кусочки, и они у меня в кармане.

— Господи Боже мой! — Инспектор начал бегать по комнате.

— Я полагаю, продолжал Эллери, — это объясняет очень многое: почему Смит так торопился покинуть гору в ту ночь, когда мы его встретили, почему он так боялся встретиться лицом к лицу с миссис Карро, когда был вынужден вернуться, почему они встретились тайно сегодня в полдень. Совершенно ясно, речь идет о шантаже.

— Конечно, конечно.

— Смит приехал сюда, выследив миссис Карро, сумел увидеть ее наедине, а может быть, и в присутствии Энн Форрест, и вытянул у нее десять тысяч долларов. Не удивительно, что он хотел поскорее убраться отсюда. Но когда случилось убийство и мы появились на сцене, в ситуации, когда никто не может отсюда уехать, дело приняло совсем другой оборот. Ты понимаешь?

— Шантаж… — пробормотал инспектор. — Это, вероятно, из-за мальчиков…

— А из-за чего же еще? До тех пор, пока факт, что она является матерью сиамских близнецов, оставался неизвестным, она готова была заплатить любую сумму, чтобы заткнуть Смиту рот. Но теперь, поскольку совершено убийство, неизбежно следствие, и когда дороги будут открыты, на место преступления явится официальная полиция, значит, вся история всплывет наружу. Ну какой же смысл платить мистеру Френку Смиту за молчание? Совершенно естественно, она нашла в себе достаточно мужества, чтобы потребовать у него назад чек. Смит все понял, вернул его, вот и все.

— Хотел бы я знать… — начал инспектор.

— О, тут масса вариантов, — сказал Эллери. — Но все это не так уж важно. Есть еще кое-что. Я много думал и пришел к определенному заключению. Разреши мне изложить тебе все?

— Насчет убийства?

— Да, совершенно верно, насчет убийства.

Напуганное огнем и сильно потрепанное общество после скудного обеда — консервированный тунец, консервированные сливы и вялые помидоры — собралось в игровой комнате. Никогда в жизни Эллери не приходилось встречать такой вымазанной йодом и залепленной пластырем компании. Но душевные раны были гораздо более глубокие, они зажгли отчаянием их глаза. Даже близнецы приуныли.

Инспектор резко сказал:

— Я пригласил вас по двум причинам. Во-первых, чтобы получить от вас отчет, а о втором я вам расскажу позднее. Итак, нашел ли кто-нибудь хоть что-то?

Жалкое выражение лиц послужило ему ответом.

— Ладно. Значит, нам ничего не остается, как только сидеть и ждать. Тем временем, — продолжал инспектор, — я хотел бы напомнить вам, что положение ничуть не изменилось: в доме находится труп и его убийца.

Эллери заметил, что большинство, если не все, совершенно забыли об этом. Угроза собственной жизни изгладила из памяти это печальное событие. Теперь снова вернулась прежняя напряженность, что сразу отразилось на лицах присутствующих. Смит сидел неподвижно, Энн Форрест бросила предостерегающий взгляд на миссис Карро. Марк Ксавье нервно разломил пополам сигарету, черные глаза миссис Ксавье заблестели, близнецы начали дышать чаще, доктор Холмс побледнел, а миссис Карро комкала носовой платочек.

— Будем надеяться на лучшее. Этим я хочу сказать, что убежден: нам удастся спастись. Следовательно, мы должны продолжать жить так, как будто нет никакого пожара, а просто по непредвиденным обстоятельствам задерживается приезд официальных властей. Вы меня поняли?

— Старый трюк, — сказал Марк Ксавье. — Полагаю, собираетесь подвергнуть нас пыткам? Почему вы не хотите признаться, что зашли в тупик, что кто-то одурачил и вас, и нас? А вы притворяетесь, будто что-то знаете, чтобы заставить кого-то из нас выдать себя.

— А мы, — проговорил Эллери, — вовсе не блуждаем в темноте, старина, совсем нет. Мы знаем.

Лицо Марка Ксавье медленно зеленело.

— Вы знаете?

— Я вижу, вы стали менее самоуверенным, — протянул Эллери. — Папа, я думаю, мы понимаем друг друга? А-а-а, миссис Уири, входите и вы, Боунс.

Экономка и Боунс в нерешительности стояли на пороге.

— Входите, входите, люди добрые, — продолжал Эллери. — Вот теперь мы в полном сборе. Садитесь, так будет лучше.

Инспектор облокотился на один из столиков для бриджа, поочередно вглядываясь в лица, и начал:

— Вы помните, что мистер Квин расстроил недурненький план, который ставил целью обвинить миссис Ксавье в убийстве ее мужа. Факты были подтасованы, и убил доктора Ксавье тот, кто их подтасовал. Вы помните это?

Несомненно, они помнили. Миссис Ксавье опустила глаза и побледнела, а все остальные быстро взглянули на нее и отвернулись. Глаза Марка Ксавье были почти закрыты, так внимательно, прищурившись, смотрел он на инспектора.

— Сейчас мы хотим устроить вам испытание.

— Испытание? — переспросил доктор Холмс. — Я бы сказал, инспектор…

— Помолчите, доктор. Я сказал — будет испытание, значит, будет. К тому времени, когда все закончится и дым рассеется, — продолжал он мрачно, — этот мужчина будет в наших руках или… — добавил он после некоторой паузы, — …женщина. Нам неважно кто, лишь бы это был настоящий преступник.

Никто не ответил, глаза всех были прикованы к его суровому лицу.

Затем вперед выступил Эллери, и все глаза переключились на него. Инспектор подошел к одной из открытых дверей.

— Револьвер, — резко сказал Эллери и протянул руку к отцу.

Инспектор вытащил револьвер с длинным дулом, который они нашли на полу в кабинете доктора Ксавье, открыл его, осмотрел пустые камеры, закрыл и молча подал Эллери. Задыхаясь от волнения, все наблюдали за этой процедурой.

Эллери взял оружие, подвинул стол, поставил стул позади стола так, чтобы лицо сидящего на стуле было обращено ко всем остальным.

— Теперь представьте себе, — сказал он, — что это кабинет доктора Ксавье. Это его стол и его стул. Ясно пока? Отлично! — Он помолчал. — Мисс Форрест!

Девушка вздрогнула, как от удара хлыстом. Глаза расширились от испуга. Доктор Холмс протестующе приподнялся и опять сел, наблюдая прищуренными глазами.

— Я? Я?

— Да, вы. Встаньте, пожалуйста.

Она повиновалась, держась за спинку стула.

Эллери пересек комнату, положил револьвер на рояль и вернулся к столу.

— Ну, что? — прошептала девушка, бледнея.

Эллери сел.

— Я хочу, чтобы вы, мисс Форрест, — сказал он небрежным тоном, — разыграли сцену убийства.

— Р-разыграла сцену у-у-убийства?

— Пожалуйста, представьте себе, что я доктор Ксавье. (Несомненно, вы были бы рады, если бы это было так.) Я хочу, чтобы вы вышли в коридор через дверь, что позади вас. Когда я подам сигнал — пожалуйста, войдите. Вы будете находиться чуть правее меня лицом ко мне. Я — Ксавье. Я буду сидеть за столом, раскладывать пасьянс. Когда вы войдете, подойдите к роялю, возьмите револьвер, встаньте ко мне лицом и нажмите на курок. Револьвер не заряжен. Понимаете?

Смертельно побледневшая девушка пыталась говорить, ее губы дрожали. Она молча кивнула и вышла из комнаты через дверь, которую ей указал Эллери. Дверь за ней захлопнулась. Инспектор, стоя около дверей, мрачно наблюдал за девушкой. Эллери положил на стол локти и позвал:

— Пора, мисс Форрест.

Дверь медленно открылась, и появилось бледное лицо девушки. Она немного поколебалась, потом вошла, закрыла за собой дверь и одновременно глаза, вздрогнула, затем открыла глаза и осторожно подошла к роялю. Некоторое время она с отвращением смотрела на револьвер, потом схватила его и направила в сторону Эллери, воскликнув при этом: «Но это же нелепо», и спустила курок. Затем она выронила револьвер, упала в ближайшее кресло и разрыдалась.

— Это было изумительно, — сказал Эллери, — все, за исключением довольно неуместного замечания, мисс Форрест. — Он наклонился, поднял револьвер и сказал отцу: — Все понял?

— Да.

Все сидели буквально открыв рты, мисс Форрест перестала плакать и подняла голову, присоединяясь к всеобщему изумлению.

— А теперь, — сказал Эллери, — мистер Смит.

Все тотчас же переключили свое внимание на лицо толстяка. Он сидел молча, моргал и, подобно глупой корове, жевал жвачку.

— Пожалуйста, встаньте.

Смит вскочил и стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Возьмите вот это.

Эллери протянул ему револьвер. Смит снова заморгал, глубоко вздохнул и осторожным движением взял оружие.

— Что я должен делать? — спросил он быстро.

— Вы — убийца…

— Убийца?

— Да, но это только, конечно, для нашего маленького эксперимента. Вы — убийца и вы только что убили, скажем, доктора Ксавье. Дымящееся оружие все еще в ваших руках. Револьвер принадлежит доктору Ксавье, поэтому у вас нет необходимости куда-нибудь его прятать, но, естественно, вы не хотите оставлять на нем отпечатки своих пальцев. Поэтому вы берете носовой платок, вытираете оружие и затем аккуратненько бросаете его на пол. Понятно?

— Д-д-да.

— Тогда, пожалуйста, проделайте все это.

Эллери отступил и стал спокойно наблюдать за толстяком. Смит немного помешкал, затем его лицо приняло озабоченное выражение, будто его единственной целью в жизни было как можно скорее сыграть свою роль в этом спектакле. Держа револьвер за рукоятку, он достал похожий на салфетку платок, вытер рукоятку, дуло и курок, уронил его на пол. Потом немного отступил, сел и отер со лба крупные капли пота.

— Очень хорошо, — пробормотал Эллери, — очень хорошо. — Он поднял оружие, сунул его в карман и вернулся на свое место. — Теперь вы, доктор Холмс. — Англичанин неловко пошевелился. — Еще раз чудесным образом я превращаюсь в труп. Ваша задача заключается в том, чтобы сыграть в этой маленькой драме роль врача и произвести осмотр моего холодного, окаменевшего тела. Думаю, вам все понятно без дальнейших разъяснений.

Эллери сел на стул, наклонился вперед к столу, левую руку положил на стол, правая свисала вниз, левая щека лежала на столе.

— Давайте, старина, давайте поскорее. Знаете, мне не очень-то приятна роль трупа.

Доктор Холмс подошел к Эллери, наклонился над его неподвижной фигурой, ощупал его шею, мышцы горла, откинул назад голову, осмотрел глаза, ощупал руки и ноги… словом, произвел беглый медицинский осмотр.

— Этого достаточно? — спросил он приглушенным голосом. — Или нужно продолжать этот страшный фарс?

Эллери вскочил.

— Да, этого достаточно, доктор. Но, пожалуйста, будьте поосторожнее в выражениях. Это далеко не фарс, скорее, самая ужасная трагедия. Благодарю вас… Миссис Уири!

Экономка прижала руки к груди.

— Да-а-а? — тихо произнесла она изменившимся голосом.

— Я хочу, чтобы вы встали, прошли через комнату и щелкнули этим электрическим выключателем, который находится около двери в переднюю.

— Выключателем? — пробормотала она, вставая. — Но ведь… будет темно, сэр.

— Думаю, что будет, — мрачно ответил Эллери. — Ну, быстрее, миссис Уири.

Она облизнула губы, посмотрела на хозяйку, как будто ожидая ее указаний, затем, еле волоча ноги, направилась к двери. Дойдя до выключателя, она приостановилась, но Эллери подал ей нетерпеливый сигнал продолжать. Она вздрогнула и повернула выключатель. Внезапно комната погрузилась в темноту, густую, как шоколадный сироп. Свет звезд уже не пробивался сквозь клубы дыма. Казалось, они находились глубоко под водой.

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем молчание нарушил ясный голос Эллери.

— Боунс, у вас есть спички?

— Спички? — проквакал старик.

— Да, пожалуйста, зажгите одну поскорее. Скорее, скорее!

Все услышали звук чиркающей спички. Вспыхнул слабый свет, осветивший тощую руку Боунса и часть его морщинистого лица. Никто ничего не сказал до тех пор, пока спичка не догорела.

— Прекрасно! Миссис Уири, можно опять включить свет, — проговорил Эллери.

Вспыхнул яркий свет. Боунс сидел все в том же положении, тупо уставившись на остаток обуглившейся спички в его руке. Миссис Уири поспешила вернуться на свое место.

— А теперь, — продолжал Эллери тем же тоном, — миссис Карро.

Бледная, но полностью владеющая собой миссис Карро встала.

Эллери выдвинул ящичек столика, достал оттуда новую колоду карт. Разорвал бандероль, скомкал и отбросил в сторону целлофановую обложку и рассыпал карты по столу.

— Надеюсь, вы умеете раскладывать пасьянсы?

— Да, — сказала она с удивлением.

— Вы знаете самый простой, откладывается тринадцать закрытых карт, затем четыре карты кладутся в ряд открытыми, а над ними восемнадцатая карта?

— Да.

— Прекрасно. Пожалуйста, возьмите эти карты, миссис Карро, садитесь за стол и начинайте раскладывать.

Она внимательно посмотрела на него, как бы сомневаясь в состоянии его умственных способностей, спокойно подошла к столу и села. Медленно перетасовала карты, отсчитала тринадцать и положила их в кучку закрытыми. Затем выложила в ряд четыре открытых карты и следующую карту над ними. Взяла остаток колоды и, открывая каждую третью карту, стала подкладывать их к открытым картам.

Она делала все это быстрыми, нервными движениями. Два раза допускала ошибки, и Эллери молча указывал ей на них. Все следили за действиями миссис Карро, затаив дыхание. Что-то будет? Пасьянс казался бесконечным. Кучки карт поверх четырех все росли и росли… Вдруг Эллери положил руку на пальцы миссис Карро.

— Достаточно, — сказал он мягко. — Боги милостивы. Я думал, нам придется не один раз проделать эту операцию, прежде чем мы достигнем необходимого эффекта.

— Эффекта?

— Да, видите, миссис Карро, в верхнем ряду между красной пятеркой и красной семеркой находится предательская шестерка пик.

Миссис Ксавье издала протяжный стон.

— Ну, ну, не беспокойтесь, миссис Ксавье. — Никакой подтасовки тут нет. — Эллери улыбнулся миссис Карро. — Это в ваших же интересах… Мистер Ксавье!

Адвокат уже давно утратил насмешливое настроение. Он стоял с трясущимися руками, уголки его рта опустились. «Парень сейчас нуждается в большой порции крепкого виски», — с удовлетворением подумал Эллери.

— Ну? — хрипло произнес Ксавье, подходя к Эллери.

— Для вас мы приготовили очень интересный эксперимент, — улыбнулся Эллери. — Будьте добры, пожалуйста, достаньте шестерку пик из этой колоды.

Марк Ксавье не понял его.

— Достать?

— Да, пожалуйста.

Дрожащие пальцы отказывались служить Марку Ксавье.

— Что… что теперь? — сказал он, тщетно пытаясь улыбнуться.

— А теперь, — резко сказал Эллери, — я хочу, чтобы вы ее быстро разорвали пополам. Ну, быстрее! Да, да, именно сейчас. Ну, ну, без колебаний, рвите!

Перепуганный Ксавье послушно разорвал карту прежде, чем успел понять, что от него требуют.

— Теперь отбросьте одну половинку карты.

Марк отбросил с таким видом, будто она обжигала ему пальцы.

— Ну? — пробормотал он, облизывая губы.

— Одну минуточку, — раздался сзади официальный голос инспектора. — Попрошу вас, Ксавье, не двигаться с места. Эл, подойди сюда.

Эллери подошел к отцу, и они в течение нескольких минут о чем-то серьезно беседовали. Наконец Эллери кивнул головой и вернулся к остальным.

— После проведенной консультации я должен объявить вам результаты наших испытаний, — сказал он весело. — Мистер Ксавье, пожалуйста, садитесь вот сюда за стол. Это отнимет всего несколько минут.

Адвокат опустился на стул, все еще зажав в руке кусочек картона.

— Хорошо. Теперь слушайте меня все внимательно.

Но это замечание не вызывалось необходимостью: и без того все присутствующие представляли собой самых внимательных слушателей и зрителей, зачарованных захватывающей игрой.

— Если вы вспомните маленькую лекцию относительно ловкости рук, которую я вам недавно прочитал, — продолжал Эллери, сняв пенсне и протирая стекла, — вы, несомненно, вспомните и то, что я продемонстрировал тогда несколько очень важных вещей. Я доказал вам, что, поскольку доктор Ксавье не был левшой, вторая половинка карты не могла остаться в его правой руке; что если бы он сам оторвал кусочек карты, вторая половинка должна была остаться в его левой руке, так как правая была бы занята тем, что она разорвала, скомкала и отбросила оторванный кусок. Из этого я сделал заключение: раз оставшаяся половинка находилась не в левой руке доктора Ксавье, значит, карту разорвал не доктор Ксавье и, следовательно, не он оставил «ключ» к установлению личности убийцы. Другими словами, шестерка пик, называющая убийцей миссис Ксавье, была кем-то подложена в руку убитого, а кто мог проделать эту операцию, как не сам убийца? Вы помните это?

Все помнили. Об этом свидетельствовали их глаза.

— Таким образом, проблема сводилась к следующему: если нам удастся найти человека, который в действительности разорвал эту шестерку пик пополам, тогда мы найдем и убийцу.

Мистер Смит поразил всех, включая и Квинов, прервав Эллери насмешливым восклицанием:

— Неплохой трюк, если вам только удастся это проделать.

— Дорогой мистер Смит, — ответил Эллери, — это уже было проделано.

Мистер Смит поспешно закрыл рот.

— Да, — продолжал Эллери, устремив в потолок мечтательный взгляд, — вы знаете, у нас с самого начала был ключ, устанавливающий убийцу, и мне теперь приходится только краснеть за мою слепоту. Но, вероятно, невозможно требовать от человека, чтобы он видел все. — Он медленно закурил сигарету. — Но теперь мне все ясно. Нечего и говорить о том, что ключ находится в разорванной карте, вернее, в оторванной ее половинке, скомканной и отброшенной убийцей на пол около трупа доктора Ксавье. Что это за ключ? Мы должны быть благодарны в этом отношении пожару: на карте оказались отпечатки пальцев, покрытых, как и все здесь, сажей.

— Сажей, — пробормотал Ксавье.

— Совершенно верно. Каким образом оставлены отпечатки пальцев? Как убийца разорвал карту? Как вообще люди разрывают карты? Я занимался этим в течение нескольких часов, и, мне кажется, имею право на основании опыта утверждать: существуют два способа. И мистер Ксавье только что продемонстрировал нам один из них. Более распространен следующий: большими пальцами обеих рук вы беретесь за край карты таким образом, что пальцы образуют некоторый угол. Остальные пальцы находятся с другой стороны карты. К счастью, большие пальцы были испачканы сажей. Что же происходит? Оба больших пальца — и тот, который держит карту, и тот, который отрывает от нее половинку, — оставляют два овальных отпечатка: в верхнем правом углу карты отпечаток пальца левой руки, в верхнем левом углу — правой руки. — Некоторое время Эллери задумчиво попыхивал сигаретой. — Второй метод почти такой же, за исключением того, что пальцы в верхнем углу складываются по диагонали углом вниз, а не вверх. Отпечатки пальцев остаются в тех же местах, но только углом вниз, а не углом вверх. Что же получается?

Все внимательно слушали, боясь проронить хотя бы одно слово.

— Итак, — продолжал Эллери, — давайте внимательно рассмотрим кусок карты, найденный нами на полу в кабинете доктора Ксавье. Разгладим ее и повернем так, чтобы отпечатки пальцев находились в верхней части карты. Почему в верхней? Потому что обычно бумагу рвут движением сверху вниз, а не снизу вверх. Поэтому-то, собственно, и нет существенной разницы между обоими методами. Отпечатки больших пальцев в обоих случаях будут находиться в том же месте карты, только под другим углом. Если мы возьмем обе половинки карты, найденной в кабинете доктора Ксавье, сложим их, что мы увидим? — Он снова затянулся сигаретой. — Мы увидим, что оторванный кусок окажется слева, что отпечаток большого пальца расположен по диагонали вверх в верхнем правом углу карты, другими словами — это отпечаток большого пальца левой руки, следовательно, именно левая рука оторвала и скомкала половинку карты.

— Вы хотите сказать, — прошептала мисс Форрест, — что это левша…

— Вы сообразительны, мисс Форрест, — улыбнулся Эллери. — Именно это я и хотел сказать. Левая рука убийцы держала эту половинку карты. Убийца скомкал и отбросил ее именно левой рукой. Следовательно, убийца доктора Ксавье, оклеветавший при этом миссис Ксавье, был левшой. — Он на минуту замолчал. — Таким образом, задача сводится к тому, чтобы установить, кто из вас, леди и джентльмены, является левшой.

Выражение озадаченности на их лицах сменилось выражением смятения.

— Именно эту цель и преследовали наши, может быть, немного смешные испытания сегодня вечером, — закончил Эллери.

— Это трюк, — с негодованием заметил доктор Холмс.

— Да, но имеющий существенное значение, доктор. Если хотите, эти испытания носили скорее характер психологического исследования, нежели преследовали цель установить личность убийцы. Еще до их проведения я знал, кто из вас не является левшой, я помнил это по наблюдениям. Я также знал, что никто из вас не является «двуручным», то есть одинаково хорошо владеющим обеими руками. Сегодняшние испытания не коснулись миссис Ксавье и мальчиков Карро. — Близнецы вздрогнули. — Но миссис Ксавье, кроме того, что она сама стала жертвой клеветы, не левша, я неоднократно имел возможность в этом убедиться. Что касается близнецов, то даже теоретическое предположение об их вине кажется абсурдным. Кроме того, Френсис, находящийся с правой стороны, естественно не может быть левшой, это мне тоже удалось заметить, а у Джулиана левая рука сломана и в гипсе, что, конечно же, лишало его возможности совершить преступление. Но, — добавил Эллери сухо, — даже если бы эти отпечатки принадлежали близнецам, они могли получиться только в результате перекрещивания их рук. Но поскольку совершение этого преступления не имеет для них никакого смысла, я решил не задерживать свое внимание на разработке этого варианта. Итак, — его глаза сверкнули, — кто из остальных присутствующих является левшой? Вы, вероятно, все хорошо помните, что сегодня здесь происходило.

Все неловко ежились, кусая губы и нахмурив брови.

— Я напомню вам, — мягко продолжал Эллери. — Мисс Форрест, вы сделали все, что я вас просил, держа револьвер в правой руке. Мистер Смит, вы держали револьвер в левой руке, но стирали следы своих пальцев правой рукой. Доктор Холмс, вы производили осмотр предполагаемого трупа. Рад сообщить, что делали вы это исключительно правой рукой. Миссис Уири, вы выключили свет правой рукой, вы, Боунс, чиркнули спичкой также правой рукой. Миссис Карро держала колоду карт в левой руке, а раскладывала пасьянс правой…

— Стой, — остановил его инспектор, выходя вперед. — Мы, кажется, подошли к тому, чего все время добивались. Должен объяснить вам, что мистер Квин проделал все эти эксперименты для меня, чтобы я убедился, кто из вас не является левшой, а кто левша. Я не обратил на это внимание раньше. — Он достал из кармана карандаш и листок бумаги и неожиданно положил их на стол перед изумленным адвокатом. — А вас, Ксавье, я попрошу быть нашим секретарем. Мы напишем докладную записку на имя шерифа Эскуэвы, если только когда-нибудь он сможет сюда пробраться. — И он продолжал с раздражением: — Ну, быстрей, быстрей, что вы там размечтались! Пишите же.

Все было проделано очень гладко, быстро, без особого шума. Психологический эффект был рассчитан до малейшей детали. Раздражение инспектора, обращенное к Ксавье, заставило последнего схватить карандаш и приготовиться писать.

— Теперь пишите, — продолжал инспектор, прохаживаясь по комнате. — «Мой брат доктор Джон Ксавье, — адвокат быстро писал, зверски нажимая на карандаш, его лицо смертельно побелело, — убит в своем кабинете на первом этаже дома Эрроухэд, расположенного на Эрроу-Маунтине в графстве Тюкесас в пятнадцати милях от ближайшего места нахождения судебных властей Эскуэвы. Смерть наступила от выстрела из револьвера, произведенного…» — инспектор сделал небольшую паузу, карандаш, находящийся в левой руке Марка Ксавье, дрожал, — «произведенного моей собственной рукой». А теперь подпишите свое имя, черт бы вас побрал.

Некоторое время царило глубокое молчание. Все сидели, слегка наклонившись вперед, не двигаясь и не говоря ни слова.

Карандаш выпал из рук Ксавье, он передернул плечами. Налитые кровью глаза сделались стеклянными. Затем, прежде чем кто-нибудь успел пошевельнуться, он вскочил со стула — сплошной клубок насмерть перепуганных нервов и неуправляемых мускулов. От толчка стул перевернулся. Он подбежал к балконной двери, разбил стекло и выпрыгнул на террасу.

Инспектор очнулся.

— Стой, — закричал он. — Говорю тебе, стой или пуля заставит тебя остановиться.

Но Ксавье не остановился. Он скатился по перилам с террасы, стукнулся о гравий дорожки, и его фигура начала постепенно исчезать по мере того, как он удалялся от места, освещенного падающим из окон игровой комнаты светом.

Все встали как по команде, не двигаясь, однако, с места, и как загипнотизированные вглядывались в темноту. Эллери спокойно стоял, догоревшая сигарета почти обжигала его губы.

Инспектор тяжело вздохнул, достал из кармана револьвер, спустил предохранитель, высунулся из окна, прицелился в исчезающую в темноте фигуру и выстрелил.

Глава 14

Обманутый обманщик

Воспоминание об этом вечере сохранится у всех присутствующих до конца их жизни. Они, окаменевшие от ужаса, маленький серый старичок, высунувшийся из окна с револьвером в руке, вспышка пламени, звук выстрела, пошатнувшаяся, почти невидимая в темноте фигура бегущего и, наконец, крик, острый и неприятный, как крик хищника, быстро сменившийся хриплым бульканьем.

Ксавье исчез.

Инспектор снова поставил предохранитель, убрал оружие в карман, вытер губы и быстро вышел на террасу. Он перелез через перила и с трудом спрыгнул на землю.

Эллери тоже очнулся, выбежал из комнаты и устремился вслед за отцом в темноту.

Их движения заставили прийти в себя и всех остальных. Миссис Карро положила голову на плечо Френсиса. Мисс Форрест, без кровинки в лице, издала приглушенный крик и рванулась вперед, в то время как доктор Холмс, с трудом переставляя свои ставшие свинцовыми ноги, направился к балконной двери. Миссис Ксавье с раздувающимися ноздрями опустилась в кресло. Близнецы как бы приросли к полу.

Неподвижное тело Ксавье нашли на самом краю скалы. Эллери встал на колени, прослушивая его сердце.

— Он… Он… — шептала мисс Форест, заикаясь.

Инспектор пристально вглядывался в распростертого на земле человека.

— Он еще жив, — беззвучно сказал он, — я испачкал в крови пальцы. — Он встал на ноги, рассматривая свои руки при слабом свете. — Доктор, займитесь им, — спокойно попросил инспектор.

Доктор Холмс, стоя на коленях, ощупывал Ксавье.

— Ничего нельзя сделать, — сказал он, — вы повредили ему позвоночник, Квин. Он пока еще в сознании, я думаю. Скорее, помогите мне.

Ксавье застонал, и снова послышалось бульканье. Его ноги судорожно дергались. Трое мужчин осторожно подняли его и понесли через террасу в игровую комнату. За ними быстро последовала мисс Форрест, бросив через плечо испуганный взгляд в темноту.

Молча положили они раненого на диван около рояля, лицом вниз. При ярком свете комнаты им хорошо была видна его широкая спина. Немного ниже правой лопатки был темный кружочек с растекающимся вокруг него красным пятном.

Не спуская глаз с этого пятна, доктор Холмс снял пиджак, завернул рукава сорочки и сказал:

— Мистер Квин, моя хирургическая сумка на столе в лаборатории. Миссис Уири, пожалуйста, принесите большой кувшин горячей воды. Женщинам лучше уйти отсюда.

— Я могу чем-нибудь помочь, — быстро проговорила мисс Форрест, — я ведь работала сестрой, доктор.

— Ну, хорошо. А остальные, пожалуйста, уходите. Инспектор, у вас есть нож?

Миссис Уири ушла, спотыкаясь. Эллери пошел в лабораторию, несколько раз наткнулся там на мебель в поисках выключателя. Включив свет, он увидел на одном из столов маленькую черную сумку с инициалами П. X. Стараясь не смотреть на холодильник, он схватил сумку и быстро побежал в игровую комнату.

Несмотря на приказание доктора Холмса, никто оттуда не ушел. Казалось, все были зачарованы работой доктора и тихими стонами Ксавье. Доктор Холмс разрезал пиджак адвоката острым ножом инспектора. Сняв пиджак, а затем сорочку и нижнюю рубашку, он оголил спину Ксавье с пулевой раной под лопаткой.

Эллери, пристально наблюдавший за лицом Ксавье, увидел, как его левая щека дернулась. На губах показалась кровавая пена, глаза слегка открылись.

Доктор Холмс открыл сумку, миссис Уири принесла огромный кувшин горячей воды. Энн Форрест взяла его из дрожащих рук старушки и поставила на пол около стоявшего на коленях доктора. Он оторвал большой кусок стерильной ваты и намочил ее водой.

Вдруг глаза Ксавье полностью открылись, и он окинул комнату бессознательным взглядом. Дважды он беззвучно пошевелил губами и, наконец, они услышали его шепот: «Я не убивал. Я не убивал. Я не убивал» — опять и опять, как будто он заучивал урок в школе.

Инспектор вздрогнул, наклонился к доктору Холмсу и спросил шепотом:

— Состояние тяжелое?

— Довольно тяжелое, — коротко ответил Холмс. — Кажется, попало в правое легкое. — Он быстрыми, но осторожными движениями промывал рану, вытирая кровь. Остро запахло дезинфицирующими средствами.

— Можно… разговаривать с ним?

— В обычных условиях я бы сказал вам «нет». Ему нужен только покой. Но в данном случае… — Англичанин, не прекращая своей работы, пожал плечами.

Инспектор быстро подошел к изголовью дивана, на котором лежал Ксавье, и встал около него на колени.

— Я не убивал. Я не убивал, — с утомительной настойчивостью повторял адвокат.

— Ксавье, — строго спросил инспектор. — Вы слышите меня?

Бормотание прекратилось, и голова слегка дернулась. Глаза Ксавье остановились на лице инспектора, в них появилось сознание и выражение боли. Он прошептал:

— Зачем вы стреляли в меня, инспектор? Я не убивал. Я не убивал.

— А почему вы убежали?

— Просто потерял голову. Я думал… Я так испугался. Это глупо… Я не убивал. Я не убивал.

Эллери судорожно сжал руки в кулаки. Он наклонился к Ксавье и отчетливо произнес:

— Вы в очень тяжелом состоянии, Ксавье. Зачем лгать теперь? Мы знаем, что это сделали вы. Вы единственный левша в этом доме, только вы могли таким образом разорвать шестерку пик.

Губы Ксавье задрожали.

— Я говорю вам, я не убивал.

— Но это вы разорвали пополам шестерку пик и вложили в руку умершего брата половинку для того, чтобы оклеветать невестку?

— Да… — прошептал Ксавье, — это правда. Это сделал я. Я оклеветал ее. Я хотел… но…

Миссис Ксавье медленно поднялась. В ее глазах застыл ужас. Она прижала руку ко рту и долго, пристально смотрела на деверя, будто видела его впервые.

Доктор Холмс быстро работал с помощью мисс Форрест, но промытая рана продолжала кровоточить.

Глаза Эллери сузились, губы подрагивали, на лице появилось странное выражение:

— Но тогда… — начал он медленно.

— Вы не понимаете, — задыхался Ксавье, — я не мог спать в ту ночь. Я метался из стороны в сторону. Потом решил взять книгу внизу, в библиотеке. О, что это такое? Эта дикая боль в спине?

— Продолжайте, Ксавье, продолжайте…

— Я… надел халат и спустился вниз…

— В котором часу это было? — спросил инспектор.

— Два тридцать… когда я шел в библиотеку, то увидел, что в кабинете горит свет. Дверь была закрыта, но неплотно… Я вошел и увидел Джона… холодный, застывший, мертвый… И я… решил оклеветать ее, я оклеветал ее…

— Почему?

Он начал метаться.

— Но я не убивал, я не убивал Джона. Он уже был убит, когда я вошел туда, уверяю вас, он, мертвый, сидел за столом, застывший, как камень…

Рана уже была перевязана, и доктор Холмс собирался сделать подкожное впрыскивание.

— Вы лжете! — дребезжащим голосом сказал инспектор.

— Клянусь Богом, я говорю правду. Он уже был убит… когда я вошел к нему… я не убивал его. — Он слегка приподнял голову. — Но… я теперь знаю… кто это сделал… Я знаю, кто… сделал это…

— Знаете? — прорычал инспектор. — Откуда вы знаете? Кто это? Говорите немедленно.

В комнате воцарилось глубокое молчание. Как будто все перестали дышать, казалось, время тоже остановилось.

Марк Ксавье предпринимал отчаянные, нечеловеческие усилия. На него больно было смотреть. Левой рукой он старался помочь себе встать. Глаза, ставшие еще более красными, почти остановились.

Доктор Холмс сделал ему укол.

— Я… — Это все, что он смог произнести. Бледное лицо приняло землистый оттенок, на губах показалась кровавая пена, и он вновь потерял сознание.

Все снова начали дышать и двигаться. Инспектор поднялся на ноги, вытер влажные щеки носовым платком.

— Умер? — спросил Эллери, облизывая губы.

— Нет, — доктор Холмс тоже поднялся, печально смотря на распростертую фигуру Ксавье. — Потерял сознание. Я ввел ему морфий. Дозу совершенно достаточную, чтобы он отдохнул и успокоился.

— Как его состояние? — спросил инспектор.

— Очень опасное. Но, должен сказать, шанс у него есть. Все зависит от организма. Пуля попала в правое легкое…

— И вы не извлекли ее? — с ужасом спросил Эллери.

— Извлек? — приподнял бровь доктор. — Мой дорогой, это почти наверняка повлечет за собой фатальный исход. Как я сказал, все зависит от организма. По правде говоря, организм у него не очень крепкий, хотя он никогда не обращался ко мне за медицинской помощью. Он был склонен к обжорству, а следовательно, и к ожирению, имел нездоровый вид. Но… — Он пожал плечами и повернулся к мисс Форрест. Его лицо смягчилось. — Благодарю вас… Энн. Вы мне очень помогли… А теперь, господа мужчины, помогите мне отнести его наверх, только очень осторожно, а то можно вызвать внутреннее кровоизлияние.

Четверо мужчин — Смит продолжал сидеть в углу — подняли безжизненное тело и отнесли его наверх в спальню, выходящую окнами на автомобильную дорожку. Остальные, столпившись, последовали за ними. Казалось, никто не хотел оставаться в одиночестве. Миссис Ксавье все еще не покидало выражение изумления и ужаса.

Мужчины раздели Ксавье и осторожно положили в постель. Ксавье хрипло дышал, его лицо больше не дергалось, глаза были плотно закрыты.

Потом инспектор открыл дверь.

— Войдите все, но не шумите. Я хочу кое-что сказать, и надо, чтобы вы все это слышали.

Все послушно вошли в спальню, устремив любопытные взгляды на спокойную фигуру под простынями. Настольная лампочка, стоявшая на тумбочке около кровати, бросала тусклый свет на левую щеку и левый бок Ксавье.

— Кажется, — сказал инспектор спокойно, — мы опять вытянули пустой номер. Но я не могу уверенно сказать, лгал ли нам Марк Ксавье или нет. Мне приходилось видеть людей, которые продолжали лгать за три минуты до смерти. Нет никакой гарантии в том, что даже если человек знает, что он умирает, он обязательно будет говорить правду. В то же время было что-то… довольно убедительное в том, что он сказал. Если он действительно только оклеветал миссис Ксавье, а сам не убивал брата, значит, убийца кто-то другой и он находится в этом доме. И я предупреждаю вас, — его глаза зловеще сверкнули, — что в следующий раз ошибки не будет.

Все продолжали молчать.

Эллери спросил:

— Доктор, как вы думаете, он еще придет в сознание?

— Возможно, — пробормотал доктор Холмс, — когда кончится действие морфия, он, может быть, снова придет в сознание. — Он пожал плечами. — А может быть, и нет. Можно ожидать всего, в том числе и смерти. Возможно, через несколько часов у него начнется кровотечение, возможно, произойдет заражение, хотя мы очень тщательно промывали рану. Все может случиться.

— Приятные новости, — пробормотал Эллери. — Значит, если всего этого не произойдет, он может и выжить? Так? Но меня интересует только одно: придет ли он снова в сознание? А когда придет… — Он окинул присутствующих многозначительным взглядом.

— Тогда он скажет, — закричали близнецы. Затем, испугавшись собственного голоса, они спрятались за спину матери.

— Да, ребятки, тогда он скажет. Интригующая перспектива. А поэтому, папа, надо позаботиться, чтобы не произошло никаких случайностей.

— Я как раз об этом думал, — мрачно ответил инспектор. — Мы по очереди будем дежурить около него ночью, ты и я, и… и больше никто. — Он резко повернулся к доктору Холмсу. — Я первый начну дежурство, доктор, до двух часов ночи, а потом мистер Квин сменит меня до утра. Если вы нам понадобитесь…

— При первых же признаках возвращения сознания, — быстро сказал Холмс, — сообщите мне. Немедленно, прошу вас, каждая секунда важна. Моя комната в другом конце коридора, вы знаете где, рядом с вашей. Но ему вы ничем не можете помочь, абсолютно ничем.

— Кроме защиты остатков его жизни.

— Мы вас известим обо всем, — сказал Эллери. Затем он окинул всех строгим взглядом: — Для тех, кто, может быть, хочет принять какие-нибудь отчаянные меры, я должен объявить, что дежурный около этой кровати будет вооружен тем же револьвером, от которого пострадал бедный Ксавье… Вот и все.

Они остались наедине с лежащим без сознания Ксавье. Инспектор сел в удобное кресло и расстегнул воротничок. Эллери печально курил около одного из окон.

— Ну, — сказал он, — в солидную переделку мы попали. Тоже мне, старый «Вильгельм Телль», — продолжал горько Эллери. — Бедняга!

— О чем ты говоришь? — проворчал инспектор.

— О твоей склонности быстро, не раздумывая стрелять, уважаемый сэр. Ты же знаешь, в этом совсем не было необходимости: он не мог убежать.

Инспектору было не по себе.

— Конечно, — пробормотал он, — может быть, и не мог, но если человека обвиняют в убийстве и он пытается при этом убежать, какого черта, по-твоему, должен делать полицейский? Его попытка убежать была равносильна признанию вины. Естественно, я его предупредил и потом, конечно, выстрелил…

— О, ты меткий стрелок, — сухо проговорил Эллери. — Годы нисколько не повлияли на твои орлиные глаза и на меткость стрельбы. Но все же не следовало стрелять. Это было безрассудно и ничем не оправдано.

— Положим, что так, — взорвался покрасневший инспектор. — Но ты виноват в такой же мере, как и я. Это ты заставил меня поверить…

— О, черт! Папа, извини меня, — проговорил с раскаянием Эллери. — Ты совершенно прав. По правде говоря, это больше моя вина, чем твоя. Я полагал — будь проклята моя петушиная самоуверенность, — что именно тот, кто оклеветал миссис Ксавье, и должен оказаться действительным убийцей. Конечно, утверждать подобное можно было только после тщательной проверки, а не полагаться на ничем не подтвержденные догадки.

— Может быть, он лгал…

— О нет, я уверен, он не лгал, — вздохнул Эллери. — Хотя… Нет, я не уверен. Я не могу быть уверенным ни в чем. Да, мою роль в этом деле отнюдь нельзя назвать блестящей. Ну, хорошо. Гляди в оба. Я вернусь в два часа.

— Не беспокойся обо мне. — Инспектор посмотрел на раненого. — Это мне своего рода наказание. Если он не выкарабкается, я думаю…

— Если он, если ты, если кто-нибудь из нас, — проговорил Эллери, берясь за ручку двери.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил инспектор.

— Взгляни, что происходит снаружи, вот через это прелестное окно, — сухо сказал Эллери и вышел из кабинета.

Инспектор с удивлением посмотрел на него, потом встал, подошел к окну и тяжело вздохнул. Небо над вершинами деревьев приняло темно-красную окраску. За волнующими событиями вечера он совсем забыл о пожаре.

Инспектор повернул лампочку так, чтобы она бросала больше света на раненого. Он грустно посмотрел на пергаментный цвет кожи Ксавье и, снова тяжело вздохнув, вернулся в кресло. Поставил его так, чтобы хорошо было видно и единственную дверь, ведущую в эту комнату, и постель больного. Затем, подумав немного и состроив гримасу, он достал из заднего кармана револьвер, внимательно осмотрел его и переложил в правый карман пиджака. Откинувшись на спинку кресла в полумраке, он сложил руки на толстом животе.

Приблизительно в течение часа до него доносились отдельные звуки: стук закрываемых дверей, шаги по коридору, тихий шепот голосов. Постепенно звуки затихли, и вскоре молчание стало таким глубоким, как будто инспектор находился вдали от человеческого общества на тысячу миль.

Он отдыхал, лежа в кресле, но не спал, никогда еще в своей жизни он не чувствовал себя таким бодрым. Он думал: вот лежит умирающий человек, в его слабеющем языке заложена опасность для другого человека. И у инспектора вдруг появилось желание прокрасться сейчас в эти темные комнаты и захватить врасплох кого-нибудь еще бодрствующего или крадущегося в темноте. Но он не может оставить умирающего человека ни на одну минуту. Внезапное сомнение заставило его схватиться за револьвер, лежащий в кармане. Затем он встал и подошел к окну, но тут же, убедившись, что этим путем в комнату пробраться невозможно, успокоенный вернулся в кресло.

Время тянулось медленно. Кругом все тихо. Раненый спокойно лежал в кровати.

Один раз инспектору показалось, что в коридоре послышался какой-то шум, как будто кто-то не то открыл, не то закрыл дверь. Он вскочил, дрожа, выключил свет и в темноте тихо подошел к двери, держа в руке револьвер. Бесшумно нажал на ручку, быстро открыл дверь, отскочил в сторону и застыл в ожидании.

Ничего.

Он тихо закрыл дверь, снова включил свет и вернулся в кресло. Он не очень был удивлен тем, что ему показалось. Даже самые натренированные нервы могут иногда в такую глухую полночь ненадолго сдать. Может быть, этот звук существовал только в его воображении, как отголосок его собственного страха.

Тем не менее, будучи во всех отношениях человеком практичным, инспектор не убрал револьвер обратно в карман, а положил на колени, чтобы можно было быстрее схватить его в случае новой тревоги.

Ночь все сгущалась. Никаких звуков, никаких происшествий… Веки его сделались чудовищно тяжелыми, и время от времени ему приходилось трясти головой, чтобы не уснуть. Стало менее жарко, но воздух все еще был удушлив, и влажная одежда прилипала к телу… Он поинтересовался, который теперь час, и вытащил свои тяжелые золотые часы.

Было двенадцать тридцать. Вздохнув, он отложил часы.

Почти ровно в час ночи — он посмотрел на часы сразу после того, как это произошло, — у него снова началась нервная дрожь. Но на сей раз не от действительного или воображаемого звука снаружи. Теперь звук шел от кровати, находящейся в нескольких футах от него. Этот звук издавал умирающий человек.

Наспех засунув часы, инспектор вскочил и кинулся к кровати. Левая рука Ксавье шевелилась, и инспектор услышал тот же булькающий звук, который он слышал несколько часов назад внизу. Ксавье даже пошевелил головой. Бульканье усилилось, перейдя в кашель. Инспектор подумал, что, вероятно, все в доме должны проснуться от этого громкого и хриплого кашля. Он наклонился к Ксавье и нежно подложил ему под спину руку. Левой рукой он повернул Ксавье так, чтобы раненая спина не касалась постели. Когда инспектор выпрямился, Ксавье лежал на левом боку лицом к свету. Глаза все еще были закрыты, но булькающие звуки продолжались.

Ксавье медленно приходил в сознание.

Инспектор не знал, как поступить. Подождать и заставить Ксавье заговорить? Затем он вспомнил приказание доктора Холмса и, побоявшись, что промедление может оказаться смертельным для раненого, быстро вскочил со стула, схватил револьвер и подбежал к двери. У него мелькнула мысль, может ли он оставлять Ксавье одного? Но потом успокоил себя: никто не сможет воспользоваться этим моментом, пока он будет звать доктора. Он откроет дверь, высунет голову и крикнет Холмсу. Если при этом проснутся и другие, черт с ними.

Он нажал на ручку двери, бесшумно повернул ее и открыл дверь. Затем высунул голову и открыл рот, чтобы крикнуть.

Эллери снилось, что он борется на вершине черной стекловидной скалы над бездонной пропастью, стараясь не упасть в бушующий внизу пожар. Тщетно хватался он руками за гладкие, как бы глумящиеся над ним стены, в голове пылал пожар, подобный пламени внизу… Он все сползал… сползал…

Проснулся он как от толчка, весь в холодном поту.

Комната была погружена в темноту. Эллери протянул руку на ночной столик за часами. Светящийся циферблат показывал пять минут третьего. Кряхтя, он вылез из кровати и схватил одежду.

В доме царила тишина. Он тихо выскользнул из комнаты и направился по коридору. Внизу горела лампочка и все казалось нормальным. Все двери были закрыты.

Он дошел до конца коридора и остановился около спальни Ксавье. Он прошел совершенно бесшумно, дверь была закрыта. Ясно, что никто, в том числе и отец, не слышали его. Вдруг его пронзила тревожная мысль: Боже, ведь если ему удалось неслышно прокрасться к комнате Ксавье, это могло удасться и другому. Может быть, старик…

Но он знал, что у старика неплохой опыт и он может постоять за себя. А кроме того, у него есть револьвер, которым он уже…

Отогнав от себя эти страхи, Эллери приоткрыл дверь и нежно сказал:

— Это Эл, папа, не пугайся.

Ответа не было. Он открыл дверь и буквально застыл на месте.

Инспектор лежал на полу около двери, на спине, револьвер валялся в нескольких дюймах от его неподвижной руки.

Потрясенный Эллери взглянул на кровать. Ящик ночного столика был открыт. Правая рука Марка Ксавье, сжимавшая какой-то предмет, свисала к полу. Тело наполовину вывалилось из кровати, голова чудовищно отвисла. Лицо Ксавье заставило Эллери содрогнуться от ужаса — искаженные черты лица выражали невероятную боль, губы, как у волка, поднялись, ощерив при этом зубы и странно синеватые десны.

Он был мертв.

Но умер он не от пули в легком. Эллери понял это сразу, без осмотра. Искаженное лицо говорило о том, что Ксавье умер в страшной агонии. Пустой пузырек, валявшийся на ковре в нескольких футах от кровати, объяснял все.

Марк Ксавье был убит.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 15

Кольцо

Эллери не помнил, сколько времени он простоял у двери. Его мозг лихорадочно работал, мускулы ему не повиновались, сердце превратилось в гранит.

«Все это похоже на ночной кошмар, — думал он, — продолжение того ужасного сна».

После беглого взгляда на тело, лежащее в кровати, он перевел глаза на отца. Мертв… Отец мертв. Его мозг отказывался понять смысл этих слов. Отец мертв. Его проницательные серые глаза никогда уже не моргнут, тонкие ноздри не раздуются в негодовании, старое горло не зарычит и не заворчит, никогда уже он не хихикнет с юмором. Эти неутомимые маленькие ноги… Отец мертв.

Он испытывал совершенно новое для него ощущение: что-то влажное струилось по щекам. Он плакал. Рассердившись на себя, он энергично тряхнул головой и вдруг почувствовал, что жизнь, надежды и силы снова вливаются в его кровь. Его мышцы расслабились, но только для того, чтобы снова, напрягшись, сделать прыжок вперед.

Эллери упал на колени около инспектора и разорвал воротничок сорочки. Лицо было мертвенно-бледным, но инспектор хрипло дышал. Дышал. Значит, он жив. Радостно потряс он маленькое тело.

— Папа, проснись! Папа, это Эл, — улыбаясь и задыхаясь от слез, кричал он как сумасшедший. Но серая, похожая на птичью, маленькая головка инспектора безжизненно качалась, и глаза оставались закрытыми.

Эллери вновь овладело смятение, он начал шлепать старика по щекам, щипать его руки. Не добившись никакого результата, он прекратил эти манипуляции и приподнял голову. Теперь он ясно понял то, что бессознательно почувствовал с самого начала: в комнате стоял одуряющий запах. Когда он наклонился к отцу, запах чувствовался еще сильнее. Хлороформ. Инспектору дали хлороформ. Убийца обезвредил его и совершил новое убийство.

При этой мысли спокойствие снова вернулось к Эллери. Теперь он со всей ясностью увидел, в чем был неправ: он был слишком самоуверенным. Он понял, что следствие далеко не закончено, оно только сделало новый поворот. «Но на сей раз, — подумал Квин, сжав зубы, — все будет по-иному».

Он наклонился, взял на руки отца, удобно усадил его в кресло и расстегнул сорочку. Эллери чувствовал сквозь рубашку, как бьется сердце отца. Инспектор был жив.

Эллери поднялся на ноги и, прищурив глаза, направился к кровати. Он хотел запомнить все мелочи еще до того, как остальные войдут в комнату.

Труп выглядел весьма непривлекательно. Подбородок и грудь были залиты зеленовато-коричневой жидкостью с отвратительным запахом. Эллери аккуратно поднял валявшийся на полу пузырек. На дне пузырька осталось несколько капель жидкости. Он понюхал горлышко пузырька и с отчаянной решимостью капнул одну капельку на палец. Потом тут же тщательно вытер палец и дотронулся до этого места языком. Язык сразу обожгло, и он почувствовал неприятный кислый вкус. Палец защипало. Почувствовав тошноту, он сплюнул в носовой платок. В пузырьке, несомненно, находился яд.

Он поставил пузырек на ночной столик и опустился на колени около свесившейся головы мертвеца. Бросив быстрый взгляд на открытый ящичек ночного столика и на правую руку трупа, Эллери понял невероятную вещь: в ящике находился тот же ассортимент игр, как и в столике около кровати Эллери, но колода карт была оттуда взята, карты разбросаны вокруг кровати, и одну карту сжимали мертвые пальцы.

Эллери вытащил ее из окоченевших пальцев и многозначительно покачал головой. Но это была не целая карта, а только ее половинка. Он взглянул на пол и поднял вторую половинку, лежащую на груде остальных карт.

Это был бубновый валет.

Но почему, спрашивал себя Эллери, бубновый валет? Из всех пятидесяти двух карт?

То, что половинка карты находилась в правой руке Ксавье, не могло иметь существенного значения. Она находилась там, где и должна была быть. Отравленный адвокат — левша — в последнюю минуту своей жизни дотянулся до столика, открыл ящичек, порылся там, нашел колоду карт, разорвал бандероль, выбрал валета бубен, бросил остальные карты на пол, схватил валета обеими руками, оторвал левой кусочек карты, левой же рукой отбросил половинку ее на пол, и умер, зажав вторую половинку в правой руке.

Эллери внимательно рассматривал разбросанные на полу карты. Шестерка пик была там, как один из невинных представителей колоды.

Нахмурившись, он встал и снова взял пузырек. Поднеся его ко рту, подышал на стекло и внимательно осмотрел. Никаких отпечатков пальцев не появилось. Убийца, как и в прошлый раз, был осторожен.

Он поставил пузырек на столик и вышел из комнаты.

Коридор был пуст, все двери закрыты.

Эллери пошел вдоль коридора до последней двери направо, приложил к ней ухо, послушал, ничего не услышал и вошел в комнату. В комнате было темно, слышалось только спокойное дыхание спящего человека.

Он ощупью пробрался к кровати, пошарил по ней рукой и тихонько толкнул руку спящего. Он почувствовал, как тело спящего вздрогнуло от испуга.

— Не бойтесь, доктор Холмс, — ласково сказал Эллери. — Это Квин.

— О, — доктор с облегчением зевнул. — Я здорово перепугался. — Он зажег лампу, стоявшую на столике около кровати. Но увидев выражение лица Эллери, испуганно спросил: — Ч-ч-что случилось? В чем дело? Неужели Ксавье?

— Пойдемте скорее, доктор. Там для вас есть работа.

— Но… кто?.. — начал англичанин, с ужасом устремив на Эллери голубые глаза. Затем он выпрыгнул из кровати, накинул на плечи халат, всунул ноги в домашние туфли и, не говоря ни слова, последовал за Эллери.

Эллери дошел до двери в спальню Ксавье и остановился, уступив дорогу Холмсу. Холмс встал на пороге, пристально вглядываясь в комнату.

— Боже милостивый, — проговорил Холмс.

— Не очень-то милостивый для Ксавье, — пробормотал Эллери. — Наш хитрый противник, склонный к человекоубийству, как видите, снова поработал. Не понимаю, как это отец… Давайте войдем, доктор, пока нас никто не услышал. Мне очень хотелось бы узнать ваше мнение наедине.

Доктор Холмс вошел в комнату, споткнувшись на пороге. Эллери вошел за ним и тихо закрыл дверь.

— Скажите мне, пожалуйста, отчего и когда он умер?

Только сейчас доктор Холмс увидел распростертую на кресле фигуру инспектора. Его глаза широко раскрылись от ужаса.

— Но, Боже мой, ваш отец. Он… он?..

— Хлороформ, — коротко ответил Эллери. — Я прошу вас привести его в себя как можно скорее.

— Так что же вы так стоите? — закричал молодой человек, сверкая глазами. — Поворачивайтесь быстрее, слышите? К черту Ксавье! Откройте настежь все окна!

Эллери бросился открывать окна. Доктор Холмс склонился над инспектором, прослушал его сердце, приподнял веки, кивнул головой и побежал в умывальную комнату. Он вернулся с несколькими полотенцами, намоченными в холодной воде.

— Подвиньте его как можно ближе к окнам, — сказал он уже спокойнее. — Ему необходим сейчас свежий воздух, если только его можно найти в этом чертовом месте. Поторапливайтесь!

Они подхватили с обеих сторон кресло и поставили его вплотную к открытому окну. Доктор обложил грудь инспектора мокрыми полотенцами. Одно полотенце он приложил к лицу инспектора, как парикмахер прикладывает горячее полотенце, оставив незакрытыми только ноздри.

— Мне казалось, он в порядке, — взволнованно проговорил Эллери. — Не говорите мне, что…

— Нет, нет, ничего с ним не случилось. Сколько ему лет?

— Почти шестьдесят.

— Здоровье хорошее?

— Железное.

— Тогда это ему не повредит. Но чтобы вывести его из этого состояния, мы должны приложить героические усилия. Возьмите с кровати пару подушек.

Эллери принес подушки, вытащенные им из-под мертвеца, и встал в беспомощном ожидании.

— Что теперь?

Доктор бросил быстрый взгляд на кровать.

— Жаль, что нельзя положить его туда… Возьмите его за ноги. Давайте положим его на ручки кресла. Голову ниже, чем ноги.

Они подняли старика и перевернули его. Доктор Холмс подложил под спину инспектора подушки. Голова старика свешивалась через ручку кресла.

— Поднимите ноги как можно выше.

Эллери повернул стул и положил на спинку ноги старика.

— Держите его. — Доктор наклонился над свесившейся головой и схватил старика за челюсти. Он с трудом разжал их, рот инспектора раскрылся, и доктор вытянул язык инспектора. — Вот так. Теперь лучше. Я, конечно, мог бы напичкать его адреналином и стрихнином или каким-нибудь еще современным лекарством, но не думаю, чтобы это было необходимо. Уверен, что он придет в себя с нашей помощью. Держите крепче, я попробую искусственное дыхание. Если бы была кислородная подушка… Но у нас ее нет. Крепче держите.

Он наклонился к торсу инспектора и начал делать искусственное дыхание. Эллери в страшном возбуждении следил за ним.

— И долго это будет?

— Все зависит от того, сколько он вдохнул. Теперь уж недолго, Квин.

Через пять минут из груди инспектора вырвался приглушенный стон. Доктор Холмс продолжал равномерные движения. Затем он остановился и снял с лица инспектора полотенце. Инспектор медленно открыл глаза и облизал пересохшие губы.

— Все в порядке, — почти весело проговорил доктор Холмс, вставая. — Он выкарабкался. Ну, инспектор, как вы себя чувствуете?

Первым словом, произнесенным инспектором было: «паршиво».

Через три минуты он сидел в кресле, закрыв лицо руками. Кроме легкой тошноты, других неприятных ощущений у него уже не было.

— Что меня больше всего мучает, — бормотал он убитым голосом, — это то, как ему удалось обмануть меня. Это делает меня ответственным за смерть этого господина по двум пунктам. Боже… Попасться на такой старый приемчик! Высунул голову, не притушив свет! Естественно, моя голова явилась прекрасной мишенью для того, кто притаился в темноте коридора. Кто бы это ни был — он дожидался меня. Он знал, что если я вышел из комнаты, то только потому, что Ксавье пришел в себя и я отправился за вами, доктор. Поэтому он, или она, или оно, или кто там одной рукой заткнул тряпкой, смоченной в хлороформе, мой рот и нос, а другой слегка придушил мне горло. Это случилось так неожиданно, что у меня не было возможности бороться. Я не сразу потерял сознание, но ослабел, почувствовал страшное головокружение, услышал, как мой револьвер упал, и потом…

— Нет никакого смысла искать эту пропитанную хлороформом тряпку, — сказал спокойно Эллери. — Кто бы ей ни пользовался, она давно уже спущена в уборную. Доктор, а что, в лаборатории есть хлороформ?

— Конечно. Ваше счастье, инспектор, что вы сегодня мало кушали. На полный желудок… — Молодой человек покачал головой и повернулся к кровати.

Квины молча наблюдали за ним. В глазах старика появился ужас. Эллери схватил его за плечо, пытаясь успокоить.

— Гм, — промычал доктор Холмс, осматривая пятна на подбородке мертвеца и искаженные черты его лица. — Яд? А? — Он наклонился и понюхал запах, идущий из полуоткрытого рта. — Да, действительно. — Он оглянулся, увидел на столике пузырек и взял его.

— Я попробовал это, — сказал устало Эллери. — Что-то очень кислое обожгло мне язык.

— Боже, — воскликнул Холмс. — Надеюсь, вы немного попробовали? Это смертельный яд — щавелевая кислота, разведенная водой.

— Я был осторожен. Вероятно, это тоже взято в лаборатории?

Доктор Холмс подтвердил и снова повернулся к трупу. Когда он выпрямился, на его лице появилось задумчивое выражение.

— Он умер примерно час назад. Рот был с силой открыт, и в горло влили щавелевую кислоту. На щеках и подбородке остались отпечатки пальцев. Бедняга! Он умер в страшных мучениях.

— Вероятно, после того, как его отравитель ушел, он дотянулся до колоды карт, лежащей в этом ящике, и разорвал одну пополам.

— Да, что касается уверенности убийцы в том, что смерть обязательно наступит, должен сказать, что случаи отравления щавелевой кислотой всегда смертельны, смерть наступает через час, а иногда и раньше, а он и без того был в тяжелом состоянии. — Доктор Холмс с любопытством посмотрел на карты. — Другая?

— Другая.

Инспектор встал и, пошатываясь, направился к кровати.

Эллери вышел из комнаты и остановился в коридоре. Кто-то в этом доме лежит сейчас на ложе из шипов, корчась от необходимости ждать… ждать… Он подумал: а что если бы у него хватило смелости войти по очереди во все комнаты и неожиданно направить яркий свет фонаря в лицо каждого из спящих? Да, но женщины… Он задумчиво закусил губы.

Дверь, против которой он стоял, вела в комнату Энн Форрест, он знал это. Ему показалось странным, что молодая женщина ничего не слышала: ни нападения на инспектора, ни того, как убийца входил и выходил из комнаты, и вообще всего, что здесь происходило. После некоторого колебания он быстро подошел к двери и приложил к ней ухо. Он тихо нажал на ручку двери и затем толкнул дверь. К его изумлению, дверь оказалась запертой.

«Но, черт возьми, почему она заперлась? — думал он, пробираясь на цыпочках по коридору к следующей двери. — Вероятно, с целью защиты. От чего? От невидимой руки смерти? — Он усмехнулся. — Как эта старая чертовка Ночь драматизирует все. Было ли у нее предчувствие? Или она просто заперла дверь из предосторожности? Так-так. Я, пожалуй, слишком мало уделял внимания мисс Форрест».

В соседней со спальней мисс Форрест комнате жили близнецы. Они явно не испытывали нездорового страха. Дверь послушно поддалась, он тихонько прокрался в комнату, услышал спокойное ритмичное дыхание и так же тихо вышел в коридор.

Напротив находилась дверь в комнату, где миссис Уири поместила этого гиганта по имени Смит. Без колебаний Эллери бесшумно вошел туда, нащупал на стене выключатель, повернулся к тому месту, откуда слышался слоновый храп, и затем быстро включил свет. Комната ярко осветилась. На кровати возвышалась горообразная фигура Смита в расстегнутой пижаме, открывавшей толстые складки розового нездорового тела.

Глаза толстяка, испуганные и злобные, мгновенно открылись. Он поднял руку более быстрым движением, чем Эллери мог ожидать от человека таких внушительных размеров, как будто он ожидал удара или выстрела, словом, нечто угрожающее и смертельное.

— Это Квин, — прошептал Эллери, и большая жирная рука покорно опустилась. Жабьи глаза толстяка щурились на свет. — Просто дружеский визит, мой друг. Крепко спали?

— А? — Толстяк уставился на него с глуповатым видом.

— Вставайте, вставайте, прогоните сон из ваших очей, очнитесь от сновидений. — Эллери внимательно осматривал комнату, он никогда до этого в ней не был. В комнате была еще только одна дверь, она вела, как и везде, в уборную.

— Что за блестящая идея разбудить меня? — ворчал Смит, вставая. — Что-нибудь случилось?

— Еще один приятель отправился к Создателю, — печально ответил Эллери. — Как видите, убийства приняли эпидемический характер.

Огромная нижняя челюсть отвисла.

— К-к-кто-нибудь еще у-у-убит?..

— Друг Ксавье. — Эллери взялся за ручку двери. — Наденьте халат и идите в соседнюю комнату. Там инспектор и доктор Холмс. Ну, пока, увидимся.

Он быстро вышел, оставив толстяка смотрящим ему вслед с запоздалым ужасом.

Эллери пересек холл, не заглядывая в комнату рядом со Смитом. Он знал, что она никем не занята. Он попробовал дверь в комнату миссис Карро. Она поддалась, и после минутного колебания он открыл ее и вошел.

Но тут же понял, что ошибся. Не слышно не только ритмичного, вообще никакого дыхания. Странно. Как может быть, чтобы эта нежная женщина из Вашингтона не была в постели в три часа ночи? И вдруг он понял, что снова ошибся. Она была здесь: она сидела в шезлонге, затаив дыхание, с глазами, сверкающими в лунном свете, проникающем с балкона.

Он зацепился ногой за стул, и она закричала резким пронзительным криком, заставившим волосы шевелиться на голове. По его спине побежали мурашки.

— Тише, — прошептал он, направляясь к ней. — Миссис Карро, это Эллери Квин. Ради Бога, не кричите.

Она вскочила с шезлонга. Когда он нашел выключатель и зажег свет, то увидел ее прижавшейся спиной к дальней стене комнаты, с глазами, горящими от ужаса. Она вцепилась в складки ночной рубашки.

Затем, несколько оправившись от ужаса, она резко спросила:

— Что вы делаете в моей комнате, мистер Квин?

Эллери вспыхнул.

— Да, действительно, уместный вопрос. Не могу упрекнуть вас за то, что вы закричали… Между прочим, почему вы не в постели в такой поздний час?

Она сжала губы.

— Я не понимаю, мистер Квин… Было так душно, я просто не могла спать. А вы все еще…

Эллери, чувствуя себя дураком, нахмурился и повернулся к двери.

— Ну вот, я слышу все остальные идут вас спасать. Миссис Карро, я пришел к вам, чтобы сказать…

— Что случилось? Кто здесь кричал? — послышался на пороге резкий голос инспектора. Он вошел в комнату, переводя недоумевающий взгляд с Эллери на миссис Карро. Из двери, ведущей в смежную комнату, выглянули близнецы. Доктор Холмс и мисс Форрест, Смит, миссис Ксавье, Боунс и экономка — все, полуодетые, столпились в коридоре у дверей, заглядывая через плечо инспектора.

Эллери вытер влажный лоб и криво ухмыльнулся.

— Во всем виноват я. Я пробрался в комнату миссис Карро, — правда, с самыми невинными намерениями, уверяю вас, — естественно, она испугалась и подала этот сигнал «воздушной тревоги». Вероятно, ей показалось, что я собираюсь сыграть роль похотливого Тарквиния, пробравшегося в спальню Лукреции.

Враждебные взгляды, направленные на него, заставили Эллери снова вспыхнуть, на этот раз от гнева.

— Мистер Квин, — надменно проговорила миссис Ксавье, — я должна сказать, что это довольно странное поведение для джентльмена.

— Слушайте, вы все, — воскликнул возмущенный Эллери, — вы ничего не понимаете! О, Боже мой, я…

Мисс Форрест быстро проговорила:

— Ну, конечно же, давайте не будем идиотами, Мари… Вы оба одеты, я имею в виду обоих Квинов… Что случилось?

— Все в свое время, — проворчал инспектор. — Но поскольку вы все проснулись, мы вам скажем, в чем дело. И давайте не будем, как правильно заметила мисс Форрест, отвлекать наше внимание от весьма важного дела подозрениями в отношении нравственности моего сына. Конечно, он бывает иногда глуповат, но не до такой степени. Мистер Квин пришел сказать вам, миссис Карро, что было совершено еще одно нападение.

— Нападение?

— Именно так.

— У-у-убийство?

— Да, он убит.

Все в недоумении переглядывались, стараясь прочитать что-нибудь на лицах друг друга.

— Это Марк, — глухо проговорила миссис Ксавье.

— Да, Марк, — печально подтвердил инспектор. — Его отравили, устранили с дороги раньше, чем он смог произнести то, что начал говорить сегодня вечером. Я не буду касаться того, что сделали при этом со мной, хотя вам будет небезынтересно узнать, что этот же самый негодяй угостил меня хорошенькой дозой хлороформа. Да, Ксавье убили.

— Марк умер, — повторила миссис Ксавье глухим голосом и, закрыв лицо руками, начала всхлипывать.

Смертельно побледневшая миссис Карро подошла к двери, ведущей в комнату близнецов, и обняла за плечи своих сыновей.

В эту ночь никто уже больше не ложился спать. Никому не хотелось возвращаться в свои спальни. Стадный инстинкт заставил их быть все время вместе, подобно тому, как испуганные животные, сбившись в кучу, с ужасом прислушиваются к неожиданным звукам, раздающимся из темноты.

Не без некоторого злорадства Эллери вызвался сопровождать их одного за другим в комнату убитого, чтобы они могли взглянуть на покойника. При этом он внимательно следил за их поведением. И кто-то настолько отлично сыграл свою роль, что Эллери не почувствовал обмана. Они представляли собой группу насмерть испуганных людей. Миссис Уири даже сделалось дурно, и пришлось холодной водой и нюхательной солью приводить ее в чувство. И только близнецов, ставших совсем маленькими мальчиками, освободили от этого испытания.

К тому времени, когда эта процедура была окончена и мертвого адвоката отправили в холодильник разделить там место со своим братом, наступил палящий рассвет.

Квины стояли в комнате, которую только что посетила смерть, и печально смотрели на пустую кровать.

— Ну, сынок, — сказал инспектор со вздохом, — видимо, нам придется сдаться. Это дело мне не под силу.

— Это потому, что мы до сих пор были слепы, — воскликнул Эллери, сжимая кулаки. — Доказательства налицо. Ключ, данный нам Ксавье… О, черт, это надо как следует обдумать, а у меня голова раскалывается.

— Я думаю, мы можем быть уверены в одном, — проговорил инспектор, — он был последним. Он не был связан с основным мотивом, по которому убили его брата. С ним разделались, чтобы не дать ему возможности выдать настоящего убийцу. Но как, черт возьми, ему удалось узнать это?

— Да, хотелось бы выяснить, как ему удалось узнать… Между прочим, ты не задумывался над тем, почему Ксавье пытался оклеветать свою невестку?

— Знаешь, так много всего произошло…

— Но это же очень просто. После смерти Джона Ксавье его наследницей становится миссис Ксавье. И миссис Ксавье — последний представитель этой ветви семьи. Детей у них нет. Если с ней что-нибудь случится, к кому перейдет все состояние?

— К Марку Ксавье, — воскликнул инспектор, впервые схватив всю ситуацию.

— Совершенно верно. Эта подтасовка очень умно устраняла ее с его пути, это дало бы ему возможность захватить состояние, не пачкая своих рук кровью.

— Да, действительно, черт возьми. — Инспектор покачал головой. — А я думал…

— Что ты думал?

— Я думал, между ними что-то есть. — Он нахмурился. — Почему именно миссис Ксавье приняла на себя обвинение в убийстве, которого она не совершала? Потому что хотела выгородить Марка Ксавье. Других причин я не вижу. Если она думала, что убийство совершил он, и если она была в него отчаянно влюблена… Да, но это никак не увязывается с его попытками подтасовать обвинение против нее.

— Так бывает, — сухо заметил Эллери. — Страстные женщины, влюбленные в своих деверей, могут пойти на совершенно невероятные вещи. А эта мадам Ксавье к тому же наполовину рехнувшаяся. Но не это беспокоит меня. — Он подошел к ночному столику и взял оторванный кусочек бубнового валета, который он вытащил из окоченевшей руки Ксавье. — Меня беспокоит вот этот кусочек загадочной картинки. Конечно, можно понять, почему Ксавье решил оставить ключ к разгадке убийцы именно этим путем, хотя у него под рукой были и бумага, и карандаш, вот здесь, в этом же ящичке…

— Они там были?

— Да. — Эллери устало махнул рукой. — Это, пожалуй, можно объяснить. Он был очень неглуп, этот адвокат, и считал, что таким образом он прекрасно добьется своей цели. Ты помнишь, перед тем, как он потерял сознание, имя убийцы было у него на кончике языка. Когда он пришел в себя, это имя было все еще там. Он вспомнил о картах. Сознание было совершенно ясное. Потом вошел убийца. Беспомощного, его заставили проглотить из пузырька щавелевую кислоту. Карты все еще были в его сознании… О, это совсем не странно, именно так все и произошло.

— Но, кажется, тебе такое объяснение не очень-то нравится? — проговорил инспектор.

— А, ерунда.

Эллери подошел к окну посмотреть на красное зарево. Потом к нему присоединился и инспектор. Он облокотился на подоконник в усталой, удрученной позе.

— Черт возьми, а пожар-то усилился, — пробормотал старик. — Вот черт! У меня голова как тыква. В глубине сознания мысль о пожаре не покидает меня. Чувствуешь, как нас обдает жаром? А тут еще это преступление, вернее, преступления… Что же хотел сказать Ксавье этим бубновым валетом?

Эллери отвернулся от окна и пожал плечами. Вдруг он застыл на месте и широко открытыми глазами посмотрел на руку инспектора.

— Ну, что теперь случилось? — сварливо произнес инспектор, поглядывая на свою руку. Потом он тоже вздрогнул, и некоторое время они молча пристально смотрели на маленькую ручку инспектора, с четко вырисовывающимися голубыми венами и сморщенной кожей. Они смотрели так пристально, будто неожиданно обнаружили, что на руке не хватает одного пальца.

— Кольцо, — прошептал инспектор. — Кольцо пропало.

Глава 16

Бубновый валет

— Так, теперь еще и это, — медленно проговорил Эллери. — Это замечательно. Где ты его потерял? — Инстинктивно Эллери посмотрел на свою руку, на которой сверкал красивый перстень — средневековая безделушка, купленная им недавно за несколько лир во Флоренции.

— «Потерял?» — Инспектор всплеснул руками. — Я его не терял, Эл. Оно у меня было еще вчера, даже сегодня утром. Ну конечно, я помню, что, когда я смотрел на ручные часы — это было в половине первого, — оно еще было на моей руке.

— Постарайся все хорошенько вспомнить, — сказал Эллери. — Я видел его на твоем пальце, когда уходил вчера вечером, чтобы вздремнуть, но когда я в два часа ночи нашел тебя на полу, кольца на пальце уже не было. Черт возьми, его кто-то украл.

— Как это ты догадался? — саркастически проговорил инспектор. — Конечно, его украли. Украл тот мерзкий негодяй, который усыпил меня и прикончил Ксавье.

— Несомненно. — Эллери начал нервно ходить взад и вперед по комнате. — На меня гораздо большее впечатление, чем все остальное, производит эта пропажа кольца. Какой риск! И ради чего? Чтобы украсть простенькое десятидолларовое кольцо, к тому же старомодное, годное только как грузило, за которое в наше время не дадут и одного мексиканского доллара.

— Но, тем не менее, кольцо украли. И, клянусь Богом, я выбью зубы тому, кто это сделал. Это кольцо твоей матери, сынок, и я не отдал бы его никому и за тысячу долларов. — Он направился к двери.

— Куда ты идешь? — воскликнул Эллери, схватив его за руку.

— Обыскать до ниточки всю эту проклятую свору.

— Ерунда, папа. Слушай, — с живостью продолжал Эллери, — не стоит портить все дело. Я считаю, что пропажа кольца — это многозначительный факт. Что он значит, я пока не знаю, но я припоминаю все предыдущие кражи таких же малоценных колец…

— Ну? — нахмурил брови инспектор.

— Тут определенно что-то есть. Но мне нужно время. Ты ничего не добьешься этим поголовным обыском. Конечно, вор достаточно умен, чтобы не держать его при себе, а если ты и найдешь кольцо где-нибудь в доме, то как ты узнаешь, кто его туда спрятал? Пожалуйста, оставь на некоторое время все как есть.

— Ну хорошо. Но я не забуду об этом. И прежде чем мы выберемся отсюда — если только мы вообще когда-нибудь выберемся, — я его верну и узнаю, почему оно пропало.

Если бы инспектор мог заглянуть в будущее, он бы не говорил так уверенно.

По мере того как пожар неумолимо поднимался вверх, мертвая тишина охватывала вершину Эрроу-Маунтина. Все находившиеся на ней люди были до предела утомлены и физически, и морально. Даже угроза со стороны невидимого, обагренного кровью убийцы несколько отступила перед угрозой, нависшей на них с воздуха и затаившейся в окружающих лесах. Теперь уже никто и не пытался лицемерить. Женщины откровенно впадали в истерику, мужчины были явно встревожены. С наступлением дня жара сделалась невыносимой. В воздухе носились хлопья пепла, он оседал на их лицах и одежде, затруднял дыхание. От жары негде было спрятаться. В доме было чуть прохладнее, чем снаружи, но зато там не было ветерка, воздух стоял совершенно неподвижный. Однако только некоторые из них — особенно женщины — отважились искать временное облегчение, принимая душ в своих ванных комнатах. Они боялись оставаться одни, боялись друг друга, боялись тишины, боялись пожара.

Не осталось и следа какой бы то ни было дружеской беседы. Вынужденные держаться вместе, они пристально, с неприятным подозрением вглядывались в лица друг друга. Их нервы были натянуты до предела. Инспектор поругался со Смитом; мисс Форрест за что-то огрызнулась на доктора Холмса, заставив его тем самым погрузиться в упорное молчание; миссис Ксавье с раздражением прикрикнула на незадачливых близнецов, не вовремя подвернувшихся ей под руку; миссис Карро кинулась на их защиту, и обе женщины обменялись оскорбительными словами… Это было ужасно, кошмарно. Обволакиваемые все более сгущающимся дымом, они напоминали создания, приговоренные циничным сатаной к вечному аду.

Муки не осталось ни крошки. Собравшись в столовой, они без всякого аппетита ели бесконечную консервированную рыбу. Время от времени их глаза обращались в сторону Квинов. Впав в совершенную апатию, они все сознавали, что единственный выход из создавшегося положения мог находиться только в руках инспектора или его сына. Но Квины сосредоточенно продолжали есть, не говоря ни слова по той простой причине, что говорить было нечего.

Никто не знал, чем заняться после завтрака. Журналы были еще раз перелистаны и пересмотрены глазами, которые ничего не видели. Все молча бродили. Как ни странно, убийство Марка Ксавье переживалось ими более трагично, чем убийство хозяина дома. Молчаливый, сдержанный, нахмуренный адвокат был заметной личностью, его присутствие всегда наэлектризовывало атмосферу. А теперь, когда его среди них не стало, отсутствие его ощущалось до боли.

Все постоянно кашляли, изнемогали от зноя, ходили со слезящимися глазами.

Терпение инспектора лопнуло.

— Ну, слушайте, — вдруг закричал он, испугав всех. — Так дальше продолжаться не может. Мы все спятим. Почему никто из вас не поднимется наверх и не примет душ? Или хотя бы сыграли в «блошки», что ли. Что вы топчетесь, как стадо коров с вырванными языками? Ну-ка, веселее, вы!

— Женщины очень боятся, инспектор, — сказал доктор Холмс.

— Боятся? Чего боятся?

— Ну, боятся остаться наедине.

— Гм… Здесь есть кто-то, кто не боится самого черта. — Потом инспектор сказал более мягко: — Ну, ничего, это понятно, я думаю. Если вы хотите, — в его голосе зазвучала циничная нотка, — мы вас по очереди проводим в ваши комнаты.

— О, пожалуйста, оставьте ваши шутки, инспектор, — устало проговорила миссис Карро. — Это… это ужасно действует на нервы.

— А я думаю, инспектор совершенно прав, — воскликнула мисс Форрест, с треском бросая на пол журнал «Ярмарка тщеславия» шестимесячной давности. — Я отправляюсь наверх и буквально утоплю себя в воде, и я бросаю вызов любому!.. Любому, даже двукратному негодяю-убийце, пусть только он попробует остановить меня.

— Вот это называется присутствием духа, — сказал инспектор, бросив на девушку проницательный взгляд. — И если вы все последуете примеру мисс Форрест, нам станет значительно легче. В конце концов, сейчас день, у нас у всех есть глаза и уши, так какого же черта вы боитесь? Брысь отсюда!

Эти слова возымели действие: через несколько минут Квины остались одни.

Они вышли на террасу, двое усталых, несчастных людей. Солнце поджаривало скалы, над которыми дрожал раскаленный воздух.

— Мы можем париться здесь с таким же успехом, как и в доме, — проворчал инспектор и упал в кресло. Пот грязными ручьями капал с его лица.

Эллери, простонав, сел рядом.

Так они сидели довольно долгое время. В доме царила гнетущая тишина. Эллери закрыл глаза и, скрестив на груди руки, откинулся на спинку стула. Стараясь не шевелиться, они безропотно переносили жару, которая пропекала их до мозга костей.

Солнце начало медленно опускаться к западу. Оно сползало ниже и ниже, а Квины сидели все в том же положении. Инспектор ненадолго забылся беспокойным сном, конвульсивно вздыхая во сне.

Эллери не спал. Его мозг лихорадочно работал. Он уже обдумал дюжину вариантов, напряженно старался припомнить самые, на первый взгляд, малозначительные детали, которые на деле могут оказаться очень важными. Было что-то значительное в первом убийстве, некий научный факт, который все время всплывал на поверхность его сознания. Но каждый раз, когда он пытался схватить этот факт и зафиксировать, он снова нырял в глубину. И опять же этот бубновый валет…

Вдруг Эллери выпрямился, будто в него выстрелили, и сел, дрожа всем телом. Инспектор открыл глаза.

— Что случилось? — пробормотал он сонно.

Эллери вскочил со стула, но потом остановился, прислушиваясь.

— Мне показалось, я слышал…

— Что слышал? — вскочил испуганный инспектор.

— В гостиной… — Эллери направился к стеклянной двери, находящейся с другой стороны террасы.

Из гостиной послышались шаркающие шаги. Квины остановились, прислушиваясь. Из двери вышла миссис Уири, красная как рак, с мокрыми, растрепанными волосами, держа в руках пыльную тряпку. Она тяжело дышала.

Увидев Квинов, она остановилась и таинственно поманила их:

— Инспектор Квин, мистер Квин, будьте добры, подойдите… Здесь что-то странное…

Они подбежали к окну и заглянули в комнату. Но она была пуста.

— Что странно? — спросил Эллери.

Экономка прижала к груди грязную руку.

— Я слышала, как кто-то тут, сэр… что-то…

— Ну, ну, — нетерпеливо подгонял ее инспектор, — что случилось, миссис Уири?

— Знаете, сэр, — прошептала она, — мне нечего было делать, я хочу сказать, готовки у меня никакой не было, а так как нервы немного не в порядке, я решила заняться уборкой на первом этаже. Мы все были так расстроены, сэр, вы знаете, из-за этого… из-за…

— Ну, ну?

— Словом, везде было грязно и пыльно, и я решила протереть мебель, почистить все. — Она бросила через плечо нервный взгляд в пустую комнату. — Я начала со столовой и, когда уже наполовину закончила там работу, услышала странный звук из… из гостиной, отсюда.

— Звук? — Эллери нахмурился. — Но мы ничего не слышали.

— Он был очень негромкий, сэр. Похоже на дятла, я не могу точно описать. Я подумала, что, может быть, кто-нибудь спустился вниз за журналом или за чем-нибудь другим, и хотела продолжать уборку, но вдруг подумала: «А может, это что-нибудь еще?» Поэтому я на цыпочках подошла к двери и тихонько начала ее открывать…

— Это было очень смело с вашей стороны, миссис Уири.

Она вспыхнула.

— Но, вероятно, дверь все же скрипнула, потому что, когда я ее полностью открыла и заглянула в гостиную… там уже никого не было. Вероятно, шум двери напугал… того, кто там был, и он… она… о, сэр, я совсем запуталась.

— Вы хотите сказать, что тот, кто там был, услышал ваши шаги и сбежал через дверь в холл? — вмешался в разговор инспектор. — И это все?

— Нет, сэр. Я вошла, — продолжала миссис Уири дрожащим голосом, — и первое, что я увидела… я покажу вам.

Она пошла назад в гостиную. Квины последовали за ней, нахмурив брови. Она провела их через всю комнату к камину и указала на металлическую дверцу стенного шкафа, в который инспектор положил на хранение колоду карт, найденную на письменном столе доктора Ксавье в утро первого убийства.

На замке были видны царапины, а на полу валялась тонкая каминная кочерга.

— Будь я трижды проклят! Кто-то ковырялся в этом шкафчике, — пробормотал инспектор.

Он выступил вперед и быстро осмотрел следы на дверце. Эллери поднял кочергу, повертел ее и отбросил в сторону.

— Ха, — проворчал инспектор. — Это все равно что пытаться спичкой открыть банковский сейф. Но зачем, черт бы его побрал, понадобилось ему это делать? В шкафу не было ничего, кроме колоды карт.

— Очень любопытно, — пробормотал Эллери. — Очень любопытно. Я предлагаю тебе, папа, открыть наш тайничок и посмотреть, что там есть.

Миссис Уири смотрела на них с открытым ртом.

— Вы думаете… — начала она, бросая на них вопросительный взгляд.

— Мы думаем, миссис Уири, то, что мы думаем, — строго сказал инспектор. — Вы правильно сделали, что держали ваши глаза и уши открытыми, а теперь вам предстоит еще более полезное занятие: держать рот закрытым. Понимаете?

— О да, сэр.

— Это все. Можете продолжать уборку.

— Хорошо, сэр. — Она весьма неохотно вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, ведущую в столовую.

— А теперь давай посмотрим. — Старик достал связку ключей, нашел ключ от шкафчика и открыл дверцу.

— Я вижу, ключ все еще у тебя, — сказал Эллери.

— Конечно, ключ все еще у меня. — Инспектор взглянул на него с удивлением.

— И это другая очень интересная вещь. Между прочим, это, кажется, единственный ключ от шкафчика?

— Не беспокойся, я в свое время позаботился об этом.

— Я и не беспокоюсь. Ну, хорошо, давай посмотрим, что там внутри.

Инспектор широко распахнул дверцу, и они заглянули внутрь. Как и раньше, в шкафчике ничего не было, за исключением колоды карт, причем она лежала в том же положении, как инспектор положил ее. Совершенно очевидно, что после того, как инспектор запер дверцу, никто шкафчик не открывал.

Он взял карты, и они внимательно осмотрели их. Без сомнения, это была та же колода.

— Странно, — пробормотал Эллери. — Я действительно не понимаю, почему… Боже мой, может, мы что-то не заметили, когда в первый раз осматривали карты?

— Одно совершенно ясно, — задумчиво сказал инспектор, — все присутствовали при том, когда я просил миссис Уири указать мне какое-нибудь место, где бы я мог спрятать эти карты, и она указала мне именно этот шкафчик и дала ключ. Она тогда сказала, что он совсем пустой. Все знали, что я собираюсь спрятать карты именно в этом шкафу. Поскольку ничего другого в нем нет…

— Конечно, карты являются вещественным доказательством, относящимся к убийству доктора Ксавье. Отсюда следует, что только у убийцы были основания выкрасть их. Возможны два вывода: тот человек, который пробрался сюда и пытался открыть, шкафчик, был убийцей доктора Ксавье. И сделал он это по той единственной причине, что, вероятно, мы что-то при первом осмотре не заметили, и он хотел уничтожить эти следы. Давай-ка посмотрим эти проклятые карты.

Он выхватил из рук инспектора колоду карт и поспешил с ней к одному из маленьких круглых столиков. Раскидав карты лицом вверх, он внимательно осматривал все по одной. Но ему не удалось обнаружить ни одного ясного отпечатка пальцев, на них были только бесформенные грязные пятна. Затем он повернул все карты лицом вниз и снова начал внимательно их осматривать. Результат был тот же.

— Ужасно, — бормотал он. — Что-то же должно быть тут… Если речь идет не о позитивном ключе, то, логически рассуждая, эта колода должна дать нам негативный ключ…

— О чем ты говоришь?

— Я гадаю, — нахмурился Эллери. — Ключ к разгадке тайны не всегда дает наличие какого-нибудь предмета. Иногда это бывает именно отсутствие чего-то. Давай посмотрим. — Он собрал карты, сложил их и, к удивлению отца, начал пересчитывать.

— Но это… это глупо, — фыркнул инспектор.

— Несомненно, — пробормотал Эллери, продолжая считать. — Сорок четыре, сорок пять, сорок шесть, сорок семь, сорок восемь. — Он замолчал, в глазах появился блеск. — Ты понимаешь, в чем дело? — закричал он. — Смотри: сорок девять, пятьдесят, и все.

— Все? — как эхо повторил инспектор. — В колоде должно быть пятьдесят две карты. Хотя нет, пятьдесят одна, шестерку пик ты забрал, ту, разорванную…

— Да, да, одной карты не хватает, — нетерпеливо перебил его Эллери. — Сейчас мы увидим, какой именно.

Он быстро разложил карты по мастям, затем взял первую кучку с трефовой мастью. Все карты, от двойки до туза, были на месте. Отбросив эти карты в сторону, он проверил таким же образом червы: то же самое. Пики — комплект, за исключением шестерки, разорванной пополам и находившейся в кармане его костюма. Бубны…

— Вот это здорово, — протянул он, пристально вглядываясь в карты. — Мы должны были бы уже давно заметить это. Все время карты находились у нас, а мы не удосужились сделать такую элементарную вещь, как пересчитать их. Интересно, а?

В колоде не было валета бубен.

Глава 17

Что рассказал валет

Эллери бросил карты на стол, подошел к двери, выходящей на террасу, опустил на ней штору, затем поспешно запер дверь, ведущую в коридор, зашел в столовую, посмотрел, нет ли там кого, зажег несколько ламп и уселся в кресле около столика.

— Присаживайся и давай все обсудим. Я начинаю понимать многое, чего раньше не замечал. — Он вытянул ноги и закурил сигарету, поглядывая на отца сквозь дым.

Инспектор тоже сел, скрестил ноги и сказал:

— Я тоже. Слава Богу, начинает понемногу проясняться. Вот смотри: Марк Ксавье оставил оторванную половинку бубнового валета как ключ для установления личности убийцы, который напал на него и силой отравил. А теперь мы обнаружили, что бубновый валет был взят из колоды еще в день убийства Джона Ксавье, из колоды, которой он раскладывал пасьянс в то время, как в него выстрелили. О чем это говорит?

— Ход мыслей абсолютно правильный, — одобрил отца Эллери. — И теперь встает неизбежный вопрос: возможно ли то, что бубновый валет из колоды доктора Ксавье является ключом к разгадке убийцы самого доктора Ксавье?

— По-моему, тут нечего гадать, — ответил инспектор. — Ты говоришь, возможно ли? Думаю, единственный логический ответ на этот вопрос есть.

— Это звучит весьма правдоподобно, хотя, — вздохнул Эллери, — теперь я отношусь с особой осторожностью ко всему, что касается этой несуразной смеси зла, порока и нелепостей. Совершенно очевидно, убийца пытался выкрасть эту колоду из шкафчика, чтобы мы не узнали, что из колоды исчез бубновый валет.

— Кажется, я кое-что понял в этом, — проворчал инспектор. — Эта мысль пришла мне в голову совершенно неожиданно. Давай-ка тщательно обдумаем эту проблему валета. Марк Ксавье оставил бубнового валета как ключ для установления личности его убийцы. Причем бубновый валет имеет какое-то отношение и к предыдущему убийству, так как из этой колоды, что у нас, тоже взят бубновый валет. Может быть — я сейчас буду гадать, как и ты, — бубновый валет был подсказан умирающему Марку чем-то, что он заметил еще тогда, когда увидел труп брата?

— Понимаю, — медленно проговорил Эллери. — Ты хочешь сказать, что, когда он в ту ночь заглянул в кабинет доктора Ксавье и нашел его убитым, у доктора в руке был бубновый валет?

— Совершенно верно.

— Гм… Такая возможность не исключена. С другой стороны, тот факт, что он держал в руке бубновый валет как нить для установления своего убийцы, может означать только то, что, когда он увидел лицо убийцы, ему пришла в голову та же мысль, что и доктору Ксавье, то есть оставить указание в виде игральной карты. — Он покачал головой. — Нет, вероятно, это простое совпадение. Ты прав. Он оставил бубновый валет только потому, что его брат оставил именно эту карту. В обоих случаях действовал один и тот же убийца, и, зная это, Марк просто повторил то, что в свое время сделал Джон. Да, вероятно, так и было. Когда он обнаружил труп Джона Ксавье, в руке покойного был бубновый валет. Затем Марк подтасовал улики: забрал бубновый валет, заменил его шестеркой пик из единственной колоды карт, которая была под рукой, и при помощи этой подтасовки оклеветал миссис Ксавье.

— А теперь, после того как ты закончил свою речь, — воодушевившись, заговорил инспектор, — разреши мне продолжить. Зачем он вытащил из рук брата бубновый валет и заменил его шестеркой пик? Хорошо, мы знаем причину его желания убрать с дороги невестку…

— Подожди, — пробормотал Эллери, — не так быстро. Мы забыли две вещи. Во-первых, необходимо установить, почему именно он решил ввести нас в заблуждение при помощи шестерки пик? Вероятно, в руке доктора Ксавье уже была какая-то карта, и он воспользовался этой идеей: оставить улику в виде карты. Во-вторых, когда он сунул вместо бубнового валета шестерку пик, почему он не положил бубновый валет обратно в колоду, которая в то время была на письменном столе?

— Да… действительно, он забрал эту проклятую карту с собой. Ведь мы не нашли ее на столе, значит, она была у него. Почему он это сделал?

— Единственно логический ответ следующий: хотя ему удалось вытащить из руки брата бубновый валет, он не смог положить его обратно в колоду, так как карта была в таком состоянии, что она все равно могла стать уликой против убийцы.

— Ну, ты опять заговорил загадками. Я не вижу в этом никакого смысла. Что ты имеешь в виду?

Эллери задумчиво попыхивал сигаретой.

— Все прекрасно объясняется. В качестве улики против своего убийцы доктор оставил бубновый валет, разорванный пополам, — инспектор вздрогнул. — Разве это не подходит? Марк нашел в руках брата только половинку валета. Очевидно, он не хотел оставлять на месте убийства разорванную карту, чтобы не привлекать к ней внимания. Если бы кто-нибудь увидел разорванный валет, он непременно заинтересовался бы им. Рассуждая логически, я пришел к выводу, что адвокат должен был найти в руке брата разорванный бубновый валет, и это объясняет то, зачем он взял его. Вероятно, для того, чтобы потом уничтожить, так как думал, что никому не придет в голову пересчитывать карты в колоде… Собственно, так и было, — добавил он, нахмурившись, — если бы убийца не сделал попытки открыть этот шкафчик.

— Все это очень хорошо, — сказал инспектор, — но давай продолжим дальше. Поскольку шестерка пик, по признанию самого Марка Ксавье, была использована им только для того, чтобы оклеветать миссис Ксавье, совершенно несомненно, что в обоих убийствах половинка бубнового валета являлась уликой против убийцы. Одна и та же улика, безусловно, указывала на одного и того же убийцу. Но непонятно следующее. Взяв бубновый валет с места убийства брата, он покрывал настоящего убийцу, перекладывая подозрения на миссис Ксавье. А после того как убийца нанес ему самому смертельный удар, он стал обвинять именно того человека, которого в свое время покрывал. Получается какая-то чепуха.

— Вовсе нет, — сказал Эллери сухо, — вряд ли можно Марка Ксавье причислить к людям, способным на самопожертвование, или к людям типа Робин Гуда. Он оклеветал миссис Ксавье из обычных, широко распространенных соображений — выгоды. По всей видимости, он не хотел оставлять там бубновый валет, чтобы не вызвать никаких подозрений. Другими словами, он изъял бубновый валет не из соображений пылкой страсти или лояльности в отношении кого-либо, а просто из чисто финансовых соображений. Но когда он сам очутился на смертном одре, тут уже дело другое… И еще одна вещь. Когда ты обвинил его в убийстве брата, он потерял самообладание, у него появилось единственное желание открыть нам имя действительного убийцы, и это следствие двух причин: он не хотел покрывать преступника, особенно, когда его собственная голова оказалась в опасности. И второе: он разгадал, кого же в действительности подразумевал Джон Ксавье под валетом бубен. И здесь-то, может быть, и таится ответ на твой вопрос: каким образом Ксавье узнал имя убийцы. Он понял это, увидев в руке брата половинку бубнового валета.

— Да, это, пожалуй, все объясняет, — проговорил инспектор. — А для того, чтобы он не проболтался, убийца решил прихлопнуть и его. — Он встал и прошелся по комнате. — Итак, все сводится к бубновому валету. Если бы только мы знали, кого под ним подразумевали Джон и Марк Ксавье… Если бы мы знали…

— Мы знаем.

— Что?

— Со вчерашнего вечера клеточки моего мозга усиленно работали. — Эллери вздохнул. — Если нам нужно только выяснить, кого имели в виду под бубновым валетом, то проблему можно считать решенной. Садись, папа, и давай все тщательно обсудим. Предупреждаю, ты услышишь самые невероятные вещи. Более фантастические, чем шестерка пик. Но, конечно, это требует самой тщательной проверки. Садись, садись.

Инспектор быстро сел.

Через час, когда за окном опустилась черно-красная ночь, полностью деморализованное общество снова собралось в игровой комнате. Инспектор в неприветливом молчании стоял в дверях и пропускал всех в комнату по одному. Они осторожно входили, вглядываясь в мрачное лицо инспектора, усталые, беспомощные, полные страха и покорности. Но не находя в нем ничего утешительного, они устремляли свои взоры на лицо Эллери. Но тот стоял у окна, уставившись в темноту ночи.

— А теперь, когда мы все собрались, — начал инспектор тоном таким же мрачным, как и его лицо, — садитесь и дайте отдых ногам. Это наша последняя встреча по поводу убийств. Должен сказать, нас слишком долго водили за нос в этой веселенькой охоте, и мы сыты по горло. Хватит. Все выяснено.

— Выяснено? — как вздох вырвалось у всех.

— Выяснено? — пробормотал доктор Холмс. — Вы хотите сказать, что вы знаете, кто…

— Инспектор, — тихо сказала миссис Ксавье, — вы нашли настоящего…

Миссис Карро сидела спокойно, близнецы в некотором возбуждении смотрели друг на друга. Все остальные затаили дыхание.

— Вы что, не понимаете по-английски? — резко спросил инспектор. — Я сказал: все выяснено. Продолжай, Эл. Теперь твоя очередь.

Все посмотрели на спину Эллери, он медленно повернулся.

— Миссис Карро, — начал он, — вы, кажется, по происхождению француженка?

— Я? Француженка? — повторила крайне изумленная миссис Карро.

— Да.

— Да, конечно, мистер Квин.

— Вы хорошо знаете французский язык?

Она задрожала, но сделала попытку рассмеяться.

— Ну конечно. Я хорошо знаю все неправильные глаголы и даже сленг.

Эллери подошел к одному столику для бриджа.

— Разрешите мне сразу оговориться: то, что я собираюсь вам сказать, возможно, явится самым фантастическим установлением улики, какое когда-либо существовало в так называемом «умном» преступлении. Все это невероятно тонко и настолько далеко от обычных рассуждений и наблюдений, что кажется чем-то вроде «Путешествия Алисы в Страну Чудес». И тем не менее факты налицо, мы не можем игнорировать их. Пожалуйста, постарайтесь внимательно выслушать меня.

Эту замечательную преамбулу приняли в гробовом молчании. На лицах присутствующих читалось смущение.

— Вы все знаете, — спокойно продолжал Эллери, — что в руке убитого Марка Ксавье мы нашли разорванную игральную карту. Это был бубновый валет. Совершенно ясно, этой картой он нам указывал на личность убийцы. Но вы не знаете — или, по крайней мере, многие из вас не знают, — что, когда Марк Ксавье вошел в ту ночь в кабинет брата, увидел там его труп и решил вложить в мертвые пальцы шестерку пик для того, чтобы оклеветать миссис Ксавье, в пальцах покойного доктора Ксавье уже находилась другая карта.

— Другая карта? — с ужасом прошептала мисс Форрест.

— Да, другая карта. Нет необходимости говорить вам, как мы об этом узнали, но факт остается несомненным: Марк Ксавье вытащил из окоченевших пальцев доктора Ксавье… половинку бубнового валета.

— Другую половинку, — тихо прошептала миссис Карро.

— Совершенно верно. Иными словами, оба брата, находясь на смертном одре, держали в своих руках половинки бубнового валета в качестве улики, указывающей убийцу — их общего убийцу, очевидно, поскольку была использована одна и та же карта. Что они подразумевали под половинкой бубнового валета?

Он медленно обвел внимательным взглядом присутствующих. Инспектор прислонился к стене, наблюдая за ним горящими глазами.

— Не догадываетесь? Пожалуй, я действительно говорил довольно неясно. Итак, давайте рассмотрим все пункт за пунктом. Прежде всего, что могла означать карта валет? Простое совпадение или нечто большее? Конечно, убийцу можно обозначить «свиндлер»[8].

Затем валета обычно называют «Джек». Но в нашем маленьком обществе нет никого по имени Джек. Единственный, к кому это могло относиться, был Джон Джек Ксавье, но он сам стал первой жертвой.

А что можно сказать относительно «даймэнд»[9]? Никакие драгоценности в этом деле не замешаны, — он сделал небольшую паузу, — за исключением, может быть, украденных колец. Но ни одно из них не было бриллиантовым. Таким образом, никакой видимой связи ни с кем нет. — Он резко повернулся к миссис Карро, которая от неожиданности откинулась на спинку стула. — Миссис Карро, что означает слово «карро» по-французски?

— Карро? — ее глаза превратились в огромные коричневые озера. — Но, — и ресницы ее затрепетали, — у этого слова много значений, мистер Квин: портновский утюг, клетка на ткани, оконное стекло…

— И первый этаж, и сорт черешни. Совершенно верно. — Эллери улыбнулся. — Но все это нам не подходит. — Немного помолчав, он продолжал, устремив пристальный взгляд на миссис Карро. — Что же все-таки еще означает слово «карро»?

Она опустила глаза.

— Боюсь, я не знаю, мистер Квин.

— Разве вы забыли, что по-французски бубны называются «карро»[10]?

Она замолчала. Лица всех присутствующих выражали удивление и ужас.

— Но, Боже мой, — прошептал доктор Холмс. — Это безумие, мистер Квин.

Эллери пожал плечами, не отводя пристального взгляда от съежившейся женщины.

— Я называю факты, доктор. Разве вы не понимаете, что все это имеет огромное значение? Роковая карта оказалась бубновой, французское название бубен — «карро», а в этом доме есть несколько представителей Карро?

Мисс Форрест вскочила со стула и подошла к Эллери с побледневшими губами.

— Я в жизни своей не слышала подобной жестокой и абсолютно неправдоподобной чепухи, мистер Квин. Вы понимаете, что вы строите свое обвинение на совершенно неубедительном доказательстве?

— Садитесь, пожалуйста, — устало сказал Эллери. — По-моему, я понимаю все гораздо лучше и больше, чем вы, дорогая леди. Ну-с, итак, миссис Карро?

Ее белые руки извивались, как змеи.

— Что я могу сказать? Только то, что вы совершаете ужасную ошибку, мистер Квин.

Близнецы вскочили с дивана.

— Возьмите свои слова обратно, — закричал Френсис, сжимая кулаки. — Вы не смеете говорить такие вещи о моей матери.

Джулиан закричал:

— Вы сумасшедший, вот вы кто!

— Садитесь, мальчики, и успокойтесь, — невозмутимо сказал инспектор.

Они бросили на Эллери свирепые взгляды, но послушались.

— Разрешите мне продолжать, — сказал Эллери. — Мне это нравится не больше, чем всем вам. Я только сказал вам, что по-французски бубны значат «карро». Есть у нас какие-нибудь основания для выдвижения такой фантастической теории, что Джон и Марк Ксавье на их смертном одре бросили обвинение миссис Карро, оставляя бубновый валет в качестве ключа к установлению личности убийцы? К сожалению, есть. — Он махнул рукой и повторил: — К сожалению, есть.

Раздался спокойный и бесстрастный голос инспектора:

— Кто из вас, мальчики, — обратился он к сиамским близнецам, — убил этих двоих людей?

Миссис Карро вскочила и, подобно тигрице, бросилась к своим сыновьям. Она стояла перед безмолвными мальчиками, загораживая их раскинутыми руками и дрожа всем телом.

— Это зашло слишком далеко, — закричала она. — Я думаю, что даже вам, глупым мужчинам, должна быть совершенно очевидна абсурдность обвинения этих… этих детей в убийстве. Мои сыновья — убийцы? Да вы сошли с ума, вы, оба!

— Абсурдность? — вздохнул Эллери. — Прошу вас, миссис Карро. Вы, вероятно, не поняли значения того ключа к разгадке тайны, о котором я вам говорил. Эта карта была не только бубновой масти, это был бубновый валет. А как выглядит бубновый валет? Два молодых человека, соединенных вместе. — Она широко открыла рот. — А, теперь я вижу, вы уже не так уверены в абсурдности того утверждения. Два соединенных молодых человека. Имейте в виду, для старого был бы использован король. Невероятно? Я предупреждал, что это должно показаться невероятным. Но в этом доме есть два соединенных молодых человека по имени Карро. Теперь понимаете? Какая мысль может прийти в голову в связи с этим?

Не в силах произнести ни слова, она опустилась на диван рядом с мальчиками, которые беззвучно шевелили губами.

— Больше того, мы задаем себе вопрос: почему в обоих случаях карта была разорвана пополам, указывая только на одного из двух молодых людей? Очевидно, умирающий хотел показать нам, что не оба, а только один из близнецов Карро был убийцей. Как это могло произойти? Совершилось ли это преступление против воли одного из них, вынужденного только по чисто физической причине присутствовать при убийстве в качестве свидетеля? Так кто же из вас убил доктора Ксавье и отравил Марка Ксавье, мальчики?

Ошеломленные, они сидели с дрожащими губами. Френсис прошептал голосом, полным слез:

— Но… но мы не делали этого, мистер Квин. Мы не делали. Мы просто не могли этого сделать. И зачем нам было это делать? Зачем? Это так… О, неужели вы не понимаете?

Джулиан дрожал. Он смотрел на Эллери глазами, полными ужаса.

— Я вам скажу, зачем, — проговорил инспектор. — Доктор Ксавье производил в своей лаборатории опыты с сиамскими близнецами на животных. Вы приехали сюда в полной уверенности, что доктор сделает чудо, хирургическим путем разъединит вас…

— Это чепуха, — пробормотал доктор Холмс. — Я никогда не верил…

— Совершенно верно. Вы никогда не верили в то, что это можно сделать, Холмс. Ведь до сих пор еще не было произведено ни одной успешной операции на животных? Значит, это вы своим неверием заставили их сомневаться в способностях доктора Ксавье. Вы ведь разговаривали на эту тему с близнецами и с миссис Карро, не так ли?

— Ну… — Англичанин поежился. — Может быть, я и говорил, что это очень опасный эксперимент…

— Я так и думал. А потом что-то случилось. — Глаза инспектора сверкнули. — Я не знаю, что точно. Может быть, доктор Ксавье упорствовал и настаивал на продолжении опытов. Мальчики и миссис Карро испугались. И это было убийством с целью самозащиты, своего рода…

— Боже, неужели вы не видите, как это нелепо звучит? — воскликнула мисс Форрест. — Это же детский лепет! В докторе Ксавье не было ничего похожего на Макиавелли. Он не был «сумасшедшим ученым» из детективных романов или кинокартин. Он никогда бы не пошел на операцию, не получив на это полного, безоговорочного согласия заинтересованных сторон. Да и что мешало нам немедленно уехать отсюда? Неужели вы не видите, инспектор, что все ваши подозрения не выдерживают никакой критики?

— Кроме того, — вмешался доктор Холмс, — вообще не было никакого определенного решения в отношении хирургического вмешательства. Миссис Карро привезла сюда мальчиков только для осмотра. Даже если бы вопрос об операции был решен положительно, все равно здесь, в этих условиях, не могло быть и речи о такой сложной операции. Но все опыты с животными, сиамскими близнецами, были только самыми первоначальными исследованиями в этом отношении, и производились они до приезда миссис Карро. Я уверяю вас, что доктор Ксавье никогда не высказывал намерения оказать помощь этим ребятам путем хирургического вмешательства, он только теоретически рассматривал этот вопрос. Все это ужасно нелепо, инспектор.

— Конечно, — воскликнула мисс Форрест, — и теперь, когда я все это обдумываю, мистер Квин, я должна сказать, что в ваших рассуждениях много ложных предпосылок. Вы говорите, что карта была разорвана для того, чтобы указать, что убийцей был один из соединенных вместе мальчиков. А не считаете ли вы возможным предположить, что эта карта была разорвана для того, чтобы ни у кого не могло возникнуть подозрений, что это сделали именно они — Френсис или Джулиан? Мне кажется, если бы покойные просто держали в руках бубновый валет, это бы наводило на мысль, что речь идет о близнецах. Но разорванная карта могла означать: «Не думайте, что это сделали близнецы. Это сделало одно лицо. Вот почему я не оставляю целую карту».

— Браво, — проговорил Эллери. — Это гениально, мисс Форрест. Но, к сожалению, вы забываете, что карта — бубновой масти, а единственные мужчины Карро здесь — близнецы.

Она умолкла, закусив губы.

Миссис Карро сказала уверенно:

— Чем больше я об этом думаю, тем больше прихожу к убеждению, что здесь таится какая-то ужасная ошибка. Конечно, вы не собираетесь… арестовать… — Она замолчала.

Инспектор, чувствовавший себя крайне неловко, почесывал подбородок. Эллери ничего не ответил, снова повернувшись к окну.

— Хорошо, — нерешительно проговорил инспектор, — у вас есть какие-нибудь другие предположения в отношении значений этой карты?

— Нет. Но…

— Детектив — вы, — горячо вмешалась мисс Форрест, — это ваше дело высказывать предположения. Но лично я считаю, что все ваши рассуждения… безумны…

Инспектор вышел на террасу через одну из дверей. Эллери последовал за ним.

— Ну? — спросил Эллери.

— Не нравится мне все это, — сказал инспектор, покусывая усы. — Много смысла в том, что они говорят, я имею в виду не карты, а разговоры относительно операции и всего остального. — Он простонал: — И зачем одному из этих парнишек убивать доктора? Я говорю тебе: не нравится мне это.

— По-моему, мы все обсудили с тобой перед тем, как выдвинуть это обвинение перед ними, — сказал Эллери.

— Да, я знаю. — Старик явно чувствовал себя несчастным. — Черт побери! Я просто не знаю, что и думать. Чем больше размышляю, тем больше голова идет кругом. Даже если это правда и один из мальчишек убийца, как сможем мы установить, кто именно это сделал? Если они откажутся говорить…

Полные беспокойства глаза Эллери сверкнули.

— Интересно получается. Допустим, один из них сознается. Приходило ли тебе в голову, как это дело заставит призадуматься лучшие юридические таланты?

— Что ты хочешь сказать?

— Предположим, юный Френсис — убийца. Он признается в этом, полностью оправдывая Джулиана, который находился на месте преступления в момент его совершения. Будет доказана полная невиновность Джулиана как в отношении намерений, так и в отношении выполнения преступления. Таким образом, Френсис будет предан суду и осужден на смерть.

— Чертовщина, — прорычал инспектор.

— Понимаешь, что получается? Френсис будет предан суду и приговорен к смерти. И все это время бедный Джулиан будет подвергаться чудовищным моральным испытаниям, он будет также заключен в тюрьму и, наконец… Что — наконец? Смерть? Но он — невинная жертва обстоятельств. Хирургическое вмешательство? Современная наука — минус голос покойного доктора Ксавье — говорит, что сиамские близнецы, имеющие общие органы, не могут быть успешно разъединены. Подобная попытка неизбежно кончится смертью как виновного, так и невиновного. Следовательно, хирургия отпадает. Что же дальше? Закон гласит: вынесенный смертный приговор должен быть приведен в исполнение. Можем ли мы казнить виновного? Это невозможно без того, чтобы не умертвить и совершенно невинного человека. Значит, не приводить в исполнение приговор? Это будет явное неповиновение слову закона. Вот случай-то. Непреодолимая сила упирается в непреодолимый барьер. — Эллери вздохнул. — Хотел бы я поставить самых прославленных адвокатов перед этой проблемой. Неплохой конфликт между законом и моралью, не известный еще в истории криминалистики… Ну, хорошо, инспектор, что, по-твоему, произойдет в этом замечательном случае?

— Оставь меня в покое, слышишь? — проворчал его отец. — Ты любишь ставить самые нелепые вопросы. Как я могу знать, что случится? Что я — Бог? Еще неделька такой жизни, и мы все очутимся в сумасшедшем доме.

— Еще неделька такой жизни, — сказал печально Эллери, глядя на зловещее небо и стараясь вздохнуть полной грудью, — и мы превратимся в кучку холодного пепла.

— Пожалуй, действительно глупо ломать голову по поводу убийства, когда мы сами находимся одной ногой в могиле, — проворчал инспектор. — Пойдем обратно в дом. Надо сделать учет продуктов, а также всего, что мы…

— Что это? — перебил его Эллери.

— Что «это»?

Эллери быстро сбежал с террасы. Одним прыжком он перемахнул через ступеньки и теперь стоял на дорожке, пристально вглядываясь в багровое ночное небо.

— Что это за шум? Ты слышишь?

В небе слышались слабые грохочущие раскаты, но где-то очень далеко.

— Боже мой, — воскликнул инспектор, тоже спускаясь с террасы. — По-моему, это гром.

— После такого ужасного ожидания это не кажется… — Эллери замолчал, со вспыхнувшей надеждой вглядываясь в небо.

Они не оглянулись на шум шагов на террасе.

— Что это? — воскликнула миссис Ксавье. — Мы слышали… Это гром?

— Слава Всевышнему, — весело закричала мисс Форрест. — Если это гром, значит, будет дождь.

Рокот становился все громче. Но в нем слышался металлический тарахтящий звук.

— Я слышал, такие случаи бывают, — воскликнул Холмс. — Это необыкновенный метеорологический феномен.

— Что это? — спросил Эллери, все еще вглядываясь в небо.

— При определенных атмосферных условиях над широко распространившимся лесным пожаром иногда собираются тучи, происходит конденсация влаги в верхнем течении воздуха. Я где-то читал, что пожары ликвидировались именно таким естественным образом, то есть облаками, созданными самим пожаром.

— Слава Богу, — дрожащим голосом проговорила миссис Уири.

Вдруг Эллери повернулся. Все стояли вдоль перил террасы, подняв взволнованные лица к небу, и на всех, кроме одного, светилась надежда. На хрупких чертах миссис Карро был написан ужас. Если это дождь, значит, пожар прекратится, значит, сообщение с административным центром возобновится… Она крепко держала за плечи своих сыновей.

— Не благодарите Его пока, миссис Уири, — сказал печально Эллери. — Мы ошиблись, это не гром. Разве вы не видите красный огонек там, наверху?

— Не гром?

— Красный огонек?

Все повернулись в том направлении, куда указывал Эллери.

И на фоне темного зловещего неба они увидели быстро приближающуюся точку. Ее движение сопровождалось грохотом, и направлялась она к вершине Эрроу-Маунтина. Это был не гром, а шум мотора, а красная движущаяся точка — опознавательный знак аэроплана.

Глава 18

Последнее убежище

У всех вырвался глубокий вздох, вздох ужаса, означающий гибель надежды. Миссис Уири жалобно простонала, Боунс испугал всех злобным проклятием, которое просвистело во влажном воздухе, как проколотый баллон.

Тогда мисс Форрест закричала:

— Это аэроплан! Они прилетели за нами! У них есть для нас новости!

Ее крик как бы разбудил остальных. Инспектор тоже закричал:

— Миссис Уири, Боунс! Эй, кто-нибудь! Зажгите в доме полный свет. А остальные соберите все вещи, которые могут гореть. Скорее! Мы должны разжечь такой костер, чтобы они нас увидели.

Второпях они натыкались друг на друга. Боунс начал перебрасывать через перила террасы стулья. Миссис Уири исчезла в одной из балконных дверей. Женщины начали относить стулья подальше от дома. Эллери вбежал в дом и через несколько мгновений появился с огромной охапкой старых газет, журналов и растрепанной бумаги. Близнецы, забыв о нависшей над ними угрозе, в спешке сломали перила террасы огромным мягким креслом, которое они тащили из ярко освещенной гостиной. Все были похожи в темноте на снующих муравьев.

Инспектор присел на корточки и дрожащими пальцами зажег спичку. На фоне огромной груды различных предметов он казался карликом. Он поджег бумагу, сложенную под кучей вещей, и быстро поднялся на ноги. Все столпились вокруг костра, ревниво оберегая крошечное пламя, и в то же время не переставая вглядываться в небо.

Пламя жадно охватило бумагу и с треском принялось за деревянные предметы. В одно мгновение заполыхало яркое пламя, и все, закрыв лица руками, невольно попятились назад.

Затаив дыхание, следили они за красным огоньком. Он был теперь уже совсем близко, рев аэроплана стал оглушительным. Хотя трудно было точно сказать, на какой именно высоте он кружится, было ясно, что он находится всего в нескольких сотнях футов от вершины. Невидимый аэроплан с одним единственным красным глазком продолжал снижаться. Потом звук раздался совсем над головой и… начал удаляться.

В это короткое мгновение они увидели в свете своего костра на фоне багрового неба маленький моноплан с открытой кабиной.

— О, он… пролетел мимо, — простонала мисс Форрест.

Затем красный огонек нырнул, взял другое направление и, развернувшись в плавной дуге, быстро опять пошел в их сторону.

— Он увидел костер, — закричала миссис Уири. — Слава Богу, он увидел нас у костра!

Пилот проделывал какие-то непонятные маневры. Он кружил над вершиной горы, как будто не был уверен в местности и не знал, как ему поступить. Затем, как ни трудно было в это поверить, красный огонек вновь начал удаляться.

— Милостивый Боже, — хрипло проговорил доктор Холмс, — разве он не собирается приземлиться? Что же он, так и бросит нас?

— Приземлиться? Глупости, — быстро проговорил, выпрямляясь, Эллери. — Кто, кроме птицы, смог бы сесть на этот скалистый клочок? Он выравнивается для глубокого снижения. Вы что думаете, он просто играет в салочки? Он изучает грунт. Вероятно, он что-нибудь придумает.

Не успели они перевести дыхание, как аэроплан ринулся на них в визге мчащегося ветра и в грохоте пропеллеров, от которого у них заболели барабанные перепонки. Все ниже и ниже спускался он в дерзком полете, заставившем их замереть от ужаса и восхищения. Что пытался сделать этот сумасшедший? Не собирается ли он покончить жизнь самоубийством?

Самолет находился теперь только в нескольких сотнях футов от них, и так низко, что они невольно пригибали головы. Брюхо аэроплана почти касалось верхушек деревьев на вершине. Затем с быстротой молнии он пронесся над ними, взвился ввысь и улетел. Прежде чем они успели опомниться, он уже миновал вершину скалы и снова появился на фоне кроваво-красной луны.

Но теперь они поняли, что его маневры, казавшиеся сумасшествием, на самом деле — результат холодного расчета и его исключительной храбрости.

От кабины отделился маленький белый предмет, выброшенный темной свесившейся рукой, и с треском упал в двадцати футах от костра.

Инспектор с быстротой и ловкостью обезьяны подбежал к этому месту и схватил маленький сверточек. Трясущимися руками он отвязал от камня несколько листочков бумаги.

Все сгрудились вокруг него.

— Что это, инспектор?

— Что он сказал?

— Пожар кончился?

— Ради Бога, скажите нам!

Прищурясь, инспектор лихорадочно читал при свете костра отпечатанные на машинке строчки. По мере чтения черты его серого лица все больше и больше удлинялись, плечи опустились, в глазах погасли надежда и жизнь.

По его лицу все ясно поняли свою судьбу. Их грязные влажные щеки обвисли.

Инспектор медленно проговорил:

— Вот, слушайте, — и начал тихо, монотонно читать.

«Временный штаб. Эскуэва.

Инспектор Ричард Квин!

К сожалению, должен сообщить вам, что нам ничего не удалось сделать с лесным пожаром, охватившим Долину Томагавка, часть области Типи и, главным образом, Эрроу-Маунтин, на которой вы отрезаны. Мы уже больше не надеемся на то, что сможем что-либо сделать в этом отношении. Пожар подбирается к вершине Эрроу быстрыми темпами, и, если не произойдет чуда, вся вершина в скором времени будет охвачена огнем.

Сотни людей призваны на борьбу с пожаром, число жертв растет с каждым днем. Есть много пострадавших от удушения дымом, от ожогов, на ноги поставлены все медицинские силы как нашего местечка, так и близлежащих населенных пунктов. Число смертных случаев достигает двадцати одного. Мы использовали все, включая силу взрывов и встречные пожары. Но с сожалением должны признать, что мы ничего не достигли.

У вас, находящихся в доме доктора Ксавье, нет никакого выхода. Думаю, вы это уже понимаете.

Письмо вам доставит летчик-истребитель Ралф Корби. Когда вы его прочитаете, дайте летчику сигнал, чтобы он знал, что вы его получили, тогда он постарается сбросить вам медикаменты и продукты на случай, если они у вас кончились. Мы знаем, что воды у вас достаточно. Если бы только была какая-нибудь возможность забрать вас оттуда на аэроплане, мы, безусловно, сделали бы это, но это невозможно. Я знаю природные условия Эрроу, она слишком скалистая, чтобы на ней мог приземлиться самолет без угрозы повреждения мотора и неминуемой смерти пилота. Даже жироплан[11] не смог бы это сделать, да у нас его и нет.

Относительно вашего положения я советовался с местными жителями, и они рекомендуют одно из двух, или, если хотите, и то, и другое: если будут соответствующие условия в смысле направления ветра, устройте встречный пожар. Но вряд ли это возможно, так как ветер на вершине горы часто меняет направление. Другой совет сводится к следующему: выройте широкую канаву по краю леса на вершине, такую широкую, чтобы пожар не смог переброситься через нее. В качестве дополнительных мер рекомендуется уничтожить все сухие кусты и растения вокруг дома. Поливайте дом водой, держите его во влажном состоянии. Этот пожар может закончиться только одним путем — естественным, когда все выгорит. Никакие силы уже не смогут его побороть. Он уже пожрал лес на многие и многие мили вокруг.

Не вешайте носа и боритесь. Я сообщил полицейскому управлению в Нью-Йорке о том, где вы и в какое положение попали. Они страшно беспокоятся и без конца нам звонят. Ужасно сожалею, инспектор, но я больше ничего не могу поделать. Желаю удачи всем вам. Я не говорю «прощайте».

Уинслоу Рейд, шериф Эскуэвы».

Потрясенный этим письмом, инспектор подошел вплотную к костру и стал медленно и вяло размахивать руками. Тотчас же летчик повторил маневр, сделав круг над их головами. На этот раз от самолета отделился большой сверток и упал на землю. Летчик снова сделал два круга, давая понять, что он неохотно улетает, снова низко пролетел над ними, покачал крыльями и затем скрылся во тьме ночи. Никто не пошевелил и пальцем до тех пор, пока красный огонек не исчез вдали.

После этого миссис Карро с душераздирающими рыданиями упала на землю. Близнецы склонились над ней, стуча от волнения зубами.

— Какого черта мы ждем? — взревел вдруг Смит, размахивая своими огромными ручищами, как крыльями мельницы. Его глаза от ужаса вылезали из орбит, и пот ручьями катился по жирным щекам. — Вы поняли, что нам написал этот чертов шериф? Нужно сделать встречный пожар. Или вырыть канаву. Во имя Господа Бога, давайте примемся за работу!

— Никакого пожара делать нельзя, — спокойно проговорил Эллери. — Здесь ветер слишком переменчив, огонь может переброситься на дом.

— Во всяком случае Смит прав в отношении канавы, — заговорил доктор Холмс. — Мы не можем стоять просто так, без дела, как стадо на бойне. Боунс, тащи сюда из гаража лопаты и мотыги.

Боунс смачно выругался и исчез в темноте.

— Я думаю, — неестественным голосом заговорил инспектор, — что это единственное, чем мы можем сейчас заняться, — копать. Копать, пока нас здесь не задушит дым. — Он глубоко вздохнул, снова став подтянутым, энергичным человеком. — Прекрасно, будем копать. Все. Снимите с себя максимум одежды, как только позволяют вам приличия. Женщины, мальчики — все должны помогать. Мы начнем немедленно и не закончим, пока не справимся с этим делом.

— Сколько у нас времени? — прошептала миссис Ксавье.

Смит бросился в темноту и исчез в окутанном дымом лесу. Доктор Холмс снял пиджак и галстук и поспешил вслед за Боунсом в гараж. Миссис Карро перестала рыдать и встала. Миссис Ксавье не пошевелилась, она внимательно смотрела вслед удалявшемуся Смиту.

Они были похожи на фантастических дервишей из ночного кошмара.

Из дымного леса появился Смит.

— Пожар уже недалеко, — закричал он, — немного ниже нас. Где, черт возьми, наши инструменты?

Появились Боунс и доктор Холмс, сгибаясь под тяжестью железных инструментов.

И тут начался настоящий ночной кошмар.

Чтобы осветить место работы, миссис Уири, как самая слабая из всех, поддерживала огонь, топливо для которого доставляли близнецы, вытаскивая из дома обстановку. Поднялся сильный ветер, разнося искры из костра на большое расстояние вокруг. Между тем инспектор отметил неполным кругом место, которое следовало окопать. Женщины занялись расчисткой почвы от сухого кустарника, растущего в расщелинах скал, бросая его в костер как дополнительное топливо. Высоко на вершине горы поднимался дым, напоминая сигнальный костер племени гигантских индейцев. Все кашляли и потели, руки налились свинцовой тяжестью. Поднимать их было огромной мукой. Мисс Форрест металась как безумная, бросив расчистку кустарника и схватившись за лопату, чтобы участвовать в рытье канавы.

Мужчины работали молча, сберегая дыхание. Их руки поднимались и опускались, поднимались и опускались…

Когда начался рассвет — мятежный, дымный, багровый — они все еще копали. Не так энергично, как раньше, но с настойчивым упорством, с нечеловеческим отчаянием. Миссис Уири получила ожоги от костра, она лежала на скалах и стонала, но на нее не обращали внимания. Мужчины разделись по пояс, тела их блестели от пота.

Никто даже не взглянул на сверток с пищей и медикаментами, сброшенный с самолета.

В два часа дня сломалась миссис Карро. В три часа — миссис Ксавье. Но Энн Форрест продолжала работать, хотя при каждом движении лопатой она спотыкалась. А в половине пятого лопата выпала из ее обессиленных рук, и она упала.

— Я… не могу… продолжать… — прошептала она. — Я не могу…

В пять часов свалился Смит и больше уже не поднимался. Остальные продолжали работать.

В шесть часов двадцать минут, после двадцати часов невероятно тяжелой работы, канава была вырыта.

Все упали на землю там, где стояли. Их тела, по которым струились ручьи пота, приникли к земле в полном изнеможении. Растянувшийся на земле инспектор был похож на карлика, работающего в кузнице Вулкана. Его покрасневшие, воспаленные глаза глубоко ввалились. Рот раскрылся, судорожно хватая воздух. Седые волосы прилипли к голове. Пальцы кровоточили.

Остальные были не в лучшем состоянии. Смит все еще лежал там, где свалился, — гора дрожащего мяса. Эллери был похож на стройное, длинное, покрытое сажей привидение. Одежда женщин представляла собой груду грязного, оборванного тряпья. Близнецы, повесив головы, сидели на скале. Доктор Холмс спокойно лежал, закрыв глаза. Его белая кожа выглядела так, будто он только что пришел с бойни.

Так лежали они, не двигаясь, больше часа.

Затем близнецы вскочили, что-то сказали друг другу и поспешили в дом. Через несколько минут они вернулись с тремя ведрами холодной воды и начали приводить в чувство обессиленных людей.

Эллери пришел в себя, когда на его грудь вылили ледяную воду. Он сел, простонал и с удивлением открыл налитые кровью глаза. Затем память вернулась к нему, и он слабо улыбнулся близнецам.

— Прощать… это божественно, правда? — проговорил он, поднимаясь на ноги. — Который час?

— Сейчас половина восьмого, — пробормотал Френсис.

— Боже!

Эллери огляделся вокруг. Очнувшаяся миссис Карро, спотыкаясь, поднималась по ступенькам крыльца. Боунс исчез. Инспектор спокойно сидел на том же месте, где упал, молча осматривая свои покрытые засохшей кровью руки. Миссис Ксавье с трудом встала с земли. Энн Форрест и доктор Холмс лежали теперь рядом на спине, вглядываясь в темнеющее небо. Смит рычал какие-то злобные и невнятные ругательства.

— Боже! — прохрипел Эллери, нахмурившись.

С его губ сорвалось грубое слово, вызванное жгучим порывом ветра. Он был оглушен невероятным шумом и ревом. Из леса вырвался дым.

Потом он увидел огонь, первые языки пламени. Оно с жадностью поглощало деревья, растущие на краю вершины.

Пожар пришел к ним.

Все бросились к дому. Страх оживил их, наэлектризовав мускулы и придав им силы.

Остановившись на террасе, они молча посмотрели назад.

Участок леса, находящийся за вырытой полукругом канавой, был охвачен пламенем. Треск и грохот, необычайный жар, идущий от горящего леса, заставили их уйти в дом, подальше от ужасного зрелища. Через балконные двери они в немой панике смотрели на адский огонь, бушевавший снаружи. А ветер усиливался. Стена огня, угрожая, низко изгибалась. Миллионы искр посыпались на дом. Их канава, их жалкая канава — выдержит ли она?

Смит закричал:

— Все попусту! Вся работа! Канава… Черт возьми… это смешно. — И он продолжал выкрикивать с истерическим смехом: — Канава, канава! — От крика он согнулся пополам, его толстый живот перевешивался через ремень, по щекам грязными ручьями текли слезы.

— Перестань, осел, — грубо оборвал его Эллери. — Перестань…

Но, запнувшись на полуслове, он с криком сбежал с террасы. Вслед ему раздался крик инспектора: «Эллери!»

Все с ужасом смотрели, как Эллери перелез через перила и куда-то помчался. Над ним, перед ним, кругом — бушевало пламя. Неужели, обезумев, он решил броситься в огонь? Его полуобнаженное тело извивалось, когда он пробирался между скалами. Потом он наклонился, шатаясь поднял что-то и вернулся обратно.

Грудь его покраснела от жары, а лицо стало совсем черным от копоти.

— Еда, — сказал он, — чуть не забыли мешок с едой. — Его глаза сверкнули. — Ну, чего же вы ждете, идиоты? Наша канава потерпела фиаско, и этот проклятый ветер…

Все стонали.

— Ничего не остается делать, как спрятаться в убежище, — хрипел Эллери. — Дом горит уже в сотне мест, мы не сможем потушить огонь, даже если бы в нашем распоряжении была целая пожарная команда. Что могут сделать несколько ведер воды, вылитые на крышу? — Он засмеялся, напоминая демона, танцующего на фоне огненного занавеса. — Подвал! Ради Бога, где подвал? Никто не знает, где находится подвал? Боже, какие невероятные идиоты. Ну, говорите же кто-нибудь!

— Подвал… — послушно повторило полураздетое, грязное, мертвенно-бледное общество. — Подвал…

— За лестницей, — выдохнула миссис Ксавье. Разорванное платье держалось у нее на одном плече, руки покрывали царапины и ожоги. — О, скорее, скорее!

Все кинулись вдоль коридора. Миссис Ксавье открыла тяжелую дверь, которая находилась под лестницей, ведущей наверх. Наталкиваясь друг на друга, каждый торопился поскорее протиснуться в дверь.

— Папа, — спокойно сказал Эллери, — пошли.

Инспектор вытер дрожащей рукой побелевшие губы и последовал за ним. Через густой дым, наполнивший холл, Эллери пробрался в кухню, в темноте обшарил кухонные шкафы, доставая посуду: кастрюли, чайники, кувшины.

— Наполни их до краев водой, — проговорил он между приступами кашля, — торопись. Нам будет нужна вода. Много воды. Неизвестно, сколько нам придется…

Пройдя по коридору к двери, ведущей, в подвал, он крикнул:

— Холмс, Смит! Возьмите воду! — И тут же снова побежал на кухню.

Шесть раз проделали они это путешествие от двери подвала до кухни и каждый раз приносили огромные сосуды, наполненные водой. В ход пошли алюминиевые банки, кухонные тазы, бочонок из-под масла и старый бак для кипячения. Наконец Эллери вслед за инспектором спустился по лестнице в прохладную оцементированную комнату, темную и мрачную, как горная пещера.

— Мешок с провизией внизу? — крикнул он, прежде чем закрыть за собой тяжелую дверь.

— Я взял его с собой, Квин, — отозвался доктор Холмс.

Эллери плотно прихлопнул дверь.

— Кто-нибудь из женщин, дайте мне тряпку, что ли.

Энн Форрест вскочила на ноги. Подойдя к Эллери, она в темноте стащила с себя платье.

— Вероятно, мне оно уже больше не понадобится, мистер Квин, — сказала она, и голос ее задрожал.

— Энн, — воскликнул доктор Холмс, — не снимайте платье. У нас есть мешок для этой цели.

— Слишком поздно, — сказала она весело, но губы ее дрожали.

— Молодчина, — пробормотал Эллери. Он схватил ее платье и начал рвать на полосы, которыми затыкал щель под дверью. Потом он обнял девушку за плечи, и они вместе спустились на цементный пол.

Доктор Холмс ожидал их, держа в руках старое пальто цвета хаки, от которого несло плесенью.

— Я здесь раскопал одно из зимних пальто Боунса, Энн, извините.

Дрожащая девушка накинула на плечи пальто.

Эллери и доктор Холмс подошли к мешку, который им сбросил летчик, и развязали его. Они вытащили несколько тщательно упакованных пузырьков с лекарствами — антисептики, хинин, аспирин, морфий, мази, шприцы, бинты, а также свертки с едой: сэндвичи, копченый окорок, булки, банки джема, плитки шоколада, термосы с горячим кофе.

Мужчины разделили пищу, и некоторое время в подвале не было слышно ничего, кроме звуков, издаваемых жующими челюстями и жадных глотков. Термосы передавались из рук в руки. Все ели медленно, смакуя, не переставая думать об одном: может быть, это их последняя еда на земле… Наконец все наелись досыта. Эллери собрал остатки пищи и убрал их обратно в мешок. Доктор Холмс с обнаженным торсом, покрытым бесчисленными царапинами и ссадинами, медленно обходил всех с антисептиками, промывая раны, перевязывая.

Закончив обработку, он сел на старую корзину из-под яиц и закрыл лицо руками.

Все расположились на ящиках, на угольном ларе, на каменном полу. Сверху падал тусклый свет от единственной лампочки. Рев пожара едва доносился.

Вдруг раздалась целая серия взрывов.

— Бензин в гараже, — проговорил инспектор. — Автомобили сгорели.

Никто не ответил.

Боунс поднялся и исчез в темноте. Вернувшись, он сказал:

— Окна подвала. Я укрепил их старыми металлическими предметами и плоскими камнями.

Никто не ответил.

И так они сидели, поникшие, беспомощные, слишком усталые, чтобы плакать, вздыхать или двигаться, тупо уставившись в пол… в ожидании конца.

Глава 19

Рассказ

Проходили часы. Сколько их прошло — никто не знал, да и не интересовался. В этой темной мрачной пещере не существовало ни дня, ни ночи. Скудный свет единственной лампочки был их солнцем и луной. Люди походили на камни, и только их неровное дыхание говорило о том, что это живые существа.

От тяжких дум у Эллери начинала кружиться голова. Его мысли перескакивали от жизни к смерти, от далеких, почти изгладившихся из памяти фактов к надвигающемуся, пугающему своей неизвестностью будущему. Снова вернулись мысли о неразгаданных убийствах. Все большие сомнения заставляли усиленно работать клеточки его мозга. Он думал о странностях человеческого ума, который, упорно занимаясь решением сравнительно незначительных проблем, в то же время не обращает внимания на более серьезные вещи, избегает их. Одним убийцей больше или меньше — какое это может иметь значение для человека перед лицом его собственной смерти? Думать об этом неразумно, нелогично. Он должен позаботиться о своей душе, примириться со своими богами, а не беспокоиться о таких пустяках.

Но не в силах сопротивляться нахлынувшим на него мыслям об убийствах, он закрыл глаза и, несмотря на усталость, предался размышлениям с прежней энергией.

Прошло много времени, прежде чем он снова их открыл. Ничего не изменилось. Близнецы, съежившись, притулились у ног матери. Миссис Ксавье, закрыв глаза, по-прежнему сидела на пустом ящике, прислонившись головой к цементной стене. Доктор Холмс и мисс Форрест тихо сидели рядом, не двигаясь. Смит развалился на той же пустой коробке, опустив голову, голые руки свешивались между фальстафовскими ляжками. Миссис Уири лежала на куче угля, закрыв глаза рукой. Боунс все так же сидел около нее, скрестив ноги, не мигая, как каменное изваяние.

Эллери поежился и вытянул руки. Инспектор, сидевший на ящике рядом с ним, пошевелился.

— Ну? — сказал старик.

Эллери встряхнул головой, вскочил на ноги и направился к лестнице. Все слегка пошевелились, но довольно безучастно смотрели на него.

Он сел на верхней ступеньке и осторожно выдернул одну из тряпок из-под двери. Клубы густого дыма заставили его заморгать и закашляться. Заткнув снова щель, он, шатаясь, спустился вниз.

Все прислушивались к шипящему реву пламени, который раздавался теперь непосредственно над их головами.

Миссис Карро плакала. Близнецы неловко ерзали, крепко сжимая ее руки.

— Вы не чувствуете, что воздух становится тяжелее? — спросила хрипло миссис Ксавье.

Глубоко вздохнув, все убедились, что она права.

Эллери распрямил плечи.

— Послушайте! — крикнул он. Все посмотрели на него. — Мы находимся у порога исключительно неприятной смерти. Я не знаю, что должен делать человек в подобном положении, когда умирает последняя надежда, но я знаю одно, что нельзя сидеть спокойно, подобно жертве, приготовленной к закланию и безмолвному переходу в другой мир. — Он помолчал. — У нас осталось мало времени, вы знаете.

— А, замолчи ты, — проворчал Смит. — Хватит с нас твоей проклятой трепотни.

— Боюсь, что не хватит. Вы, старина, принадлежите к той категории людей, которые в последний момент теряют выдержку и бьются головой об стенку. Я буду вам очень благодарен, если вы вспомните, что у каждого из вас есть хоть немного гордости, согласуясь с которой надо жить и умирать.

Смит опустил глаза.

— В самом деле, — продолжал Эллери, кашляя, — поскольку вы сочли нужным поддержать разговор, я хотел бы выяснить одну деталь, связанную с вашим тучным величеством.

— Со мной? — промямлил Смит.

— Да, да. У нас с вами настало время последней исповеди, и я думаю, что вы не захотите предстать перед лицом Творца, не очистившись кое от каких грешков.

— Исповедаться? В чем? — бросил толстяк, ощетинившись.

Эллери внимательно посмотрел на остальных. Все прислушивались к их разговору с некоторым интересом.

— Исповедаться в том, что ты подлый негодяй.

Смит, сжимая кулаки, вскочил.

— Ну, ты…

Эллери подошел к нему и толкнул его в мясистую грудь. Смит с грохотом рухнул на ящик.

— Ну? — продолжал Эллери, стоя под ним. — Будем биться до последнего, как дикие звери, Смит, старина?

Толстяк облизнул губы. Потом вскинул голову и с вызовом прокричал:

— А почему бы и нет? Все равно мы через некоторое время превратимся в ростбиф. Да, я шантажировал ее. — На его губах появилась усмешка. — Стало тебе от этого легче, ты, проклятая ищейка?

Миссис Карро перестала плакать. Она выпрямилась и спокойно проговорила:

— Он шантажировал меня в течение шестнадцати лет.

— Мари, не надо, — попросила мисс Форрест.

Та махнула рукой.

— Какое это имеет значение теперь, Энн? Я…

— Он знал тайну ваших сыновей, не так ли? — спросил Эллери.

Она вздрогнула.

— Откуда вы знаете?

— Это тоже теперь не имеет значения, — сказал он горько.

— Он был одним из врачей, присутствовавших при их… рождении.

— Ты, грязный жирный боров! — закричал инспектор, злобно сверкнув глазами. — Я разобью твою жирную морду!

Смит тихо выругался.

— Впоследствии его дисквалифицировали, лишили права заниматься практикой, — начала мисс Форрест, — за небрежное лечение, конечно. Он приехал сюда, выследив нас и выбрав момент поговорить с миссис Карро наедине…

— Да, да, — вздохнул Эллери. — Мы знаем все остальное. — Он посмотрел на дверь. Необходимо делать только одно: подогревать их интерес к теме об убийстве, может, даже запугать их своими рассуждениями, что угодно, лишь бы не давать им возможности думать об ужасе, бушующем над их головами. — Я, пожалуй, расскажу вам одну историю, — сказал он.

— Историю? — спросил доктор Холмс.

— Самый замечательный случай глупого обмана, с которым мне пришлось столкнуться. Прежде чем я приступлю к рассказу, — Эллери сел на нижней ступеньке и закашлялся, моргая глазами, — нет ли тут кого-нибудь еще, кто, подобно Смиту, хотел бы признаться в чем-либо?

Молчание. Он внимательно взглянул на обращенные к нему лица.

— Упрямы до конца. Ну, прекрасно, тогда свои последние… скажем лучше, ближайшие минуты я посвящу интересному занятию. — Он потер шею и посмотрел на маленькую лампочку. — Я сказал вам: «глупого» обмана. И сказал так потому, что все это дело представляет собой невероятный, фантастический и преступный замысел, который был продуман и выполнен больным, неуравновешенным умом. При обычных обстоятельствах автору этого плана ни на минуту не удалось бы одурачить меня. Только по прошествии некоторого времени я понял, как хитро и предусмотрительно все было сделано.

— Что сделано? — спросила резко миссис Ксавье.

— «Улики», оставленные в мертвых пальцах вашего мужа и вашего деверя, миссис Ксавье, — ответил Эллери. — Продумав все, я пришел к заключению, что вообще совершенно невозможно оставить ключ к установлению личности убийцы именно таким образом. Слишком уж это тонкая и сложная идея, чтобы прийти на ум умирающему человеку. Именно сложность этих улик и была глупостью со стороны убийцы. Обыкновенный человек никогда бы не смог их разгадать. Только мое случайное присутствие помогло разгадать смысл этих порванных игральных карт. Я говорю это не из чувства бахвальства. Просто, вероятно, у меня такой же извращенный ум, как и у убийцы братьев Ксавье. У меня уже давно возникли подозрения в отношении подлинности улик в виде игральных карт. И уже находясь здесь, в подвале, я обдумал все и полностью отбросил эти «улики». Я вдруг совершенно ясно увидел весь этот глупый и в то же время умный, подлый и поразительный план.

Он сделал паузу, облизывая пересохшие губы. Инспектор с удивлением смотрел на сына.

— О чем вы говорите, Господь вас знает? — проговорил доктор Холмс.

— Сейчас, доктор. Впервые нас ввели в заблуждение, когда была обнаружена попытка Марка Ксавье оклеветать миссис Ксавье; вторая ошибка — когда мы решили, что бубновый валет был оставлен не Марком Ксавье, а самим доктором Ксавье.

— Ты хочешь сказать, Эл, — строго спросил инспектор, — что адвокат не находил половинку бубнового валета в руке брата в ту ночь?

— О, он нашел половинку бубнового валета, и в этом вся соль. Марк тоже поверил, что это его брат Джон оставил валет в качестве улики против убийцы. Но это было ошибочное предположение.

— Как вы можете это знать?

— По фактам, которые я припомнил. Доктор Холмс, осматривая тело своего коллеги, заявил, что доктор Ксавье был диабетиком, из-за чего трупное оцепенение наступило необычайно быстро после смерти, в течение нескольких минут. Мы знали, что доктор Ксавье умер около часа ночи. Марк Ксавье обнаружил труп в два тридцать. К тому времени оцепенение было полным. Когда мы утром обнаружили труп, правая рука доктора Ксавье сжимала шестерку пик, а левая была вытянута на столе ладонью вниз, пальцы прямые и окоченевшие. И поскольку оцепенение наступило через несколько минут после смерти, спустя полтора часа, когда Марк Ксавье нашел тело, руки доктора были в том же положении, что и в момент смерти.

— Ну?

— Значит, Марк не мог разжать или сжать руки полностью окоченевшего трупа без того, чтобы не сломать пальцы или, во всяком случае, не оставить следов насилия. Он, не меняя положения рук, мог лишь подменить бубновый валет шестеркой пик. Следовательно, в какой же руке находился бубновый валет?

— Ну конечно, в правой, сжатой руке, — сказал инспектор.

— Совершенно верно, в правой руке доктора. Марку оставалось только проделать ту же процедуру, которую проделал и ты, папа, когда вынимал эту шестерку пик: слегка разъединить окоченевшие пальцы, чтобы карта выпала из них. Затем он вставил в них шестерку пик и снова сжал их. Бубновый валет, безусловно, не был в левой руке Джона, так как в этом случае Марку пришлось бы полностью разжимать окоченевшую руку, а это невозможно сделать, не оставив следов, которых при осмотре тела не оказалось.

Эллери замолчал. Был слышен только зловещий шум над их головами. Время он времени на полу первого этажа раздавался глухой стук. Но они его почти не слышали. Все с захватывающим интересом слушали Эллери.

— Но что… — начала мисс Форрест, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Неужели вы все еще не понимаете? — почти весело проговорил Эллери. — Доктор Ксавье не был левшой. Я доказал вам уже когда-то, каким образом не левша должен был разорвать каргу. Следовательно, доктор Ксавье вовсе не рвал эту карту. Кто-то другой разорвал бубновый валет и вложил его в правую руку доктора Ксавье. А потому обвинение близнецов при помощи половинки валета также являлось подтасовкой, и близнецы абсолютно невиновны в убийстве доктора Ксавье.

От изумления никто не мог ни двинуться с места, ни улыбнуться. Все уставились на Эллери, а между тем Эллери думал: какое может иметь значение, виновен ты или невиновен, когда над твоей головой все равно притаилась смерть?

— Поскольку первая подтасовка, — быстро продолжал он, — была проделана до двух тридцати, до появления Марка, я думаю, что попытка оклеветать мальчиков Карро при помощи бубнового валета была сделана самим убийцей, если не предположить, что до Марка, но после убийцы в комнату входил еще клеветник, то есть кроме убийцы было еще два клеветника. — Он покачал головой. — Но это слишком фантастично. Оклеветавший близнецов и был убийцей.

— Знаешь, Эл, твое заявление, что будто бы быстрое трупное оцепенение доказывает, что сам убийца, а не доктор Ксавье оставил в качестве улики бубновый валет, обвиняя тем самым близнецов, — с сомнением проговорил инспектор, не скрывая, однако, своего интереса к сказанному Эллери, — звучит довольно спорно. Мне твои доводы не кажутся убедительными.

— Ах, так? — улыбнулся Эллери, стараясь своим поведением отвлечь внимание всех от угрожающего им пламени. — Уверяю вас, это факт, а не просто теория. Я могу доказать. Но прежде я хочу указать еще на один вопрос, который встает в связи с этим: является ли убийца Марка Ксавье одновременно и убийцей его брата? Так вот, я утверждаю это и тоже докажу.

Как обстояло дело непосредственно перед убийством Марка? Марк потерял сознание в тот момент, когда он был готов назвать нам имя убийцы своего брата. Доктор Холмс заверил нас, что имеются все шансы на то, что раненый придет в себя. Все слышали это заверение доктора. Вопрос: кому грозила смертельная опасность от того, что к Марку может вернуться сознание? Совершенно очевидно, тому лицу, на совести которого лежала тяжелая вина — убийство доктора Ксавье. А потому не вызывает никаких сомнений причина, по которой убийца доктора Ксавье пробрался в спальню Марка и заставил его навеки замолчать. Причем, обратите внимание, еще неизвестно, были ли правильны догадки Марка относительно личности убийцы. Достаточно было одного намека на угрозу, чтобы подтолкнуть руку убийцы.

— Это все не вызывает возражения, — пробормотал инспектор.

— Безусловно, и у нас есть подтверждение этому. Давайте предположим следующее: было два убийцы, а не один — один убил Джона, а другой Марка Ксавье. Мог ли второй убийца выбрать более неподходящее время для совершения своего преступления? Я повторяю — самое неподходящее, поскольку он знал, что у постели Марка дежурит профессиональный вооруженный детектив. Только одно лицо могло пойти на такой риск: человек, который должен был убить Марка именно в эту ночь, до того, как он снова придет в сознание и заговорит. Поэтому мои рассуждения правильны и логически, и психологически: мы имеем дело только с одним преступником.

— Никто в этом и не сомневается. Но как вы можете доказать, что именно убийца, а не доктор Ксавье оставил бубновый валет в качестве улики против близнецов?

— Сейчас я и подхожу к этому. Мне не надо ничего доказывать. Убийца сам признался, что подтасовал улики против близнецов, обвиняя их в убийстве доктора.

— Признался? — вырвалось у всех, включая и инспектора.

— Признался скорее делом, чем словами. Вероятно, большинство из вас, мои дорогие, будут удивлены, узнав, что после смерти Марка Ксавье кто-то пытался сломать замок у шкафчика, в который мы спрятали колоду карт, найденную на столе доктора Ксавье в день его смерти.

— Что? — изумился доктор Холмс. — Я не знал об этом.

— Мы это не афишировали, доктор. Но факт, что после убийства адвоката кто-то возился с замком в шкафчике. А что было в этом шкафчике? Колода карт, взятая нами с места совершения преступления. А чем именно интересна эта колода карт? Что заставило кого-то попытаться сломать замок? В колоде отсутствовал бубновый валет. А кто знал, что в этой колоде нет бубнового валета? Только двое: Марк Ксавье и убийца доктора Джона Ксавье. Но Марк Ксавье умер. Поэтому пытаться взломать шкаф мог только убийца. А почему убийца хотел взломать его? Может быть, он хотел выкрасть или уничтожить карты? Нет.

— Как, черт тебя возьми, ты можешь это утверждать? — проворчал инспектор.

— Все в доме знали, что есть только один ключ от этого шкафа и он находится у тебя, а в шкафу лежит эта колода карт. Как можно доказать, что убийца не пытался украсть или уничтожить эти карты? Доказательство напрашивается само собой. Если убийца хотел украсть эти карты, почему он не взял у тебя ключ, когда ты, беспомощный, без сознания, лежал на полу в спальне Марка Ксавье? На это может быть только один ответ: он не хотел залезать в шкаф, не хотел украсть или уничтожить карты.

— Прекрасно! Если это так, зачем же тогда он пытался взломать шкафчик?

— Уместный вопрос. Он просто хотел привлечь внимание к этой колоде карт. То, что он пытался взломать сейф при помощи тоненькой кочерги, доказывает, что его действия были скорее указующими. Совершенно ясно, что он пытался привлечь наше внимание к этой колоде, заставить нас просмотреть ее внимательно и обнаружить исчезновение бубнового валета. А у кого были основания для этого? У близнецов, которых как раз и обвиняет этот исчезнувший валет? Если бы они возились около шкафа, они бы делали это с единственной целью — уничтожить колоду. А я только что доказал, что попытка взлома имела целью только привлечь внимание к этой колоде. Следовательно, не близнецы пытались взломать замок. Это мог сделать только убийца. Убийца, который оклеветал близнецов…

Миссис Карро глубоко вздохнула. Мальчики Карро смотрели на Эллери с откровенным обожанием.

Эллери начал нервно ходить взад и вперед.

— Так кто же все-таки этот убийца? Убийца-клеветник? — спросил он строго. — Были ли у нас какие-нибудь указания, нити, чтобы установить личность убийцы? Сейчас они мне совершенно отчетливо видны, но теперь уже поздно что-либо делать, остается лишь погладить себя по головке за то, что я все-таки разгадал эту загадку.

— Значит, вы знаете? — воскликнула мисс Форрест.

— Конечно, знаю, милая девочка.

— Кто этот негодяй? — прорычал Боунс. — Кто этот проклятый? — Он, дрожа и сжимая кулаки, обводил всех злыми глазами. Его взгляд задержался на Смите.

— Убийца, кроме этой безвкусной попытки создать фантастические «улики», которые, не будь меня, никто не смог бы разгадать, допустил одну непростительную ошибку.

— Ошибку? — спросил инспектор.

— Да, и какую ошибку! Ошибку, навязанную убийце самой оскорбленной природой. Неизбежную ошибку, вытекающую из некоторых отклонений от нормы данного индивидуума. Убив Марка и едва не удушив инспектора хлороформом, это лицо… — он сделал паузу, — украло у инспектора кольцо.

Все глуповато уставились на инспектора. Доктор Холмс спросил:

— Как? Еще одно?

— Это было обыкновенное золотое обручальное кольцо стоимостью в несколько долларов. Да, доктор, еще одна кража малоценных колечек, в дополнение к вашему кольцу, мисс Форрест, и кольцу доктора Холмса, о чем вы так неохотно рассказывали в ночь нашего приезда сюда. Странно, не правда ли, что такой незначительный факт выдает убийцу с головой?

— Но каким образом? — инспектор закашлялся, плотно прижав к носу и рту свой носовой платок. Остальные беспокойно задвигались: воздух становился все тяжелее.

— Почему же было украдено кольцо? — продолжал Эллери. — Почему украли кольца у мисс Форрест и у доктора Холмса? Кто-нибудь догадывается?

Никто не ответил.

— Ну-ну, — подгонял их Эллери, — давайте оживим наш последний час игрой на сообразительность. Я уверен, вы найдете несколько вероятных мотивов.

— Ну, — начал доктор Холмс, — вряд ли можно считать, что кольца были украдены из-за их стоимости, Квин. Вы на это сами указали.

— Совершенно верно. («И благослови Боже твою сообразительную голову, — подумал Эллери, — что ты подхватил мяч в игре».) Благодарю вас. Ну, кто еще? Мисс Форрест?

— Ну… — Она облизнула губы, ее глаза сияли необыкновенным светом. — Я не думаю, чтобы это было сделано из каких-нибудь сентиментальных побуждений, мистер Квин. Эти кольца имели ценность только для самих владельцев, я уверена в этом, но не для воров.

— Очень остроумная разгадка, — зааплодировал Эллери. — Вы совершенно правы, мисс Форрест. Ну, ну, продолжайте, не сдавайтесь! Веселее!

— Может быть, — отважился скромный Френсис Карро, — в одном из колец в каком-нибудь секретном отверстии искали яд?

— Я как раз думал об этом же, — сказал, кашляя, Джулиан.

— Абсолютно исключено. — Эллери с трудом улыбнулся. — Если можно допустить такое в отношении других колец, то даже при самом богатом воображении вы не смогли бы предположить, что вор искал в кольце инспектора скрытый там яд, Френсис. Еще какие догадки?

— Боже мой, — неожиданно проворчал инспектор. Он поднялся и огляделся вокруг: хрупкий, маленький Ганди с подозрительным взглядом.

— Наконец-то, старая ищейка. Я давно ждал, что до тебя дойдет, папа. Понимаете, факт кражи кольца инспектора указывает, что кража не имела никакой иной цели, кроме… простого обладания этим кольцом.

Доктор Холмс вздрогнул и хотел что-то сказать. Затем он съежился и в ужасе опустил глаза.

— Дым! — закричала миссис Ксавье, поднимаясь и глядя на лестницу.

При этом слове все вскочили, мертвенно-бледные в желтоватом свете лампы.

Дым пробивался через прокладку, которой Эл затянул щель под дверью. Он схватил ведро с водой и, взбежав по ступенькам, выплеснул содержимое ведра на тлеющую материю. Раздалось шипение, и дым исчез.

— Папа! Дай сюда тот большой бочонок. Подожди, я помогу тебе.

Вдвоем они втащили бочонок из-под масла на верхнюю ступеньку.

— Смачивай дверь непрерывно. Будем бороться и оттягивать неизбежный конец, пока… — Блестя глазами, он сбежал вниз. — Еще немного внимания, друзья, еще совсем немного внимания, — твердил он как зазывала, пытающийся удержать внимание беспокойной толпы.

Конец фразы потонул в шумном всплеске воды, которой инспектор лихорадочно поливал дверь.

— Как вы помните, я сказал «простого обладания этим кольцом». Знаете вы, что это значит?

— О, довольно, — простонал кто-то. Теперь уже все стояли, обезумевшие от страха, не отрываясь глядя на дверь.

— Вы будете слушать, — сказал Эллери, — хотя бы мне пришлось вытрясти из вас душу. Садитесь.

Ошеломленные, они повиновались.

— Вот так-то лучше. Теперь слушайте. Эти безрассудные кражи таких предметов, как ничего не стоящие кольца, могут означать только одно — кто-то страдает клептоманией, причем клептоманией, направленной исключительно на кражу колец, любых колец. Я говорю это потому, что ничего больше украдено не было.

Они опять слушали, заставляли себя забыть пылающий над их головами ад. Стук падающих обломков и балок слышался теперь уже непрерывно, подобно стуку комков земли о крышку гроба.

— Короче говоря, найдите клептомана, и убийца Джона и Марка Ксавье, пытавшийся оклеветать ни в чем не повинных близнецов, будет изобличен.

Инспектор, задыхаясь, поспешно спустился с лестницы набрать еще воды.

— Именно это, — продолжал Эллери, — я и намерен сделать. Пусть это будет последним делом моей никчемной жизни. — Он вдруг поднял руку и начал стягивать с мизинца очень красивое старинное кольцо. Все следили за ним, как загипнотизированные. Сняв кольцо, он положил его на ящик, который стоял как раз в центре группы сидящих людей. Затем отступил на несколько шагов, не говоря больше ни слова. Все глаза были прикованы к маленькой сверкающей безделушке.

Даже кашель прекратился. Инспектор сошел вниз и присоединился к общему кругу. Все молчали.

«Несчастные глупцы, — думал Эллери с глубокой жалостью, — неужели вы не понимаете, что происходит? Не понимаете моего замысла?» Он продолжал сурово хмуриться, пристально глядя на них. Его самым страстным желанием было целиком овладеть их вниманием, чтобы они в этот последний момент отвернулись от лица смерти, чтобы смерть обрушилась на них внезапно, среди дыма и пламени, сквозь рухнувший потолок, чтобы их жизнь оборвалась мгновенно, без мучительного ожидания.

Он продолжал пристально следить. Никто не шевелился.

Единственными звуками, нарушавшими тишину, были стук падающих над потолком подвала балок и слабое упорное шипение пламени. Прохлада подвала давно исчезла, сменившись удушливой жарой.

И вдруг она закричала.

«О, великий Боже, — подумал Эллери, — мой трюк удался. Как будто это теперь имеет какое-нибудь значение! Неужели она не могла выдержать до конца! Правда, она всегда была несчастной дурой, упивающейся своим собственным глупым коварством».

Она закричала опять.

— Да, это сделала я! Я! И мне все равно! Я сделала это и сделала бы опять, будь он проклят, где бы он ни был.

Она жадно глотнула воздух, и блеск безумия засветился в ее глазах.

— Какая теперь разница? Мы все равно все умерли. Умерли и уже в аду! — визжала она, замахнувшись на застывшую фигуру миссис Карро, загородившую собой дрожащих близнецов. — Я убила его и Марка, потому что он знал. Он был влюблен в эту… эту…

Ее голос оборвался, и она издала нечленораздельный звук. Потом ей удалось опять заговорить.

Пусть она не отрицает. Это вечное шептание, шептание…

— Нет, — чуть слышно проговорила миссис Карро. — Мы говорили только о детях, уверяю вас. Между нами никогда ничего не было.

— Это была моя месть, — кричала женщина. — Я сделала так, как будто эти… эти ее сыновья убили его… Чтобы заставить ее страдать, как я страдала из-за нее. Но Марк испортил все. После того, как он сказал, что знает, кто это сделал, я должна была убить его.

Никто не мешал ей неистовствовать. Она окончательно обезумела, в уголках рта появилась пена.

— Да, это я украла их, — вопила она. — Вы думали, что я не смогу устоять? Положили передо мной это кольцо?

— Вы и не смогли, — усмехнулся Эллери, но она не обратила внимания на его слова.

— Из-за этого он ушел в отставку. После того… как узнал про меня. Он пытался лечить меня, изолировав от света, от соблазнов. — Слезы текли по ее щекам. — Да, да, и ему удавалось лечение, но в это время явились они — эта женщина и ее чертово племя. И кольца… кольца… Мне все равно. Я рада умереть. Рада, слышите вы, рада!

Это была миссис Ксавье, прежняя миссис Ксавье, с пылающими глазами и вздымающейся грудью, высокая и властная, в рваном платье, с лицом, измазанным слезами и сажей. Она глубоко вздохнула, дрожа с головы до ног, быстро оглянулась вокруг и прежде, чем кто-либо успел двинуться с места, прыгнула вперед, отшвырнула окаменевшего инспектора в сторону так, что он с трудом удержался на ногах, и взбежала по ступенькам, подгоняемая безумным отчаянием. Прежде чем Эллери смог остановить ее, она рывком открыла дверь подвала, остановилась на мгновение, вскрикнула еще раз и кинулась сквозь клубы дыма прямо в пламя горящего коридора.

Эллери метнулся за ней. Дым и огонь заставили его отшатнуться назад. Кашляя и задыхаясь, он звал ее, упорно звал, кашлял и вновь звал ее из ада, раскинувшегося перед ним. Ответа не было.

Спустя некоторое время он захлопнул дверь и опять заткнул обрывками платья Энн щель внизу. Инспектор, двигаясь как автомат, потащил, спотыкаясь, ведро с водой.

— Как же это… — прошептала Энн в изумлении, — она… она… — Истерически рассмеявшись, задыхаясь от рыданий, она бросилась в объятия доктора Холмса.

Квины медленно спустились с лестницы.

— Но, Эл, — протянул жалобно, как ребенок, инспектор, — как… почему! Я ничего не понимаю. — Он провел закопченной рукой по лицу, морщась от боли.

— Все ясно, — ответил Эл, глядя на отца потускневшим взором. — Джон Ксавье любил безделушки и украшения. Его ящики полны ими. Но в доме не было ни одного кольца. Почему? Только потому что самый близкий и дорогой ему человек — жена была клептоманкой, причем воровала она только кольца. И он старался избавить ее от соблазна.

— Миссис Ксавье? — раздался крик миссис Уири.

Эллери, сидя на нижней ступеньке, закрыл лицо руками.

— Вся подлость этого проклятого дела, — сказал он с горечью, — заключается в том, что ты был прав с самого начала, папа, хотя и на основании ошибочного вывода. Но самое удивительное то, что, когда ее обвинили в убийстве мужа тогда, в первый раз, она созналась. Боже мой! Как ты не можешь понять? Она созналась! Ее признание было искренним. Она никого не выгораживала. Будучи умственно слабым, неуравновешенным созданием, она сразу сдалась. — Он вздрогнул. — Каким же идиотом я был! Доказав, что улика, на основании которой ты ее обвинил, была подтасована, я обелил ее и дал ей возможность извлечь выгоду из этой реабилитации, поддерживая наши подозрения, что она кого-то выгораживает. Как она, должно быть, смеялась надо мной!

— Она уже больше не смеется, — глухо сказала миссис Карро, но Эллери не слышал ее.

— Но все-таки я был прав насчет подтасовки улик, — продолжал он. — Они были подтасованы Марком. Но удивительнее всего, что Марк, желая оболгать миссис Ксавье, по чистой случайности бессознательно указал нам настоящего убийцу. Понимаешь ли ты всю страшную иронию этого? Надеть петлю на шею преступницы, думая, что она невинна! Да, да, он, конечно, считал близнецов виновными, когда подменял карту, я убежден в этом. Позднее, вероятно, он угадал правду. Помнишь тот день, когда он пытался проникнуть в комнату миссис Ксавье? Он понял по ее поведению, когда она призналась в преступлении, что он случайно обвинил того, кого надо, и хотел запутать ее окончательно, подделав еще более изобличающие доказательства. Теперь мы никогда не узнаем всей правды. Это она вложила валет бубен в руку Марка, предварительно отравив его. Он не мог сам сделать этого, я никогда не верил в то, что умирающий человек мог… хотел…

Он остановился, опустив голову.

Затем посмотрел на всех, пытаясь улыбнуться. Смит застыл в столбняке, а миссис Уири металась на груде угля, издавая жалобные стоны.

— Ну, — сказал Эллери, — я высказал все. Теперь, я полагаю…

Он вдруг замолчал и все сразу вскочили на ноги, лепеча как дети.

— Что это было сейчас? Что это?

Это был вибрирующий грохот, звук которого потряс дом до основания и отдался слабым эхом в горах.

Инспектор в три прыжка взлетел по лестнице, рывком открыл дверь и, загораживая рукой лицо от огня, выглянул за дверь, затем посмотрел наверх.

Он увидел небо — верхние этажи дома давно уже сгорели и рухнули — и перевел глаза вниз. У его ног происходило нечто странное: в пол коридора вонзались миллионы кипящих маленьких стрел. От их острых кончиков исходило ровное шипение. Облака пара, рассеивающегося быстрее, чем клубы дыма, поднимались вокруг. Он закрыл дверь, начав медленно спускаться с лестницы, как будто на каждой ступеньке произносил молитву благодарения Богу. Лица находившихся внизу были белее бумаги, глаза — полны слез.

— Что это? — прошептал чуть слышно Эллери.

Инспектор ответил надломленным голосом:

— Чудо. Идет дождь.

Хью Пентикост

Смерть в театре

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

Мистер Шанс Темпест открыл дверь своей конторы.

Его квартира находилась этажом выше, в том же доме номер сорок семь по Западной улице, сразу за Бродвеем. Театр «Темпест» занимал первый этаж здания.

Отец Шанса Темпеста — Брайен Темпест, кумир времен романтического театра и немого кино — перевернулся бы в гробу, доведись ему увидеть сегодняшний Бродвей.

Магазины с пышными витринами и модные рестораны давно уже уступили место специализированным универмагам, где продавалось все, начиная от так называемых научных работ до вульгарнейших открыток, галантерейным лавкам без претензий и безвкусным стендам, рекламировавшим фруктовые соки, колбасные изделия, кукольные театры и базары.

Половина театров, гремевших во времена Брайена Темпеста, исчезла. Оставшиеся либо стали второразрядными кинотеатрами, либо занимались распространением стереокартинок, которые, если следовать официальной версии, несли культуру в американские семьи, но на самом деле рекламировали лекарства от запоров, ароматические средства и автомобили, по габаритам соперничающие разве что с пульмановскими вагонами.

К счастью, Брайен Темпест уже умер и не мог видеть все это безобразие.

Отправляясь в Европу на борту «Королевы Виктории» как раз перед второй мировой войной, Темпест решил доказать одной молодой особе, которой не следовало бы с ним путешествовать, что он легко может затмить славу Дугласа Фэрбенкса, выступив как Фэрбенкс-старший: Брайен держал пари, что пройдет по натянутому над верхней палубой пакетбота канату. Представление началось в два часа ночи, когда мистер Темпест ощущал сильное воздействие двух выпитых бутылок ирландского виски. Иными словами, был вдребезги пьян. Что и помешало ему выиграть пари. По этому поводу ходило множество разных слухов. Одни утверждали, что он исследует Атлантиду, а другие держали пари, что он познакомился с директором какого-то театра, который согласился поставить «Гамлета», и Брайен уже побил рекорд некоего Барримора из театра на Бродвее, который сумел сто раз показать нью-йоркцам знаменитую трагедию Шекспира.

Шанс Темпест был сыном этого самого «чародея Брайена» и мисс Шерри Шанс, ирландской субретки с курносым носиком. Он не обладал ни драматическим талантом отца, ни звонким голосом матери и потому не мог подняться на подмостки сцены.

Но в двадцать лет — в том возрасте, который принято называть «порой надежд» и когда многие крупные финансисты с Уолл-стрит выбрасывались из окон своих контор, — Шанс ухитрился сколотить приличное состояние, играя на бирже.

Последнюю пьесу Брайена Темпеста поставил его сын на Бродвее в театре «Темпест».

Но мало кто знал, что в действительности Брайена Темпеста звали Уильямом Хоггсоном. Для сцены он взял более звучное имя, соответствующее духу времени, а когда у него родился сын, Брайен совершенно сознательно окрестил его Шансом Темпестом — в честь отца и матери.

В детстве Шанс меньше всего задумывался над собственным именем, однако позднее шутки к насмешки товарищей по школе и университету заставили его призадуматься. Сделав головокружительную карьеру на Уолл-стрит, он совсем было решил отказаться от своего имени. Однако вскоре Шанс Темпест переключился на театральное поприще, и тут его имя пришлось весьма кстати. «Шанс Темпест» запоминалось, и уже одно это служило рекламой театру.

К сожалению, Шанс Темпест не имел прекрасного греческого профиля отца. Чертами лица, а особенно носом, он сильно напоминал мать, только выглядел несколько грубее и мужественнее. Волосы были рыжими, а вся физиономия усыпана веснушками. Но от матери он унаследовал великодушие и отзывчивость, в нем не было ничего от утомляющего честолюбия Великого Брайена. На Бродвее его считали счастливчиком. Но длительный перечень его успехов в качестве директора театра нельзя объяснить одним только «везением». Ему помогало особое чутье и обостренное понимание того, что нужно для сцены. Шанс Темпест знал, что драма и правда жизни неразделимы, но что на сцене реальность должна все же казаться привлекательной, что эффектные, красочные мизансцены должны соответствовать требованиям хорошего вкуса и что любое ремесло, не говоря уже об искусстве, — это прежде всего напряженная работа. Говорили, что все происходящее у Шанса Темпеста оплачивалось золотом, но дело заключалось в том, что он предъявлял к драматургам такие требования, столько раз заставлял их переделывать и подправлять пьесы, что порой у несчастных возникало непреодолимое желание покончить счеты с жизнью, лишь бы избежать продолжение пытки.

— Черт возьми, кем воображает себя этот Шанс Темпест? На каком основании он учит, как писать? — возмущались и сетовали все без исключения драматурги.

Эта фраза в том или ином варианте постоянно повторялись во время репетиций пьесы. Но когда появлялись критики, актеры и драматург теснились вокруг своего директора, забыв о пережитых неприятностях, а он им улыбался с ирландским очарованием Шерри Шанс и говорил:

— Ну, а теперь отдыхайте и веселитесь!

Его любили от всего сердца… до постановки новой пьесы.

Зрительный зал и сцена театра «Темпест» вызывали восхищение. Их сравнивали разве что с великолепием театра «Сейнт-Фонтан», находившегося по соседству.

Квартира Шанса Темпеста — современная, удобная, даже с кондиционированным воздухом — была отделана с большим вкусом. Ничто в ней не говорило, что это жилище импрессарио. Книги и картины могли вызвать острую зависть у коллекционера. Прекрасный радиоприемник переносился из одной комнаты в другую без дополнительной настройки. Но вы бы не нашли здесь ничего «от театра», ни одной самой маленькой безделушки, которую бы Шанс Темпест привез из своих многочисленных турне за те двадцать семь лет, которые он посвятил сцене.

Особенной была и контора Темпеста. В ней ничего не изменилось с 1920 года, когда владельцем театра был некто Дейв Гоулдбек, если не считать установки кондиционеров. Стены по-прежнему обиты панелями орехового дерева. Фотографии и афиши на стенах были, конечно, иными, чем при Гоулдбеке, но очень похожи на те. Главное место нанимали изображения Брайена Темпеста во всех его наиболее удачных ролях. Вокруг располагались фотографии знаменитых актеров того времени Мод Адамс и Уильяма Джиллета. Имелись и кое-какие кадры из немых фильмов, в которых имя Брайена Темпеста стояло в одном ряду с именами Дугласа Фэрбенкса, Гарольда Ллойда, Чарли Чаплина или Глории Свенсон.

В конце комнаты, против письменного стола Шанса Темпеста, возвышалась рама, поставленная на пол. Сначала она обрамляла портрет Брайена Темпеста во весь рост в роли графа Рочестера в спектакле «Джен Эйр». Потом Шанс превратил ее в «раму почета»: пока шла новая пьеса, в ней красовался портрет ведущего актера или актрисы данного спектакля. В промежутках между постановками Брайен Темпест снова занимал свое законное место и смотрел оттуда на сына глазами героя романтического и мрачноватого мира Шарлотты Бронте.

За свою карьеру Шансу Темпесту неоднократно доводилось ставить пьесы, в которых по ходу действия совершалось преступление.

Но вот однажды, в жаркий августовский день 1958 года, он стал участником самого настоящего убийства. Впрочем, тогда он этого еще не знал, потому что в то время никто еще не погиб, но истоки преступления надо искать именно в том дне.

В тот день в «раму почета» был вставлен новый портрет — портрет Люси Тауэрс. Тогда она еще не была звездой, но все понимали, что ей суждено стать «первой леди театра».

Глава II

В то августовское утро Шанс Темпест на небольшом лифте, который связывал его квартиру с конторой, спустился вниз к семи часам. Нормальное время для человека, который закончил репетицию уже в первом часу ночи и после этого не менее часа вместе с автором вносил изменения в сценарий.

Чтобы оказаться за своим столом, Шансу Темпесту не нужно было проходить через приемную и комнату секретаря. Он сразу уселся в кресло и принялся за почту, уже разобранную мисс Дженсон, не забыв один раз нажать кнопку электрического звонка — сигнал секретарше, что он на месте. Два звонка означали вызов.

Набивая трубку, он взял папку Валери Волмера с эскизами костюмов для Люси Тауэрс к новой пьесе. Просматривая ее, он не смог удержаться от возгласа негодования, совершенно искреннего.

Люси вела себя накануне на примерке весьма неэтично. Шансу казалось, что в его ушах до сих пор стоит глубокий, властный, взволнованный голос Люси:

— Но, дорогой мой, это было бы превосходно для цирка, но не для такой изысканной комедии… Могу сказать только одно: костюмы непристойны!

А Валери Волмер, не отходивший от мольберта чуть ли не до восхода солнца, в полном смысле слова подскочил, услыхав ее критику. Можно не сомневаться, что, в конечном счете, выиграла битву она, поскольку автор сопротивлялся весьма робко!

Вошла Дженсон. Шанс поднял глаза от зажигалки он как раз прикуривал трубку — и сказал:

— Ведь я дал всего один звонок, Джейн. Или я ошибся?

— Я подумала, мне стоит вас предупредить. В приемной сидит некий мистер Хандлей, который хотел бы вас видеть. Он ждет с того момента, как открылась контора.

Шанс нахмурил брови.

— Хандлей? Я его не знаю.

— Мистер Джеффри Тауэрс Хандлей, — отчеканила мисс Дженсон. Глаза у нее при этом хитровато поблескивали. — Я решила, это имя вам что-то скажет. Ему лет двадцать, брюнет, очень красивый, не то нервный по природе, не то чем-то взвинченный. За полтора часа он выкурил целую пачку сигарет.

Глаза Шанса округлились.

— Сын Люси?

— Вы хотите заставить меня сказать это вам? Мне понятно, к чему вы клоните… Так вы примете или нет мистера Джеффри Тауэрса Хандлея?

— Да, через пять минут. Скажите, кроме той ерунды, что вы мне положили на стол, да еще жалоб и протестов Валери Волмера есть другие проблемы?

— Джо Розен отказывается освещать пьесу, если вы не увеличите ему плату.

— Ну что ж, пусть Розен зайдет ко мне после Джеффри Тауэрса Хандлея. Вы говорите, он красивый брюнет, Джейн? То есть не похож на Люси?

Шанс посмотрел на портрет, где во весь рост была изображена белокурая, изящная Люси.

— Он с таким же успехом мог унаследовать внешность отца, — сказала Дженсон.

— Да, отец был героем… Ну, ладно, сбейте-ка немного спеси с сыночка, Джейн. Пусть он наберется терпения и подождет.

— Сделаю это с большим удовольствием, — совершенно серьезно ответила секретарша.

Итак, в то августовское утро Шанс Темпест мимоходом вспомнил о смерти, но не об убийстве, конечно. О таком кошмаре он не мог еще и подумать.

Глава III

Романтическая любовь Люси Тауэрс и Рекса Хандлея оборвалась трагической гибелью Хандлея через несколько месяцев после их свадьбы. Это случилось в Китае и стало сенсацией дня, превосходным материалом для репортажей, заполнивших первые страницы газет.

Герой — Рекс Хандлей!

С первого же появления в романтическом фильме Люси своей страстной игрой покорила публику. Ей тут же предложили главную роль в картине с драматическим сюжетом, которая должна была сниматься в Китае. Актриса поехала туда осенью 1937 года и там познакомилась с Рексом Хандлеем. Подробностей их романа Шанс не знал, так же как и не знал, был ли Рекс моряком или летчиком-добровольцем. Наш мир, который колеблется в своих симпатиях от десятилетия к десятилетию, тогда восхищался революцией во главе с неистовым и злобным Чан Кай-Ши. Сейчас все изменилось. Но как бы там ни было, Рекс воевал на стороне правого дела. Превосходный тип гладиатора, ас, герой с глазами, устремленными в синеву неба… До той минуты, пока не повстречался с Люси.

Тут его глаза навсегда оторвались от небесных далей, так он был очарован Люси. Суровый малый, он сразу же предложил ей выйти за него замуж, поклялся в вечной любви, но наотрез отказался вернуться на родину до конца войны: он завербовался, и слово его нерушимо.

Будь Люси иной, для нее их «медовый месяц» закончился бы одновременно со съемками в Китае, ну а Рексу пришлось бы дожидаться конца той авантюры, в которую он ввязался. Но он недооценил свою Люси: после съемок она спокойно заявила, что порывает с Голливудом, с Бродвеем, с целым светом и остается только для Рекса Хандлея. Их обвенчал китайский миссионер, и начались дни безоблачного счастья. Но — увы! — менее чем через десять месяцев после свадьбы Рекс Хандлей не вернулся из полета. Совершенно разбитая, нравственно опустошенная, Люси возвратилась в Соединенные Штаты. Там у нее осенью 1938 года родился сын — Джеффри Тауэрс Хандлей.

На следующий год Люси вернулась в театр. Она жила с сыном у своего отца, известного юриста Дарвина Тауэрса, вместе с почти столетней бабушкой Адой Тауэрс и младшей сестрой Анной.

Ореол трагедии, окружавший Люси, еще больше пробуждал к ней интерес, укреплявшийся с каждым годом. Но поклонники и воздыхатели только напрасно тратили время: Рекс Хандлей, по-видимому, был ее единственной любовью. Время от времени какой-нибудь ретивый писака возвращался к деталям ее потрясающего романа. Поскольку сборы в театре от этого отнюдь не страдали, Шанс относился к таким публикациям даже благосклонно.

Джеффри Тауэрса воспитывали строгий дед, абсолютно глухая прабабка, которая никогда не выходила из дома на Пятой авеню, и тетка, заменившая мальчику мать: Люси много времени проводила в театре и часто уезжала на гастроли. Сейчас Джеффри исполнилось двадцать лет, он учился на первом курсе университета.

Каким же он стал, этот объект воспитания столь разной по взглядам и интересам семьи?

Шанс дважды нажал кнопку звонка на письменном столе.

Глава IV

Мисс Дженсон открыла дверь и ввела в кабинет Джеффри Тауэрса Хандлея. Она выразительно подмигнула Шансу за спиной молодого человека и удалилась.

Джейн оказалась права: молодой человек был удивительно красив, но страшно мрачен. Вылитый Гамлет. С какой-то непонятной робостью он посмотрел на Шанса, потом перевел глаза на очаровательный портрет своей матери и буквально остолбенел.

— Похожа, не так ли? — спокойно спросил Шанс.

— Превосходно, если речь идет о Люси Тауэрс Номер Один, — ответил юноша.

— Номер Один? — переспросил Шанс, приподнимая брови.

— Люси Тауэрс Номер Один — актриса. Номер Два — моя мать и Номер Три — начальник отдела.

— Какого отдела? — удивился Шанс.

У молодого человека задергалась щека. Он объяснил:

— Начальник, распорядитель твоей судьбы, верховный владыка. Подытожив, я говорю «начальник отдела». Это не так страшно.

Шанс трубкой показал ему на стул возле письменного стола:

— Садитесь. Любопытно, но мы ни разу не встречались за пятнадцать лет, которые ваша мать работает у меня.

— Она никогда бы не допустила ничего иного. Мое же дело — повиноваться, — быстро ответил молодой человек. Пальцы слегка дрожали, когда он вытаскивал из пачки сигарету. Шанса поразила горечь, с которой говорил юноша. Он дал ему прикурить.

— А по какому поводу вы хотели встретиться со мной?

Каждый вопрос требует ответа, но на этот юноше, видимо, непросто было отвечать. За пятнадцать лет Шанс ни разу не подумал о сыне Люси. Признаться, у него на это просто не хватало времени. Люси хочет держать своего сына далеко от театра? На здоровье. В конце концов, она могла поступить двояко: либо с самого начала приобщить ребенка к своей профессиональной жизни, так сказать, выставлять его на всеобщее обозрение, либо полностью отстранить его от этой жизни, воздвигнуть непреодолимую стену между их домашней жизнью и ее работой в театре… Шанс давно заметил, что прелестные «звезды» охотно хвастают своими малышами только в самом их детстве, позднее же предпочитают вообще о них не упоминать: ведь дети, вырастая, лишний раз напоминают о действительном возрасте матери.

— Мне кажется, вы похожи на своего отца, — наконец пробормотал Шанс.

— А вы его знали? — сразу загорелся молодой человек.

— Только по рассказам и портретам, да и то старым…

— Поэтому вы не знаете, похож ли я на него на самом деле?

— Нет, конечно.

Темные глаза Джефа смягчились. Он сказал:

— Я вам скажу, на кого я похож. Я дорогой породистый пес, которого водят гулять в парк на коротком поводке. Случайный встречный иногда может погладить меня по голове и похвалить за стати. Но в гостиную выходить я не имею права, чтобы не запачкать ковер…

Шанс почувствовал страшное смущение. Ведь Люси была не только его ведущей актрисой, но и другом, так что просто нечестно слушать такие речи!

— Так по какому поводу вы хотели встретиться со мной, Джеф? — холодно повторил вопрос Шанс.

— Я хочу испачкать ковер! — яростно ответил молодой человек.

— Послушайте, Джеф, если я могу что-то сделать для вас как друг вашей матери — я к вашим услугам. Но не надо играть в прятки и перебрасываться словами. Я никогда не любил эзопов язык, особенно до завтрака.

— Извините меня, — сказал Джеф с невольным уважением, выслушав отповедь Шанса.

Закурив сигарету и затянувшись ею, он сказал:

— Я хотел бы жениться.

— Вот как?

Шанс не проявил особого интереса.

— Да, я хотел бы жениться немедленно.

Шанс, набив трубку, приподнял голову.

— Что, это необходимо?

— В каком смысле?

— Вы… воспользовались доверием девушки?

Джеф Хандлей так взглянул на Шанса, будто намеревался испепелить его взглядом.

— Вы меня оскорбляете, мистер Темпест!

— Извините, если так получилось, но обычно, когда столь юный человек заговаривает о срочной женитьбе, причина бывает вполне определенной…

— Юнец! Назовите меня еще мальчишкой! — окончательно вышел из себя Джеф. — Мы считаемся мужчинами, когда надо идти на фронт, но в нормальной жизни мы мальчишки!

Шанс Темпест улыбнулся и стал следить за затейливыми колечками дыма, которые он выпускал из трубки:

— Нет, молодой человек, не так… Мне уже скоро пятьдесят, и я бы не стал даже пытаться устроиться в какую-нибудь спортивную команду, тогда как вы легко могли бы ее возглавить. У меня для этого не годится ни мускулатура, ни быстрота реакции. А зато вы не сумели бы поставить самую пустяковую пьесу на Бродвее, ибо не имеете достаточного опыта. В армии я бы казался подагрическим старцем, ну а вы… Короче, разные ситуации требуют от человека различных качеств. По моему глубокому убеждению, для женитьбы требуется знание жизни, которое приобретается с годами… Есть ли оно уже у вас? Когда мужчина хочет жениться, он берет и женится. Ну а если предварительно нужно выслушать мнение постороннего человека, будь он самым близким другом семьи, это говорит… о молодости… жениха.

Снова улыбнувшись Джефу, Шанс добавил:

— На этом проповедь закончена.

Интересно, встанет ли Джеф с места и уйдет ли из кабинета? Шанс сочувственно наблюдал за внутренней борьбой, происходившей в молодом человеке. Наконец Джеф взял себя в руки.

— Вы правы, мистер Темпест, я получил по заслугам. Но вы не считаетесь с одним фактором: с законом.

— С законом?

— Закон запрещает до двадцати одного года жениться без согласия либо родителей, либо опекуна.

Шанс внимательно посмотрел на него и спокойно сказал:

— В таком случае, прошу прощения. Начнем все сначала, Джеф.

— Спасибо, — глубоко вздохнув ответил Джеф. — Надеюсь, этот разговор останется между нами?

— Иными словами, вы спрашиваете, можно ли мне доверять? По-моему, можно.

— Я должен вам доверять, мистер Темпест, потому что мне нужна ваша помощь.

И снова глубокий вздох.

— Понимаете, я уже женился.

— Что за цепочка… Я растерялся. Вы хотите жениться… Вы должны жениться… Вы уже женаты…

— В отношении возраста у меня не было никаких затруднений в том бюро, куда я ходил вчера. Это рядом с Нью-Хавеном.

Шанс снова удивился.

— Так в чем же затруднение?

— Люси в любую минуту может заставить аннулировать брачный контракт. Вы понимаете, я солгал, указывая свой возраст, так что я полностью в ее руках. Как только она про это узнает, она встанет на дыбы. Знали бы вы, как я униженно просил ее дать мне разрешение… Она даже не пожелала выслушать мои объяснения.

— Послушайте, но ждать-то осталось не очень долго, каких-нибудь несколько месяцев. Ведь вам уже двадцать первый?

— Вижу, вы совсем не знаете Люси, хотя и проработали с ней более пятнадцати лет!

Темпест невольно повернулся к портрету обольстительной актрисы. Немного подумав, он согласился:

— В какой-то степени вы правы, я не мог знать ее так, как вы.

— Вы знаете Анну? — спросил Джеф.

— Анну?

— Да, мою тетю, Анну Тауэрс?

— Понятно. Я пару раз встречал ее в ложе Люси.

Ему сразу припомнилась младшая сестра Люси, не такая блестящая, но все же привлекательная, располагавшая к себе, очень симпатичная.

— А вы знаете, почему Анна все еще не вышла замуж?

— Скорее всего потому, что не встретила подходящего человека?

— Нет, встретила. И даже дважды, не считая всех тех, кто начинал за ней ухаживать. Догадываетесь, что происходило?

— Не-ет…

— Либо Люси пускает в ход свои чары и таким образом устраняет претендента, либо создает совершенно невыносимые условия, вплоть до того, что нанимает частного детектива, которому поручает обнаружить у дерзкого пороки, которые заставили бы деда запретить Анне встречаться с этим человеком.

— Сколько же, дорогой мой, лет Анне?

— Тридцать два года. Это чудесная женщина.

— Тридцать два года, а она все еще живет по указке отца?

— А вы знакомы с советником?

— Да, я его встречал, весьма разумный человек.

— Точнее сказать, весьма разумная марионетка, которой управляет Люси, дергая ее то за одну, то за другую веревочку. После смерти бабушки Люси взяла в свои руки бразды правления, ее влияние на деда куда сильнее, чем было у его жены. Он на все смотрит ее глазами.

— А ваша бабушка?

— Вы имеете в виду прабабушку, мистер Темпест? Ей девяносто четыре года. Она совершенно глухая. Впрочем, она замечательный человек, умница, добрая, но так как ничего не слышит, то многого не знает.

Джеф поднялся и принялся измерять комнату шагами. С минуту он постоял перед портретом матери, потом вернулся к Шансу:

— Я считаю, Люси не разрешает другим то, что ей самой стало недоступно после смерти отца. У нее это превратилось в своего рода навязчивую идею. Вот почему не может выйти замуж Анна, я не смею помышлять о женитьбе, а советник не имеет права располагать собой. Чтобы разрушить чужое счастье, Люси действует весьма изобретательно.

Шанс нахмурил брови и стал пристально разглядывать пепел в своей трубке.

— И зная все это, вы все же решили жениться? Чем же я могу помочь вам?

Джеф гордо вскинул голову.

— Я был бы счастлив, если бы вы познакомились с Шарон, мистер Шанс.

— Это ваша жена?

— Да. И тогда вы поймете, что я увивался не за какой-нибудь пустышкой из университета…

— С удовольствием, — сразу согласился Шанс, — ну а потом?

— Когда мы приехали в Нью-Йорк, я позвонил Анне и сразу же ей все рассказал. Она буквально обезумела от страха и умоляла не приводить Шарон домой, а сначала осторожно подготовить Люси. У нее самой появился новый поклонник, правда, еврей, но, как говорят, весьма симпатичный.

— Обычное отношение, — сухо сказал Шанс.

— Прошу извинить меня, — заторопился Джеф, — наверное, так говорить невежливо, но я сейчас так нервничаю, что не отдаю себе отчета в собственных словах. Этого человека зовут Джералд Браун. Он врач-психиатр, у него несколько печатных работ.

— Да, у него великолепные книги об искусстве, живописи и театре, — сказал Шанс. — Удивительно эрудированный человек.

— Завтра под вечер он представится советнику. И если в этот момент появлюсь и я, то наверняка все испорчу Анне…

Шанс покачал головой.

— Но все же я-то тут при чем?

— Надо выиграть время и найти наиболее благоприятный момент для нас всех… Люси на репетиции?

— У нас два дня отдыха. Труппа устала. Мы возобновим работу с понедельника.

— Вы же знаете, как много зависит от настроения Люси, от того, в ударе она или нет… Если вы познакомитесь с Шарон и согласитесь с моим планом, в чем я почти не сомневаюсь, то после того, как пройдет первый шок, вы сумеете замолвить за меня словечко…

Симпатичное лицо Шанса озарилось улыбкой.

— Если все, что вы говорите, Джеф, правда, а надо признаться, вы объяснили то, что до сих пор мне было непонятно, то взрыв произойдет до того, как вы успеете и пальцем шевельнуть. Конечно, я с радостью вам помогу, но действовать придется крайне деликатно. Должен сказать, что в лице доктора Джералда Люси натолкнулась на крепкий орешек, который сразу не раскусишь и не перебросишь с руки на руку, как тебе заблагорассудится. Он привык обуздывать самых агрессивно настроенных маньяков, это его профессия!

Глава V

Дом Тауэрсов был выстроен в самом начале Пятой авеню в 1882 году Хамзи Тауэрсом, железнодорожным королем. В него он привез семнадцатилетнюю жену, и с тех пор Ада Тауэрс занимала все те же комнаты. И все то же вязаное покрывало лежало на большой кровати с резными столбиками. Семьдесят семь лет назад к этому ложу подвел новобрачную Хамзи Тауэрс. Это было летним вечером. Он снял с нее кружево свадебного наряда и овладел молодой женой.

Многие браки того поколения представляли собой результат бессмысленного сексуального тяготения друг к другу, в итоге на свет появлялось множество хрупких и слабовольных мужчин и женщин, которые становились постоянными посетителями самых подозрительных домов столицы.

Брак Хамзи и Ады Тауэрс стал исключением в этом отношении по многим причинам. Хамзи не был ни дикарем, ни грубияном, и Аду вряд ли можно назвать обычной женщиной. Несколько месяцев она не могла опомниться от неприятных ощущений ее первой брачной ночи, тогда как Хамзи было достаточно нескольких часов, чтобы понять: он вел себя по-свински по отношению к девушке, которую по-настоящему любил. Ада не стала задумываться — скотина ее муж или нет. Ее гораздо больше интересовало, почему она так плохо подготовлена к тому, чего он ждал от нее, и любил ли он ее несмотря на проявленную грубость.

Хамзи дальше повел себя умнее: насколько мог нежно попросил у нее прощения и объяснил своей девочке-жене то, чего ей никто не удосужился рассказать до свадьбы. Он всячески выказывал ей свою любовь, стараясь избегать всего того, что ее пугало. Они продолжали спать вместе, но лишь через три месяца сблизились вновь.

Это был счастливый и нежный союз людей, настолько близких по своим взглядам, что его можно было назвать исключительным.

Дело Хамзи процветало, жили они в роскоши. У них были общие интересы, они смеялись и радовались вместе, переживали вдвоем горести, отыскивая во взаимной любви и доверии друг к другу утешение, которое скрашивало их жизнь, и средство, которое исцеляло их раны. Однако с горем они столкнулись с самого начала. Первый ребенок появился на свет мертвым, второй умер от скарлатины в первые же месяцы жизни и только в двадцать четыре года Ада родила крепкого и здорового сына Дарвина.

В целом Дарвин был неглуп, но ему не хватало той деловой хватки, которой так отличался его отец. Он обладал совершенно иным складом ума, превосходной памятью, элегантными манерами и чистым, музыкальным голосом. Дарвин закончил юридический факультет университета, и перед ним открывалось обеспеченное будущее.

— На мой взгляд, он излишне мелочен и пунктуален, — как-то сказал Хамзи Тауэрс своей жене.

— Любовь моя, я не знаю никого, равного тебе, — совершенно искренне ответила Ада.

Среди этого безмятежного счастья единственной драмой, которую ей пришлось пережить одной, была смерть самого Хамзи на «Лузитании», когда он плыл в Европу, чтобы выполнить поручение президента Вильсона, связанное с экономическими вопросами. Аде тогда исполнилось пятьдесят лет. Она утратила смысл жизни и так и не обрела его в последующие сорок четыре года!

Узнав о гибели мужа, Ада потеряла создание, долго и опасно болела, а с постели поднялась глухой. Ее лечили лучшие врачи, но какие бы новейшие средства ни применялись, последними словами, услышанными Адой, были те, которые извещали ее о смерти Хамзи. Она продолжала спать в большой супружеской постели и, натягивая на себя одеяло, всем существом тосковала по Хамзи. Она больше не слышала ни шума улицы, ни шагов сына, ни смеха внучек. Зато для нее постоянно звучал голос ее возлюбленного Хамзи, который, прижимая ее к себе, повторял только одно слово: дорогая, дорогая, дорогая…

Глава VI

Визит доктора Джералда Брауна к Тауэрсам в одно из воскресений того августа имел отголоски, которые не мог предвидеть Джеф Хандлей.

Джералд Браун был последним и весьма серьезным претендентом на руку Анны Тауэрс. Его выдвинули руководить психиатрической клиникой при университете, председателем административного совета которого был советник Дарвин Тауэрс. Именно от него зависело, получит ли Браун данный пост. Поэтому Анна волновалась вдвойне и чувствовала себя в известной мере ответственной за все, что должно было произойти, и за все те помехи, которые могли препятствовать осуществлению планов ее поклонника.

Если бы ее отец и Люси совершенно не знали этого человека, тогда его назначение полностью зависело бы от его качеств как специалиста, которые уже помогли ему получить единогласную поддержку у остальных членов Совета. Но Анна понимала, что в решающую минуту, при тайном голосовании, советник без труда сумеет склонить чашу весов в противоположную сторону. Для этого достаточно будет желания Люси. Поэтому Анна предпочла бы, чтобы знакомство Брауна с членами ее семьи произошло уже после того, как он будет проведен в совет университета. Но, к сожалению, советник, вернее, Люси, думали иначе. И Анна не могла не переживать из-за того, что одновременно решаются два таких серьезных вопроса. Об этом она сказала Джералду.

— Подумаешь! — воскликнул Джералд, целуя ее. — Конечно, мне было бы приятно получить этот пост в университете, но если меня не назначат, я буду жить так, как жил до сих пор. Вы для меня гораздо важнее соображений карьеры, моя дорогая, и мы поженимся независимо от желания вашего отца и вашей странной сестры. Обещаю вам держаться во время этого чаепития со всем блеском и терпением, которые мне пришлось выработать для приемов в высшем свете. Забудьте страхи и не терзайтесь напрасно сомнениями, все будет хорошо.

Никогда еще Анна Тауэрс не пыталась состязаться со своей сестрой, признавая ее превосходство в смысле красоты, обаяния, умения очаровать мужчин и того магнетизма, который в последнее время стали называть «сексапильностью».

У Анны были скорее мальчишеские манеры, угловатая непосредственность и живость, но они ей очень шли. Невзирая на ее излишне строгие костюмы, исключительная женственность чувствовалась в ее легкой походке, в чуть насмешливом разговоре, поэтому надетая ею на себя маска никого не обманывала.

В свитере и узкой юбочке, без четверти четыре Анна спустилась в гостиную. Она остановилась на пороге, сжав кулаки. Напротив дивана, на столе, расставлен фамильный серебряный сервиз, которым пользовались лишь в исключительных случаях, а стулья расставлены, как в театре.

Анна могла заранее совершенно точно сказать, как все произойдет. Ее отец и Люси займут места на диване, Джералду предложат сесть напротив в кресло, ну а Анну посадят подальше от него, чтобы он не мог ее видеть. Люси будет разливать чай, а отец начнет «допрос», совсем как в суде.

Вошла Марта, давно уже работавшая в их доме. Она несла на блюде сэндвичи и маленькие пирожные.

Анна сухо спросила:

— К чему весь этот парад? Я же говорила, что мы принимаем не принца крови, и мне хотелось бы, чтобы все было попроще.

Старушка ласково посмотрела на девушку и ответила, покачав головой:

— Миссис Люси…

Анна молча повернулась и побежала на второй этаж. Там, в конце коридора, устланного ковровой дорожкой, находился кабинет ее отца. Она постучала в дверь. Изнутри донесся глубокий музыкальный голос судьи:

— Кто там?

— Это я, Анна. Могу ли я минуточку поговорить с вами?

— Разумеется, дорогая. Входи.

Дарвин Тауэрс сам сознавал, что постарел, хотя и сохранил элегантный вид. Сильно поседевшие волосы оставались густыми, а над верхней губой красовались покрытые бриллиантином маленькие усики. Он великолепно себя чувствовал и отличался по-прежнему острым и ясным умом. Но, пожалуй, с годами сильнее стало проявляться его бессердечие.

Дарвину Тауэрсу исполнилось двадцать лет, когда погиб его отец и он стал главой семьи. Его карьера не вызывала сомнений, а принимая во внимание их огромное состояние, он мог жить так, как ему заблагорассудится.

Дарвин решил, что ему надо жениться и обзавестись наследником. Жену он выбирал тщательно, учитывая все, кроме чувства. Она оказалась доброй женой, подарила ему двух дочерей и, покорно исполняя все его желания, жила в полном довольствии, но не знала, что такое радость. Так она и умерла, скорее, зачахла, но Дарвин считал, что по отношению к ней совесть его совершенно чиста.

Он сам занялся воспитанием своих дочерей.

Из старшей получилась обольстительная, властная красавица, чудовищная эгоистка, как говорил Браун. Младшая же стала чем-то вроде Золушки в их семье, забитая, покорная, тихая. Внук откровенно презирал деда, а как относилась к нему его собственная мать — оставалось для Дарвина загадкой: хотя она и понимала по движению его губ, что он говорит, но подобные «разговоры» требовали от него слишком большого напряжения, и Дарвин старался их по возможности избегать.

Увидев костюм младшей дочери, Дарвин Тауэрс нахмурился и спросил:

— Дорогая, разве у тебя нет более подходящего туалета для сегодняшнего дня? Ведь уже почти четыре часа.

Не разжимая рук, Анна оглядела его полосатые брюки, черный сюртук, светло-серый галстук, заколотый жемчужной булавкой. «Наряд, одинаково пригодный и для свадьбы Джералда, и для его погребения», — подумала Анна.

Стараясь держаться как можно спокойнее, девушка заговорила:

— Папа, я же просила, чтобы был самый простой прием. Но Люси все изменила. Ведь к чаю мы ожидаем моего гостя, а не ее. Джералд мой друг. Почему ты одет так парадно? Зачем этот серебряный сервиз? Почему в гостиной все как на сцене?

— Ну, ну, — примирительно заговорил доктор Дарвин. — Не надо сердиться. Твой мистер Браун не только стремится стать членом семьи, но он еще претендует и на большой пост в университете.

— И что же, Люси, которая в психиатрии понимает столько же, сколько в приготовлении обедов, будет решать, обладает ли он необходимыми для этого данными?

— Дела университета касаются меня одного, — сказал Дарвин Тауэрс, недовольно хмуря брови, — что же до его отношения к тебе, то в этом мы заинтересованы все, не так ли? Я придаю большое значение этой встрече. Беги переоденься!

Без сомнения, у отца уже побывала Люси, так что настаивать и спорить не имело смысла. У Анны на глаза навернулись слезы, к горлу подступил комок. Она выскочила из кабинета, пробежала в противоположный конец коридора и, не постучавшись, открыла дверь.

В просторном помещении со старинной большой кроватью под балдахином в кресле возле окна сидела старая дама.

Целая система продуманно расположенных зеркал давала возможность глухой старушке сразу же заметить, когда открывалась ее дверь. Незванный приход посетителей неизбежно раздражал ее, она сердилась и возмущалась, что ей мешали вспоминать дорогое прошлое, однако ей отнюдь не было безразлично, кто нарушал ее покой.

Не поворачивая головы, она крикнула:

— Входи, Анна!

В одно мгновение Анна оказалась около нее, опустилась на колени, уткнулась лицом в черную шелковую юбку и неудержимо зарыдала. Несмотря на то, что бабушке было очень трудно все объяснить, она всегда была для девушки последним прибежищем.

Костлявая рука гладила непокорные волосы Анны. Светлые глаза старой дамы слегла заблестели, хотя губы оставались плотно сжатыми. Вроде бы не имея представления о том, что волновало бедную девушку, старушка сказала именно то, что было нужно. Кстати, эта ее способность попадать в самую точку всегда поражала всех членов семьи и друзей Тауэрсов.

— Я решила спуститься сегодня к чаю, хотя меня не приглашали… Скорее наоборот, просили не выходить из комнаты, дабы не смущать твоего доктора Брауна, который по неведению может попытаться со мной заговорить. Да, да, Люси на этом очень настаивала, но я все же спущусь.

Анна обняла бабушку. В те минуты, когда ей казалось, что все уже потеряно, энергия бабушки частенько помогала девушке выиграть дело.

— Выходит, ты очень любишь своего доктора Брауна? — ласково спросила Ада Тауэрс.

Анна несколько раз кивнула головой, утирая платком заплаканное лицо.

— Тогда беги, мне ведь надо переодеться, стать молодой и красивой. И ты приведи себя в порядок.

Она погладила девушку по голове.

— Не думай, у меня есть еще кое-какое влияние в семье. А то возьму рассержусь да и оставлю свои деньги на какой-нибудь приют для бездомных кошек! Исчезни, говорю тебе!

Анна, еще не совсем успокоенная, поцеловала бабушку.

— Я очень люблю тебя!

— Что за сентиментальности, — улыбнулась старушка.

Анна поспешила к себе в комнату, пригладила волосы, подкрасила заплаканные глаза, надушилась. Едва она закончила, как внизу раздался звонок. Джералд!

Вдруг на нее напал панический страх. С бабушкой или без нее, но лучше бы этой встречи вообще не было. Ведь поставлены на карту ее будущее и работа Джералда в университете! Господи, ей надо было уговорить его не появляться в их доме, придумать для этого какой-нибудь благовидный, вполне пристойный предлог.

Анна буквально скатилась с лестницы, опередив Марту, спешившую к дверям. Распахнув обе створки, она крикнула, задыхаясь:

— Уходите, мой дорогой! Нельзя так рисковать! Вы же…

Она остановилась с раскрытым ртом.

Улыбаясь, на ступеньках крыльца стоял мистер Шанс Темпест, директор театра, в котором работала Люси.

Глава VII

— Приятная неожиданность! — сияя, сказал невысокий Шанс, поднимая к ней лицо.

— Мистер Темпест, простите, я думала…

— …что пришел Джералд Браун?

— Да, и…

— Я знаю, что опередил его. Тем лучше, это даст мне возможность иметь лишнего собеседника за чаем.

— Но…

— Мне известно, ваш сегодняшний прием особенный. У Брауна решается вопрос не только его личной жизни, но и дальнейшей карьеры. Лишний союзник ему не помешает…

— Откуда вы знаете?

— Ко мне приходил Джеф.

— Боже мой, и вы знаете, что случилось?

— Больше того, я его представитель, — уточнил Шанс с открытой улыбкой. — Позвонив Джералду, я узнал и вторую сторону истории. Он писал рецензии на мои спектакли…

— Только вы не оставайтесь к чаю, — испугалась Анна, — это слишком…

— Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, вам с Джералдом придется сражаться против отца и Люси. Уверены ли вы, Анна, что вам не потребуется подкрепление?

— Но…

— Рано или поздно, но история Джефа выплывет на свет. Мне думается, в самый трудный момент я сумею отвлечь Люси, так сказать, принять удар на себя. Да, да, Анна, в ваших же интересах пригласить меня к чаю. Раз уж Люси задумала дать театральное представление, нужна и публика…

Анна приободрилась. С ней впервые говорили о Люси таким тоном. Ей показалось, что Шанс приглашал ее стать соучастницей какого-то забавного спектакля. Все равно, раз неизбежно надвигалась катастрофа, то, собственно говоря, почему бы ей не воспользоваться предлагаемой дружеской помощью?

Она сказала:

— От всей души благодарю за участие, мистер Темпест. Входите же, прошу вас.

— Не стоит благодарности. Это вы мне доставили удовольствие.

После удушливой жары улицы прохлада холла была очень приятной. Анна закрыла дверь. В доме тихо, как в соборе.

— Между холлом и гостиной не подложено мин? — с притворным испугом спросил Шанс.

Анна прямо взглянула в открытое, приветливое лицо Шанса. Она понимала, он старается подбодрить ее. В какой-то мере это ему уже удалось. Взяв его под руку, она серьезно ответила:

— Обратите внимание на радиаторы по правую руку и по левую…

Они вместе вошли в гостиную.

Люси, очаровательная в черном вечернем платье, поднялась с места с повелительной улыбкой, которая, однако, сразу исчезла, как только она узнала Шанса. Судья стоял за дочерью. Появление Шанса заставило его нахмуриться.

— Шанс?

В голосе Люси звучало такое непритворное изумление, будто перед ней на ковре разорвалась граната.

— Добрый день, мой друг, добрый день, мистер советник, — весело заговорил Шанс, думая про себя, что сейчас он увидит Люси в роли «начальника отдела».

— Как я рада вас видеть! — запела Люси. — Скажите, ничего не случилось?

— Меня пригласили к чаю, ну и потом…

— Мистер Шанс — близкий друг Джералда, — вмешалась Анна, — вот я и подумала, что…

— Если вы намерены обсуждать со мной немыслимые костюмы Валери Волмера, — решительно заговорила Люси, обрывая на полуслове сестру, — то только не сейчас и не здесь. Вы попали на особый прием, и я достаточно близка с вами…

— Знаю, знаю, в чем дело, — добродушно сказал Шанс. — Вот я и решил, что Джералду понадобится моральная поддержка, ну а я могу дать о нем любые справки и рекомендации…

Судья откашлялся.

— Сомневаюсь, чтобы доктор Браун в этом нуждался.

— Мадам Тауэрс спускается к чаю, — сообщила с порога Марта.

— Этого еще не хватало! — возмутилась Люси.

Прежде чем войти в гостиную, Ада Тауэрс на минуту прислонилась к стене. Ей надо было передохнуть после тех усилий, которые она затратила, чтобы выйти из своей комнаты, дойти до лифта и спуститься.

Глубоко вздохнув, она выпрямилась и с необычайной живостью вошла в гостиную, не обращая никакого внимания на присутствующих. Перед окнами, выходившими в сад с деревьями, посаженными семьдесят лет назад Хамзи и Адой, было небольшое возвышение, на котором стояло удобное кресло со столиком и множество декоративных растений. Ада прямиком направилась к этому креслу, взялась за ручку, приделанную к стене, и с ее помощью поднялась на платформу. Она уселась в кресло, закрыла на миг глаза и облегченно вздохнула. Каждый раз, спускаясь в гостиную или столовую, она спрашивала себя, не перестанет ли биться ее сердце от такой перегрузки, но все обходилось благополучно.

Открыв глаза, старушка посмотрела на Шанса.

— Вы доктор Браун? — спросила она у Шанса Темпеста.

— Не пытайтесь отвечать, — вмешалась с сердитой миной Люси, — она все равно не услышит…

— Если вы подойдете к бабушке, мистер Темпест, и она увидит ваши губы, то по ним она все поймет. Только не спешите!

Шанс улыбнулся и подошел к креслу.

— К сожалению, мадам, я не доктор Браун, а Шанс Темпест.

— Вы — предмет моего постоянного изумления, — объявила миссис Тауэрс. — После того, как Люси пятнадцать лет играет в театре, которым вы руководите, я была уверена, что вы не только поседеете, но и облысеете.

— Бабушка, что вы говорите?! — возмутилась Люси.

— Я хочу чаю. Надеюсь, приготовили мои любимые сэндвичи с огурцами? И они достаточно тонко нарезаны?

— Мы ждем доктора Брауна, — прервала ее Люси.

— Учитывая мой возраст, доктор Браун не обидится, что я начала пить чай без него…

— Вы видите, — сказала Люси, обращаясь к Шансу и стараясь совершенно не шевелить губами, — что попали в поистине семейную среду. Будьте же ангелом и…

— Доктор Браун, — доложила Марта.

Вошел Джералд Браун — высокий, широкоплечий молодой человек лет тридцати пяти, с густой шапкой черных волос. Продолговатое лицо, орлиный нос, довольно толстые, четко очерченные губы и темные глаза, во взгляде которых насмешливое выражение как-то странно сочеталось с добродушием, присущим всем славянам, и поэтому трудно было понять, смеется ли он над всем миром или же переживает за всех.

Он подошел прямо к Анне, взял ее руку, поцеловал и, не повышая голоса, тихо сказал всего два слова:

— Моя дорогая!

Затем повернулся, обвел всех взглядом, заметил Шанса и улыбнулся:

— Рад вас видеть здесь.

Его черные глаза встретились с ледяными голубыми глазами Люси.

— Должен вам сказать, мисс Тауэрс, что являюсь вашим верным поклонником, на сцене вы царите как богиня.

При других обстоятельствах Люси была бы польщена, но сейчас чувствовала себя как на горячих угольях и потому холодно ответила:

— Благодарю вас… Мой отец, советник Тауэрс.

Джералд Браун поклонился.

— Мы уже встречались, — сказал он. Потом, повернувшись к Анне, спросил: — Ваша бабушка, несомненно?

И двинулся к старушке.

— С ней напрасно разговаривать, — прошипела Люси, — она ничего не слышит.

Видимо, Джералд Браун был в курсе дела, потому что он несколько несовременно склонился над ее рукой и представился:

— Джералд Браун.

Ада Тауэрс одобрительно кивнула головой.

— Красивые глаза и руки, хорошие руки. Надеюсь, это соответствует и всему остальному. Большинство молодых людей, которые являлись сюда на смотрины, убегали сломя голову до окончания приема.

— Бабушка! — с отчаянием закричала Люси.

— Я не убегу «сломя голову», миссис Тауэрс, — засмеялся Джералд. — Разрешите мне сесть возле вас? — спросил он, устраиваясь у ее ног и нарушая тем самым торжественную «дислокацию» Люси. Та собралась запротестовать, но ей помешал Темпест.

— В таком случае я займу место, предназначенное, по-видимому, для свидетелей, — рассмеялся он, — потому что ваша гостиная сильно напоминает мне сцену суда в постановке нашего театра.

— Чай будет или нет? — осведомилась Ада Тауэрс.

Люси занялась чашками. Джералд с поклоном отнес чай старушке, Анна передала чашку Шансу и взяла вторую себе. После того как чай был разлит, наступило неловкое молчание.

— Пусть кто-нибудь начнет разговор! — раздался приятный голос Ады Тауэрс.

Джералд повернулся к ней и заговорил медленно и четко:

— Я родился в Америке, но мои родители приехали сюда из Чехословакии, эмигрировав в двадцатом году. Я учился в школе в Нью-Йорке, потом поступил на медицинский факультет Колумбийского университета. Работал два года ординатором по психиатрии у доктора Херцлофа. Кроме диплома врача, у меня есть специальный диплом психиатра. Однако должен сознаться, что педагогическая деятельность меня привлекает больше лечебной. Я написал четыре работы, которые приняты весьма благосклонно. Сам я абсолютно здоров. Правда, я не могу предоставить Анне такую роскошную жизнь, как здесь, но бедность ей не грозит. Могу только добавить, что люблю ее, постараюсь окружить ее теплом и заботой, которых здесь у нее мало. Мы бы поженились через две недели, если, конечно, не возникнет никаких серьезных препятствий. До сих пор их не было.

— Очевидно, вы уже считаете, что мы дали согласие на ваш брак? — холодно спросил советник.

— Нет, я об этом не говорю. — Джералд по-прежнему обращался к миссис Тауэрс. — Более того, я приготовился скорее услышать отказ, чем согласие. Я был бы рад, конечно, получить согласие, но, вообще-то, это ничего не изменит.

— Черт возьми! — пробормотал советник.

Шанс Темпест закурил сигарету, внутренне посмеиваясь. Да, малый не из робких. Идя сюда, он знал, что его ждет, и старался предвосхитить возможные возражения, поставив крест на университете. Видимо, для него самым главным была Анна. Он шел напролом, не обращая внимания на ловушки, и поэтому сохранял независимость.

А Джералд продолжал, все еще обращаясь к старой миссис Тауэрс.

— Возможно, мадам, такое отношение покажется вам резким? В таком случае я прошу у вас прощения, мне не хотелось бы вас оскорбить. Но вы войдите и в мое положение: мне приходится бороться с неприязненным отношением ко мне со стороны семьи той женщины, которую я люблю, хотя она в том возрасте, когда имеет полное право сама решать свою судьбу.

— Прекрасно! — одобрила миссис Тауэрс.

— Я считаю, что, объяснившись напрямик, мы выиграем время и сэкономим много эмоциональной энергии, с потерей которой почему-то никто не считается. Возможно, конечно, вы вознегодуете на меня. Но все же в душе согласитесь, что прошло то время, когда можно было распоряжаться судьбой Анны.

— Я уважаю ваши взгляды, — твердо заявила Ада Тауэрс. — Конечно, я могу говорить только от своего имени. Что касается чувств остальных, присутствующих здесь в данный момент, то их состояние точнее всего характеризуется словом «паника». Ну а я за сорок четыре года впервые слышала, чтобы человек разумно и бесстрашно, не боясь гнева олимпийских богов, выразил свои желания…

Джералд улыбнулся.

— Вы оказались точно такой, какой вас описывала мне Анна.

— Надеюсь, эта нелепая сцена скоро закончится? — бледнея от гнева, спросила Люси.

Шанс Темпест лениво поднял голову.

— Прежде чем расстаться, я должен добавить еще одну подробность. Сейчас были бы очень кстати свадебные колокола… Люси, вчера я имел удовольствие завтракать с вашим сыном и его женой.

Люси буквально остолбенела.

— Что он сказал? — обеспокоенно спросила миссис Тауэрс.

— Сказал, что вчера завтракал с вашим правнуком и его женой, — информировал ее Джералд.

Старая дама уперлась обеими руками в подлокотники кресла.

— Неужели Джеф женился?

— Да, на совершенно очаровательной девушке по имени Шарон. Она меня покорила, — с самым невозмутимым видом докладывал мистер Темпест. — Они женаты уже несколько дней, и Джеф просил меня узнать у вас, когда он сможет представить вам свою супругу.

— Невозможно! — воскликнула Люси, вздымая руки к небу. — Он не может жениться!

— Душечка, он уже женат, — улыбнулся неугомонный Шанс.

— Он не может жениться! — упорно повторила Люси. — Он несовершеннолетний. Вызовите нотариуса, отец!

Она повернулась к советнику.

— Пусть он примет меры, чтобы аннулировать этот брак!

— Напрасно. Ведь через несколько месяцев он повторит то же, что сделал сейчас, а весь этот скандал только вас рассорит.

— Он не может жениться! — глухо повторила Люси.

В одно мгновение исчезла вся ее красота, лицо исказилось, она истерично кричала:

— Он не может жениться! Ни сейчас, ни потом!

— Люси, ну что ты говоришь? — возмутилась Анна.

— Я смалодушничала… каждый день откладывала объяснение с Джефом. Мне нужно было, необходимо было рассказать ему правду об отце. Но мне не позволяла гордость… А я все тянула, мне и в голову не приходило, что Джеф способен на такую глупость…

— О чем ты говоришь?

— Отец Джефа, Рекс… — Люси глубоко вздохнула.

Шанс подумал: «Ага, теперь она уже стала Номером Один, актрисой».

А Люси продолжала:

— Рекс вовсе не погиб геройской смертью в Китае, как все считают. Он сознательно, понимая, что делает, врезался в горы… Самоубийство…

— Самоубийство? Но почему? — спросила Анна.

Теперь в голосе Люси звучали глубокие ноты великой трагической актрисы.

— Потому что он знал, что болен, что в недалеком будущем его ждет безумие. Да, да, наследственное, неизлечимое безумие!

В гостиной воцарилось глубокое молчание.

— Теперь вы сами видите, — дрожащим голосом произнесла Люси, — что Джеф не должен жениться.

И снова молчание, которое нарушил резкий, негодующий голос Ады Тауэрс:

— Глупости!

В этот момент тень убийства проникла в гостиную Тауэрсов, но никто ее не заметил, даже сам убийца.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I

За круглым столом в дубовом зале ресторана «Плаза» Анна Тауэрс сидела между Шансом Темпестом и Джералдом Брауном. Они вместе пришли сюда после неожиданной выходки Люси.

— За время работы в театре, — говорил Шанс, — я столько раз сталкивался с необходимостью изобразить на сцене кульминационный взрыв страстей, но ни разу еще не видел такой эффектной бомбы!

— Мы от этого только выигрываем, — покачал головой доктор Браун, — потому что милейшая Люси совершенно забыла о нашем существовании. Успокойтесь, дорогая, — сказал он, взяв ледяную руку Анны. — Лучше попробуйте этот «мартини», он действительно превосходен.

— Самое ужасное в том, что мы не знаем, правда это или нет. Но она использует это против Джефа. Бедняга, мне его страшно жалко.

— Скажите, Джералд, сумасшествие может быть наследственным? — спросил Шанс, глядя поверх бокала на молодого врача.

— Как знать? Спорный вопрос. Послушать Люси, так все получается как в романах Бальзака. Могут быть повышенная возбудимость, склонность к истерии, но, главным образом, у детей, если их воспитывает мать. С этим я могу согласиться. Но это вовсе не физическая наследственность, а склонность. И только! Так что говорить о неизлечимом наследственном безумии — значит, просто извращать факты.

— Значит, Джеффри вовсе не осужден на безумие?

— Конечно нет. Разве что милейшая мамаша доведет его до такого состояния, — с натянутой улыбкой сказал Браун.

Шанс Темпест знаком попросил официанта наполнить им бокалы.

— Сам Джеф совершенно точно охарактеризовал положение вещей: Люси — специалист мешать другим получить то, чего у нее самой нет.

— А жена Джефа симпатичная? — спросила Анна.

— Чудесная! Молоденькая, влюбленная, искренняя.

— Где они?

— У меня, в коттедже в Нью-Каньон. Я предложил им провести там уик-энд и постараться хотя бы на это время позабыть о существовании Люси. Обещал съездить туда и доложить, как прошел «большой совет».

— Ехать туда с «голыми руками» не стоит, — сказал Джералд. — Прежде всего надо выяснить, как в действительности погиб отец Джеффри. Люди не кончают самоубийством из-за того, что их когда-то в будущем, возможно, ожидает безумие. Чтобы поверить в это, нужны либо точный диагноз компетентного врачебного консилиума, либо мозговые явления, подтверждающие, что заболевание прогрессирует. Так что, по-моему, нужно справиться в его эскадрилье, проверить все донесения о его гибели. Кто знает, может, удастся отыскать его полкового врача? Несомненно, сохранились люди, знавшие его семью. Я попробую добраться до военных архивов… Послушайте, Шанс, не знаете ли вы кого-либо, близкого к этой семье?

— Если бы я знал, с чего начинать!.. Анна, а вам ничего не известно о родственниках Рекса Хандлея?

— Только то, что он учился в Йеле, как и Джеф. Именно поэтому Джеф и избрал Йель.

— Тогда дело упрощается, — обрадовался Шанс. — У меня есть приятель в драматической школе университета. Он сможет посмотреть личное дело Рекса Хандлея.

— Только бы нам найти какие-то достоверные факты до того, как Джеф встретится с Люси, — сказал Джералд. — Придется немедленно браться за дело, чтобы не терять время.

Глава II

Ночной сторож в театре «Темпест» был колоритной фигурой. Он уже три года работал в театре, но чтобы вспомнить его имя, Шансу пришлось заглянуть в финансовую ведомость. Все его звали Хемингуэем. Высокого роста, крепкий, с волосами, в которых уже мелькала седина, с квадратной челюстью под черной окладистой хемингуэевской бородой. На великого писателя он походил не только внешностью. Его отличали хороший вкус и широкий кругозор. Настоящее его имя — Лей Кинг.

Шанс предполагал, что в прошлом Кинг имел какое-то отношение к театру. Возможно, был актером или работал в дирекции, но только карьера его была погублена алкоголем. Однако за те три года, которые он прожил в маленькой комнатушке при театре, выполняя самые разные поручения, никто никогда не видел его не только пьяным, но даже нетрезвым.

Иногда, в самый разгар репетиции, Шанс чувствовал где-то в глубине кулис присутствие Хемингуэя. Опыт научил Шанса терпению и молчаливому ожиданию. Рано или поздно Хемингуэй чем-то выдаст себя, и не исключено, что это будет великолепно. Актеры давно заметили, что Хемингуэй был настоящей энциклопедией, когда дело касалось сценариев, особенно пьес Шекспира. Да и вообще выглядел он человеком культурным. С виду ему было лет пятьдесят. Однажды, когда они вдвоем во время репетиции пили кофе за кулисами, Шанс спросил у Хемингуэя о его прошлом. Тот с достоинством ответил:

— Если вы удовлетворены моей работой, мистер Темпест, то для чего вам знать мою родословную?

— Извините меня, — сказал Шанс и больше не возвращался к этому разговору.

Считаясь ночным сторожем, Хемингуэй в действительности имел множество довольно разнообразных обязанностей. По ночам он несколько раз обходил помещение театра, проверял замки, наблюдал, нет ли где признаков пожара. Его работа начиналась после закрытия театра, но на самом деле он был занят с утра до следующего утра. Для него весь мир ограничивался театром и маленькой закусочной напротив, где он обедал.

Случайно Шанс узнал, что Хемингуэй любит музыку, и предложил ему в свободное время подниматься к нему наверх и слушать магнитофонные записи. Постепенно ночной сторож стал как бы своим человеком в квартире директора театра, и поэтому Шанс ни капельки не удивился, когда, вернувшись в тот вечер домой, услышал Первую симфонию Брамса в исполнении Тосканини. Торжественные звуки наполняли всю квартиру. Как часто бывает у любителей музыки, Хемингуэй предпочитал громкое исполнение. Он не слышал, как открылась дверь и вошел Шанс, и остался сидеть на диване в гостиной с закрытыми глазами, позабыв о догорающей сигарете, которая вот-вот могла подпалить его седеющие усы.

— Тысячу раз благодарю, — сказал он.

— Приходите, когда захочется, — произнес Шанс.

— Вам несколько раз звонили по телефону. Я попросил службу связи записывать номера, так как не был уверен, что дождусь вашего возвращения.

Подойдя к дверям, он спросил:

— Ну, все сошло благополучно?

— Что именно?

— Но вы ведь должны были сообщить Тауэрсам новость, не так ли?

— Какую новость и откуда вы это взяли?

Хемингуэй рассмеялся. Несмотря на то, что он много курил, у него были великолепные белые зубы:

— У нас тут всякие новости распространяются с быстротой молнии.

Шанс недовольно посмотрел на Хемингуэя. Он-то прекрасно знал, что никому ничего не говорил. Может быть, мисс Дженсон подслушивала у дверей? В таком случае в будущем придется принимать меры предосторожности.

— Ожидаемый взрыв произошел, — сказал он.

— Для блистательной звезды сцены весьма неприятно иметь взрослого сына, — сказал Хемингуэй, — а если встанет вопрос о появлении внучат, тогда вообще хоть в петлю! Да, да, все стареют… с помощью Бога!

С этими словами он ушел.

Шанс взглянул на часы. Было без четверти семь. Он запросил у службы связи номера тех, кто ему звонил. Оказалось, что он срочно требовался Валери Волмеру и Джо Розену, Тэд Клавер приглашал его на коктейль. И, наконец, звонила мадам Тауэрс.

— Вероятно, мисс Тауэрс.

— Дежурил не я, но она назвалась не мисс, не миссис, а именно мадам.

— Хорошо, а когда это было?

— Минут десять назад.

— Это все?

— Некий мистер Хандлей просил позвонить ему в Нью-Каньон.

Джефа страшно интересовало происходящее, но Шансу не хотелось отчитываться по частям. Заглянув в записную книжку, он позвонил Элу Каравелу в Нью-Хавен.

С Элом они дружили еще с драматической школы в Йеле. Голос Эла звучал очень весело. Чувствовалось, он находится в помещении, где много народу. Шанс объяснил, что ему нужны сведения о Рексе Хандлее в бытность того в университете.

— Я сразу же могу тебе кое-что сообщить, — ответил Эл. — Любопытное совпадение: месяц назад ко мне обратился с такой же просьбой один из студентов, сын Рекса.

— Джеффри?

— Да. Ты его знаешь?

— Это сын Люси Тауэрс.

— Совершенно верно. А ведь она твоя лучшая актриса… Тебе сказать сразу же то, что мне известно, или тебе необходимы разные цифры? Их я могу сообщить только завтра.

— Больше всего мне хотелось бы встретиться с кем-нибудь из членов его семьи.

— Джеф тоже этого хотел. Мы обнаружили только одного живого родственника Рекса, его дядюшку Беверли Уотсона. Тебе известно это имя?

— Нет.

— Какой же ты невежда! Бев Уотсон был преподавателем истории здесь, в Нью-Хавене. Он давно уже вышел в отставку. Сейчас ему более восьмидесяти лет, живет он в Лаксвилле, штат Коннектикут. Старик он бодрый, энергичный, очень подвижный. Настоящий еж! Это брат матери Рекса Хандлея. Если не ошибаюсь, Джеф к нему ездил… Бев его единственный родственник со стороны отца.

— Спасибо тебе, ты очень любезен.

— Всегда рад тебе услужить… Между прочим, как идут дела с твоей новой постановкой?

— Нормально. Посмотрим, что получится…

Шанс повесил трубку, но тут же позвонил в справочное и попросил номер телефона мистера Беверли Уотсона из Лаксвилла. А через несколько минут старческий голос спрашивал его по телефону:

— Кто говорит?

— Вы меня не знаете, мистер Уотсон.

— В таком случае подайте это кушанье позаманчивее, — пробурчал старик.

— Я Шанс Темпест, директор театра в Нью-Йорке и друг вашего внучатого племянника.

— Джефа? Он славный парень. Месяц назад я познакомился с ним впервые… Если не ошибаюсь, от вас зависит карьера его матери?

— Да, но она не доставляет мне никаких неприятностей… Мне бы хотелось поговорить с вами о Рексе Хандлее.

— Ну что ж, говорите…

— Это не телефонный разговор, мистер Уотсон.

— Тогда приезжайте сюда. Скажите, где вы находитесь?

— В Нью-Йорке.

— У вас есть машина?

— Да, мистер Уотсон.

— Не будьте таким чертовски вежливым, это лишнее… На переезд уйдет немногим больше двух часов, если вы опытный водитель.

— Могу ли я приехать сегодня, это не слишком поздно?

— Когда вам будет столько же лет, сколько мне, вы перестанете расходовать время на сон. Мне и так уж остается немного от жизни. Вы что предпочитаете, «бурбон» или джин?

— И то, и другое.

— Прекрасно, только положите-ка себе в багажник закуску. В нашей дыре нет ничего порядочного… Я жду вас после девяти часов.

Мистер Уотсон сказал все, что считал необходимым сказать, и повесил трубку.

Продолжая улыбаться, Шанс позвонил в свой коттедж в Нью-Каньоне. Никто не ответил. Поколебавшись, Шанс позвонил на квартиру Люси. Ее тоже не оказалось на месте. Тогда он отложил на завтра все дела и позвонил в гараж, чтобы ему подали машину.

В тот момент, когда он выходил из дома, раздался телефонный звонок. Он не стал задерживаться, зная, что служба связи все запишет.

Глава III

Бев Уотсон на самом деле оказался симпатичным ежиком. Он ждал Шанса перед открытой дверью своего красного кирпичного дома рядом с парком института Хоткинсса, наблюдая, как Шанс ловко управляет белым «ягуаром».

Старик, высокий, чуть сутуловатый, с великолепной белой шевелюрой и забавными лохматыми бровями Санта-Клауса, под которыми поблескивали голубые глазки, полные хитрости и ума, был одет в серые фланелевые брюки, полосатую безрукавку, спортивную рубашку не первой свежести и светлые замшевые туфли. В зубах он зажал огромную трубку, из которой непрерывно выпускал крупные кольца синего дыма. Шанс позднее узнал, что мистер Уотсон признавал только табак-самосад, который сам же и выращивал на грядках на месте бывшей конюшни в сильно унавоженной земле.

— Это вы Темпест? — закричал он.

В дальнейшем Шанс понял, что Уотсон специально напрягает голос, чтобы избежать «петушиных нот», которые иногда у него получались, если он говорил тихо. Естественное следствие его более чем почтенного возраста. Надо сказать, при всем том он был исключительно бодр и энергичен.

— Это вы Уотсон? — в тон ему спросил Темпест.

— Бев к вашим услугам, — отрекомендовался старик. — Молодежь называет меня «дядюшкой Бевом», а кто постарше — «старым хрычом», ну а поскольку вы находитесь посередке, зовите меня просто Бев. Входите же, прошу!

Комната, в которой жил Уотсон, была загромождена всяким старьем, как чердак. Чтобы куда-то пробраться, приходилось лавировать между мебелью. Все вещи у него были старинные, массивные, крепкие, обитые коричневой кожей. Стены до самого потолка уставлены полками с книгами. Кроме того, книги лежали в связках повсюду.

Посредине комнаты стоял большой стол, один угол которого был свободен — вероятно, хозяин сбросил вещи прямо на пол. На этом освобожденном пространстве громоздились хлеб, сыр, салат из перьев чеснока, а рядом, из ведерка со льдом, вместо шампанского торчали бутылки с пивом. Тут же стояли бутылки «Бурбона» и джина и огромные кружки, по размерам напоминающие глиняные горшки.

Старик снял с красного кожаного кресла загромождавшие его книги и плутовато посмотрел на Шанса.

— Садитесь. Чем вы прогневили Бога, что вам дали такое забавное имя? Надо же было придумать: Шанс Темпест!

— Моего отца звали Брайен Темпест, а мать — Шерри Шанс.

— Да что вы?! Я ее видел. Прелесть, само очарование, такой задорный вздернутый носик! Поверьте, я ее обожал. Я сходил по ней с ума. Когда она играла в Нью-Хавене, я буквально заболевал и целые дни проводил в театре. Присутствовал на всех представлениях, сколько бы их ни было… Из-за нее-то я и не женился! Все были хуже ее… Боже мой, Шерри Шанс, та самая Шерри Шанс!..

— Но еще не поздно, мистер…

— Бев, я же вам сказал. Бев. Она жива? Шерри Шанс жива?

— Да, и насколько я ее знаю, она будет страшно счастлива встретиться с человеком, который так высоко ценил ее в прошлом.

— Ценил? Я бы умер за нее, если хотите знать! Шерри Шанс… Если бы не ее муж — актер, я мог бы быть вашим отцом, черт возьми!

— Возможно, я был бы этому очень рад, Бев, хотя в Брайене не было ничего плохого, несмотря на все его странности.

— Красавец! Красив, как Люцифер.

Уотсон указал на сэндвичи.

— Привычка шестидесятилетней выдержки. Я был в школе, а уже тогда на столе всегда дожидались хлеб, сыр и чесночный салат. Правда, мы пили молоко. Теперь это кажется ужасным… Ну, угощайтесь. Мне же врачи разрешают только пиво, и я им повинуюсь… Шанс Темпест, сын Шерри! Какое счастье!

В одну из кружек Шанс налил «Бурбон».

— Когда Джеф навестил вас, как вы сказали, месяц назад, его интересовал его отец?

— Да, конечно. Я ведь последний из оставшихся в живых в семье. Женщин вовсе нет со стороны Рекса.

— Что он спрашивал, Бев?

— Все самое обычное: на кого он похож? Где учился отец? Как жил до женитьбы?

— Вы можете и мне это рассказать?

— Безусловно. Рекс был единственным сыном моей сестры. Она вышла замуж за некоего Джеффри Хандлея, одного из пионеров авиации. Он увлекался высшим пилотажем и всякой такой чертовщиной. В 1914 году он поступил на службу во французскую королевскую авиацию и работал во Франции до 1915 года. Для маленького Рекса он стал героем, идеалом. Как только мальчишка подрос, он тоже пошел в авиацию, но ему не удалось участвовать в настоящей войне. Он отправился в Испанию защищать республику, оттуда в Китай, тоже на стороне патриотов. Там он познакомился с Люси. Ну и в результате, понятно, на свет Божий появился Джеф.

— А как он выглядел? Каким был человеком?

— Трудно сказать… Несомненно одно: он был по-настоящему храбр и любил бросать вызов опасностям. Он их искал, но в то же время не был сорвиголовой. Я бы сказал иначе: он был идеалистом, Дон-Кихотом, защитником униженных и угнетенных. Его отец частенько говаривал, что авиация приведет мир к демократии. Скажете, эта фраза из водевиля? Ничего подобного, он в это свято верил. Ну и Рекс подхватил и пронес далее идеалы отца. И погиб за них. Он знал всего одну женщину — Люси Тауэрс. Что еще сказать? Он ее любил так, что пошел бы за нее в огонь и в воду. Она этого не заслуживала. Но это уже другая история.

— Короче, он был таким отцом, которым можно гордиться? — подвел итог Шанс Темпест.

— Еще бы не гордиться!

Шанс отпил несколько глотков «Бурбона».

— Я к вам приехал не из праздного любопытства, Бев. Ваша сестра вышла замуж за Джеффа Хандлея-старшего. Что вы знаете о нем самом и его родне?

— Хандлей? Мне нечего о них сказать, — ответил он, жуя сэндвич, — знаю, что они англичане, прожившие более полувека в Новой Англии. У первого Хандлея было трое сыновей. Двое не женились. Один из них погиб на войне с Мексикой, а второй еще мальчиком умер во время какой-то эпидемии. Третий женился и уехал на запад. У него был сын, который путешествовал вместе с ним. Отец погиб в схватке с индейцами, а жена с сыном вернулись к родителям. Он вырос, женился, имел шесть или семь детей, но из них всего одного сына, дедушку Джеффри. В живых остались сын и дочь, в следующем поколении был уже Джеф-старший. Вот и все, что я знаю.

— Насколько я понял, большинство погибло во время войн?

— Да, за исключением отца Джефа-старшего.

Бев вдруг рассмеялся и протянул руку за следующим сэндвичем.

— Его хватил удар от обжорства. Весил он почти сто пятьдесят килограммов, когда отдал концы. Представляете?

— В семье не было драм? Тайных фамильных недугов?

— Такого я никогда не слышал. Это была обычная здоровая и крепкая семья. Вы сами видите, что все мужчины служили в армии, а в нее хлюпиков не берут.

Тогда Шанс спросил напрямик:

— Бев, а вы не слышали о психических нарушениях у членов этой семьи?

Старый Уотсон нахмурил брови.

— Психические нарушения? Эй, парень, вы не смеетесь надо мной? Что вы под этим подразумеваете?

— Сумасшествие.

Бев расхохотался.

— Все они были достаточно сумасшедшими, чтобы идти в армию, как только над страной начинали размахивать государственным флагом. Но разве это болезнь?

— Я задаю вам очень серьезный и важный вопрос, Бев. Я говорю о наследственном сумасшествии. В семье этого не было?

— Черт возьми, никогда! — гаркнул Бев, выпуская клуб дыма из своей трубки. — Я даже не понимаю, как такая дикая мысль могла прийти вам в голову?

— Несколько дней назад женился молодой Джеф, — пояснил Шанс. — Он это сделал без разрешения матери. Поскольку он несовершеннолетний, она настаивает на аннулировании брака, аргументируя это тем, что Джеф не может жениться вообще, потому что у него в роду наследственное безумие. И грозит объявить об этом.

— Ну и ну! — воскликнул старик, в равной степени разъяренный и возмущенный. — Да эта особа достойна виселицы! У нее не язык, а змеиное жало. Да, да, это не женщина, а гадюка!

— Почему?

— Преступница! — кипел Бев. — Я знаю таких!

— Бев, прошу вас, не скрывайте от меня ничего плохого из ложного самолюбия. Я хочу помочь Джефу и отвести от него напраслину, если это так. Не подумайте, я не из тех, кто способен всадить в человека пулю из-за угла или ударить его в спину…

Бев стукнул по столу кулаком.

— Единственный пример ненормальности, известный мне в семье Хандлей, — это брак Рекса с Люси, этой девкой из кино… Посмотришь — сама кротость и голубиная нежность, а внутри у нее сам черт не поймет, что творится!

Глава IV

Шанс оставил свою машину на Десятой авеню уже почти в половине второго. Возвращение из Лаксвилла было приятным и успокаивающим. После душного и жаркого дня ночь особенно радовала прохладой. Визит к старому Беву Уотсону вселил в Шанса надежду, ему казалось, что недоразумение почти ликвидировано. Но, конечно, с Люси никогда ничего наперед не знаешь…

Дав возможность старику отвести душу и обругать Люси всеми скверными словами, какие ему в тот момент пришли на ум, Шанс принялся выяснять интересующие его подробности. Сестра Бева, мать Рекса, умерла через пять лет после своего мужа. Рексу тогда было одиннадцать лет. Его единственный родственник, дядюшка Уотсон, поместил его в школу Хот Кисс, где он сам в то время преподавал и где Рекс проучился до отъезда в Йель. Бев был для него не только опекуном, но и лучшим другом. Мать Рекса умерла после длительной, тяжелой болезни, она частенько разговаривала с братом о будущем своего сына. Если бы она знала о каких-то хронических заболеваниях в семье, она бы непременно все рассказала Беву, чтобы он помог Рексу.

То, что она ничего такого не говорила, пожалуй, лучше всего разоблачало ту напраслину, которую возводила на сына Люси. Остальное должен был дополнить Джералд Браун, если ему удастся что-то обнаружить в военных и медицинских архивах.

Если же он там не найдет подтверждение слов Люси, тогда молодой человек сможет противостоять деспотизму матери.

Шанс не торопясь шагал к зданию, где помещался и театр, и его квартира. Подходя уже к Восьмой авеню, он ясно увидел красный огонек сигареты, которую кто-то курил под аркой входа. Шанс невольно насторожился. В такой час в этом квартале еще часто встречались сомнительные личности. Он обернулся, нет ли кого-нибудь поблизости.

Он уже находился в нескольких ярдах от входа, когда красная точка, описав в воздухе дугу, упала на мостовую, а тень человека замерла у дверей.

— Это вы, патрон? — послышался голос.

Голос Хемингуэя.

Шанс удивился: в этот час Хемингуэю полагалось быть в театре, а не улице.

— Что вы здесь делаете? — воскликнул Темпест.

— Жду вас, — ответил Хемингуэй, роясь в кармане в поисках новой сигареты. — Полагаю, вам необходимо чем-нибудь подкрепиться.

Шанс обеспокоенно посмотрел на ночного сторожа. Руки у человека не дрожали, зажигая спичку. Не было похоже, что он выпил, однако же он почему-то покинул свой пост!

— Мне ничего не надо, — отрезал Шанс, идя вперед.

— Я позвонил в гараж, там ответили, что вашей машины еще нет. Тогда я спустился сюда.

Хемингуэй схватил его за рукав.

— Послушайте, патрон, вам надо выпить…

— Какого дьявола вы меня задерживаете?

— Вас ждет страшная неприятность… Вот почему я советую предварительно заглянуть напротив, в бар.

— Пожар? — ахнул Шанс. Огонь был для него самым настоящим кошмаром. Подсознательно он всегда опасался именно пожара, особенно во время спектакля.

— Нет, не пожар. Дело не в театре. Но тем не менее это очень серьезно. Ну ладно, входите, я все объясню.

Шанс почувствовал, что Хемингуэй все же тянет его в маленький бар.

— Двойной «Бурбон» и рюмку джина, — распорядился он. — Вообще-то мне не следовало выходить из театра. Точнее, я не имел права… но ищейки не знают про заднюю дверь из подвала…

— Какие ищейки?

— Полиция. В театре их полно. Пейте!

И Хемингуэй придвинул хозяину бокал:

— Скажете вы, черт подери, что случилось, или нет? — разъярился Шанс.

— В половине двенадцатого ночи мадам Тауэрс упала на сцену со сценического перехода. Ну, а это почти тридцать футов высоты, так что она разбилась насмерть.

— Люси?

— Да нет, мадам Тауэрс, — чуть ли не по слогам сказал Хемингуэй, глядя в глаза Шансу. — Старая миссис Тауэрс, бабушка Люси.

Шанс с открытым ртом смотрел на бородача Хемингуэя. Он знал, что мадам Тауэрс не выходила из своей квартиры на Пятой авеню вот уже лет двенадцать. Каким образом могла она очутиться на узеньком металлическом мостике, именуемом «кошачьим переходом», над сценой театра ночью, в воскресенье? Этим мостиком не отваживались пользоваться даже молодые артисты, а пожилые вообще обходили его стороной…

— Она приехала в театр к девяти часам, — сказал Хемингуэй, — позвонила в вашу квартиру. Я вышел и очень удивился, увидев старую миссис Тауэрс.

— Как вы ее узнали?

Хемингуэй усмехнулся.

— Само собой разумеется, она мне об этом сказала. Бедная старушка! Ведь она совершенно глухая, а из-за бороды ей было трудно понимать меня по губам. Она сама так сказала. Ну, а в остальном симпатичнейшее создание, прямая, остроумная!

— И она была одна? Но вы-то понимаете, Хемингуэй, что уже многие годы она не выходит из дома?

— Она приехала в такси, которое ее ожидало у тротуара. Сказала, что ей срочно нужно вас видеть!

— Не объяснила, почему?

— Нет. Я не заметил, когда вы уехали. Мы с ней поднялись наверх, я позвонил, а когда мне не ответили, пришлось сознаться, что я не представляю, куда вы девались и где вас искать. Ведь дело шло к ночи, верно? Она попросила разрешения вас подождать. Уважая ее возраст и то, что она бабушка Люси, я решил, что ее надо впустить к вам в квартиру.

— Вы были совершенно правы.

— Я открыл ей дверь, устроил ее в мягком кресле. Музыку не стал включать. Она попросила отпустить такси. Решила, что вы вызовите другое, когда ей будет пора уезжать. Я спустился вниз и отправил шофера, обошел помещение и отправился вздремнуть, как обычно во время перерыва. Это удобное время: в театре затишье, а на улицах еще многолюдно. Миссис Тауэрс я показал звонок, которым она может вызвать меня в случае необходимости, поэтому был совершенно спокоен.

Хемингуэй передохнул и продолжал:

— Я проснулся от шума падения какого-то тяжелого предмета на сцене. Когда я вскочил, в здании раздался женский крик. Я бросился в театр. Сигнальные лампочки горели, вроде бы не было никаких нарушений. Но примерно в третьем ряду неистово кричала молодая особа. Это была сестра Люси Тауэрс, Анна.

— Анна?

— Одновременно со мной откуда-то из глубины театра прибежал человек, отрекомендовавшийся потом доктором Брауном… Вы его знаете?

— Конечно, жених Анны, один из моих друзей. Но он-то как попал в театр?

— Понятия не имею, как это могло быть. Не знаю — и все! — упрямо повторял Хемингуэй. — Причем они были не одни. Пока я разбирался, что к чему, откуда-то появился Джеф с молодой женой.

— Господи Боже мой! И вы не знаете, как они вошли в помещение? Вы сказали, что оставили миссис Тауэрс у меня в квартире и обошли помещение. По-видимому, вы не все осмотрели?

— В том-то и дело, что я всюду побывал. Решительно все двери были закрыты… Потом мы проверили весь театр с полицией, они подтвердят, что все было закрыто. Войти могли только вы сами да мисс Дженсон, потому что и у вас, и у нее есть собственные ключи.

— Точно так же, как у вас, — заметил Шанс.

— Правильно, но я-то уже находился внутри, и ключи были при мне.

— Может быть, вы оставили открытой входную дверь, когда ходили отпускать такси?

— Нет, мое дело тщательно проверять все замки и двери, так что я это делаю уже совершенно автоматически, — убежденно ответил Хемингуэй. — Ручаюсь, дверь была закрыта.

— А как же тогда могли войти Анна и все остальные?

— Они утверждают, что дверь была открыта, — спокойно ответил Хемингуэй. — Якобы им надо было вас видеть, они приехали и увидели незакрытую дверь. Поднялись наверх, позвонили к вашу квартиру, но миссис Тауэрс, конечно, ничего не слышала.

— Очевидно, вы все-таки оставили дверь открытой!

— Я твердо знаю, дверь была заперта. Сейчас полиция допрашивает мисс Дженсон. И ждут вас. У вас же второй ключ, вам потребуется алиби. Поэтому я и поджидал вас на улице.

Шанс вздохнул.

— Алиби у меня есть, и вполне достоверное. С семи вечера и до полуночи я был в Лаксвилле, штат Коннектикут, то есть в ста милях отсюда…

— Прекрасно, — облегченно вздохнул Хемингуэй.

— Кто вызвал полицию?

— Я. Я не уверен, был ли это несчастный случай или… вы сами понимаете, как это важно…

Помолчав, Хемингуэй пристально взглянул на кончик своей сигареты, потом тихо сказал:

— Возможно, старая дама устала так долго ждать? В вашей квартире есть дверца, ведущая на переход. Она могла любопытства ради выйти на железную дорожку, у нее закружилась голова, и она упала…

— Ну а что вы предполагаете?

Хемингуэй бросил окурок в урну, поднял голову и, глядя в глаза Шансу, внятно произнес:

— Ее могли оттуда столкнуть.

Глава V

Переход под самым потолком сцены в «Темпест» представлял собой узкий металлический мостик с невысокими перилами, протянувшийся от одной стены к другой. С обеих сторон на него можно попасть по винтовой лестнице, вделанной в кирпичную кладку. В квартире Шанса имелась дверь, открывающаяся на этот «кошачий переход»: оттуда он мог свободно наблюдать и за зрительным залом, и за сценой.

Этот переход остался еще от старого театра. При перестройке зала Шанс сохранил его, приспособив для освещения и подсветки сцены. На северной стороне, то есть перед дверью из своей квартиры, он приказал соорудить маленький балкончик, откуда было удобно наблюдать за репетициями. Дверь в его квартиру не запиралась, чтобы электрики и осветители могли пользоваться не только лестницами, ведущими на сцену, когда требовалось принять какие-нибудь экстренные меры во время представления.

Все эти подробности капитан криминальной полиции Джордж Полхэм узнал у Хемингуэя в самом начале расследования. Можно было предположить, что старая дама миссис Тауэрс открыла эту дверцу и вышла на мостик, движимая, возможно, естественным любопытством. Она могла либо чего-то испугаться, либо у нее закружилась голова, и она упала вниз через перила.

Однако казалось несколько странным, чтобы такая пожилая особа осмелилась выйти на «кошачий переход». Зачем все же она туда пошла? Была ли она одна? Как ни рассуждай, в девяносто четыре года подобные путешествия без серьезной необходимости не предпринимаются!

Так рассуждал Полхэм.

Но, с другой стороны, все говорили, что она была сильным и мужественным человеком. Если бы ей по каким-то соображениям надо было как можно скорее попасть в театральный зал, она бы не задумываясь воспользовалась опасным мостиком. Человеку же, указавшему ей такой путь из квартиры Шанса Темпеста, если таковой имелся, было проще простого скинуть ее вниз, толкнув посильнее в спину…

Но какими бы очевидными ни казались эти соображения, они ни на чем не основывались. С другой стороны, переход являлся удобным местом для наблюдения за сценой. Однако в одиннадцать часов не за чем было наблюдать, тем более при слабом ночном освещении. Получалось, что вряд ли миссис Тауэрс самой пришло в голову выйти на мостик.

Располагая такими скудными данными, Полхэм не мог прийти к определенному решению, поскольку нельзя исключить и другую версию — присутствие второго человека, прямого виновника случившегося.

Полхэм оставался верным своей репутации рассудительного и осторожного офицера. Он учился в юридическом институте, но случилось так, что заболел его отец, нью-йоркский адвокат, который потребовал, чтобы рядом с ним, помимо сиделки, находился сын. Полхэм все бросил и помчался к отцу. Проходили месяцы, он изнывал от безделья и с радостью ухватился за предложение работать в Отделе по расследованию убийств. А когда отец умер, Полхэм уже настолько увлекся своим делом, что не пожелал его бросить.

При первом взгляде на капитана Полхэма Шанс Темпест подумал, что он больше похож на актера, чем на полицейского. Костюм от хорошего портного, а не из магазина готового платья. Рано поседевшие волосы и усы придавали ему вид «элегантного мужчины» из журнала «Адам». К тому же безукоризненные манеры.

Хемингуэй предложил воспользоваться запасным выходом, чтобы войти в театр, но Шанс на это не согласился.

— Не следует начинать с того, чтобы меряться силами с полицией и противопоставлять им себя. Вы не сделали ничего противозаконного, предупредив меня. Так бы поступил каждый честный человек по отношению к своему хозяину. Мы только выиграем время, если я сразу же заявлю, что в курсе дела. Единственное, за что вас может упрекнуть капитан Полхэм, это то, что вы вышли из театра без его ведома. И будет совершенно прав, если уж рассуждать беспристрастно.

Когда Шанс и Хемингуэй вошли, капитан находился поблизости от центрального входа, разговаривая с двумя мужчинами. У него удивленно приподнялись брови при виде ночного сторожа.

— Значит, вы разыскивали мистера Темпеста, мистер Кинг? А я и не знал, что вы этим занимаетесь!

— Меня не было в городе, — ответил Шанс и рассказал про свою поездку в Лаксвилл. — Хемингуэй сразу сообразил, что я уехал на машине, так как ее не было в гараже на Десятой авеню. Можете проверить у Вебера и Хосе, когда я брал машину и когда ее вернул, а также время, проведенное у мистера Уотсона в Лаксвилле.

— Почему «Хемингуэй»? — удивился капитан.

Шанс усмехнулся.

— Это прозвище настолько приросло к мистеру Кингу, что, признаться, мы все забыли его настоящее имя.

— У вас с собой ключ от входной двери, мистер Темпест?

Шанс молча вынул из кармана целую связку ключей, снял с колечка нужный и отдал его капитану.

— Вы подтверждаете, что такие ключи есть только у троих: у вас, у мисс Дженсон и у… Хемингуэя?

— Совершенно верно.

Полхэм повернулся к Хемингуэю.

— Получается, на этот раз вы не доглядели. Забыть запереть дверь может каждый. Это еще не криминал!

— Я все понимаю, капитан, и тем не менее повторяю: дверь была заперта на ключ.

Полхэм вздохнул.

— Ваше право настаивать на своем показании.

— Это вовсе не мое упрямство. Так оно и было.

— Скажите, остальные, то есть Анна, Джералд, Джеф и Шарон, все еще здесь? — осведомился Шанс.

— Да, — ответил капитан, — но я хотел бы предварительно побеседовать с вами, мистер Темпест. А уж потом вы можете повидаться с ними.

— А Люси известили?

— Да, ее вызвали из дома в двенадцать часов. Она спала. Приехала вместе с советником. Сейчас они отправились в морг.

Шанс вздрогнул. Старая миссис Тауэрс была такой жизнерадостной всего несколько часов назад!

— Есть ли у вас основания предполагать, что это не просто несчастный случай?

Полхэм задумчиво и пристально посмотрел на Шанса Темпеста голубиными глазами.

— Понимаете, ничто не указывает на присутствие в здании злоумышленника, тем более что мистер Кинг отказывается допустить, что входная дверь оставалась незапертой. Но у вас никогда не бывает подсознательного чувства, необъяснимого и даже необоснованного, — того, что часто называют предчувствием, — возникающего, казалось бы, вопреки имеющимся фактам…

Он не договорил.

— Из ваших слов я делаю вывод, что вас не удовлетворяет версия несчастного случая?

Капитан Полхэм покачал головой.

— Меня терзают дурные предчувствия.

Глава VI

Для Шанса было тяжким испытанием, что он не может немедленно выяснить, для чего приехали в театр Джералд, Анна, Джеф и Шарон. Но он понимал, что приказ капитана — не прихоть, и потому кивком головы пригласил его следовать за собой. Они двинулись к лифту, чтобы подняться в квартиру Темпеста.

— Надо же мне посмотреть, как вы живете, — сказал Полхэм. — Я специально ждал вашего возвращения… Похоже, никто не представляет, ради чего к вам приехала старая миссис Тауэрс. Может быть, вы мне что-нибудь скажете?

Дверь лифта автоматически открылась, и они очутились в холле квартиры Темпеста. Полхэм сразу же указал на дверь, ведущую на балкончик перед «кошачьим переходом» над сценой.

— Мне сказали, эта дверь никогда не запирается?

— Совершенно верно, она всегда открыта на случай необходимости. Это своего рода запасной выход со сцены, он нас частенько выручал, когда возникали недоразумения с декорациями или неполадки со светом. Вы понимаете, мостик проходит лишь по ширине сцены, и на него поднимаются только осветители, да изредка рабочие сцены.

— Я поднимался наверх с винтовой лестницы. Большая высота. Страшное падение!

— И вы не вошли в квартиру? Но ведь дверь была открыта?

— Более того, она была не притворена. Похоже, собираясь сразу же вернуться назад, миссис Тауэрс не потрудилась даже ее захлопнуть.

Оба вошли в гостиную.

Шанс с изумлением заметил, как капитан буквально замер перед картиной на стене.

— Какой великолепный Тахолл!

— Да, я люблю этого художника.

Полхэм продолжал разглядывать комнату.

— О! На другой стене Людэн. Эта картина не так широко разрекламирована в журналах, как первая, но ее уже успели оценить знатоки. Лично мне Людэн представляется куда талантливее Тахолла. На выставке в Вудстоне я видел много работ того и другого. Тахолл, конечно, более впечатляющий, но… Надеюсь, когда-нибудь в будущем я смогу приобрести их произведения и для себя… Ну, а теперь к делу… Почему же она приехала к вам, мистер Темпест?

— К сожалению, я абсолютно ничего не знаю.

Шанс сел на диван, достал из кармана неизменную трубку и кисет с табаком. Занявшись набивкой, он добавил:

— Повторяю, точно я ничего не знаю, но в известной степени догадываюсь, что могло привести ее ко мне.

— Расскажите же.

— Запутанная история, капитан. Люси Тауэрс работает со мной уже пятнадцать лет, ни в каком другом театре она не играла. Однако мы с ней принадлежим к различным социальным группам. Поверите ли, я ни разу не бывал в ее доме. То есть, если быть точным, лишь вчера я попал туда впервые. У старой миссис Тауэрс, советника и Анны нет ничего общего с театром. Как я предполагаю, советник в этом отношении придерживается вполне определенных взглядов, характерных для его положения. В итоге Люси сняла себе студию на площади Векмана, где она и встречается со своими друзьями по сцене. Там я бываю часто, очень часто. Совершенно понятно, что я не был знаком со старой миссис Тауэрс.

Шанс раскурил трубку. Внимательно, как бы оценивая, посмотрел на Полхэма и, видимо, решил, что вполне может ему довериться и рассказать всю правду, не опасаясь, что через день история, в приукрашенном и искаженном виде, появится в скандальной хронике городской прессы.

И после этого Шанс подробно рассказал капитану о визите Джефа в субботу утром, завтраке в ресторане с молодой парой и обещании им помочь, о своем незваном появлении в доме Тауэрсов на семейном торжественном чаепитии, о неистовой выходке Люси, когда он объявил о женитьбе сына.

— Вот тогда мы и договорились с Джералдом сделать все возможное, чтобы вызволить Джефа и расстроить козни Люси… пока она действительно не доведет его до сумасшествия своими россказнями о безумии Рекса и наследственном заболевании Хандлеев. Ради этого я и ездил в Лаксвилл к единственному оставшемуся в живых представителю семьи Рекса Хандлея по материнской линии — Беверли Уотсону.

— Разговор получился интересным?

— Мистер Уотсон сначала поднял меня на смех, а потом разъярился. Вы понимаете, как мне не терпится поскорее поговорить с доктором Брауном? Возможно, он тоже выяснил что-то новенькое, и ему тоже есть что сообщить мне. Вам же я обо всем этом рассказал потому, что не представляю себе иной причины приезда ко мне мадам Тауэрс. Ничто иное нас не связывало, иных контактов у нас с ней не было. Ясно одно: из-за пустяков она не предприняла бы столь утомительное для нее путешествие после десяти лет затворничества. По всей вероятности, она поняла, что я настоящий друг Джефа, и хотела, чтобы я ему помог.

— Вы правы, для нее это было труднейшим испытанием! Почему же она предварительно не удостоверилась, дома ли вы?

— Черт возьми, она, несомненно, пыталась это сделать, — воскликнул Шанс. — Я вернулся к себе примерно часа через полтора после того, как побывал на Пятой авеню. По дороге мы зашли в ресторан выпить по рюмочке с Анной и Джералдом. Вернее, нам надо было обдумать, как помочь Джефу. Вернувшись домой, я проверил в службе связи, кто мне звонил, в числе прочих имен мне назвали мадам Тауэрс. Я решил, что это ошибка, что звонила мисс Тауэрс, иначе — Люси. И сам позвонил ей, но не застал дома. Звонил мне также Джеф, которого я вместе с молодой супругой поселил в своем коттедже на то время, пока идут переговоры с Люси. До них я тоже не дозвонился… Вот, кажется, я все вам рассказал.

Полхэм потер подбородок и нахмурился.

— Спасибо за откровенность, — сказал он наконец, глубоко вздохнув. — В какой-то мере все же рассеиваются потемки, в которых я до сих пор блуждал. Мне же никто ничего не говорил. По их словам, все они приехали в театр случайно и в ожидании вас вошли в здание. Оказывается, ими руководила одна и та же причина. Можно почти наверняка сказать, что старшую миссис Тауэрс привело сюда волнение за внука в связи с его тайной женитьбой и «признаниями» Люси. Возможно, доктор Браун и Анна уже что-то узнали и хотели вам это выложить. Ну а Джефа и его жену просто измучила неизвестность… Если бы ваш приятель Хемингуэй признался, что он оставил дверь открытой, то мы могли бы составить протокол о несчастном случае. Страшно переживает Анна Тауэрс. Она, в ожидании вас, сидела с доктором Брауном в театре. Он как раз вышел из зала посмотреть, не вернулись ли вы, и тут, в буквальном смысле слова, у нее на глазах сверху на сцену свалилась бабушка и разбилась. От этого шока она никак не может оправиться. — Поднявшись, Полхэм добавил:

— Мы с вами увидимся завтра, я скажу, как идут дела. Пока же могу прислать к вам ваших друзей.

— У меня к вам огромная просьба: не могли бы вы немного задержать Джефа, пока я поговорю с Джералдом и Анной? Кто знает, а вдруг к их информации надо подготовить молодого человека?

— Ничего не может быть проще… Еще раз огромное вам спасибо. И личная просьба: пригласите меня как-нибудь полюбоваться вашими картинами.

— Только позвоните мне заранее, я буду рад вас видеть!

Шанс проводил Полхэма, посмотрел, как он вошел в лифт и захлопнул створку двери.

После этого Шанс вернулся в гостиную и замер на пороге от неожиданности. Налево от двери стоял стул, далеко задвинутый под столик, на его сиденье лежала серая вязаная шаль, которая была на мадам Тауэрс во время чаепития. Видимо, когда старушка встала, шаль соскользнула на стул и осталась там лежать.

Подойдя к стулу, Шанс поднял шаль и увидел лежащий под ней лист бумаги, частично исписанный бисерным почерком, какой был в моде во время юности Ады Тауэрс.

Шанс прочитал:

«Дорогой мистер Темпест! Моя горничная Марта пыталась до Вас дозвониться, чтобы договориться о нашем свидании. Ей не удалось этого сделать, и тогда я решила поехать к Вам сама и дождаться на месте. Мне как-то не верилось, что Вы уехали на субботу и воскресенье.

Я боюсь, что не успею выполнить свой долг по отношению к Джеффри. На протяжении сорока четырех лет, переживая свою личную трагедию и замкнувшись в собственном горе, я вела себя как последняя эгоистка. Возможно, Вы этого не поймете, но я действительно не пошевелила пальцем, чтобы помочь своим внучкам и научить их, как следует жить. А ведь мне следовало заменить им их умершую мать. В течение многих лет в моих руках находится тайна счастья Джефа. Эта тайна не принадлежит мне, я не имею права ее раскрыть, но после отвратительной выходки Люси в нашем доме, несмотря на данное мной обещание, я поняла, что должна…»

На этом письмо обрывалось. Оно нигде не было исправлено, ни перечеркнуто, ни запачкано, поэтому не верилось, что его автор отложил в раздумье ручку, не зная, как продолжить. Скорее, можно предположить, что кто-то неожиданно вошел в комнату и помешал, не дал Аде Тауэрс закончить начатое…

Интересно, закрыл ли Хемингуэй входную дверь в квартиру после того, как устроил миссис Тауэрс в кресле? А если она была заперта, то почему старушка ее открыла? Кому! Ведь она не могла слышать звонка… Или же она, не слыша звука, заметила какую-то вибрацию? Иногда глухие обладают необыкновенной интуицией.

Пожалуй, шаль оказалась на стуле вовсе не случайно, под нее старая дама спрятала письмо. Она его не изорвала и не бросила в корзинку…

Вероятно, тот «секрет счастья» Джефа, о котором она упомянула, кому-то выгодно сохранить… Но тогда почему этот человек не уничтожил записку? Впрочем, если он ее не заметил…

Подойдя к дивану, Шанс перебросил шаль через спинку кресла. На секунду перед его глазами мелькнула страшная картина: старушка идет по комнате, выходит на балкон, чтобы обдумать окончание письма, облокачивается на парапет на высоте тридцати футов над сценой…

Бессмыслица! Нелепица!

Кто-то пришел и помешал ей писать. Он же направил ее к переходу. Как? Может быть, сказав, что там находится он, Шанс? Или же насильно, чтобы сбросить вниз?

Шансу Темпесту стало страшно.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава I

Звонок прервал мрачные размышления Шанса. Он пошел открывать дверь и очутился перед Анной Тауэрс, которую сопровождал доктор Браун.

Искаженное горем лицо Анны в ту же минуту вернуло Шанса из мира предположений, фантастических видений в мир, возможно, еще более жуткой действительности.

Глаза Анны в полном смысле слова провалились, как у приведенного в отчаянье ребенка, который старается скрыть свои слезы. Она посмотрела на Шанса, и он подумал, что, с одной стороны, девушка просто не выдержит слов сочувствия, но, с другой стороны, она их ждет.

Заметив серую шаль, перекинутую через спинку кресла, Анна с криком бросилась к ней, уткнулась в нее лицом и разрыдалась. Когда Шанс подошел к ней, чтобы успокоить, она вскочила с колен и молча убежала в соседнюю комнату.

Джералд остановил Шанса усталым голосом:

— Пусть поплачет. Не тревожьте ее… Это ее первые слезы. Если бы она не заплакала, ей было бы еще тяжелее.

— Бедняжка! — прошептал Шанс, невольно прислушиваясь к безутешным рыданиям.

— У вас найдется что-нибудь выпить? — спросил доктор Браун.

— Все, что хотите.

— Коньяк, если есть. Мне рюмку и такую же Анне. Я ей отнесу через пару минут.

Шанс подошел к бару и до краев наполнил коньяком первые попавшиеся ему на глаза бокалы для шампанского. Он протянул один Джералду, который тут же выпил половину.

— Надо же было, чтобы судьба уготовила бедняжке такой удар! — воскликнул он, кивая в сторону соседней комнаты. — Даже мне не доводилось присутствовать при таком зрелище. Представьте себе, она была одна, когда разбилась несчастная старушка, которую она так любила, разбилась на ее глазах… И в тот самый момент, когда я вышел проверить, не приехали ли вы!

— Сигарету? — предложил Шанс, протягивая пачку.

— Охотно!

Реки Джералда так сильно дрожали, что Шансу пришлось зажечь зажигалку и дать ему прикурить.

— А сейчас нам надо многое сказать друг другу, времени у нас мало. Капитан Полхэм, показавшийся мне порядочным человеком, обещал немного задержать внизу Джефа. Я ему рассказал все, так было надо. Миссис Тауэрс приехала ко мне ради Джефа… Я подумал, раз вы с Анной пришли сюда, значит, у вас для меня были новости о Джефе.

— Вы правы, — сказал Джералд, садясь на диван. У него тоже был совершенно убитый вид.

— Мне удалось встретиться с единственным живым членом семьи Хандлеев. Он утверждает, что говорить о наследственном безумии в этой семье — нелепо.

— Мне тоже повезло. Я спросил моего друга Теда Гивена, нейрохирурга из военного госпиталя в Вашингтоне, не может ли он меня свести с военным врачом, который был знаком с Рексом Хандлеем. Я знал, что он находился на Ближнем Востоке во время последней войны. Трудно поверить, но бывают же такие совпадения — этим врачом оказался сам Тед Гивен.

— Что он рассказал?

— Рекс Хандлей был исключительно здоровым и здравомыслящим человеком, его очень любили товарищи за веселый нрав и остроумие. И добавил кое-какие детали.

— Какие именно?

— Он был очень красив, прекрасно сложен. Как раз перед тем, как жениться на Люси, проходил специальную комиссию. Рекс не нарушал никаких правил, и раз уж такая проверка требовалась, он ее прошел. Здоровье у него было богатырское. В известной степени он был идеалистом, во всяком случае, если ему говорили, что то или иное дело надо совершить в интересах демократии, он забывал об осторожности и действовал очертя голову. Он был храбр до безрассудства. Впрочем, Гивен все это говорил как врач. В отношении Люси он сказал, что «Рекс по ней сходил с ума». Что касается моральных качеств, то тут Рекс тоже получил самую высокую оценку.

— Известно, как он погиб?

Джералд поднял глаза:

— Может быть, тут в какой-то мере Люси права. Обстоятельства гибели Рекса восстановлены на основании рапорта одного из пилотов его эскадрильи. Известно, что он вступил в бой с семью истребителями или бомбардировщиками неприятеля. У Рекса кончалось горючее, пулемет вышел из строя. Чтобы вырваться из кольца противника, он решил взмыть вверх, и этот маневр удался бы, если бы ему не прострелили бензобак. Самолет загорелся и стал падать в горы в зоне неприятеля. Он летел вниз, пылая, как факел. Останки Рекса так и не обнаружили. Как видите, ни о каком самоубийстве не может быть и речи. Это был пример безотчетной храбрости, воинской доблести и выполнения гражданского долга. Он вступил в неравный бой и сделал все, чтобы остаться в живых.

Шанс выпил коньяк.

— Как мы и предполагали, история, рассказанная Люси, просто клубок самой беспардонной клеветы.

— Весьма искусно преподнесенной.

Джералд опустил бокал.

— Именно это вы мне хотели рассказать? Ради этого приехали?

— Да.

— А когда?

— В самом начале одиннадцатого.

Джералд протянул бокал, и Шанс его снова наполнил.

— Мы были недалеко, — продолжал Браун, — обедали у Сарди, так что мне было все равно, зайти к вам или позвонить. Дверь не была заперта, мы поднялись наверх и позвонили.

— Хемингуэй клянется, что она была заперта.

— Хемингуэй?

— Лей Кинг, ночной сторож. Иначе — Хемингуэй.

— Возможно, он ее и запер, но мы-то ее видели уже распахнутой настежь.

— Где находился лифт?

— Наверху. Мы его не вызывали, так как решили, что раз вы не ответили на звонок, значит, вас нет дома, вы ушли куда-то недалеко, иначе бы закрыли входную дверь. Дверь в театральный зал тоже была распахнута, мы вошли туда. Зал освещался слабо, на сцене все под чехлами, без обычной парадности. Мы почувствовали, что проникаем в «тайны жрецов сцены», уселись в третьем или четвертом ряду партера. У нас было о чем поговорить. До этого мы все думали о Джеффри, пора уже было подумать и о себе.

Слегка засмеявшись, доктор Браун продолжал:

— Вероятно, мы очень увлеклись беседой, потому что я не заметил, как прошло много времени. Я подумал, не вернулись ли вы домой, поцеловал Анну и пошел еще раз позвонить в вашу квартиру. Я закурил сигарету, но тут до меня донесся из зала страшный грохот от падения чего-то тяжелого. Сомневаюсь, чтобы миссис Тауэрс весила более пятидесяти килограммов, но шум был невероятный. И сразу же раздался вопль Анны.

Джералд снова отпил коньяк.

— Естественно, я бросился назад в театр, но дверь захлопнулась, и я никак не мог попасть в зал. На какую-то долю секунды меня охватила паника, мне показалось, что я больше никогда не увижу Анну. Я тоже закричал и принялся колотить кулаками в дверь, которая внезапно и без всякого труда открылась. Пробегая через зал, я увидел, как на сцену выскочил бородач, а впереди лежала какая-то бесформенная масса. Сознаюсь, что я думал только об Анне, ее дикие вопли не ослабевали.

Рассказ доктора Брауна совпадал с показаниями Хемингуэя.

— А когда пришли Джеф и Шарон?

— Анна бросилась ко мне с криком: «Бабушка! Бабушка!» Я ничего не понимал, мне даже в голову не приходило связать эту небольшую черную кучу, лежащую на авансцене, с человеком, когда вдруг я услышал за собой голос Джеффри: «Боже мой! Да ведь это бабушка!» Я повернулся и посмотрел на него, все еще ничего не понимая. Он стоял сзади меня, бледный, как бумага, не в силах сдвинуться с места. А на сцене бородач опустился на колени возле темной груды и хриплым голосом повторял: «Мадам Тауэрс, мадам Тауэрс!». Только тут до меня дошел весь ужас случившегося. Можно было подумать, что все посходили с ума. Анна потеряла сознание у меня на руках, и мне никак не удавалось привести ее в чувство. Молодая женщина трясла за рукав Джеффри, повторяя его имя, а Хемингуэй кричал: «Ничего не трогайте! Врач больше не нужен!» Затем он бросился куда-то в сторону, и я увидел, как он быстро поднимается, цепляясь за перила, по винтовой лестнице. Я не понял, для чего, потому что в тот момент еще не знал о существовании перехода над сценой. Оказавшись наверху, Хемингуэй крикнул: «Последите, чтобы никто не вышел из театра!» Среди общего переполоха я не соображал, чего он хочет, но Джеф понял и побежал к входной двери, хотя его жена пыталась его задержать. Когда мне удалось привести в себя Анну, я поднялся на сцену: ведь я все-таки врач!

Джералд закрыл глаза и сказал:

— Дайте-ка мне еще сигарету.

Шанс протянул ему сигарету и зажигалку. Джералд сделал две глубокие затяжки, выпустил тонкую струйку дыма и продолжил рассказ:

— Это была мадам Тауэрс. Не знаю, каким чудом, но лицо у нее не изменилось, то есть не пострадало, но в остальном, как мне кажется, у нее не осталось ни одной целой кости. Жуткое зрелище! Разбитые кости выпирали из платья, через рукава, всюду… Вновь появился Хемингуэй, и Джеффри ему сообщил, что из театра никто не выходил и вообще никто не сводил с места. Тогда Хемингуэй вызвал полицию. Он-то не утратил способности здраво размышлять и подумал обо всем.

— Анна ничего не слышала до падения?

— Полхэм уже задавал ей такой вопрос. Вроде бы она ничего не заметила, но, по правде сказать, она была не в состоянии что-либо припомнить.

Раздался звонок.

Шанс не спешил открывать, так как знал, что за дверью стояли Джеф и Шарон.

Его угнетала мысль: почему с первого же мгновения Хемингуэй заподозрил преступление, а не просто несчастный случай? Зачем он побежал наверх на «кошачий переход» и велел Джефу стоять у выхода из театра? Выходило, он подозревал, что в здании мог быть посторонний?

Впрочем, он сам сказал Шансу, что миссис Тауэрс могли столкнуть вниз через перила. Да, да, у Хемингуэя имелись веские основания подозревать убийство.

Глава II

В черных глазах Джефа застыли горе и недоуменный вопрос, но он держал себя в руках. Шанс больше тревожился за Шарон… Он спрашивал себя, достаточно ли у нее выдержки, не подведет ли ее нервная система и не закатит ли она им истерику?

К счастью, ничего подобного не случилось. Шарон стояла рядом с Джеффри, держа его под руку.

Совсем маленькая, она доходила Джефу только до плеча, нежная, хрупкая, но не болезненная.

— Нам можно войти? — спросил Джеф.

— Безусловно!

Шанс пропустил их вперед и представил Джералду:

— Шарон и Джеффри Хандлей — Джералд Браун.

«Еврей, но, как говорят, весьма симпатичный» — так когда-то охарактеризовал его Джеф. Он протянул доктору руку и сказал:

— Сейчас не тот момент, когда пристало говорить, как я рад вашему с Анной счастью, но все же знайте, что это так… Надеюсь, вы скоро станете моим дядюшкой.

— Постараюсь, — серьезно ответил Браун, — не быть таким родственником, которому семья легко затыкает рот, лишая самостоятельности.

Джеф повернулся к своей молоденькой жене и с необычайной гордостью заявил:

— Во всей этой кутерьме вы не успели познакомиться с моей Шарон, Джералд.

— Не могу даже выразить, как я польщен и восхищен, — пробормотал доктор, понимая, что тут нельзя ограничиться стереотипной фразой, вроде «здравствуйте».

Шарон мило улыбнулась, но чувствовалось, что ее мысли далеко.

— Где Анна? Это она плачет?

— Да.

— Почему же вы ее оставили одну?

— Слезы приносят облегчение…

— Все равно, рядом с ней кто-то должен находиться. Можно мне туда пройти?

Джералд колебался, но Шанс дружески похлопал Шарон по плечу и сказал:

— Конечно, дорогая. Не сомневаюсь, вы ей сейчас нужнее любого врача.

Шарон исчезла за дверями той комнаты, откуда доносились рыдания.

«Славная девушка, — подумал Шанс, — да, Джеффри повезло».

Он повернулся к молодому человеку и предложил ему бокал портвейна или же рюмку коньяку, но Джеф отказался.

— Я никак не могу понять, что же произошло, — заговорил он взволнованным голосом. — Почему бабушка оказалась в театре? Многие годы она вообще не выходила из дома. Как она нашла этот страшный переход? Зачем вышла на него?

— Мне думается, в какой-то мере я сумею рассеять ваше недоумение, но прежде всего объясните, как вы сами очутились в театре?

Джеф бросил взгляд на Джералда. Видимо, его интересовало, что знает об этой истории доктор.

— Джералду все известно, даже больше, чем вам, — сказал Шанс. — Но вы же были с Шарон в Нью-Каньоне? Мне сказали на коммутаторе, чтобы я туда позвонил. Однако мне никто не ответил. И вдруг вы оказываетесь здесь в самый разгар драмы?

— Я как раз и звонил предупредить, что мы с Шарон уезжаем. Ваш коттедж очарователен, лучшего места на время медового месяца и не придумаешь, но…

— …но у нас не выдерживали нервы, не так ли?

— Точнее, у меня одного, — попытался улыбнуться Джеффри. — Вы не знаете, что за золото Шарон! Это поразительное существо, у нее поистине железная воля и изумительная выдержка! Но я, попросив вас известить мать о перемене в моей жизни, думал, что она вас выслушает и примет все спокойнее… Сам я потерял покой. А тут еще Шарон по дороге в Нью-Каньон принялась мне выговаривать за проявленную неделикатность. По ее мнению, я должен был сам поговорить с мамой, доказать, что имею право на счастье, иначе она непременно будет против нас. Она считает, что я достаточно взрослый человек, чтобы обходиться без посредников. Только не подумайте, что Шарон имеет что-то против вас лично.

— Я давно убежден в противном, — засмеялся Шанс.

— Так или иначе, но она настояла на своем. Приехав в Нью-Каньон, я сразу стал названивать вам, чтобы попросить вас не разговаривать с матерью, так как мы с Шарон сделаем это сами. Мы все время ждали вашего звонка и уехали только с последним поездом.

— Жаль, что вы мне не дозвонились, потому что наша беседа с Люси уже состоялась.

Джеф как-то сразу сжался и неуверенно спросил:

— И какова же реакция?

— Вполне определенная, — холодно ответил Шанс.

— Боже мой! — перепугался Джеффри.

Сидя с пустым бокалом в руке на диване, доктор Браун прислушивался к разговору. Тут он вмешался:

— Не огорчайтесь, что все так получилось, потому что Люси преподнесла нам сюрприз…

— В чем дело, а?

— Минуточку, Джеф, мы все расскажем, но только сперва объясните, зачем вы-то с Шарон приехали сюда?

— Мы были в Нью-Йорке в шесть часов вечера, и я снова пытался вам дозвониться. Мы не решались идти к матери, предварительно не выяснив, что же сделали вы. Понимаете, тут легко можно все испортить одним необдуманным шагом… Телефон молчал, и мы приехали прямо сюда. Внизу дверь была закрыта, на звонок нам не ответили, так что мы отправились обедать в ресторан. Оттуда еще раз звонили, и снова безрезультатно. Чтобы как-то убить время, мы пошли в кино. Сеанс кончился без четверти одиннадцать, и мы с Шарон прямиком направились сюда. На этот раз дверь была открыта. Мы позвонили в ваш звонок, нам не ответили, но поскольку дверь не была закрыта, мы подумали, что вы где-то в театре или даже выскочили на минутку в ближайший магазин или киоск. Сначала мы некоторое время прогуливались по тротуару, а потом, замерзнув, решили войти вовнутрь. В это мгновение раздался страшный крик в театральном зале, потом кто-то принялся изо всех сил колотить в дверь. Вы представляете, как мы переполошились! Мы побежали на крики, я видел, как вы, Джералд, ломитесь в дверь. Тут она внезапно распахнулась, и мы втроем одновременно влетели в нее. Остальное вам известно.

Глава III

Когда Джеф закончил рассказ, к ним подошла Шарон. Несмотря на молодость и кажущуюся хрупкость, она оказалась весьма практичной и здравомыслящей особой.

— Похоже, — сказала она, — сейчас Анну больше всего терзает необходимость возвращения домой.

Джералд удивленно поднял брови.

— Но почему?

— Конечно, точно я не знаю, но из того, что я слышала о положении Анны в семье… Без бабушки дом превратится для нее в настоящую тюрьму, в которой, как безжалостные надсмотрщики, распоряжаются отец и сестра. Бабушка была для нее не только другом и защитником, но и последним прибежищем, где можно было выплакаться. Сейчас Анна боится возвращаться в осиротевший дом. Мне кажется, самое правильное было бы поместить ее в гостиницу и дать снотворное, чтобы она как следует отдохнула.

— Вы совершенно правы, — сказал Джералд, — ей, бедняжке, сегодня больше всего досталось. А дома ей не будет пощады от советника и Люси.

— О гостинице не стоит говорить, — сразу же вмешался Шанс, — у меня есть две специальные комнаты для приезжающих, так что, Шарон, вы с Джефом занимайте большую комнату, в меньшую поместите Анну. Отдохнуть надо всем. Боюсь, что вас ждут впереди большие неприятности.

Он повернулся к Джералду.

— Не можете ли вы раздобыть снотворное? Тут рядом, за углом, аптека работает круглосуточно.

Благодаря энергичным действиям маленькой Шарон все было устроено очень быстро. Она легко уговорила Анну не ездить домой, а Шанс позвонил на Пятую авеню и сказал Марте, что Анна не вернется и чтобы они не волновались.

Бедная Марта так рыдала, что Анна наверняка поехала бы домой, если бы это услышала: у старушки даже голос изменился до неузнаваемости.

Шарон сварила кофе, приготовила сэндвичи с сыром, всех чуть ли не насильно накормила, потом уселась в кресло подле кровати Анны и дождалась, пока та не заснула под действием снотворного, принесенного Брауном.

Позднее, после того как Джералд уехал домой, Шанс рассказал Джефу и Шарон о том, что произошло на Пятой авеню. Шарон все время держала Джефа за руку, ее присутствие помогло молодому человеку относительно спокойно отнестись к услышанному. Он только сильно побледнел и сжал губы. Шанс поспешил перейти к описанию поездки в Лаксвилл и к тому, что доктор Браун выяснил через своего приятеля — врача — о Рексе Хандлее. Выслушав его, Шарон вскочила с дивана, подбежала к Шансу и с прелестной непринужденностью поцеловала его в обе щеки.

— Без вас и без доктора Брауна я бы… словом, не знаю, что с нами было бы! Представляете, если бы Джеф и я отправились к миссис Хандлей и та нам в глаза сказала бы все эти кошмарные вещи? Каково было бы бедняге Джеффри? Все же это его мать, ей как-то трудно не поверить… Наверное, я бы тут же умерла от отчаяния… Мистер Темпест, честное слово, вы не знаете, как я вас люблю!

Шанс не мог не улыбнуться, хотя он тоже чувствовал смертельную усталость.

— Я говорил Анне сегодня, хотя нет, вчера, что вы, Шарон, прелестное создание, сейчас охотно повторяю это вам лично… Но есть кое-что еще, что нам надо узнать.

Он встал, подошел к столику, на котором лежало неоконченное письмо миссис Тауэрс-старшей, взял его и протянул молодым супругам.

— Значит, бабушка приехала сюда, чтобы помочь мне? — в отчаянии закричал Джеффри.

— Пожалуй, именно так, — согласился Шанс.

— Но что же с ней случилось? — горестно спросил он, сжимая кулаки. — Как все это произошло? Почему она оказалась на переходе?

— К сожалению, Джеф, я не знаю. И Полхэм, как мне думается, опытный и дотошный офицер, пока еще тоже не разобрался в случившемся.

— Однако вы что-то ведь предполагаете? — не унимался Джеффри. — Как вы считаете, это несчастный случай или же…

Он не закончил свой вопрос.

Шансу казалось, что голова у него раскалывается от одолевших его противоречивых мыслей и предположений. Головная боль становилась нестерпимой. Он мог только посоветовать Джефу набраться терпения и ждать новых сведений.

— У нас слишком мало конкретных данных, чтобы делать какие-то обоснованные выводы. Сейчас можно говорить лишь о несчастном случае. И будем пока придерживаться этой версии.

Он закрыл глаза, и тут же перед ним возник дрожащий, растерянный Хемингуэй, который торопливо взбирался по винтовой лестнице на переход… Значит, Хемингуэй уже тогда не сомневался…

Уже утром изнемогающий от усталости Шанс лег в кровать. Поднялся он среди дня. Солнце заливало комнату, воздух был душный и влажный, не помогал даже кондиционер.

Шанс побрился, долго простоял под холодным душем — он хотел не только взбодриться, но и логически осмыслить события вчерашнего дня. Одевшись в свой самый легкий костюм, он уже собрался выйти из комнаты, как вдруг до него донесся запах свежесваренного кофе и жареного бекона.

Шарон в махровом халате Шанса хозяйничала на кухне. Она закатала рукава, а полы халата подхватила кушаком, настолько ей был велик халат.

Стол был уже накрыт.

— И стоило вам так возиться! — воскликнул Шанс, не скрывая своего восторга.

— Мне самой захотелось есть, — смеясь ответила Шарон.

— А где же остальные?

— Спят без задних ног. Вот бекон и тосты. Как вы пьете кофе? Со сливками или черный?

— Спасибо, я люблю черный.

— Тем лучше, потому что я нигде не обнаружила сгущенное молоко, хотя и перерыла все запасы на кухне… Нам предстоит тяжелый день, — продолжала она, усаживаясь на табурет напротив Шанса, — не так ли?

— Боюсь, что да.

— Разговоры с полицией, возвращение Анны домой, наше с Джефом объяснение с Люси…

— На свете ничего не дается легко, — пробормотал Шанс с набитым ртом.

— Я уже несколько раз с ужасом думала, в каком мы были бы положении, если бы вы с доктором не действовали столь энергично!

— Я лично предпочитаю об этом не думать!

— Поразмышляв немного, мистер Темпест, я пришла к выводу, что люблю вас еще сильнее, чем мне это казалось вчера.

Шанс не смог удержаться от смеха.

— Если, мадам, вы будете продолжать в том же духе, то я вам тоже объяснюсь в любви по всем законам классики. А вдруг Джефу это не понравится, а?

Он наклонился к Шарон и уже серьезно сказал:

— Послушайтесь дружеского совета, не позволяйте Джефу самому копаться в этих делах… Лучше отправьте-ка его к дядюшке Беву в Лаксвилл и к доктору Гивену в Вашингтон. Разговоры с ними его успокоят. Но пресекайте всякую самостоятельность с его стороны.

Шанс ел с жадностью. Шарон смотрела на него чуть-чуть покровительственно, а когда он покончил с завтраком и закурил сигарету, она подняла на него темные, мечтательные глаза и спросила:

— Как женщина может быть такой жестокой, мистер Темпест?

В четверть одиннадцатого Шанс на лифте спустился к себе в кабинет. Прежде чем сесть в кресло, он долго рассматривал очаровательное лицо мисс Тауэрс, которая улыбалась ему из «рамы почета».

Как женщина может быть такой жестокой? Да еще по отношению к собственному сыну?

Он постарался отвлечься от этих мыслей и нажал два раза на звонок, вызывая мисс Дженсон.

У секретарши было измученное лицо, как будто неприятности и ее не обошли стороной.

— Я очень огорчен, что не виделся с вами вчера вечером, мисс Дженсон. Я понадобился наверху, а когда освободился, вы уже ушли. Вас замучили?

— Не очень. Их интересовал мой ключ. К счастью, у нас с подругой были гости к обеду, которые задержались на партию бриджа. Ключ, как и положено, находился у меня, никто другой не мог им воспользоваться… Ума не приложу, что об этом подумать, мистер Темпест. Такой ужас! Мне страшно жалко эту старую леди!

— Нам нужно кое о чем подумать, прежде чем вмешиваться в дальнейшее расследование, — сказал Шанс. — Сейчас же свяжитесь с режиссером Бурди. Отмените не только сегодняшнюю репетицию, но и еще дня на четыре. Предупредите весь коллектив.

— Мисс Тауэрс уже звонила, что приедет на репетицию.

Шанс постарался улыбнуться, но у него получилась гримаса.

— Представление состоится при любых обстоятельствах, так надо понимать? Сейчас же оповестите ее, что репетиции не будет.

— Хорошо, мистер Темпест.

— Вызовите моего импрессарио, Джерри Форба. Пусть он оттянет премьеру в Бостоне и договорится о сроках турне. Если ему не удастся это решить, придется что-то устраивать в Нью-Йорке.

— Понятно.

— Где почта?

— В ней нет ничего срочного, разве что письмо с надписью «Лично». Его принесли полчаса назад с посыльным.

Она протянула Шансу конверт и вышла.

Взяв конверт в руки, Шанс нахмурил брови. Простой конверт без обратного адреса. Адрес и фамилия составлены из печатных букв.

— Что за чертовщина?!

Надорвав конверт, Шанс извлек из него обычный лист бумаги с наклеенными на нем несколькими строчками, тоже составленными из вырезанных печатных слогов.

«ВЫ ВЕДЬ НЕ ВЕРИТЕ, ЧТО МИССИС ТАУЭРС-СТАРШАЯ МОГЛА ПОЙТИ ПРОГУЛЯТЬСЯ ПО ПЕРЕХОДУ ПОД ПОТОЛКОМ И САМА СВАЛИТЬСЯ ОТТУДА? СОВЕТУЮ ВАМ ХОРОШЕНЬКО ПРИГЛЯДЕТЬСЯ К СВОЕЙ ПЕРВОЙ АКТРИСЕ И ОТКАЗАТЬСЯ ОТ НЕЕ».

Шанс все еще держал в руках этот листок, когда дверь в его кабинет открылась и мисс Дженсон необыкновенным тонким голосом объявила:

— Капитан Полхэм!

Полхэм вошел и сразу же заметил листок в руках Шанса. Он замер, как будто ему преградили путь. Не спеша он вытащил из кармана своего серого костюма точно такой же конверт и, ни слова не говоря, протянул его Шансу. Такими же печатными слогами на нем было смонтировано:

«ЗАСТАВЬТЕ ИХ ПОНЯТЬ ОЧЕВИДНУЮ ИСТИНУ, КОТОРУЮ НИКТО ИЗ НИХ ЕЩЕ НЕ ВИДИТ. АДА ТАУЭРС УБИТА. ГДЕ БЫЛА ЛЮСИ ТАУЭРС В ПОЛОВИНЕ ДВЕНАДЦАТОГО?»

Шанс поднял голову. Слова у него буквально застряли в горле: на пороге, напоминая свой портрет в золоченой раме, стояла Люси Тауэрс, давно уже стяжавшая себе славу «первой леди театра».

Она рывком открыла сумочку. Наверное, она видела, как капитан и Шанс обменялись письмами, потому что молча вынула третий конверт из той же серии, который и протянула капитану.

Полхэм прочитал анонимку и отдал ее Шансу, а Люси получила взамен две первые.

Третье послание гласило:

«ЛЮСИ! ВСЕ ВАШИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ ВСЕГДА СХОДИЛИ ВАМ С РУК! НА ЭТОТ РАЗ — КОНЕЦ! ДРУЖОК, ВЫ СЕБЯ ВЫДАЛИ!»

Шанс пристально посмотрел на Люси и возвратил ей бумагу. Что бы там ни было, а решительности ей не занимать.

— Что вы по этому поводу думаете, капитан Полхэм? — спросила Люси разъяренным голосом. Никакого страха она не проявляла.

Глава IV

Как полагал Шанс, Люси было самое меньшее лет сорок. Правда, на эту тему они никогда не разговаривали. Когда начинаешь уточнять возраст той или иной женщины, всегда попадешь в глупое положение, к какому бы слою общества эта особа не принадлежала. В театре же вообще благоразумнее не затрагивать эту деликатную тему.

В решительности и напористости, с которыми Люси обратилась к капитану, Шанс Темпест увидел то, что всегда его в ней восхищало: независимый характер и бойцовские привычки. Это так ярко выражалось, что он готов был простить Люси ее чудовищный выпад против Джеффри, объяснив его естественным стремлением любой матери сохранить для себя одной свое дитя. Да, да, Люси не привыкла отступать!

Чтобы достичь той высоты, на которую она поднялась в театре, тоже надо было бороться. Конечно, во многом ей способствовала ее поразительная природная красота. Люси прибегала к помощи косметики, но не больше, чем все женщины, не стараясь с ее помощью скрыть какие-нибудь недостатки. Ее тело до сих пор оставалось молодым и гибким, потому что она очень следила за собой, вела размеренный образ жизни, много занималась гимнастикой, соблюдала диету. Она никогда не нарушала раз и навсегда установленный ею режим, предъявляла к себе самые высокие требования. Этого ждала от нее публика.

Те, кому доводилось с ней сталкиваться впервые, считали ее препротивным созданием. Она сражалась, как тигрица, за то, чтобы никто не ущемил ее права, которые она считала нерушимыми не только из-за своего таланта, знаний, умений и природного обаяния, но и потому, что была убеждена в собственном превосходстве. Она спорила с художниками из-за костюмов, с электриками из-за освещения, с Шансом из-за постановок как в целом, так и каждой отдельной мизансцены. Ее постоянные придирки вовсе не были следствием дурного характера, а говорили о повышенной требовательности, подсказанной чутьем художника. И почти всегда она была права. С Шансом они спорили редко. За пятнадцать лет работы он ее великолепно изучил и умел к ней подойти. Когда Люси начинала протестовать, он садился поглубже в кресло и говорил:

— Прекрасно, покажите мне, как вы себе это представляете?

И если Шанс находил, что от предложения Люси пьеса не проиграет, он всегда ей уступал. Но если такой уверенности не было, Люси приходилось сдавать позиции. На Шанса не действовали ни ее крики, ни уговоры.

Она могла сколько угодно бросать на него разъяренные взгляды, обзывать «верблюдом» или «слоном» — он был непоколебим. После объяснения она точно выполняла все его указания, инцидент на этом заканчивался.

Люси была великолепной актрисой, без намека на любительство. За пятнадцать лет Шанс поставил десять пьес с Люси в главных ролях и столько же раз благодарно целовал ее вечером после премьеры. Поцелуй в щеку и тихое «спасибо, дорогая».

Только один раз он ошибся в выборе пьесы, и обычного триумфа не получилось. Люси, видя его огорченное лицо, сказала: «Я старалась… Я очень старалась».

Она действительно играла великолепно, и только благодаря ей спектакль не провалился окончательно. Люси, казалось, гипнотизировала зрителей: «Не смейте находить меня хуже, чем обычно!»

И когда занавес, наконец, опустился, раздался гром аплодисментов, Люси вызывали без конца. Публика как бы поняла, сколько мужества требуется хорошему артисту, чтобы вынести на плечах такую слабую пьесу.

И вот в который раз Шанс задавал себе вопрос, как эта тонкая, такая чуткая на сцене артистка, умеющая искренно передать чужие чувства, может быть столь жестокой в жизни? Надо сказать, что и раньше Шанс не раз замечал в ней это, но последние события его просто ошеломили.

Люси готова любой ценой расстроить планы Анны и Брауна и помешать счастью Джеффри.

Сейчас она стояла со сверкающими глазами и требовала от Полхэма, чтобы он высказал ей свое мнение об анонимках. Шанс подсознательно молил ее: «Играй, моя дорогая, продолжай быть и в жизни великой актрисой. Не показывай в себе ту опасную неуравновешенность, о которой пока только я один догадываюсь».

— Эту пакость мне принесли сегодня утром вместе с завтраком, — не повышая голоса, объяснила Люси. — Дом и так в трауре, можете не сомневаться, а вдобавок вот это… Я отнесла письмо отцу, он снял с него копию и отправил нашему поверенному, мистеру Фрэнсису Густаву. Вы его, конечно, знаете, капитан? Прошу вас сообщить мне, что вы намереваетесь предпринять по поводу этой гнусности?

— Чтобы ответить на ваш вопрос и пустить рапорт по начальству, я должен сначала расспросить вас, мисс Тауэрс. Скажите, это вы убили вашу бабушку?

— Несчастный глупец! — воскликнула Люси, обращаясь к Шансу. — До сегодняшнего дня я считала вас настоящим другом, на которого могла положиться во всех случаях жизни. А сейчас начинаю в этом сомневаться. Что вы намерены сделать с этой бумагой?

С вымученной улыбкой Шанс ответил:

— Я не собираюсь уличать свою ведущую актрису.

— И на том спасибо, — сказала Люси. — Мне кажется невозможным, чтобы даже при вашем слабо развитом интеллекте вы не видели, что эти три клочка бумаги в руках опытного следователя явились бы ключевым материалом.

— В чем же, по вашему мнению, такая уж особая значимость этого материала? — вежливо спросил ее Полхэм.

— Это письмо мне доставили в девять часов утра, перед завтраком. Предполагаю, и вы их получили тоже с первой специальной почтой. Отсюда вывод: они написаны ночью, сразу после гибели бабушки.

— Какой вы делаете из этого вывод?

Полхэм был невозмутимо корректен.

— Посмотрите на письмо Шансу. Надеюсь, вы все же не поверили, что старенькая миссис Тауэрс решила прогуляться по воздушному переходному мостику? Нет, конечно. Автор анонимок точно знал, что произошло ночью в театре. А ведь газеты еще не выходили, капитан Полхэм! Только по радио сообщили о смерти бабушки мисс Люси Тауэрс в результате несчастного случая. Отсюда вытекает, что письма написаны в полном смысле слова очевидцем печальных событий. Они не могут основываться даже на тех сведениях, которые так или иначе просачиваются в прессу. Иными словами, неизвестный друг или советчик был вчера ночью здесь, в театре!

— Превосходный анализ! — серьезным тоном похвалил капитан Полхэм.

— Я не ограничилась только одним этим анализом, — сказала Люси, доставая из сумочки листок бумаги. — Я составила список всех лиц, которые вчера ночью находились в театре, конечно, исключая вас и ваших подчиненных.

— Я был бы рад посмотреть на ваш список.

— Я и собиралась вам его передать. Среди этих лиц — тот человек, который по тем или иным соображениям намеревается меня опорочить. В театре были и мы с отцом, но наши имена вы можете совершенно спокойно вычеркнуть, так как мы приехали после случившегося. Кроме того, тут были моя сестра Анна, доктор Браун, мой сын Джеффри и… — она запнулась, — и его жена. И еще этот бородатый человек, которого Шанс использует в качестве ночного сторожа.

— Хемингуэй?

— Это вовсе не его имя.

— Лей Кинг?

— Как бы там его ни звали, — нетерпеливо махнув рукой, сказала Люси, — он находился в театре. Потом вы вызвали мисс Дженсон. Между прочим, она меня не выносит.

— Господи, откуда вы это взяли? — удивился Шанс. — Джейн ничего против вас не имеет.

— Не будьте идиотом, шеф! Она же боготворит вас, как это положено всем секретаршам. Она вбила себе в голову, что вы в меня тайно влюблены и именно поэтому до сих пор остаетесь холостяком. Мне известно, что вы вернулись домой, раз вы звонили нам и предупредили, что Анна остается у вас ночевать, кстати, это сделано весьма необдуманно, если вас интересует мое мнение. Между прочим, как она себя чувствует?

— Когда я уходил, она еще спала. Доктор Браун дал ей сильнодействующее снотворное.

— Таким образом я, кажется, назвала всех. Теперь остается найти среди этих людей автора трех анонимных писем. Вы должны согласиться, что никто другой не мог бы быть в курсе дела.

— Начало недурное, но отнюдь не исчерпывающее. Во-первых, вы не назвали свою бабушку, которая тоже была в театре.

Люси посмотрела на него так, будто он только что сбежал из сумасшедшего дома, и воскликнула:

— Бабушка? Не хотите ли вы намекнуть, что она ненавидела меня до такой степени, что была способна придумать эти чудовищные обвинения, а потом прыгнуть вниз с перехода? Знаете, меня берет сомнение, небезопасно ли вам оставаться на свободе и разгуливать одному, без надзора?

Капитан Полхэм усмехнулся.

— Факты есть факты. Вот вы только что заявили, что вас ненавидит мисс Дженсон. А теперь оказывается, что и бабушка вас тоже ненавидела.

— Да, — вскинула голову Люси, — она не способна была руководить домом. После смерти матери я стала совершенно официально хозяйкой в доме отца. Бабушка по натуре страшно ревнива. И она меня возненавидела за то, что я стала отцу ближе, чем она.

— А кто еще вас ненавидел? — поинтересовался Полхэм.

— Предположительно, маленькая нахалка, на которой якобы женился Джеф. Думаю, я не фигурирую и в списке друзей доктора Брауна. И Анна тоже… Я частенько думаю, что за исключением моего отца… ну и сына…

— А Хемингуэй? — быстро спросил капитан.

— Кто знает, что он думает обо мне? Возможно, я его когда-то нечаянно обидела…

Люси повернулась к Шансу. Он впервые заметил, что у нее слегка дрожат губы.

— Я всегда считала, что могу рассчитывать на вас, Шанс, но…

— Вы можете положиться на меня, — заверил ее Шанс. — Причем я могу поклясться, положа руку на сердце, что я анонимок не писал.

Полхэма утомили эти объяснения.

— Ваш анализ неплох, мисс Тауэрс, — повторил он, — и за исключением небольшого пробела звучит вполне убедительно. Итак, автор анонимок должен быть в курсе разыгравшейся драмы, а это возможно, только если он сам здесь присутствовал или узнал о ней от кого-то из свидетелей. Такую возможность, как видите, вы не учли.

— Вы допускаете, что кто-то из нас успел кому-то рассказать о гибели миссис Тауэрс, а тот человек состряпал анонимки? — спросил Шанс.

Полхэм кивнул.

— Маловероятно, конечно, но нельзя ничем пренебрегать. Мисс Дженсон, вернувшись отсюда, могла поделиться своими впечатлениями и переживаниями с приятельницей. Ведь она живет не одна. Вы сами, мисс Тауэрс, уехали с отцом. Ничего не подозревая, вы могли поделиться с кем-то своим горем… Если я не ошибаюсь, вы уехали уже после двенадцати ночи?

— Мы с отцом сопровождали тело бабушки в морг, — тихо сказала Люси.

Внезапно побледнев, она добавила:

— Мы говорили только с Мартой. Это наша экономка и старая бабушкина горничная. Разумеется, она могла все разболтать другим слугам, но я не представляю, как после четырех часов утра можно было составить эти письма и отправить их на почту…

— Действительно, это сложно, — сказал капитан. — Остаются…

— Анна, Джералд, Джеффри и Шарон все время находились со мной, в моей квартире, — заявил Шанс. — Только Джералд выходил в аптеку за снотворным для Анны около трех утра. После он сразу ушел. Мы разговаривали с Джефом и Шарон до самого утра. Анна давно спала. Сами мы легли под утро.

— Может быть, доктор Браун с кем-нибудь разговаривал?

— После четырех утра? Слишком поздно.

Наступило молчание, которое нарушила Люси:

— Имя «Шарон» приводит меня в ужас.

Капитан Полхэм, пропустив мимо ушей ее замечание, подвел итоги:

— Таким образом, выясняется, что Шарон, ваш сын, сестра и мистер Темпест могут быть вычеркнуты из списка подозреваемых. Отсюда и начнем расследование.

Он встал со стула и двинулся к двери, но Люси его задержала.

— Одну минуту, капитан Полхэм, я считаю себя обязанной извиниться за то, что так грубо разговаривала с вами. Но я оказалась в таком положении, что…

— Все понятно, мисс Тауэрс, и все объяснится, — сказал капитан.

— Пока вы еще не ушли, капитан Полхэм, может быть, вы мне скажете свое личное мнение: можно ли объяснить смерть бабушки несчастным случаем или же тут речь идет о преступлении?

— Расследование не закончено, мисс.

Видя, что капитан Полхэм уходит, Шанс почувствовал, как у него на сердце заскребли кошки. Из-за волнений, связанных с анонимками, он совершенно забыл вручить капитану неоконченное письмо миссис Тауэрс, которое давало возможность кое о чем серьезно задуматься.

Шанс уже собрался броситься за капитаном, но в этот момент Люси упала в кресло около его стола и неожиданно разрыдалась. До сих пор Шанс видел, как Люси плакала только на сцене.

— Дорогой мой, я ужасно боюсь! — застонала она.

Глава V

Мистер Фрэнсис Густав не был специалистом по криминальным делам. Известнейший нотариус, занимавшийся вопросами крупных состояний, он был душеприказчиком Хамзи Тауэрса и после его смерти оставался таковым уже у Ады Тауэрс.

Мистер Густав был безнадежно лыс, имел круглое добродушное лицо с отвислыми щеками и многочисленными морщинками по уголкам глаз, которые придавали ему смеющийся вид и как-то удивительно гармонировали с его характером. В трудные минуты он поддерживал своих клиентов, особенно когда речь шла о дележе наследства, умел найти доброе слово и утешить расстроившегося человека.

Если бы его спросили, как он отнесся к кончине Ады Тауэрс, он бы сказал, что она его совершенно не тронула, если бы не трагический характер смерти, который никого не мог оставить равнодушным. Те два процента капитала, которые он должен был получить в качестве ее душеприказчика, давали ему силы более хладнокровно отнестись к этому событию. Следует добавить, что капитал Ады Тауэрс оценивался в пятнадцать миллионов, так что его кровные два процента давали мистеру Густаву возможность покончить с делами и безбедно прожить до конца дней на честно заработанные деньги. Он уже не раз печально раздумывал, не собирается ли его пережить старая леди? Она казалась такой же вечной, как Ниагарский водопад.

— В завещании есть только одно несколько странное распоряжение, — сказал мистер Густав советнику Дарвину Тауэрсу, — и я предполагаю, что вас оно тоже встревожит.

Они сидели в кабинете советника на втором этаже дома Тауэрсов на Пятой авеню. Это была темная комната, по стенам ее тянулись ряды полок с переплетенными в кожу фолиантами по юриспруденции, которые советник никогда даже не брал в руки. Его рабочая библиотека находилась в офисе. Над камином висел большой, выполненный маслом портрет Хамзи Тауэрса, под зорким взглядом которого его сын никогда не чувствовал себя вполне свободно. Хамзи сам настоял, чтобы его портрет висел именно тут, а не в ряду остальных фамильных портретов в гостиной. Он был изображен одетым во фрак, его красные чувственные губы слегка улыбались. Дарвин находил эту улыбку демонической, по его мнению, так улыбаются только артисты, изображающие на сцене злодеев.

Об одной вещи в связи с отцом советник не хотел даже думать: доведись Хамзи присутствовать в баре, где показывали стриптиз, все равно Ада была бы рядом с ним, и они бы разглядывали голых женщин, держась за руки.

Мистер Густав с наслаждением затянулся сигарой. Их доставляли контрабандно — для советника. Каждая лежала в стеклянной, тщательно запечатанной пробирке.

— Вы не будете иметь денег больше, чем у вас было до сих пор, — объявил он советнику, который сидел перед ним как на иголках. — Ведь вы уже давно пользуетесь процентами со всего имущества. У вас не было права касаться основного капитала, а если бы вы даже его и имели, то все равно без меня, как душеприказчика, ничего бы не смогли предпринять. Вместе со мной вы имели право помещать деньги куда угодно. Теперь различие заключается в следующем: в завещании доля наследников, а именно — двух ваших дочерей и внука, определена в сто пятьдесят тысяч каждому, оговорены и более мелкие суммы слугам и на благотворительные цели, все остальное переходит вам. Из этого половина, примерно шесть миллионов долларов, принадлежит лично вам без всяких оговорок. Вторые шесть миллионов оставляются вам в пожизненное пользование, после вашей смерти они переходят поровну каждой из дочерей и внуку Джеффри. Поэтому, как я уже говорил, вы останетесь примерно в прежнем положении, с той лишь разницей, что своей долей вы можете распоряжаться как угодно, хоть поджигать сигары стодолларовыми бумажками!

— Вы упоминали еще о какой-то непонятной оговорке, — напомнил советник.

— Совершенно верно, частное распоряжение, — заявил мистер Густав. — Ваша матушка распорядилась сто тысяч долларов отложить наличными, причем желательно в мелких купюрах. Почему? Один Бог знает. Эти деньги в любую минуту должны быть выданы Люси. Миссис Тауэрс распорядилась также по этому поводу не задавать никаких вопросов. Самое же интересное заключается в следующем: этим текущим счетом может пользоваться и муж Люси, при условии, что он подпишет бумагу, находящуюся в завещании в запечатанном сургучом конверте.

У советника округлились глаза.

— Муж Люси? Но у нее нет мужа! Прошло уже двадцать лет с тех пор, как он погиб.

— Точно! — согласился мистер Густав, и его любезная улыбка стала еще шире.

Он сильно затянулся превосходной сигарой и, наслаждаясь ее ароматом, блаженно вздохнул, затем продолжил:

— Три года назад, когда миссис Тауэрс пожелала внести изменения в свое завещание и добавила этот пункт, я обратил ее внимание на это обстоятельство.

— Три года назад? Но ведь она тогда прекрасно знала, что у Люси нет мужа!

Мистер Густав красноречиво, взмахнул своей сигарой.

— В то время миссис Тауэрс был девяносто один год. Вы помните, какой она была тогда? Когда я попробовал запротестовать, она мне просто заткнула рот. «Я знаю, что делаю, мистер Густав!» — твердо сказала она, а когда я на свою голову осторожно предположил, что она, по всей вероятности, имеет в виду будущего мужа Люси, она очень рассердилась и буквально пригвоздила меня к месту, заявив: «Я в здравом уме и отвечаю за свои поступки!»

— Невероятно! — воскликнул советник. — Хандлей разбился во время войны в Китае в 1938 году. Мать это прекрасно знала.

— А вы позднее ничего не слышали о супруге Люси?

— Нет, никто о нем ничего не знает… А что находится в этом запечатанном конверте?

— Не имею представления, Дарвин. Миссис Тауэрс сама написала эту бумагу и мне ее не показывала. Супруг, о котором идет речь, должен подписать лежащий в конверте документ в присутствии свидетелей. Вот и все, что я знаю. Не стоит ломать голову по этому поводу. Думаю, Люси сможет объяснить, в чем тут дело. Уже три года эти сто тысяч лежат у меня без толку в сейфе.

Советник машинально пригладил тщательно подкрученные и напомаженные усы.

— Вы же знаете, Фрэнсис, что сейчас мы в руках полиции. Пока еще не выяснено, является ли смерть матери результатом несчастного случая, самоубийством или даже убийством… Как это может отразиться на введении в наследство?

Самая любезная из всех улыбок показалась на губах мистера Густава:

— Дела о наследстве, мой дорогой друг, не касаются полиции… Если, конечно, никого из наследников не обвинят в преступлении. Прошу простить меня за эту непристойную шутку… Все происходящее не затрагивает завещания вашей матери.

Советник некоторое время сидел молча, потом с отвращением, будто он дотрагивался до дохлой крысы, взял с письменного стола листок бумаги — это была копия анонимного письма, полученного Люси.

— Люси отнесла подлинник этой мерзости в полицию, — сказал он. — Надеюсь, им удастся в недалеком будущем найти автора этой писанины. Не стану скрывать, меня это тревожит, Фрэнсис! Я хотел бы что-то предпринять. Не могли бы вы мне рекомендовать хорошего частного детектива?

Мистер Густав пожал плечами.

— Такие видные люди, как Люси, часто получают анонимные письма. Стоит ли обращать на них внимание?

Он не был склонен пользоваться услугами частного детектива, а тем более подыскивать такового для своего клиента, но вспомнил о двух процентах с пятнадцати миллионов и сказал:

— Доверьтесь полностью мне, Дарвин. Я займусь этим вопросом.

Глава VI

Присутствовать при крахе сильного человека всегда бывает неприятно, каким бы он ни был, плохим или хорошим. После признания Люси и проявленного ею смятения, Шанс подумал, что она потеряет сознание. Однако ей удалось, сделав огромное усилие, выпрямиться и произнести почти нормальным голосом:

— Во всяком случае, единственное, что я могу сказать, — анонимные письма писал подлый, дрянной человечишко!

Шанс обошел стол и сел на свое место. На его лице появилось выражение гадливости.

— Мне кажется, моя дорогая, вам не стоит сходить с ума. Не сомневаюсь, кто-то вздумал поиграть на затруднительном положении, в котором оказалась ваша семья. Возможно, ему даже доставляет удовольствие обливать вас грязью.

— Этот «кто-то» должен быть человеком, хорошо меня знающим! И меня это не удивляет. Я им всем знаю цену! — Люси говорила с непередаваемой яростью.

— Дети тоже пишут всякие гадости на стенах, заборах, в туалетах, в самых людных местах. Они как бы бросают вызов властям и наслаждаются собственной смелостью и удалью. Не сомневаюсь, капитан Полхэм быстро найдет виновного, кем бы он ни был! Что касается вас самой, Люси, ваша задача куда более важная и ответственная.

Она внимательно посмотрела на него.

— Вы думаете о Джефе?

— Конечно, и я беру на себя смелость утверждать, что если вы прислушаетесь к моему совету, то никогда об этом не пожалеете.

Шанс нетерпеливо заерзал в своем кресле.

— К чему все эти фантастические измышления о наследственном безумии?

— Измышления? Послушайте, Шанс, надо же отвечать за свои слова! Говорю вам…

— Лучше ничего не говорите! — оборвал ее Шанс. — Вчера вечером я провел два часа в обществе Беверли Уотсона, дяди Рекса, а Браун долго разговаривал по телефону с доктором Гивеном, военным врачом того подразделения, в котором служил Рекс. Так что ваша история ничем не подтверждается, Люси.

Она взглянула на него так, будто получила незаслуженную пощечину.

Шанс добавил:

— Возможно, вы считаете недружеским поступком то, что я зачеркнул красным карандашом вашу сказочку до того, как вы успели использовать ее против Рекса и его сына? Но, моя дорогая, Джеф — живой человек, а не игрушка. Кроме того, он женился на совершенно очаровательной девушке.

— Пусть она убирается к черту! — яростно заявила Люси.

— Вы поступаете как капризный ребенок, которому безразлично, сломает он новую игрушку или нет. Уж если говорить начистоту, мне вчера было стыдно за вас, когда я увидел, как вы обставили весь этот театрализованный прием с чаем, чтобы унизить избранника Анны. Хорошо, что из ваших замыслов ничего не получилось благодаря доктору Брауну и старой миссис Тауэрс!

Он замолчал. Перед его глазами возникла Ада Тауэрс, сброшенная с «кошачьего перехода» на сцену. За что ей выпала такая страшная смерть?

Он продолжал еще раздраженнее:

— Чем, скажите на милость, вам мешает замужество Анны? Могу в какой-то мере допустить, что вас заботит судьба сына, хотя вы не сочли нужным хотя бы мельком взглянуть на его жену, а начали поносить ее и посылать к черту… Вам и в голову не пришло, что вы, самый близкий Джефу человек, расстраиваете его счастье, отравляете лучшие дни его жизни. Я считаю, вы должны немедленно сделать все, чтобы исправить причиненное вами зло!

— Джеф в курсе? — спросила она.

Шанс утвердительно кивнул головой.

Она буквально подскочила на месте.

— И вы не могли промолчать? Дурак!

— Ради него мы и занялись поисками знакомых его отца, — спокойно возразил Шанс. — Могу только добавить, что именно под влиянием Шарон Джеффри решил, что им следовало пойти к вам самим, а не действовать через посредника. Ради этого они вернулись в Нью-Йорк. Но, судя по вашему сегодняшнему поведению, я почти не сомневаюсь, что вы бы не постеснялись и ему поведать все эти возмутительные сказки. Не уверен, что после этого вы бы не потеряли Джефа. Он бы не перенес такого известия. Но настанет день, когда вы, Люси, поймете, что я действовал как ваш настоящий друг и…

Люси так сильно сжимала изящную сумочку, что косточки на пальцах побелели.

— Я не могу вам всего объяснить, Шанс, — сказала она наконец дрожащим голосом. — Порой я сама не знаю, что со мной творится. Тогда я теряю над собой власть, и мне бывает трудно взять себя в руки и остановиться…

— Ну, ну, — успокаивающе произнес Шанс.

— Как будто во мне бушует буря, вихрь, которому я не в силах противиться. Я бы охотно убила ту, которая отнимает у меня сына! Он же еще ребенок…

— Не надо преувеличивать! — отрезал Шанс. — Вчера я высказал подобное предположение Джеффри, и он вполне резонно мне ответил, что его считают мужчиной, когда ему надо идти в армию, но зовут ребенком, коль скоро он заговаривает о женитьбе.

Можно было подумать, что Люси плачет, однако ее глаза оставались сухими. Она негромко спросила:

— Шанс, что же мне делать?

— Разве вы не знаете, как мать должна говорить с сыном?

— Поймите, Шанс, у меня больше нет сил! Сначала история с Джефом, потом бабушка, теперь эти мерзкие письма… Я больше не могу! Научите, что мне делать?

Шанс обошел стол и ласково обнял ее за плечи. Люси дрожала.

— Джеф и Шарон еще у меня наверху.

— Как же мне быть?

Шанс засмеялся.

— Я никогда не учил, как вы должны играть на сцене, ограничивался тем, что объяснял вам ваши задачи и целиком полагался на ваше чутье.

— Вы пойдете со мной?

— Я могу вас проводить, но не останусь… Разве что вас встретят булыжником по голове.

Он взял ее за руку и повел к лифту. В тот момент, когда она уже собиралась войти в кабину, он легонько повернул ее к себе, посмотрел в глаза и спросил:

— Вам известно, что имела в виду ваша бабушка, утверждая, что она знает секрет, от которого зависит счастье Джеффри?

Люси буквально позеленела. Шанс поддержал ее и пожал ей руку:

— Ну же, Люси, ну!

— Она вам вчера сказала об этом?

— Да.

Шанс не солгал, потому что именно эти слова были написаны Адой Тауэрс в адресованной ему записке.

Люси неуверенно забормотала:

— Я… мне… я не знаю, о чем она говорила…

— Ну что же, поднимемся?

Она кивнула головой.

Открыв дверь в свою квартиру, Шанс крикнул:

— Можно войти? Все ли в приличном виде?

Ответил доктор Браун:

— Разумеется, входите.

Джералд и Шарон сидели на диване. Джеф, в одной рубашке, без пиджака, вышел из кухни, неся в руках чашку кофе. При виде Люси все замерли. Шансу вдруг подумалось, что в комнате стоит инструмент с предельно натянутыми струнами.

Первой заговорила Люси. Голос ее звучал совершенно спокойно:

— Я пришла сдаться на вашу милость.

Все молчали.

Шанс спросил у Джералда:

— Анны нет?

— Она проспит еще пару часов.

Снова молчание. Джеф не придумал ничего более умного, чем спросить:

— Чашечку кофе, Люси?

— Охотно, — ответила она.

Шанс знаком вызвал Джералда в холл и прикрыл за собой дверь.

— Как произошла эта метаморфоза?..

У Шанса начался приступ нервного смеха.

— Вы же знаете, меня зовут «чудотворцем»…

Кивнув головой на свой кабинет, он добавил:

— Пройдем туда, у меня есть весьма неприятные новости. Как гласит пословица, чем дальше в лес, тем больше дров.

Шанс провел доктора Брауна в святая святых мисс Дженсон. Точнее, доктор остался в кабинете, а Шанс заглянул к секретарше, чтобы предупредить ее: никого к нему не пускать, кроме капитана Полхэма.

Бледная как смерть мисс Дженсон с остервенением разбиралась в бумагах, откладывая в сторону свои личные вещи: открытки, записные книжки, какие-то конверты. Шанс сообразил, что секретарша надумала от него уйти.

— Какого черта вы тут делаете? — воскликнул Шанс.

— Меня с успехом заменит Эстер. Через пару дней она войдет в курс дела, — ответила Дженсон обиженным голосом.

— Меня это не трогает, даже если ей потребуется несколько лет… Джейн, что происходит? Я всегда считал, что вы — образец выдержки и благоразумия, а тут вы выкидываете подобные номера!

— Этот сыщик! — закричала она с негодованием. — Он посмел обвинить меня в том, что я занимаюсь сочинительством каких-то мерзких анонимок! Воображает, что я ненавижу Люси, так как влюблена в вас… Можно подумать, рядом нет никого, кроме такого урода, как вы!

— Ради Бога, что с вами творится, Джейн?

— Вы тоже верите, что я писала эти письма?

— Конечно нет!

— Или что я в вас влюблена?

Шанс улыбнулся ей самой обворожительной улыбкой.

— Мне хотелось бы верить в это, Джейн!

— Вы просто невыносимы! — с пафосом закричала мисс Дженсон, потом неожиданно подбежала к нему, уткнулась в плечо, расплакалась и пробормотала: — Вы и правда хотите, чтобы я осталась?

— Моя дорогая, если вы уйдете, я буду вынужден продать театр. Как же я без вас обойдусь?

Он дружески похлопал ее по плечу, подумав, что с таким же успехом может уверять и других женщин, что это не они писали анонимки. Однако письма не могли появиться сами по себе, их сочинил какой-то близкий всем человек…

— Ну ладно, — сказал он, слегка отстраняя ее от себя, — горе прошло? Вы взяли себя в руки?

— Если вы мне больше не доверяете…

— Все началось сначала? Если хотите, могу поклясться всем самым для меня дорогим, что я полностью вам доверяю. Поэтому начинаю с просьбы: не пускайте ко мне никого, кроме вашего друга — капитана.

— Его? — с ужасом воскликнула секретарша.

— Если меня не будет в кабинете, значит, я наверху. Когда вернусь, дам вам знать.

Он направился к доктору в кабинет.

«Честное слово, — подумал Шанс, — все словно помешались».

Повернувшись спиной к письменному столу Шанса, Джералд Браун стоял перед портретом Люси Тауэрс.

Шанс тоже посмотрел на него, и внезапно комната закружилась у него перед глазами.

С трудом добравшись до своего кресла, Шанс буквально упал в него, чувствуя, что его не держат ноги.

За несколько минут его отсутствия кто-то искромсал «парадный портрет» актрисы, изрезав его на куски…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава I

Больше всего пострадало лицо Люси: его исполосовали вдоль и поперек, и обрывки холста длинными лентами свисали вниз. Но и на остальной части портрета красовалось множество дыр. Совершивший этот варварский поступок либо очень торопился, либо считал, что самое важное — испортить красивое, надменное лицо артистки.

— Полагаю, портрет был цел до того, как вы с Люси поднялись наверх? — спросил Джералд.

Видимо, доктора Брауна настолько потрясло увиденное, что у него немного дрожал голос.

Шанс только кивнул головой, ему перехватило горло, он не мог говорить. Дважды нажав на звонок, он вызвал секретаршу. Сияющая мисс Дженсон появилась в ту же минуту. Кризис миновал, настроение у нее поднялось.

Шанс молча указал ей на изрезанный портрет Люси. Мисс Дженсон вскрикнула точно собака, которой наступили на лапу.

— Мистер Темпест… — горестно прошептала она.

Шанс сам удивился спокойствию, с которым он говорил:

— Десять минут назад я поднялся к себе с Люси. Возможно, пятнадцать минут — не больше, Джейн! И портрет был цел… Кто сюда входил?

— Никто.

— Кто вообще приходил в контору сегодня?

Мисс Дженсон принялась перечислять, загибая пальцы:

— Полицейский, Люси, Джо Розен, который хотел узнать, может ли он работать на сцене, несмотря на то, что ведется расследование смерти миссис Тауэрс. Я ему разрешила, поскольку никаких запрещающих указаний не получала. Потом пришел курьер с почты, принес известное вам письмо. Далее, посыльный от фирмы «Брандт» по вопросу, о котором звонил вам Хэролд Фридман.

— И все? Сами вы не выходили из конторы, Джейн?

— Выходила, но вместо меня в кабинете сидела Эстер. Меня вызывал полицейский по поводу письма и всей этой гнусной истории. Мы разговаривали в кабинете Джерри Фарба, который был свободен. Отсутствовала я минут десять.

— Попросите сюда Эстер.

Эстер, машинистка высшего класса, печатала быстро и без ошибок, ей доверяли самые ответственные документы.

Когда Эстер появилась на пороге, даже не сняв очки, Шанс показал ей испорченный портрет Люси. Добродушная толстушка была потрясена.

— О! Мистер Темпест! Такой великолепный портрет! Какая жалость!

— Мы с Джейн только что припоминали, кто утром приходил в контору. Она назвала капитана Полхэма, Люси, Джо Розена, почтальона, посыльного от Брандта. Потом она уходила беседовать с капитаном в другой кабинет. Скажите, Эстер, кто-нибудь еще заходил?

Смутившись, машинистка, указала на доктора Брауна.

— Вас спрашивал вот этот джентльмен.

Джералд потряс головой, как будто хотел избавиться от какого-то наваждения:

— Верно, Шанс, извините меня, я совсем про это забыл. Когда я приехал сюда утром, то первым делом заглянул в контору справиться, не в кабинете ли вы. Мне хотелось вначале потолковать с вами. Эта молодая особа ответила, что вы заняты, тогда я отправился уже в вашу квартиру.

— Понятно, — сказала Шанс. — А теперь, мои дорогие Джейн и Эстер, прошу вас хорошенько подумать, не забыли ли вы о ком-нибудь, о каком-либо служащем или актере, который вам давно примелькался и поэтому на него даже не обратили внимание. Например, не заглядывал ли Хемингуэй? Или кто-то еще?

Девушки молча переглянулись.

— Больше я никого не видела, — первой ответила Джейн. — К тому же я выполняла ваше распоряжение, сообщала всем по телефону об отмене репетиции, переносе премьеры в Бостоне. Капитан Полхэм и Люси пришли в то время, как я звонила. Кроме них я никого не видела.

Немного подумав, Шанс поручил секретарше:

— Джейн, попытайтесь найти капитана Полхэма и попросите его как можно скорее зайти ко мне. А если не найдете, передайте ему через кого-нибудь записку с этой просьбой. И вызовите сюда Хемингуэя.

— Хорошо, мистер Шанс.

— И никого не впускайте сюда, пока Хемингуэй не увидит портрет. Кроме самого Хемингуэя, разумеется. Все понятно?

— Да, конечно.

— Действуйте!

Обе девушки быстро вышли из кабинета, и Шанс снова уселся в кресло.

Он взмок от волнения, пот градом катился по лбу.

— О каком письме вы все время говорили? — поинтересовался Джералд.

— Думаю, у меня нет никаких оснований скрывать от вас это. Полхэм все равно вам расскажет, поскольку вы входите в список «посторонних» подозреваемых.

Хотя Полхэм и забрал с собой анонимные письма, Шанс запомнил их и дословно передал Джералду.

— Любопытная реакция на злодеяние, — задумчиво проговорил доктор. — Цепочка последовательных действий. Впрочем, так бывает всегда. Вернее, почти всегда. Кто-то похищает ребенка, потому что у него нет своего, и стоит этому факту стать известным, как нечто аналогичное случается в другом месте. Миссис Тауэрс падает вниз с перехода, и вот уже появляется письмо с угрозами, затем — изрезанный портрет, и один Бог знает, что нас ждет впереди.

— Вы считаете, между данными случаями есть прямая связь?

— Откровенно?

То, с каким выражением Джералд произнес это слово, заставило Шанса насторожиться.

— Вижу, у вас уже сложилось вполне определенное мнение?

— Ну… предварительные соображения, но не для Полхэма, разумеется.

Джералд взял сигарету и необычно долго ее раскуривал.

— Я сейчас изложу вам наиболее благоприятную версию…

— Наиболее благоприятную?

— Да, которая устроила бы не только меня, но, по-видимому, и всех остальных. Мне хотелось бы верить, что смерть миссис Тауэрс наступила в результате несчастного случая. Почему — неизвестно, но она сама вышла на этот переход, у нее закружилась голова, и она свалилась через перильца вниз… Возможно, у нее случился мозговой спазм, сердечный приступ… Мало ли что? Может быть, нам поможет разобраться в этом вскрытие? Совершенно очевидно, что существует какой-то злой и осторожный человек, люто ненавидящий Люси, который воспользовался случившимся, чтобы напутать ее, внести в ее душу смятение. Не исключено, что он и дальше будет продолжать в том же духе или же обвинит ее более открыто.

— Да, это предположение, как вы правильно заметили, всех бы устроило. Но вы сами в него не слишком верите?

— Я продолжаю на это надеяться, потому что моя вторая версия куда хуже… Миссис Тауэрс вчера вечером решает отправиться к вам. Никто не мог знать о ее планах. Она поручила Марте дозвониться до вас. Зачем она к вам поехала? Видимо, у нее было нечто срочное и важное, о чем она хотела вам сообщить, но это «нечто» не устраивало кого-то. Остановить миссис Тауэрс не представлялось возможным, и ее специально заманили на переход…

— Тайный враг?

— Не отвлекайтесь, — сказал Джералд. — Ведь до вчерашнего дня вы не встречались с миссис Тауэрс-старшей? Единственное дело, которое связывало вас с нею, — моя предполагаемая женитьба на Анне и уже свершившийся брак Джеффри и Шарон. Верно? Она ни разу не выходила из дома на протяжении десяти или двенадцати лет, и вот вчера впервые решилась. Для чего? Чтобы переговорить о наших с Анной планах? Но с этим не надо было спешить… Если бы ей даже хотелось выяснить у вас что-то обо мне, она могла попросить вас заехать к ней в ближайшие дни. Ее же приезд к вам в столь поздний час доказывает, что она страшно торопилась, боялась промедлить. Следовательно, дело связано с Джефом.

Шанс ничего не говорил Брауну о неоконченном письме миссис Тауэрс, поэтому он восхитился логике его рассуждений.

— А что, собственно, могло быть особенно срочным в связи с Джефом? — продолжал Джералд, пристально следя за дымом сигареты. — Заявление Люси о наследственном безумии в роду Джефа. Все остальное могло ждать. После заявления Люси, бабушка воскликнула: «Глупости!» Видимо, для этого у нее имелись веские основания, и она хотела изложить их вам, так как вы показали свое дружеское расположение к Джефу. Именно вы сообщили о его женитьбе, значит, вам Джеф доверял. Нам известен всего лишь один человек, который хотел бы этому помешать… — Он замолчал и посмотрел на Шанса. — Скажите, кто же этот человек?

— Люси, — неохотно произнес Шанс.

— Да, только у нее одной была какая-то заинтересованность заставить бабушку молчать. Ей знакомы все закоулки и проходы в театре, в котором она работает уже пятнадцать лет. Никто из нас, кроме нее, не знает, что делается за кулисами. Вряд ли кому-то было известно о существовании этого прохода над сценой. Шанс, она одна!

— Так что же, по-вашему, она убила бабушку, а потом сама написала на себя три анонимки? И искромсала свой портрет?

— А как иначе она могла бы отвести от себя подозрения?

Шанс откинулся на спинку кресла и заговорил тоном лектора.

— Счастлив отвести кое-какие обвинения. Люси находилась в кабинете со мной. Вы прекрасно знаете, я не слепой, незаметно изрезать портрет она не могла. Нет, доктор, когда мы выходили, портрет был цел и невредим. Мы пошли наверх после того, как я убедил ее лично поговорить с сыном. Мы вместе поднимались на лифте и вместе же вошли в квартиру, откуда я ушел уже вместе с вами. Таким образом, Люси физически не могла изрезать свой портрет, это обвинение с нее снимается.

Джералд согласился кивком головы, но чувствовалось, что он не разубежден.

— Да, и это подводит нас к третьему и последнему варианту. Люси убила миссис Тауэрс по уже изложенным причинам. Понимая, что подозрение непременно падет на нее, поскольку у нее имелись мотив преступления и возможность совершить его, она, естественно, делает все, чтобы свалить вину на другого. В то же время кто-то знает наверняка, что виновата Люси, и пытается не слишком умными анонимными письмами навести всех на след, но не открывая себя.

— Кто? — быстро спросил Шанс.

Он был по горло сыт гипотезами.

— Кто бы он ни был, он имеет все основания вести себя очень осторожно. Одно преступление порождает другое, а если ты угрожаешь, явно или тайно, тем самым ты подставляешь себя под удар. Ваша первая звезда — женщина с сильным характером. Лично я подумал бы дважды, прежде чем бросать ей вызов…

Шанс не успел ответить. Дверь в кабинет открылась. На пороге стоял Хемингуэй, как всегда с сигаретой в углу рта, грозившей подпалить его усы.

— Вы меня звали, патрон?

Глава II

Шерри Шанс Темпест была необыкновенной женщиной. В шестьдесят восемь лет она не могла вечером пройти одна по Бродвею, не рискуя тем, что к ней не пристанет парень, по годам годящийся ей во внуки. Когда-то она была певицей и танцовщицей, у нее сохранилась легкая, красивая походка — дома Шерри до сих пор работала у перекладины. Между нею и сыном было необычайное сходство, но если в ней наиболее привлекательным свойством оставалась живость, то он отличался уравновешенным спокойствием и любезностью.

Надо сказать, что на нее «пялили» глаза не одни только молодые люди. Стоило Шерри сделать сотню шагов, как ей встречался кто-нибудь из людей ее поколения, которых в свое время в оперетту привлекало имя Шерри, напечатанное крупными буквами. Для этих людей, «давно вышедших в тираж», она олицетворяла молодость. Попадались ей и бывшие товарищи по сцене. Многие из них еще кое-что зарабатывали, выступая по телевидению или во второразрядных эстрадных представлениях. Шерри же оставалась артисткой «сегодня», а не только «вчера». Она не забыла ни одного имени, ни одного эпизода, связанного с ее старыми коллегами. Для каждого встреча с Шерри была аналогична уколу адреналина. Она со всеми разговаривала так, будто они по-прежнему молоды, известны, находились в расцвете славы. Всем без исключения после разговора с ней хотелось взглянуть на сверкающую неоновую рекламу и удостовериться, что на самом деле там больше не стоит его имя.

Имя самой Шерри Шанс еще появлялось, главным образом, по случаю бенефисов старых актрис и актеров. Она даже могла пропеть с необычайным задором шансонетку и протанцевать под ее немудреный мотив так весело и зажигательно, как не сумели бы сделать многие молодые артисты современной эстрады.

Шерри Шанс считала себя баловнем судьбы. Она была замужем за Брайеном Темпестом, человеком необузданным и шалым, который изменял ей с самого начала, но зато любил ее так, как мало кто из женщин был любим.

У Шерри Шанс и Ады Тауэрс, которые, кстати, никогда не встречались, было одно общее: одна-единственная любовь освещала им всю жизнь. Но Шерри нашла в себе силы продолжать жить после того, как совершил свой сенсационный прыжок с «Королевы Виктории» и утонул Брайен Темпест, а Ада фактически умерла вместе с мужем. У Шерри был сын, которым она гордилась. Она ушла со сцены в пятьдесят лет в разгаре театральной карьеры, исполнив одну из своих самых удачных ролей в оперетте, не сходившей со сцены на протяжении трех лет. Никто из ее поклонников не поверил бы, что ей больше тридцати лет. В настоящее время она жила безбедно, но экономно, не прибегая к помощи сына, хотя тот счел бы за счастье отдать ей все. Доходы у него были солидные, и она любила этим похвастать.

Шерри Шанс отказалась от постоянной работы в театре, но театр не ушел из ее жизни. Она во многом помогала Шансу, сын доверял ее чутью и вкусу и считался с ее мнением. Она обычно присутствовала на всех генеральных репетициях, и ее замечания, как правило, совпадали с замечаниями Шанса. Мать и сын прежде всего были большими друзьями и очень уважали друг друга. Они никогда не задумывались над тем, что кто-то из них обязан другому, что-то «должен» и так далее.

На следующий день после гибели миссис Тауэрс Шерри Шанс, как обычно, проделала упражнения у перекладины, приняла душ, оделась и уселась на золотом солнышке у распахнутого окна своей квартиры пить чай с хрустящими тостами. Вдруг зазвонил телефон. Звонил Вуди Мейер, режиссер Шанса.

— Полагаю, Шерри, вы в курсе новостей?

— Каких новостей?

Он рассказал ей обо всем случившемся, потом добавил:

— Дженсон так разволновалась, что забыла вас предупредить, что репетиция отменяется. В утренних газетах помещено краткое сообщение о несчастном случае.

Поговорив с Вуди, Шерри Шанс позвонила мисс Дженсон, которая ей сообщила, что получила строжайший приказ директора ни в коем случае его не беспокоить.

— Я просто хотела сказать ему, что он может рассчитывать на мою помощь, если будет в ней нуждаться, — объяснила Шерри. — Скажите, как переносит несчастье Люси?

— Для нее это не пустяк… Есть и еще кое-какие моменты, о которых я не хочу говорить по телефону, — почти агрессивно заявила секретарша.

Шерри рассмеялась.

— Храните свои тайны про себя, я не любопытна… Извините, звонят в дверь.

Звонили на самом деле, причем так нетерпеливо, будто где-то в доме возник пожар. Шерри бросилась к дверям, не сомневаясь, что увидит на пороге человека в блестящей каске со шлангом в руке. Однако на площадке стоял высокий старик с чуть сутуловатыми плечами, густой седой шевелюрой и поразительно блестящими голубыми глазами, которые редко встречаются у людей его возраста. Одет он был в белый костюм, розовую рубашку, кричащий модный галстук и белые замшевые туфли. В руке он держал широкополую шляпу.

«Ему сто лет, — подумала Шерри, — но он хорошо сохранился».

— Невероятно! — воскликнул старик.

— Я совершенно с вами согласна, — поддакнула Шерри, лукаво улыбаясь.

— Вы меня не узнаете?

— Абсолютно нет. Боюсь, вы ошиблись этажом.

— Я позвонил в ту самую дверь, ну да, мне следовало позвонить двадцать лет назад! Меня зовут Беверли Уотсон. Вам это имя что-то говорит?

— А меня — Шерри Шанс. Вам мое имя знакомо?

— Великий Боже, неужели вы могли допустить, что я не знаю вашего имени? — возмутился старик. — Прошу вас сначала выслушать меня, а потом уже захлопнуть у меня перед носом дверь. Вчера я познакомился с вашим сыном, милейшим человеком. У него возникли кое-какие трудности, он обратился ко мне за помощью. Но самое важное — его сообщение о том, что вы живы и здоровы.

— Мистер Уотсон, вы считаете жизнь большой удачей?

— Мисс Шанс, Шерри Шанс, — сказал старик потише и менее уверенно, — разрешите предложить вам руку и сердце.

Как бы невероятно ни звучали его слова, они не походили на шутку. Шерри Шанс обладала необычайной чуткостью и проницательностью в отношении поступков людей. Она внимательно посмотрела в блестящие глаза своего престарелого поклонника, прочитала в них безмерную любовь, грусть, понимание смехотворности своего поведения и в то же время слабую надежду…

— Не войдете ли вы в квартиру, мистер Уотсон? Мы могли бы поговорить в более спокойной обстановке.

Старый Бев Уотсон, прижимая к груди свою заслуженную фетровую шляпу, на цыпочках перешагнул порог святилища. Он чувствовал такие благоговение и восторг, какие охватывают американских туристов, впервые попадающих в Букингэмский дворец по специальному пригласительному билету.

Шерри на то и была Шерри, чтобы понять его переживания. Она мило указала ему на стул перед столиком, накрытым для утреннего завтрака, а сама пошла на кухню за второй чашкой. Бев не садился, пока она не вернулась, и только после того, как она вошла, робко присел на краешек стула.

— Судя по размеру вашего кармана, вы, мистер Уотсон, курите трубку. Пожалуйста, не отказывайте себе в этом удовольствии.

Восхищение и волнение старого Бева возрастало с каждой секундой.

Он робко спросил:

— Не будете ли вы так добры называть меня просто Бевом? Всю жизнь я мечтал, чтобы вы меня так называли.

— Конечно, Бев, а вы, в свою очередь…

— Нет, нет! — даже испугался он. — Я стану называть вас Шерри Шанс, просто громко, чтобы все слышали, ведь на протяжении сорока лет я это имя мог лишь шептать про себя: Шерри Шанс!

Наступило недолгое молчание, пока Бев набивал себе трубку. Его пальцы так дрожали, что он просыпал немного табака на идеально чистый ковер Шерри.

— Я пытался сегодня дозвониться вашему сыну, — сообщил Бев, — но мне сказали, что он не может подойти. Директор театра, нешуточное дело! Я даже не сумел уговорить его секретаршу передать ему мою просьбу. Надо сознаться, Шерри Шанс, что он обещал мне устроить свидание… с вами.

— Вчера вечером? — улыбнулась Шерри. — А рано утром вы уже хотели проверить, сдержит ли он слово?

— Мне восемьдесят один год, — объяснил Бев, — я не стану вас обманывать. Я считаю своим долгом выложить перед вами все карты. В мои годы, Шерри Шанс, нельзя медлить ни одни день и даже ни один час, чтобы сказать вам нечто важное. Кто знает, сколько еще дней у меня впереди?

— Вы читали сегодняшние газеты? — поинтересовалась Шерри.

— Зачем? Чтобы расстраиваться? Нет, я никогда не читаю газет.

— А вот если бы прочитали, то поняли, почему сегодня утром вы не смогли дозвониться до Шанса.

И она ему рассказала то немногое, что ей стало известно о смерти Ады Тауэрс. Это известие произвело на Бева необычайное впечатление. Он слушал, тревожно сдвинув брови. Шерри даже подумала, что, хотя она говорит ему о совершенно чужих ему людях, он-то все воспринимает как лично его касающееся.

Бев виновато улыбнулся.

— Человеку часто думается, что другие все должны о нем знать. Понимаете, Шерри Шанс, моя мать была бабушкой Рекса Хандлея, значит, Джеффри является моим внуком, а я его совсем недавно узнал. Рекс воспитывался у меня… Ваш сын приезжал ко мне потому, что Люси Тауэрс вчера заявила, будто бы над всеми членами нашей семьи висит угроза наследственного безумия. Эта бесстыдная ложь должна была помешать жениться моему внуку. Между тем Джеффри, не испросив согласия матери, два дня назад успел жениться.

Шерри об этом ничего не знала, кроме того, что ей сообщил Вуди Мейер о трагическом падении Ады Тауэрс с металлического перехода над сценой в театре «Темпест».

— Эта женщина, Люси Тауэрс, — преступница! — с яростью воскликнул Бев. — Убить собственную бабушку! Верх жестокости!

— Почему вы полагаете, что это убийство, а не несчастный случай? — спросила ошарашенная Шерри.

— Несчастный случай? Не будьте наивной. Самое хладнокровное убийство. Я прямо высказал вашему сыну свое мнение об этой особе и ее нраве…

Он в негодовании замахал своей трубкой, так что искры и пепел посыпались на белоснежную скатерть. Сильно возбужденный, он даже не испугался собственного неряшества, а просто стряхнул пепел на пол.

— И подумать только, Шерри Шанс, чтобы долгожданный день нашей встречи был омрачен такой трагедией! Я пришел, чтобы задать вам самый важный вопрос моей жизни, а тут… Но, Боже правый, кажется я вам его уже задал?

Шерри улыбнулась.

— Еще кофейку, Бев?

Глава III

Стоя за столом, Шанс жестом пригласил Хемингуэя войти в кабинет. Тот повиновался, закрыл дверь и поздоровался с Брауном:

— Добрый день, доктор.

Джералд не пошевелился, а Шанс, ничего не говоря, показал на остатки портрета Люси. Хемингуэй безразлично взглянул на изрезанное полотно, ни словами, ни жестами не реагируя на дикий поступок. Вынув изо рта остаток сигареты, он раздавил его в пепельнице и поднял глаза на Шанса:

— Когда это случилось?

— Минут двадцать — двадцать пять назад.

— Хм, человек, который до этого додумался, видимо, здорово зол на Люси… Что, вынести портрет?

— Нет, разумеется. Просто принесите какую-нибудь простыню или скатерть и набросьте на раму. Нужно, чтобы портрет осмотрела полиция. В подвале много всяких тряпок.

— Хорошо, — сказал Хемингуэй и направился к двери.

— Одну минуточку! Я хотел бы предварительно задать вам пару вопросов.

— Что же, задавайте, — скучным голосом сказал Хемингуэй, не переставая рыться в карманах в поисках сигареты.

— Кто сейчас находится в театре, не считая тех, которые сидят в конторе и у меня в квартире?

— Джо Розен, — сразу же ответил Хемингуэй, — он возится на сцене с освещением.

— С ним никого нет?

— Нет, он один.

— Кроме Джо, больше никто не приходил?

— Ни одна душа.

— Значит, в театре с утра были только вы да Розен?

— По-моему, так, только, конечно, я не очень приглядывался.

— Думаю, Хемингуэй, не стоит повторять, что все происходящее заставляет нас быть особенно внимательными. Примерно двадцать минут назад я вышел из этого кабинета вместе с Люси. Портрет тогда был цел. Мы вместе поднялись на лифте ко мне в квартиру. Через несколько минут мы спустились сюда уже с доктором. Кстати, кабина лифта так и оставалась у моей квартиры, а без лифта сюда попасть нельзя, только через комнату секретаря. И секретарша, и машинистка утверждают, что сюда никто не приходил. Джейн и Эстер оставались на своих местах. И по тому коридору, откуда можно пройти в мой кабинет, тоже никто не проходил.

— Не надо ходить вокруг да около, — своим несколько гнусавым голосом пробурчал Хемингуэй, — доказывая мне очевидное. Чтобы войти сюда, нужно обязательно пройти через театр, попав в него через один из выходов на балкон, который тянется вдоль второго этажа.

— Вы утверждаете, что были там вдвоем с мистером Розеном? — повторил Шанс.

— Вношу поправку, — спокойно сказал Хемингуэй, — там был еще капитан Полхэм. Мы сидели с ним в одном из последних рядов зала, и он допытывался у меня, не я ли написал анонимное письмо на Люси.

— Вы, конечно, отказывались?

Белые зубы Хемингуэя сверкнули в редкой для него улыбке.

— Ну конечно!

— В таком случае приходится сделать единственный вывод: сюда проскользнул Розен и изрезал портрет, — сердито сказал Шанс.

— Постойте, патрон, — остановил его Хемингуэй, чиркая спичкой, чтобы закурить сигарету. — Вы же не детектив. Зачем вы беретесь не за свое дело? Давайте либо говорить по-дружески, либо совсем не говорить. Передайте меня в руки капитана Полхэма, чтобы он допросил меня по всем правилам. Если же вас интересует, что вообще говорят по этому поводу, то я к вашим услугам. Однако тогда долой всякую официальность. В противном случае, повторяю, я предпочитаю отвечать на вопросы капитана Полхэма.

Шанс заметил неясную улыбку на губах Джералда, стоящего за спиной Хемингуэя. Хемингуэй же довольно эффектно поднял руки, как бы сдаваясь более авторитетному лицу.

Шанс усмехнулся.

— Договорились. Остаемся друзьями.

— Простите меня за мою нервозность, — сказал Хемингуэй, глядя на своего хозяина потеплевшими глазами. — Скажите, вы ничего не будете иметь против, если я сяду вот сюда?

Он уселся на уголок стола.

— Вы, патрон, не хуже меня знаете, что мистер Розен не дотрагивался до этого портрета. Я ему рассказал, как погибла ночью старая леди. Он только и сказал: «Бандит!» — и продолжал возиться со своим освещением. Нет, Джо Розена не стоит трогать…

Шанс с расстроенным видом покачал головой.

— Из всех известных мне людей я никого не могу заподозрить… Но однако же, Хемингуэй, портрет-то изрезан?

— Будем говорить откровенно: вам не хочется обвинять меня, но и никого другого обвинить не удается?

Стряхнув пепел со своей сигареты, Хемингуэй продолжал:

— Я бы отрицал, что испортил портрет, если бы и был виноват и если бы не был… Так что другого ответа вам все равно от меня не услышать. Могу только добавить, что абсолютно не представляю, кто мог это сделать…

— Вы не трогали портрет?

Хемингуэй громко расхохотался.

— Ну вот, так я и знал. Надо все начинать сначала… Я же ясно сказал: я тут не при чем.

Шанс глубоко вздохнул.

— Невыносимый человек! Но, к сожалению, это еще не все, что мне надо выяснить. Доктор Браун сказал, что вчера ночью он первым вошел в зал после падения миссис Тауэрс. Анна, сидевшая в партере, кричала как безумная. Доктор Браун бросился к ней, а через секунду увидел вас на сцене.

— Правильно! — подтвердил Хемингуэй.

— Вы мельком взглянули на женщину, назвали имя миссис Тауэрс и сразу же бросились по винтовой лестнице на переход. А когда очутились наверху, то попросили Джеффри и Джералда, только что вошедших в зал, проверить, чтобы никто не вышел незамеченным из театра…

— Точно, все так и было, — снова сказал Хемингуэй.

— Для чего вы взобрались на переход? — спросил Шанс.

— Для чего?

— Да, для чего?

Хемингуэй сделал глубокую затяжку.

— Потому что я был уверен, что кто-то сверху столкнул старую леди.

— Почему вы так решили?

Хемингуэй пожал плечами.

— Сам не знаю, инстинктивно, что ли… Во-первых, уж слишком внезапно она упала. Я был у самой двери, и у меня появилась уверенность, что ее столкнули. А вам всем хотелось верить в «несчастный случай», потому что это всех устраивало. Я же ни о чем таком не думал. Старая леди лежала мертвой, и мне некогда было прикидывать, что выгоднее, несчастный случай или убийство…

Наступило тягостное молчание. Наконец Хемингуэй погасил сигарету и бросил ее в пепельницу. Он махнул рукой в сторону изрезанного портрета:

— Ну что же, идти за какой-нибудь занавеской?

— Да, надо рассказать капитану Полхэму. Между прочим, доктор Браун считает, что автор анонимных писем очень рискует, особенно после вот этой выходки с портретом: у него могут быть огромные неприятности от убийцы.

Бородач понимающе кивнул.

— Все равно. Но ведь живут только один раз и умирают тоже только однажды. Правда, не всегда так получается. Некоторые люди умирают несколько раз на протяжении жизни… Но я-то могу совершенно спокойно предстать перед работниками отдела по расследованию убийств, поскольку в последнее время я никого не убивал.

Глава IV

Шанс и Джералд молча переглянулись.

В эту минуту на столе Шанса зазвонил внутренний телефон. Несмотря на полученное распоряжение, мисс Дженсон просила патрона.

Он снял трубку.

— Алло! Слушаю.

По голосу Джейн было ясно, что она загораживала трубку ладонью.

— Прошу меня простить, мистер Темпест, но я вынуждена сообщить, здесь находится советник Тауэрс и настаивает на том, чтобы вы немедленно его приняли.

Шанс бросил взгляд на портрет.

— Кабинет Джерри Фарба свободен?

— Да.

— Проводите его туда. Я сейчас же приду.

— С ним еще какой-то человек, но кто, я не знаю.

— Так проводите туда обоих.

Шанс повесил трубку.

— Многоуважаемый советник, скорее всего, со своим нотариусом, — сказал он, обращаясь к Джералду.

— Он хочет вас видеть?

— Да.

— Интересно, не явились ли они, потрясая сводами законов, дабы урезонить непокорную Анну? — холодно спросил Джералд. — Пожалуй, мне стоит подняться наверх. Наверное, она проснулась.

— Только ничего не говорите о портрете, — попросил Шанс. — Я хочу сам объявить об этом Люси.

— В конце концов от этого ничего не изменится, но воля ваша. Тот, кто уничтожил портрет, знал, что делал… Занятный характер у вашего Хемингуэя, я бы сказал…

— Меня очень интересует ваше мнение, как психиатра. Как он вам показался?

Джералд нахмурил брови.

— Несомненно, мне часто приходится читать между строк. Сомневаюсь, чтобы он соврал. Но это, конечно, поверхностное впечатление, не более. Однако он не сказал и всего того, что ему известно. Вы обратили внимание, что он, по сути дела, не отрицал свою вину, а только сказал, что отрицал бы ее независимо от того, виновен он или нет…

Шанс невесело улыбнулся.

— Он сказал также, что в последнее время никого не убивал…

— Вот именно, не вообще, а лишь недавно. Это что, пример остроумной шутки? Или как прикажете его понимать, а?

Советник Дарвин Тауэрс относился к людям прошлого столетия в полном смысле слова. Несмотря на августовскую жару, на нем был темный костюм из добротной толстой ткани, а в руках зонтик. Высокого роста, поджарый, он держался очень прямо и составлял разительный контраст с толстым круглым человечком, который его сопровождал. Последний так задыхался от жары и потел, что у него то и дело мутнели стекла очков и он был вынужден их протирать.

Шанс извинился, что не принимает их в своем кабинете, и пробормотал несколько сочувственных слов. Он еще не видел советника после гибели его матери.

— То, что она умерла, не является для меня неожиданным ударом. Неприятно то, как это случилось. Ей было девяносто четыре года, но такая смерть…

Советник обвел глазами кабинет Джерри Фарба с таким видом, будто считает Шанса виновным в том, что в его учреждении произошел столь неприятный случай. Именно неприятный, а не трагический или печальный…

Его тучный спутник несколько раз кашлянул, привлекая к себе внимание.

Советник прибавил ворчливо:

— Мистер Чарлз Клэгхорн — мистер Темпест.

Потная рука с короткими пальцами протянула Шансу визитную карточку, и прежде чем тот успел ее прочитать, последовало и объяснение:

— Частный детектив.

— Не сомневаюсь, — сказал советник, — полиция проводит расследование. Но я уверен, что после письма, полученного сегодня Люси, — по-видимому, вы его читали, — вы оправдаете мои действия и решение привлечь к данному делу мистера Чарлза Клэгхорна.

Шанс кивнул головой в знак согласия.

— Вы, вероятно, также согласитесь со мной, что против Люси действует какой-то одержимый. Вполне естественно, полицию больше интересует трагическая гибель моей старой матери, поэтому я попросил моего нотариуса рекомендовать мне частного детектива, чтобы иметь возможность поручить ему заняться автором анонимок и тем самым уберечь Люси от возможных дальнейших нападок.

— Возможно, вы еще не знаете, что Люси не одна получила анонимные письма. Два других аналогичного содержания присланы мне и капитану Полхэму.

Клэгхорн потер руки.

— Это упрощает дело, мистер Темпест. Гораздо проще проследить за тремя письмами, чем за одним. Могу ли я на них взглянуть?

— Они у капитана Полхэма.

— Ах, так? Все же я должен приступить к своим обязанностям. С вашего разрешения, мне придется опросить личный состав театра — артистов, служащих, рабочих.

Шанс почувствовал, что у него на голове буквально зашевелились волосы.

— Вы спрашиваете разрешения у меня? — уточнил он, стараясь держать себя в руках.

— Для порядка, разумеется, — с улыбкой ответил детектив.

— В таком случае, я не даю вам разрешения, — твердо заявил Шанс.

— Но, мистер Темпест?! — возмутился советник.

— По всей видимости, я не имею права запретить вам разговаривать с кем-либо из моих сотрудников, но, во всяком случае, не здесь и не официально. Ну и потом, поскольку дело поручено капитану Полхэму, только он один может дать вам разрешение на параллельное, независимое расследование.

— Вы совершенно правы, излишняя осторожность никому никогда не мешала. Где я могу найти капитана Полхэма?

Бравый мистер Клэгхорн не был ни обижен, ни обескуражен неласковым приемом.

— Скорее всего, в отделе по расследованию убийств, — ответил Шанс.

— Пожалуй, я сейчас же туда отправлюсь… Как вы считаете, мистер Тауэрс? — спросил Клэгхорн.

— К чему вопросы? Поезжайте немедленно! Вы же понимаете, какое это срочное дело!

— Все понятно… Прошу прощения, мистер Темпест.

Несколько минут советник молча сидел в кресле, вертя в руках зонтик. Потом он поднялся, подошел к окну и заговорил:

— Мне данное дело представляется одновременно и очень трудным, и очень деликатным, не так ли, мистер Темпест?

— Почему деликатным?

— Во-первых, полиция не сразу определила, что смерть моей матери произошла от несчастного случая. Во-вторых, эти отвратительные анонимные письма, которые могут вызвать неприятный скандал и бросить тень на Люси… Впрочем, в вашей профессии очень часто шумные истории являются желательными, так как они привлекают внимание толпы к театру, создают своего рода рекламу актеру. Но скандал в такой семье, как наша, учитывая то уважение, которым мы все пользуемся…

Сдвинув брови, Шанс повернулся к советнику.

— Скандалы никогда никому и ничему не помогают, и в нашей профессии тоже, то есть, уж если быть точным, в профессии вашей дочери, мистер советник. Ну и, конечно же, как директор театра, я гораздо более озабочен добрым именем моей ведущей актрисы, мисс Люси, чем престижем семьи Тауэрс.

— Я вижу, вы меня превратно поняли, — возразил советник. — Я очень переживаю. Поэтому и решился пригласить Чарлза Клэгхорна… Но есть и еще кое-что, мистер Темпест…

— Что именно?

— Моя дочь Анна. Я узнал, что она провела ночь в вашей квартире.

— Не совсем так, но, допустим, что в моей. Что дальше?

— Она…

— У нее был тяжелый нервный шок и припадок после пережитого, и она не могла без ужаса подумать о возвращении в дом своей погибшей бабушки… Мистер Браун дал ей сильнодействующее снотворное, и она проспала в комнате для приезжающих.

— Доктор Браун? Но почему же не вызвали врача нашей семьи?

— Ситуация требовала быстрых действий.

— Так… И Анна оставалась там с вами? Или, возможно, даже с этим доктором Брауном?

Шанс с трудом сдерживался.

— Нет, у доктора Брауна своя квартира, куда он и уехал, а за Анной ухаживала ваша внучка, жена вашего внука, которая от нее буквально не отходила.

— Кто? — переспросил удивленно советник.

— Жена Джеффри.

— Ах, так… Ну, понятно. Но ведь это все временно… Люси мне поручила переговорить с мистером Густавом…

— Люси в данный момент наверху, с Джефом и Шарон. Возможно, конечно, я и ошибаюсь, но мне думается, вы имеете все основания не поднимать данный вопрос у нотариуса, так как они великолепно поладили… Это все, мистер советник?

Советник снова принялся теребить свой зонтик.

— Конечно, пока еще рано об этом говорить, но все же думаю, что брак Джефа будет признан недействительным.

— Нет, мистер советник. Тем более, что решать должна одна Люси.

— Я повторяю, мистер Темпест, что мы не понимаем друг друга, — заявил советник, которому было явно не по себе. — Ведь я забочусь только о добром имени дочерей. Но мне понятны и те мотивы, которыми вы руководствовались, когда предложили мистеру Клэгхорну согласовать свои действия с капитаном. И я ценю ваше горячее участие и искреннее желание помочь нашей семье. До свидания, мистер Темпест.

Глава V

Наконец-то Шанс остался один в кабинете Джерри Фарба. После того как советник исчез за дверью со своим черным зонтиком, он почувствовал себя буквально обессиленным.

«Какой осел этот советник! — подумал с негодованием Шанс. — Как только он посмел с таким лицемерным видом подвергать сомнению достойное поведение Анны, прикрывая все это заботой о ее добром имени… Ума не приложу, как он может быть сыном такой умной женщины, как Ада Тауэрс, и отцом такой одаренной актрисы, как Люси. Он же ханжа и… осел».

И все же у Шанса сложилось впечатление, что советника гораздо больше волновала судьба Люси, чем Анны.

По давно выработанной привычке, Шанс попробовал собрать воедино события истекших дней, чтобы попытаться разобраться в их значении. Но у него даже на это не осталось сил. Прошло всего два часа, как он встал, но он чувствовал бесконечную усталость. А ведь ответственность за расследование данного дела лежала вовсе не на нем, а на Полхэме.

Шанс подумал, что он выполнил обязательства по отношению к своей «артистической семье», теперь ему нужно было хотя бы на несколько часов уснуть, невзирая на то, день сейчас или ночь… Подумав о «семье», Шанс сразу же вспомнил о Шерри. Теперь она, конечно, знает обо всем случившемся и беспокоится за него.

Он сел за стол Фарба и поднял телефонную трубку.

— Джейн, вы не звонили моей маме?

— Не беспокойтесь, патрон. Она сама позвонила, и Вуд ее предупредил, что репетиции не будет.

— Соедините-ка меня с ней.

Через несколько минут он услышал веселый голос Шерри:

— Алло, Шанс?

Знаешь, Шерри, я тут совсем завертелся. Я не мог выбрать даже минуты, чтобы позвонить тебе. Ведь до сих пор не выяснено, отчего погибла старая миссис Тауэрс, является ли ее смерть случайной или насильственной. Ну а, кроме того, тут творятся поистине фантастические вещи… но мне не хочется все это докладывать тебе по телефону. Один Бог знает, когда я вылезу из этой заварухи! Не могла бы ты прийти ко мне часов в пять пообедать? А пока мне необходимо хоть немного поспать…

— Шанс, что же получается? Не исключено, что миссис Тауэрс убили?

— Вполне возможно, хотя мы еще далеки от понимания того, как все получилось.

— Странно… Тут со мной находится один твой друг. Так он тоже убежден, что старушку убили. И что сделала это Люси.

— Черт возьми, а кто этот мой друг?

— Бев Уотсон, — ответила Шерри.

Шанс до того устал, что в первое мгновение это имя ему вообще ничего не сказало, но почти сразу же он воскликнул:

— Как, он уже пришел?

— Да, рано утром.

— Ну и чудовище! Вижу, он не намерен терять времени даром! — расхохотался Шанс. — Будь осторожна, мама, он в тебя влюблен до безумия. Не кокетничай с ним, он ведь, бедняга, все примет за чистую монету.

— Я знаю, он уже попросил меня выйти за него замуж.

— Что-о-о?!

Шанс громко расхохотался.

— Обещаю тебе не давать ему окончательного ответа, пока мы с тобой не увидимся за обедом в пять часов. Тебя это устраивает?

— Ну и дела! Я просто опомниться не могу.

— Послушай, Шанс, сейчас я тебе действительно не нужна? Возможно, я могу чем-то помочь?

— Нет, мамочка, сейчас мне вообще никто не нужен. Может быть, позднее… Я жду тебя в пять.

Шанс вошел в лифт и поднялся к себе, спрашивая, как ему удастся отдохнуть, когда в доме полно чужих людей. Но, открыв двери, он понял, что небо услышало его молитвы: его гости собирались уходить, даже Анна, которая хотя и была страшно бледной, но уже немного успокоилась. Несмотря на пережитое, все улыбались: это, несомненно, было заслугой Люси.

— Мы с Анной возвращаемся домой, — заявила Люси, — Джеффри с Шарон нас проводят. Нам необходимо держаться вместе, во всяком случае, пока не похороним бабушку.

Гости поочередно поблагодарили Шанса за гостеприимство. Уже в тот момент, когда все стали выходить из квартиры. Шанс на секунду задержал Люси.

— Все равно все в лифт не поместятся, — сказал он, — так что побудьте со мной, дорогая… Как я понимаю, вы были с ними очень милы?

— Боже мой, я ненавижу таких девушек! — вздохнула Люси. — Она рассудительна до тошноты.

Шанс положил ей руку на плечо.

— Это пустяки, ангел мой. У нас новые неприятности. Понимаете, пока я с вами поднимался к себе в квартиру, а потом с Джералдом Брауном спускался в контору, кто-то успел изрезать ваш парадный портрет.

— Боже мой, Шанс!

— И решительно никаких следов, так что мне было даже неудобно вызывать капитана Полхэма.

Закрыв рот рукой и сдерживая навертывающиеся на глаза слезы, Люси сказала:

— Но кто же меня до такой степени ненавидит, Шанс?

— Когда-нибудь мы это узнаем, — сказал он спокойно. — Просто я хотел вас предупредить, чтобы вы были готовы в дальнейшем к таким выходкам…

— Шанс, мне кажется, я уже не в состоянии что-либо вынести…

Она дрожала.

— Да, я должен еще сказать, что сюда приезжал ваш отец. Он нанял частного детектива, чтобы тот распутал это дело и отыскал автора анонимных писем. Как мне показалось, он боится, чтобы неизвестный не зашел слишком далеко в своей ненависти. Но, к сожалению, детектив что-то не внушает особого доверия… Боюсь, Люси, я разговаривал не слишком любезно с вашим отцом, да и с вами. Я безумно устал. Так вот, если вы заметите, что за вами неотступно ходит низенький толстяк, не пугайтесь: это и есть телохранитель, приставленный к вам советником. Ну, — он похлопал ее дружески по плечу, — мужайтесь. Идите вместе со всеми домой. До похорон миссис Тауэрс никаких репетиций не будет. И не слишком-то переживайте по поводу всего остального…

— Обещайте, если появятся новости, сразу же предупредить меня!

— Охотно обещаю.

Как только Шанс остался один, он позвонил мисс Дженсон, предупредив ее, что собирается поспать и просит никого, кроме капитана Полхэма, к нему не пускать. Для капитана же его должны немедленно разбудить.

Шанс с наслаждением вытянулся на кровати в своей спальне с кондиционированным воздухом и закрыл глаза. Он их открыл почти сразу же, когда услышал громкий звонок у дверей. Часы показывали без четверти пять.

Выходило, он проспал три часа.

Шанс поднялся, нажал на кнопку, которая автоматически открывала входную дверь внизу, подумав, что это Шерри, которая пришла немного раньше обеденного времени. Затем он прошел в ванную, освежил лицо и причесался. Когда он вошел в комнату, лифт уже был наверху, но поднялась в нем вовсе не Шерри, а капитан Полхэм.

Полхэм был так же измучен, как Шанс, пока тот не выспался.

Капитан молча вошел в комнату и буквально упал в большое кресло.

— Опять новости, мистер Темпест!

— Совершенно верно. Я пытался вас разыскать по поводу той гадости, которая была здесь совершена. Возможно, вы еще не знаете?

Полхэм поднял руку, прерывая своего собеседника:

— Прошу прощения, сначала мои новости. Около часа дня на набережной возле 47-й авеню шел человек. Внезапно он упал. Не в воду, потому что в том месте на причале стоял буксир. Так вот, человек упал на палубу этого буксира примерно с пятнадцатифутовой высоты, но уже мертвым и изувеченным до неузнаваемости. Тело было доставлено в морг, чтобы произвести вскрытие и установить личность убитого. Врач определил несколько переломов черепа, каждый из которых мог быть смертельным. Среди них — проникающее ранение глаза, точнее, глаз у человека был выколот, да так, что при этом был поврежден мозг. Причина неясна. Трудно представить, чтобы, падая, он мог наткнуться на какое-то острие. Все это случилось не в моем районе. Как полагается, первым делом попытались установить личность неизвестного, для этого сняли отпечатки пальцев и отправили их в архив в отдел идентификации. Да будет вам известно, что там хранятся отпечатки пальцев не только преступников, но и военных, работников спецслужб и так далее. Его отпечатки нашли в отделе военнослужащих.

Полхэм взглянул на Шанса:

— Знаете что, выпейте-ка что-нибудь сначала. И присядьте.

— Значит, я знаю этого человека?

— Имя убитого — Рекс Хандлей!

— То есть как это? Рекс Хандлей? Но это невозможно! Он погиб двадцать лет назад…

— Как видно, одно не исключает другого. Но это еще не все, слушайте дальше. По ходу дела обнаружились связи с тем происшествием в театре, которое расследую сейчас я. Меня вызвали. Я отправился в морг и узнал в убитом Лея Кинга, которого вы называли Хемингуэем.

Шанс взглянул на Полхэма, а потом, схватившись двумя руками за голову, пошел к бару.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава I

Хемингуэй!

Удар, нанесенный сообщением Полхэма, был не из тех, на который можно было бы сразу правильно отреагировать. Ночной сторож театра, бородатый Хемингуэй, является человеком, которого оплакивают как убитого его жена, единственный сын и старичок-дядя, заменивший ему отца?

Налив стакан «Бурбона» дрожащими и непослушными руками и залпом выпив его, Шанс снова обрел способность соображать. И сразу же возникло множество противоречивых вопросов.

Его жена? Но могла ли Люси быть его женой, раз уже три года он работал в театре, ежедневно встречался с ней, разговаривал, выполнял ее поручения? Не далее как сегодня утром она сказала о нем: «Кто знает, что он думает обо мне?», имея в виду, что она могла, сама того не зная, обидеть его или задеть его уязвимые места…

Шанс повернулся к Полхэму и протянул ему бутылку, но капитан отказался, покачав головой:

— Мне еще предстоит уйма работы, особенно учитывая тот оборот, который сейчас приобрело дело. Если же я выпью, то сразу усну. Я бы вас попросил, если это несложно, чашку черного кофе или крепкого чая.

Шанс пошел на кухню, зажег газ, поставил на плиту кофейник, потом достал из буфета чашку с блюдечком и банку растворимого кофе. Это было все настолько привычным, что Шанс выполнял эти манипуляции автоматически, думая совершенно о другом.

Убит Хемингуэй, а на самом деле Рекс Хандлей, муж Люси! Можно не сомневаться — она знала, что он жив, на протяжении этих трех лет. Вообще-то говоря, возможно, и гораздо дольше…

Он умер ужасной смертью.

Джералд говорил правильно, утверждая, что одно преступление влечет за собой другое, чаще всего — более тяжкое.

Шанс вышел из кухни и достал из небольшого столика, стоящего у двери в гостиную, незаконченное письмо Ады Тауэрс. Это письмо он отдал капитану.

— Я намеревался передать его вам еще вчера, — сказал Шанс глухим голосом. — Мне не удалось это сделать, а утром пришли анонимки, и я совершенно закрутился. Пока не читайте письмо и послушайте меня, иначе я опять забуду рассказать вам об одной важной вещи.

Он описал историю с портретом, сказав в заключение:

— Вот, Полхэм, какие у меня сумбурные новости.

Покрасневшие от усталости глаза Полхэма пробегали строчки, написанные Адой Тауэрс: «тайна счастья Джефа», «это был не мой секрет»…

Покончив с запиской, он посмотрел на Шанса.

— Скажите, кульминацией был момент, когда Люси объявила о наличии якобы наследственного безумия в семье Рекса?

— Да. Позднее она отказалась от своих слов. Впрочем, с самого начала было ясно, что это ложь.

— Да, но тогда, когда она об этом заявила, старая миссис Тауэрс сразу же сказала, что это глупость! Следовательно, надо думать, что она к вам отправилась, чтобы доказать, что Люси солгала. Пожалуй, не придумаешь лучшего доказательства, чем поведать о живом отце, Рексе-Хемингуэе, который и не думал кончать жизнь самоубийством и был более уравновешенным, чем Люси?

Шанс внезапно вспомнил, как он спросил у Хемингуэя, как тот узнал старую миссис Тауэрс, когда она пришла в театр? «Само собой разумеется, она мне об этом сказала», — ответил он.

— Получается, Хемингуэй покончил с собой, — задумчиво произнес Шанс.

— Никогда не торопитесь с выводами, — назидательным тоном произнес Полхэм. — Вы помните, я говорил, что какой-то острый предмет проник ему через глазницу в мозг? До заключения патологоанатома трудно что-либо добавить, но лично я убежден, что именно это вызвало его гибель, а вовсе не несчастный случай от падения. Мне пришлось видеть множество ранений, как вы сами понимаете. Удар, по-моему, нанесен чем-то острым, может быть, даже штыком или металлическим прутом, стержнем, новомодной шариковой ручкой в форме кинжала… Вот каково мое мнение, мистер Темпест.

Кофейник засвистел. Шанс пошел на кухню и принес Полхэму чашку кофе, а сам уселся напротив него на диван.

— Я тоже так считаю, Полхэм. Мне думается, карточный домик, построенный Хемингуэем, готов был рухнуть при первом же сильном дуновении ветра, и он сам это великолепно сознавал… Однако давайте рассуждать, основываясь на фактах, которыми мы с вами располагаем. Вернемся к тому, с чего мы начали. Вы предполагаете, что миссис Тауэрс приехала ко мне доказать лживость заявления Люси о наследственном безумии Рекса и членов его семьи. Допускаю, она каким-то образом узнала, что Рекс живет под именем Хемингуэя, и даже хотела прибегнуть к его помощи в столь сложной ситуации… Но кто-то ей помешал, потому что был заинтересован сохранить старую версию. Но кто? Сам Хемингуэй или Люси?

— А вы не допускаете, что еще одно лицо могло быть в курсе дела?

— Все возможно, разумеется… Только давайте сначала не будем ничего усложнять, попробуем ограничиться самыми простыми версиями… Хемингуэй не мог не знать о приходе старой миссис Тауэрс, он ее и впустил в театр. Вероятно, она его сразу узнала, возможно, даже с ним заговорила, объяснила, ради чего пришла. Несомненно, ему было известно, что до этого она чуть ли не десять лет не выходила из дома, что она была слабенькой и могла решиться на такой шаг только ради чего-то важного. Может быть, он не хотел, чтобы она разоблачила его?

Помолчав, он снова заговорил:

— Теперь перейдем к Люси. Марта, горничная, могла ей сообщить, что миссис Тауэрс поехала ко мне в театр. Знала ли она, что ее бабушка была в курсе того, кто такой в действительности Хемингуэй? Видимо, она хотела ее удержать… А теперь я молчу, не заставляйте меня произносить вслух то, о чем даже страшно подумать…

— Я не спешу, — сказал Полхэм, наслаждаясь кофе.

— Будем рассуждать таким образом: если Хемингуэя убили, то Люси не могла этого сделать. Она пришла утром ко мне. Мы вместе поднялись из конторы сюда, в квартиру. Было около двенадцати часов дня. Здесь в это время находились Джеф, Шарон, Анна и доктор Браун. Произошла сцена примирения. Мы с Джералдом спустились ко мне в кабинет, а Люси оставалась наверху. Как я уже говорил, за это время кто-то искромсал портрет Люси в моем кабинете.

Разумеется, сама Люси не могла этого сделать, потому что когда я поднялся снова сюда, Люси все еще была со всеми остальными. Я рассказал ей о портрете, она была подавлена и испугана. Так что относительно Хемингуэя ее можно вычеркнуть из списка подозреваемых. Мне почему-то кажется, что его убил тот же человек, который сбросил мадам Тауэрс с перехода. И его видел Хемингуэй. Если это так, то его гибель представляется мне вполне оправданной.

— Да, версия достаточно логична и правдоподобна, но не исключено, что все это произошло совсем иначе, — размышлял вслух Полхэм. — Хемингуэй — загадочная личность. Он у вас работал три года и почти ежедневно встречался со своей женой, которая всем говорила, что он погиб двадцать лет назад. Почему же он не объявил, кто он такой? Видимо, у него были серьезные основания скрывать свое имя и считаться погибшим. Но может быть и другая причина: не платили ли ему за молчание? Знаменитая хемингуэевская борода, по всей вероятности, была отпущена для маскировки. Никто из членов семьи Люси раньше его не видел, обвенчались-то они в Китае, и все знали, что там он погиб. Сын его тоже никогда не видел.

Теперь подумаем вот о чем: могло ли его возвращение остаться неизвестным в доме Тауэрсов? Неужели Рексу не хотелось взглянуть на своего ребенка? Да и Люси не вышла вторично замуж, она была совершенно свободна, поэтому у него в этом отношении не было причин скрываться и называть себя вымышленным именем. Вот и получается, что он руководствовался в своих действиях весьма серьезными мотивами.

— Не забывайте, Полхэм, что он работал ночным сторожем, жил в подвале, под зданием театра. Одним словом, не купался в роскоши. Тогда как семья его жены занимает великолепный особняк и живет припеваючи. Постойте, а не шантажировал ли он Люси, чтобы собрать себе кругленький капиталец? Интересно, есть ли у него счет в банке? С другой стороны, старая миссис Тауэрс писала о тайне счастья Джеффри. Вряд ли она могла бы так говорить, если бы Хемингуэй был мошенником и шантажистом! А если допустить, что ее сбросил с перехода Хемингуэй, получается, что он был настолько заинтересован в сохранении своего инкогнито, что не остановился перед преступлением. Но тогда мы имеем дело с двумя убийцами, потому что Люси не могла убить Хемингуэя.

— А почему вас смущает такая возможность? Конечно, естественнее предположить, что второе преступление было вызвано соображениями самозащиты, как вы и говорили, но…

— Джералд мне недавно сказал, что насилие порождает новое насилие. Но, наверное, достаточно гадать на кофейной гуще. Обратимся снова к фактам. Как ни крути, Люси замешана в этой истории.

Тут раздался звонок в дверь. Шанс поднялся со словами:

— Это, должно быть, моя мама.

Полхэм допил кофе и отставил в сторону чашку.

Шанс нажал на кнопку автоматического устройства, которое открывало парадную дверь. Послышался слабый шум поднимающегося лифта.

Шанс вышел в холл встретить мать. Она вошла с веселой улыбкой на губах, за ней виднелась высокая, нескладная фигура Беверли Уотсона. В зубах он зажал черную трубку, из которой поднимались колечки дыма.

— Не вздумайте на нее сердиться! — сразу же крикнул он Шансу. — Ей не удалось от меня отделаться.

При виде сына с лица Шерри исчезла улыбка, она сразу же поняла его состояние. Шанс взял ее под руку, провел в гостиную и представил капитану.

— Не посчитайте меня неотесанным льстецом, — заявил Полхэм, — но я не преувеличиваю, заявляя, что вырос, восхищаясь вами.

— Наоборот, я могла бы посчитать вас неотесанным провинциалом, если бы вы мне этого не сказали, — улыбнулась Шерри. — Я возмущаюсь только в тех случаях, когда очень старые театралы пытаются меня убедить, будто бы в молодости они мне аплодировали, тогда как я-то в то время сама была еще в пеленках.

— Мистер Беверли Уотсон, — продолжал Шанс, — насколько мне известно, единственный оставшийся в живых родственник Рекса Хандлея.

— Вероятно, вы окончательно измучились с этим делом. Скажите, а та особа уже арестована?

— У нас известия совсем другого характера, Бев, — спокойно сказал Шанс. — Боюсь, это будет для вас страшным ударом. Умер Рекс Хандлей.

Из трубки старого Бева полетели искры.

— Теперь это уже не удар, потому что он умер двадцать лет назад. Я давно смирился с этой мыслью, хотя сначала никак не мог понять, почему я все еще живу, когда его уже нет… Впрочем, что вы имели в виду?

— Он умер не двадцать лет назад, а только сегодня, в час дня, — сказал капитан. — И я был бы вам глубоко благодарен, если бы вы согласились съездить со мной в морг для официального опознания трупа.

— Иными словами, вы утверждаете, что до сегодняшнего дня Рекс был жив?

— Да, мистер Уотсон.

Две слезы скатились по морщинистому лицу старика.

— И ни разу, ни единого раза он меня не навестил… а ведь он заменил мне сына!

Внезапно к Уотсону вернулась энергия, и он громко закричал:

— Но что же ему сделала эта женщина? Что она с ним сделала?

Глава II

Если у Шанса Темпеста и были какие-то сомнения относительно личности Хемингуэя, показания Бева их рассеяли. Стыдясь предательских слез, которые потоками катились по его щекам, старик сразу узнал своего дорогого Рекса, которого воспитывал с одиннадцати лет. За прошедшие двадцать лет он свыкся с мыслью о гибели Рекса, но теперь, выяснив, что целых три года тот жил так близко от него и не давал о себе знать, Уотсон был безутешен.

— И все из-за этой женщины! — повторял он.

Только неожиданная встреча с Шерри Шанс в какой-то степени смягчила удар. Удар, который мог стоить старому Беву жизни.

«Женщина Его Мечты» помогла Уотсону справиться с шоком, собраться и не почувствовать себя лишним и никому не нужным. После ужаса, пережитого им в морге, Шерри Шанс привезла его к себе, заставила выпить виски, что было ему просто необходимо, усадила в кресло и внимательно выслушала все эпизоды из жизни мальчика, которые составляли для Бева весь смысл его существования.

Патологоанатом, производивший вскрытие, окончательно прояснил обстоятельства гибели Хемингуэя.

— Он был убит наповал — проникающее ранение головы. Остальные повреждения были получены им уже после смерти.

— Чем была нанесена эта рана? — спросил Полхэм.

— Трудно сказать, но, без сомнения, чем-то острым и круглым. Каким бы ни было это оружие, оно проткнуло глаз, сломало кость и повредило мозг. Страшно сильный удар. Теоретически он умер от кровоизлияния в мозг.

Полхэм повернулся к Шансу.

— Вот теперь мне необходимо допросить Люси. Закон не требует, чтобы вы при этом обязательно присутствовали, но я бы очень просил вас поехать со мной, поскольку вы можете понадобиться ей.

— Так вы поедете к ней?

— Нет. Я не ношу белые перчатки, которые, как полагаю, являются необходимой принадлежностью при посещении жилища советника. Поэтому я распорядился вызвать ее ко мне в кабинет, в криминальную полицию. Думаю, она уже там. Так поехали?

Полхэм напоминал кавалериста, который наконец-то вскочил на коня, после того как долго брел пешком. До сих пор, объяснял он Шансу, приходилось пробираться на ощупь, в потемках, не располагая, по сути дела, никакими фактами, руководствуясь только интуицией да профессиональным чутьем. Ведь ничего не доказывало, что Ада Тауэрс была убита.

Анонимные же письма и изрезанный портрет показывали только, что у Люси есть тайный враг, а отнюдь не то, что она преступница. Скорее, наоборот, эти факты свидетельствовали в пользу Люси, ибо показывали, что кто-то стремится ее запугать.

А вот теперь убили Хемингуэя, и Люси становилась основным свидетелем того, что можно было назвать второй смертью Рекса Хандлея. Приоткрылась какая-то мрачная действительность, лишенная всяких «белых перчаток».

В полицейском управлении в комнате для допросов почти не было мебели: деревянный стол, несколько простых стульев и две лампы под зелеными абажурами, дающими направленный свет. Жужжали сильные вентиляторы. Окон не было, так что ничего не отвлекало внимание допрашиваемых.

Люси уже ждала, такая же растерянная, какой ее уже видел Шанс в тот памятный вечер, за чаем, в роскошно сервированной гостиной, когда он объявил ей о женитьбе Джефа на Шарон. Казалось, страх почти погасил горящее в Люси внутреннее пламя.

В большой комнате сидел полицейский, одетый в штатское. Он читал последний номер «Американского журнала». У двери, в углу, устроился еще один полицейский, уже в форме. Этот не спускал глаз с Люси, и по его недоуменному виду было ясно, что он никак не мог понять, каким образом такая красавица на сцене может быть такой неинтересной в жизни.

Обстановка резко отличалась от той, что окружала Люси дома и в театре, и, пожалуй, это больше всего действовало на нее.

Присущие ей апломб и надменность исчезли без следа.

Полхэм держался исключительно вежливо, но строго официально.

— Крайне огорчен, что заставил вас ждать, мисс Тауэрс.

Люси никак не реагировала. Казалось, ее немного приободрило появление Шанса, к которому она сразу же подошла и, как бы ища защиты, инстинктивно взяла под руку. Руки у нее были холодные и дрожащие.

— Что происходит, друг мой? — воскликнула она. — Почему меня притащили сюда? В повестке сказано — «основной свидетель», но я не присутствовала в театре при… когда погибла бабушка. Полиция должна об этом знать! Я вовсе не свидетельница, а самая настоящая жертва. Мне угрожают…

Шанс покачал головой, он не имел права отвечать: Полхэм его заранее предупредил, чтобы он ни во что не вмешивался.

Люси, которая не курила, попросила дать ей сигарету.

Человек в штатском налил в стакан воды и поставил его на длинный стол. Он как бы предугадал, что вода может понадобиться Люси.

А Полхэм не спешил. Он разложил на столе поблизости от стакана папку, блокнот, ручку с пером и даже где-то добыл квадратик розовой промокашки.

Наконец он пригласил:

— Будьте добры, сядьте здесь, мисс Тауэрс.

— Я не хочу садиться, — сухо ответила Люси. — Прежде всего, я требую объяснить, почему меня привезли сюда — чуть ли не с ордером на арест? Я должна вас предупредить, мой отец — достаточно влиятельное лицо в городе, чтобы воспрепятствовать такому беззаконию, капитан. Уверена, что скоро он приедет сюда с нотариусом и распоряжением освободить меня!

Улыбка Полхэма больше всего напоминала теперь лезвие бритвы.

— Прекрасно, но до этого считаю своим долгом поставить вас в известность, что сегодня после полудня убит Рекс Хандлей.

Сообщение потрясло Люси. Широко раскрыв глаза, она повернулась к Шансу, но, не получив от него никакой поддержки, протянула руки и ухватилась за спинку того самого стула, на который ей только что указал Полхэм. Если бы не это, она бы наверняка упала. Потом медленно, будто ее совершенно не держали ноги, она опустилась на сиденье. Сигарета, которую дал ей Шанс, выпала из рук, и капитан поспешно погасил ее каблуком ботинка.

— Наверное, вы можете представить, какая это была для нас неожиданность, — с невозмутимым видом продолжал Полхэм, — когда при опознании трупа все данные показали, что человек, известный нам как Лей Кинг, или Хемингуэй в театральном мире, в действительности был Рексом Хандлеем. Так как вы знали его раньше и, по крайней мере, последние три года встречались с ним в театре, то, естественно, вы стали основным свидетелем.

— Как же… но как это произошло? — казалось, голос Люси доносился чуть ли не из-под земли.

— По всей вероятности, он повстречался с кем-нибудь на набережной у 47-й улицы, — пояснил Полхэм. — Вокруг никого не было, у причала стоял один-единственный буксир. На Хандлея напали и ударили каким-то острым предметом в левый глаз, потом сбросили на палубу буксира. Его обнаружили очень быстро, но уже мертвым.

— Боже мой! Какой ужас! — закричала в отчаянии Люси, закрыв лицо руками.

Полхэм терпеливо ждал. Впереди весь день, ночь, возможно, неделя…

Когда стало ясно, что Люси сумела взять себя в руки, он заговорил тем же спокойным голосом:

— Начинайте с чего хотите, мисс Тауэрс. Есть целый ряд вопросов, на которые вы должны нам ответить: когда вам стало известно, что ваш муж жив? Почему вы это скрывали? Скажу сразу: вас мы не подозреваем в его убийстве. У вас превосходное алиби… Но ключ к разгадке все-таки в вашем непонятном молчании. Скажите, хотя бы ваш сын знал, что его отец не погиб и живет рядом под именем Хемингуэя?

— Нет конечно! — гневно закричала Люси.

— Начинайте с чего хотите, — повторил Полхэм, выбивая пепел из своей трубки.

Но Люси, видимо, не могла собраться с духом. Она жалобно посмотрела на капитана и сразу же отвела глаза. По ее лицу можно было предположить, что ей мешает говорить какое-то физическое недомогание. Потом она умоляюще взглянула на Шанса. Тому ее было страшно жалко, у нее по-детски дрожали уголки губ, она с трудом удерживалась от слез.

За спиной Люси Полхэм знаком показал Шансу, что он может с ней говорить.

— Ведь я всегда к вам хорошо относилась, правда, Шанс? — спросила Люси нерешительно.

— Верно, — ласково ответил Шанс, — порой вы бывали нервной, но и только.

— Может быть, вы один так думаете обо мне, остальные меня терпеть не могут, — проговорила Люси тихим, надломленным голосом. Она ничем не походила на ту надменную Люси, какой была еще час назад. — Театр — это тот мир, в котором я могла быть правдивой. Ведь я — хорошая актриса, честная и самоотверженная, не правда ли?

— Лучшая из лучших, — подтвердил Шанс.

— Конечно, я портила вам кровь из-за костюмов, постановок, освещения, декораций, мизансцен, но ведь я требовала не для себя, а для театра и чаще всего была права.

— Совершенно верно.

— Да. Только в театральном мире я и чувствовала себя хорошо, а вот семья и дом…

Уголки ее губ еще больше опустились.

— …любовь — все это для меня никогда не имело значения.

За спиной Люси Полхэм продолжал подавать одобрительные знаки Шансу, как дирижер оркестра, руководящий отдельными исполнителями, чтобы добиться наибольшей выразительности звучания всего коллектива.

— Я ведь никогда вам не говорила о Рексе, друг мой? — спросила она наконец.

Человек в штатском даже наклонился, так тихо она говорила.

— Почему? Вы мне сказали, что это был настоящий герой, необыкновенный парень и что после него вы не смогли полюбить никого другого. Вы также говорили, что знали о его смерти.

Люси покачала головой и неожиданно расхохоталась, жестоко и злобно.

— Ну что же, с небольшой поправкой все было именно так. Он был героем. Я бы не смогла полюбить обыкновенного человека. Я думала, нет, я свято верила, что он погиб до… до одного дня три года назад, когда я увидела, как Хэмингуэй сидит на приставном стуле в первом ряду и мило мне улыбается…

Шанс понял — она расскажет все, но малейшее бестактно произнесенное слово или грубое замечание могут ее спугнуть, и потом она упрямо замолчит.

Казалось, в комнате все затаили дыхание.

— Мой второй фильм, — начала она, — «Китайский экспресс». Я играла в нем главную роль… Да, это была моя вторая работа в кино… В 1937 году мы уехали в Китай, и там я познакомилась с Рексом. Мне тогда исполнилось двадцать лет. Ну а он был героем авиации, блестящий, жизнерадостный, веселый…

Она снова невесело рассмеялась.

— Прекрасный рыцарь, покоритель воздуха, о котором мечтают все девушки. Я влюбилась в него безумно, без размышлений и колебаний. Вы поймете, как я его любила, ведь ради него я отказалась от карьеры, а театр для меня был всем…

Она с минуту помолчала, потом заговорила еще тише:

— В жизни так уж получается, что люди, полюбившие друг друга так, как мы с Рексом, редко долго ждут, чтобы соединиться… А вот мы с Рексом не очень спешили. Казалось, того требовали обстоятельства: у меня много времени отнимали съемки, я на самом деле была очень загружена. А он ежедневно летал, и я умирала от страха, ожидая его.

Рекс устроил так, чтобы его отпуск совпал с окончанием работы над фильмом. Для нашего медового месяца он снял в горах маленький домик. Рекс мне показался несколько сентиментальным, романтичным, он придавал огромное значение тому, как будет организована наша свадьба. Он говорил, что у него друг — бывший священник, а теперь миссионер в отдаленных горных районах.

Новый взрыв ее невеселого смеха нелегко было слышать.

— Я просто хотела выйти за него замуж, остальное меня не интересовало. Мы уехали в наш домик, и там нас обвенчал мистер Торнтон, бывший священник эскадрильи, а свидетелями были двое христиан-китайцев.

Люси замолчала. Потом, снова глубоко вздохнув, заговорила:

— Мы проводили их до калитки, затем Рекс на руках отнес меня в дом. Я думала, мой роман продолжается, а в действительности он закончился. Закончился навсегда. Мой герой и рыцарь оказался физически неуравновешенным человеком. Он набросился на меня, как дикий зверь, сорвал с меня одежду и овладел мной, как грубое животное, а не как любящий мужчина. Я не стану вдаваться в подробности, но поверьте мне, такие сексуальные аномалии наверняка встречаются редко, и надо же было случиться, чтобы именно мне выпал такой жребий. Я стала безмерно несчастной женщиной, тогда как должна была стать самой счастливой…

Казалось, черные глаза Люси смотрели в прошлое, в то прошлое, которое она хотела забыть, и на лице ее отражались перенесенные разочарования, боль от крушения девичьих надежд.

Голос ее поднялся почти до истерических высот.

— Таким оказался мой рыцарь в сверкающих доспехах!

Шанс посмотрел на Полхэма. Лицо капитана посерело. Самому Шансу казалось, что ледяная рука сжала ему сердце, но все же он понимал, что Люси — прежде всего актриса, она, конечно, драматизировала свое прошлое. Ее рассказ нужно было принимать с большими поправками, тем более что услышанное ими напоминало сцену из какого-то представления, не вполне естественную, надуманную. И все же Шанс в известной степени ей верил.

Люси продолжала.

— Последующее было потрясающим. Рекс плакал от раскаяния, взял меня на руки, как ребенка, и по-матерински утешал и нежно баюкал. Он умолял его простить, и я подумала, что этот кошмарный сон, это наваждение кончилось, как в свое время это случилось с моей бабушкой. Наверное, только мысль о ней и поддержала меня в трудную минуту.

Немного поколебавшись, Люси продолжала:

— Мама умерла, когда я была еще маленькой. Когда я решила поступить в театральное училище, моя бабушка позвала меня к себе и рассказала мне историю своей жизни. Оказалось, дедушка был с ней очень груб в первую брачную ночь, но она приписывала все свои переживания и обиды тому, что она вышла за него замуж совершенно неподготовленной и наивной девочкой. В дальнейшем они стали самой счастливой супружеской парой, которую только можно себе вообразить. Чтобы со мной не произошло ничего подобного, бабушка и затеяла этот разговор.

Понимаете, я с радостью простила Рекса, приписав все произошедшее его слишком бурному темпераменту. Но, к несчастью, проявления садизма с его стороны — иначе не скажешь! — не прекратились. Рекс совершенно не мог сдерживаться и терял над собой всякую власть.

Таким стал мой медовый месяц, а точнее, мой горький удел: быть рабыней. В нашей жизни чередовались периоды самого искреннего раскаяния Рекса и его безмерной любви, которой он меня окружил, и не менее неистовых вспышек звериной жестокости, которую можно объяснить только извращением и садизмом.

Сам Рекс позднее мне признался, что так было с ним всегда, что он может получить истинное удовлетворение лишь тогда, когда его так называемая любовь пройдет через страдания и боль другого. Говорят, ребенок — плод любви. Мой ребенок явился плодом страха, мук и отчаяния.

Люси обращалась теперь только к одному Шансу:

— Вот почему я не могла любить больше никого другого!

— Боже мой! — воскликнул Шанс.

— Через месяц, — продолжала Люси, — у Рекса кончился отпуск, и он вернулся в часть. Как только мы вернулись в цивилизованный мир, я твердо заявила Рексу о своем окончательном решении уйти от него и добиться развода. Он умолял меня не делать этого, угрожал, унижался, плакал. Утром он улетел на задание и не вернулся. Мне сообщили, что его самолет загорелся в горах…

Шанс не спускал глаз с Люси. На ее лице было написано такое страстное желание быть понятой, такая страстная мольба, что у него дрогнуло сердце.

— Смерть Рекса произвела на меня самое тяжелое впечатление. Вскоре после этого подтвердились и мои подозрения, что я стану матерью. В тех условиях я ничего не могла предпринять, чтобы избавиться от ребенка, хотя страшно боялась за его психику. Я перенесла нервную депрессию в тяжелой форме, пролежав четыре месяца в больнице… Все приписывали это горю из-за трагической гибели Рекса, а меня, пожалуй, больше всего мучила беременность. Днем и ночью я молилась о том, чтобы ребенок родился мертвым… Вы сами понимаете, что, когда я вышла из больницы, было поздно о чем-либо думать…

Я старалась не ненавидеть своего будущего ребенка, не хотела на него невольно переносить свое отношение к Рексу, которому я ничего не простила. Перед отъездом домой я отправилась в горы, хотела отыскать миссионера Торнтона, который венчал нас. Я ждала от него объяснений и, по всей вероятности, утешения…

Тут она снова горько рассмеялась.

— Утешение я получила, даже не повидавшись с Торнтоном. Оказалось, что он вовсе не священник, а всего лишь цирковой акробат. Выходило, я даже не была замужем. Рекс обвел меня вокруг пальца, как самую настоящую дурочку. Будь он проклят! Я чуть не помешалась от стыда и отчаяния, я даже не могла ни с кем поделиться своими переживаниями, так как это только бы опозорило меня! Единственный человек, которому я все рассказала без утайки, была моя бабушка.

Шанс и Полхэм переглянулись.

Они ведь предполагали, что Ада Тауэрс приехала в театр, чтобы выяснить личность Хемингуэя и с его помощью разоблачить заявление Люси о наследственном безумии в роду Хандлеев. Но, конечно, на такой шаг она могла решиться лишь при условии, что считала Рекса вполне здравомыслящим человеком, которым мог бы гордиться его сын… Теперь же выяснялось, что действиями старой миссис Тауэрс руководили куда более сложные соображения. Возможно, она пришла перехватить в театре Хемингуэя и поговорить с ним начистоту, сказать ему, что по его милости у Люси стал теперь такой замкнутый и нетерпимый характер?

Джефу было бы куда легче понять реакцию матери, нежели низвергнуть с высочайшего пьедестала образ своего героического отца, погибшего смертью храбрых в борьбе за независимость и свободу…

— У меня родился ребенок, — продолжала с недоброй усмешкой Люси, — уж если говорить напрямик, внебрачный сын. Боюсь, из меня не получилось очень нежной матери. Дома я вообще не хотела его видеть. К счастью, характер моей работы позволял мне держать его в отдалении от себя. Фактически я полностью передала все заботы о Джеффри Анне.

Ей было тогда всего двенадцать лет, но у некоторых девочек-подростков настолько развито материнское чувство, что они вполне заменяют братьям и сестренкам занятую мать. Анна просто обожает малышей. Кстати, Джеф нисколько не походил на Рекса, но я-то видела в нем его отца. И придирчиво следила за каждым жестом, словом, взглядом… Наверное, вы найдете это чудовищным, но я превратила своего ребенка в объект мести за поруганную любовь. Вам, разумеется, говорили, каким я была домашним тираном? Если бы у вас было побольше времени, капитан, вы бы пристальнее пригляделись ко мне и поняли, что я собой представляю…

На протяжении двадцати лет самым большим наслаждением для меня было доводить мужчин до дверей комнаты, внушив им безмерную к себе страсть, и захлопывать ее у них перед носом. В каждом из них я видела Рекса и мысленно обращалась к нему с такими словами: «Вот, получай же, что заслужил, за те надругательства, которые я вынесла по твоей милости в юности!»

Люси протянула руку к стакану и поднесла его к губам.

— Однажды, три года назад, на одном из спектаклей я увидела Рекса, но Рекса поседевшего, бородатого, дурно одетого. А на другой день он подошел ко мне на сцене и улыбнулся злой, холодной улыбкой: «Здравствуйте, мисс Тауэрс, — сказал он мне с ненавистью. — Я новый ночной сторож». Представляете, — с сатанинским смехом проговорила Люси, — он — и вдруг ночной сторож! В прошлом герой, прославленный летчик, бесстрашный ас?!

Теперь мне надо немного вернуться назад. По отношению к Джефу у меня были двойственные чувства. Я не давала ему никакой свободы, через него я мстила Рексу. Но порой наступали и моменты просветления. Я понимала, что он милый, красивый мальчик, по совершенно непонятной причине привязанный ко мне. Во всяком случае, своим отношением к нему я не заслужила такой привязанности! По всем признакам он был абсолютно здоровым нравственно и физически, без каких-либо сексуальных или садистских вывертов.

Все было хорошо, пока я спокойно и разумно рассуждала, а не давала волю чувствам. Клянусь вам, я поступила правильно, не рассказав ему с самого начала, каким был его отец. Мне казалось, мальчик должен повзрослеть, чтобы суметь объективно оценить мои действия и поведение Рекса. Я надеялась, что он целиком и полностью встанет на мою сторону. И тогда я была бы отомщена, но, с другой стороны, нужно было подумать и о Джеффри. Ведь для него было бы страшным ударом узнать правду! Для Джеффри Рекс давно умер, мы о нем никогда не говорили. Джеф свято верил в легенду о непогрешимости отца, представляя его точно таким, каким его рисовал вам мистер Беверли Уотсон. Согласитесь, у меня иного выхода не было…

— Конечно, Люси, — поддакнул Шанс.

— Несмотря на то, что я молчала, подсознательно я все же продолжала бороться с Джефом; я всегда находила в нем что-то такое, что могла поставить ему в вину… Известие о том, что он женится, сразу отбросило меня на двадцать лет назад, в Китай!.. И я стала воевать с сыном, как если бы передо мной был сам Рекс. Понимаете ли вы меня? В тот момент у меня было единственное желание: разрушить счастье Джефа. Он был мне не сын, а взрослый мужчина, значит — враг!

— Продолжайте же, мисс Тауэрс! — вежливо напомнил ей Полхэм.

— Не сомневайтесь, я все расскажу. Когда Рекс представился мне театральным ночным сторожем, я впервые в жизни испугалась, что потеряю сознание. Уж коли он согласился занять это незавидное место, значит, им руководило одно-единственное желание: навредить мне, разрушить все то, чего я сумела добиться столькими годами упорного труда… Он сам мне сказал: «Не станем здесь уж слишком бурно радоваться нашей встрече… Где я могу тебя видеть?»

Я ему дала адрес моей студии и предложила прийти туда после репетиции. На это мне было с вызовом отвечено, что он всего лишь ночной сторож и сможет явиться только после того, как у него закончится дежурство.

Не знаю, как мне удалось довести свою роль в тот вечер. Ночевала я в студии и всю ночь ломала голову над тем, что он может со мной сделать, так сказать, по официальной линии? Сейчас мы находились не в Китае, а в Америке, где всякое беззаконие пресекается… Однако, согласитесь, мне было бы не слишком приятно, если бы разразился скандал и все газеты кричали бы наперебой, что знаменитая Люси Тауэрс попала впросак, как обыкновенная гусыня? Да и после всех тех газетных статей, описывающих его гибель, мои переживания, как и все другие стороны той истории, которые я и не пыталась опровергнуть, кто бы поверил в фиктивность моего замужества? В лучшем случае все бы решили, что у меня была самая банальная интрижка с интересным авантюристом, от которого я забеременела и родила, а потом двадцать лет морочила всем голову, рассказывая о герое-муже… Сама я бы смогла все это пережить, но Джеффри такой скандал убил бы… Вот тогда я поняла, что мой священный долг — защитить Джефа!

Утром у меня голова шла кругом от предположений, которые я сама же и делала. Но в основном я подготовилась к встрече с Рексом.

Раздался звонок у входной двери. Я его впустила. Рекс держался спокойно и сдержанно. Он мне подробно рассказал, что с ним случилось: в последний момент ему удалось выпрыгнуть с парашютом из пылающего самолета. Тяжело раненный, со сломанной ногой, он полз в горах, пока его не подобрали бедные горцы-китайцы, оказавшиеся на редкость добрыми и отзывчивыми людьми. Они выходили его. Когда он смог ходить, он ушел, боясь навлечь на них неприятности, ибо скрывать его было опасно. Он пошел наугад, надеясь попасть к своим, но угодил в лапы китайцев-националистов. Его бросили в тюрьму. Все его забыли, наше правительство, считая его мертвым, о нем даже не справлялось. Тут началась война, город и тюрьму, в которой он сидел, захватили японцы. Он бы там погиб, если бы в скором времени лагерь не отбили «красные китайцы»…

— Героическая жизнь! — отчетливо произнес капитан Полхэм.

Люси сделала вид, будто не слышала этого замечания.

— Несмотря на жалкое состояние Рекса, один друг помог ему воскреснуть из мертвых. «Ты помнишь Торнтона, Люси? — спросил у меня Рекс. — Чудесный и верный друг!»

Потом Рекс работал, не гнушаясь ничем. Воевал с китайцами, но не летал, этого он не мог делать по состоянию здоровья. Жил, как мог, но в конце концов его замучила тоска по родине, и он вернулся в Америку, скопив, недоедая, деньги на проезд. Меня он сразу же нашел по афишам, да и мои портреты то и дело появлялись в газетах и журналах.

«Чего же ты хочешь? — спросила я его. — Ведь мы даже не женаты!»

Его глаза сузились с тем демоническим блеском, который мне был так хорошо знаком. «Тебя!» — ответил он мне.

Я предвидела такой ответ и в ту бессонную ночь подготовилась к тому, что он набросится на меня, как голодный тигр. Я холодно взглянула на него и односложно произнесла: «Прекрасно!» Потом вошла в спальню, разделась и повернулась к нему: «Чего же ты ждешь?»

При этом воспоминании Люси побледнела, на лбу у нее выступили бисеринки пота.

— Он издал какой-то звериный вопль, принялся колотить руками по стене и мебели, а потом пулей выскочил из квартиры. А я бросилась на кровать и пыталась заглушить в себе крики отчаяния. И это было все… все!

Люси допила воду.

— Он больше не возвращался? — спросил чуть ли не шепотом Шанс.

— В книгах часто описываются случаи импотенции у мужчин. Как я понимаю, с Рексом произошло нечто подобное… Так или иначе, только наши взаимоотношения стали крайне сложными. Прежде всего он пригрозил все рассказать Джеффри, если я встану у него на пути.

Я уговаривала его уехать, но он остался, дав мне слово даже пальцем не дотронуться до Джефа. Ну а для меня, хотите верьте, хотите — нет, он почти стал Хемингуэем, каким он был для всех остальных. Не знаю, какое удовольствие он находил в том, что созерцал меня ежедневно, даже не приближаясь ко мне! Во всяком случае, я была почти уверена, что он доволен своей жизнью. Так было до сегодняшнего дня…

— Почему до сегодняшнего дня?

— Просто, мистер Полхэм, я уверена, анонимные письма написал Рекс. Читая их, я поняла, о чем он думал все эти три года: найти возможность уничтожить меня и вместе с тем погубить и Джеффри. Не стану утверждать, что это он убил бабушку, но, вне всякого сомнения, он рассчитывал, что подозрение падет на меня. Поэтому все время и подливал масло в огонь.

За двадцать лет его обида достигла чудовищных размеров… Да, кстати, я должна вот что сказать. В тот день, когда в театре впервые появился Рекс, я все рассказала бабушке. Но взяла с нее слово сохранить это в тайне. Наша бабушка была необыкновенной женщиной. Она мне сказала: «Я буду молчать, пока Джефу ничего не грозит, но если дело коснется его судьбы, я перешагну через все и поступлю так, как сочту нужным».

А через несколько дней бабушка пригласила меня к себе и сказала, что приказала всегда держать для меня сто тысяч долларов наличными, которыми я могу распоряжаться как единовластная хозяйка, не отчитываясь ни перед кем. Я могу передать их Рексу, если он согласится уехать, предварительно подписав обязательство оставить меня в покое и прекратить шантаж. Поскольку Хемингуэй вел себя очень тихо, я даже не заикалась об этих деньгах. Если я не ошибаюсь, сто тысяч долларов до сих пор лежат на мое имя у нотариуса.

— Ваша бабушка об этом говорила?

— Да, в тот день, когда я заявила, что Рекс якобы покончил с собой ввиду неизбежного безумия… Она мне сказала: «Наступило время, когда я должна действовать!» Я с ней поспорила, но она была непоколебима. «Я хотела сохранить тайну, — сказала она, — и сохранила бы ее, если бы тебе не вздумалось разбить счастье Джефа. Возможно, мне не удастся избежать широкой огласки, но все же я знаю, что Джефу гораздо легче будет расстаться с детскими воздушными замками, сказками о героическом отце, чем потерять любимую девушку и жить в постоянной тревоге, что рано или поздно его подстережет сумасшедший дом. Да, мальчику пора узнать, кем в действительности был Рекс Хандлей и почему его мать стала такою. Недаром пословица говорит, что самая дурная правда гораздо лучше самой прекрасной лжи».

— Говорила ли она вам о том, что хочет сама навестить Хемингуэя?

— Нет. Я была поражена, когда узнала, что она поехала в театр.

Расставшись с Люси, капитан Полхэм долго размышлял, сколько из услышанного им от Люси было правдой, а сколько порождено необузданной фантазией актрисы и желанием что-то пригладить, облагородить, скрыть. Ему не верилось, что выдвигаемая ею причина ненависти к мужу была достаточно весомой, даже в приукрашенном изложении. Нет, наверняка должна была существовать какая-то более серьезная и одновременно куда более веская причина для их разрыва с Рексом…

Глава III

Как и говорила Люси, советник Дарвин со своим поверенным — мистером Густавом — приехали в полицию. Капитан уже успел передать Люси одной из своих служащих, чтобы та проводила ее в другую комнату немного отдохнуть и привести себя в надлежащий вид.

Советника с нотариусом провели в кабинет Полхэма, расположенный в самом конце коридора.

Советник, в великолепно отглаженном дорогом костюме, в светло-серой фетровой шляпе и с неизменным зонтиком в руках, выглядел неважно, заметно постарел и осунулся.

Даже мистер Густав куда-то подевал свою знаменитую добродушную улыбку. У него в руках был солидный, видавший виды портфель.

Драма Рекса Хандлея с его неожиданным «воскрешением» только для того, чтобы так трагически погибнуть, уже просочилась в широкие круги. Об этом говорили если еще и не во весь голос, то, во всяком случае, и не слишком деликатно.

Мистер Густав, как было сказано, не являлся специалистом по криминальным делам, но тот факт, что Хемингуэя Люси знала и скрывала его настоящее имя, не мог не навлечь на нее неприятности. Мистер Густав сразу сообщил советнику, что капитан Полхэм имел все основания задержать Люси в качестве основного свидетеля, если не соучастника. Так что протестовать было бессмысленно.

— Вашей дочери пришлось многое пережить, — заявил Полхэм советнику. — В убийстве ее никто не обвиняет. История, которую она нам рассказала, объясняя причины молчания о личности мистера Рекса Хандлея, нас вполне удовлетворяет. Поскольку он не был преступником и его не разыскивала полиция, никто не обязан был на него доносить. А то, что он решил жить инкогнито, — это его право, и мисс Тауэрс никто не запрещал ему помогать.

— Почему же в таком случае Люси не возвращается домой? — мертвым голосом спросил советник.

— Мне думается, вы можете ее сами спросить об этом, — ответил Полхэм. — Повторяю, у нас к ней претензий нет. Она мне сказала, что поедет к себе в студию. Опять-таки дело ее, мы не станем указывать, где ей следует находиться. Как я понимаю, в студии ей будет гораздо спокойнее хотя бы потому, что ее телефон не значится в справочнике. А у вас начнутся бесконечные звонки, вас замучают пресса и просто не в меру любопытные знакомые.

Бросив взгляд на газету, которую держал в руке советник, Полхэм добавил:

— Вообще-то, в этом нет ничего удивительного, ведь мы имеем дело с убийством или, возможно, даже с двумя.

— Вы имеете в виду мою мать?

— Смерть миссис Тауэрс пока еще остается под вопросом, а в отношении гибели мистера Рекса Хандлея все сомнения отпали. Известно также, что миссис Тауэрс знала, кто такой Хемингуэй.

— Она вам сама сказала об этом?

Вместо ответа, капитан Полхэм спросил:

— А вам?

Советник энергично затряс головой:

— Я ничего не знал.

— Вы понимаете, мистер советник, вся ваша семья имеет самое непосредственное отношение к этим двум событиям, и потому я вынужден просить вас никуда не выезжать из города, в любой момент вы можете понадобиться полиции.

— Советник это понимает, — счел своим долгом заявить Полхэму мистер Густав, но капитан даже не взглянул в его сторону.

— Я беру на себя смелость кое-что посоветовать вам, мистер советник. Прошу не считать это нахальством, но многое со стороны бывает виднее… Я сильно опасаюсь, что внезапное открытие того, что Рекс Хандлей был жив и находился поблизости от него, явится настоящим ударом для Джеффри. Не разобравшись, какими мотивами руководствовалась мисс Тауэрс, скрывая это от него, он ее возненавидит и не пожелает даже объясниться с ней. Ему не надо сейчас рассказывать всю правду. Я предлагаю попросить мистера Темпеста поговорить с ним. Вы согласны со мной?

Последний вопрос относился уже к Шансу.

— Конечно, — ответил тот.

— Могу ли я видеть дочь? — сухо спросил советник.

— Я ее предупредил, что вы здесь. А в остальном — решать ей.

Через несколько минут, когда Полхэм и Шанс остались вдвоем в кабинете, капитан вытащил из ящика стола бутылку «Бурбона».

— В отношении сна бабушка еще надвое сказала, но выпить я должен немедленно! — сказал он. — Чертовщина какая-то! Вам налить?

— Да, пожалуйста, — согласился Шанс, поглядывая на часы. Была уже половина девятого.

Полхэм налил виски в два стакана и принялся неистово протирать глаза рукой.

— Скажите, Шанс, вы лучше знаете Люси. Ее исповедь звучала правдоподобно, не так ли?

— Да.

— Но можно ли ей стопроцентно доверять? Ведь она актриса!

— И это верно, однако, как мне кажется, в основе ее рассказа лежат подлинные факты. Но поручиться, что она не приукрасила их и что за ними ничего другого не скрывается, я не могу, как бы правдиво Люси все это ни рассказывала…

— Тем более, теперь я убедился: добровольно, так сказать, по собственной инициативе, она ничего не расскажет… Вот и приходится сразу же констатировать — нам мало что известно! Старая истина: убийцу не поймаешь, развалившись в удобном кресле и перебирая известные факты, как колоду карт. Так делается только в детективных романах. Пока достоверным является лишь то, что у нас на руках два трупа, причём один наверняка убит, а второй — под вопросом. Ну и три анонимных письма, которые, возможно, написал Хемингуэй, хотя это мне не кажется убедительным. Но если да, тогда он же изрезал и портрет Люси. И, главное, ни одного свидетеля… Что еще? Двадцатилетней давности история о половых извращениях и вполне понятная в тех условиях жизни ложь Рекса Хандлея. Незаконный сын, чувства которого нужно всячески щадить. Кстати, кто знает, что он незаконный? А? И единственный человек, тесно связанный с двумя жертвами, — сама Люси, имеющая оба раза убедительное алиби…

Шанс грустно покачал головой.

— А что мне сказать Джеффри, если он по вашему совету обратится ко мне?

Полхэм подошел к окну.

— Был бы он мой сын, я бы ему давно рассказал все, если только это действительно правда, а не выдумка, прикрывающая нечто постыдное в прошлом Люси. Один Рекс мог бы сказать, так ли все было на самом деле. Люси, конечно, будет всеми силами держаться за свою версию, и Джефу нужно ее знать, чтобы не слитком строго судить свою мать…

Шанс вскинул голову.

— Надеюсь, вы не подозреваете Джефа? Ведь вы говорили о двух убитых. А ведь у Джеффри нет алиби на то время, когда была убита миссис Тауэрс. Предположим, она открыла ему тайну его отца? Возможно, он не хотел, чтобы она стала всеобщим достоянием? Джеф все время бродил возле театра…

— Прошу простить меня, — не слишком-то вежливо прервал его Полхэм, — мне сейчас нужны факты, факты весомые, которые могут ответить на конкретные вопросы. Например, где то оружие, которым убит Хандлей? Боюсь, от наших рассуждений нет никакого толка. Возвращайтесь-ка домой, мистер Темпест, устройтесь поудобнее в кресле, поднимите повыше ноги, тогда можете дать волю своему воображению. Ну а я займусь отпечатками пальцев в жилище Хемингуэя. Да, нужно отправить эксперта посмотреть портрет Люси. Тот, кто его порезал, наверняка страшно спешил и не мог быть осторожен. Так что отпечатки должны остаться…

— Только учтите, в театре больше нет ночного сторожа. Предупредите вашего сотрудника, чтобы он звонил в мой звонок… А я, вернувшись домой, прежде всего суну под кран голову…

Глава IV

Вместе с Шансом в машину сел молодой инспектор Чарлз Томпкинс. В руках у него был маленький чемоданчик со всем необходимым для дактилоскопических исследований.

— Обработка писем ничего не дала, на них нет никаких следов. Тот, кто их состряпал, не новичок, знает все тонкости опознавательной методики. Будем надеяться, что портрет даст нам какую-нибудь ниточку…

Шанс уселся поглубже и откинул голову на сиденье.

Это и правда какое-то необыкновенное дело… Он стал припоминать, как все началось. При каких обстоятельствах пришел к нему три года назад Хемингуэй? Ведь первому встречному не поручишь охрану театра! Ночной сторож отвечает за декорации, реквизит и прочее театральное имущество стоимостью в несколько сот тысяч долларов… Несомненно, Хемингуэй представил ему солидные рекомендации. Но какие же?

Шансу смутно припомнился разговор с одним из его актеров, Тимом Хорхоном, который в то время только что вернулся из турне по Японии, где и повстречался с Леем Кингом… Да, да, он сказал, что Лей — тоже актер, которому сильно не повезло в жизни. Потому что он сильно пил. Но теперь он полностью излечился, а возвращаться на сцену уже поздно… Кинг приехал в Америку и попросил Хорхона устроить его на какую-нибудь маленькую должность в театре. Совершенно верно, Хорхон и рекомендовал Хемингуэя… По всей вероятности, Рекс хотел быть поближе к Люси, раздумывал Шанс. Вот он и устроился в тот же театр, где работала она…

Можно представить, какими кошмарными были эти три года для Люси. Каждое утро она со страхом думала, что принесет ей этот день, что предпримет Хемингуэй… Впрочем, она ведь сказала, что почти сразу же он стал для нее тем же, что и для остальных. Но все равно она не могла быть спокойна. Отсюда, конечно, и ее нервозность, и те вспышки, которые все приписывали ее дурному характеру.

Машина остановилась перед театром «Темпест». Шанс и Томпкинс вышли. У входа их ожидали Джералд Браун и Вуди Мейер, режиссер.

Вуди сделал несколько шагов им навстречу.

— Я прочитал в газете о трагической гибели Хемингуэя, — сказал он, — и подумал, что театр остался без ночного сторожа. Не знаю, какое решение вы приняли, но я посчитал необходимым приехать.

— Вы просто сокровище… Не могли бы вы сегодня переночевать в театре? А завтра мы что-нибудь придумаем.

— Конечно, могу.

— Я вижу, с вами и доктор Браун?

— Да, он ждет вас.

Шанс представил Томпкинса и попросил Вуди проводить его в кабинет, чтобы тот сразу же приступил к делу, сам же он подошел к Джералду.

— Приехал сотрудник научно-технического отдела управления проверить отпечатки пальцев на портрете Люси, — пояснил Шанс Брауну.

Из кармана доктора торчала газета, значит, он был в курсе последних событий.

Молодой человек посмотрел вслед инспектору, вздохнул и пробормотал:

— Как-то неудобно заставлять его возиться с отпечатками…

Но Шанс пропустил мимо ушей эту интересную фразу доктора, потому что был все еще во власти грустной истории Люси.

— Знаете, Джералд, у меня впечатление, что в скором времени Люси придется обратиться к вам за советом. Она только что рассказала нам такие подробности о своей замужней жизни, что я до сих пор не могу опомниться. Не знаю, имею ли я право пересказать все это вам, но считаю, что вы, как врач, должны об этом знать.

— Не надо мне ничего рассказывать! — отрезал Джералд каким-то чужим, деревянным голосом. — Сначала послушайте, почему я приехал сюда. Совсем не для того, чтобы выслушивать россказни Люси…

— Да?

— Шанс, я в большом долгу перед вами и не знаю, как…

— В каком долгу? Разве вы брали у меня деньги? События последних дней настолько выбили меня из колеи, что я стал необычайно рассеянным и ничего не помню.

Рот Джералда искривился то ли в гримасе, то ли в попытке улыбнуться, но глаза оставались грустными.

— Вандал, который изрезал портрет Люси, я, Шанс…

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава I

На свете много самых невероятных вещей, но случаются такие, перед которыми разум капитулирует, отказываясь верить, что это правда.

Шанс взглянул на Джералда и расхохотался.

— Ну, старина, — сказал он, — я уже достиг такого возраста, когда сказки или небылицы меня не интересуют!

— Я хотел вам об этом сразу же сказать, еще до того, как вы сообщите о случившемся в полицию, но смалодушничал. Сейчас надо вернуть этого инспектора и не заставлять его заниматься трудоемкой, но бесполезной работой.

Видя страдальческое выражение лица доктора, Шанс участливо спросил:

— Вам не по себе?

— Как бы я хотел, чтобы это было всего лишь дурным сном!

Шанс вздохнул и направился к своему личному лифту. Браун шел следом. Они молча вошли в кабину и поднялись наверх. В квартире Шанс прежде всего подошел к бару.

— Хотите выпить?

— Вряд ли мне это поможет, — покачал головой Джералд.

Он сел на диван, достал из кармана трубку, но не закурил ее, а просто вертел в руках с невероятно несчастным видом.

Шанс все же налил ему рюмку ликера.

— Ну, Джералд, перестаньте говорить загадками. Я не очень понимаю, какую игру вы тут задумали, но я-то прекрасно знаю, что вы не притрагивались к портрету. Вы находились наверху с Анной, а я внизу с Люси. Портрет был целехонек. Потом я поднялся наверх и почти сразу же вместе с вами спустился вниз. Вот за эти десять-пятнадцать минут портрет и был изрезан.

— Да нет же…

— То есть как это «нет»?

— Вы не совсем точно восстанавливаете события, мистер Шанс. Скажите, что вы первым делом сделали, когда спустились снова к себе?

Подумав, Шанс ответил:

— Пошел предупредить мисс Дженсон, чтобы ко мне никого не пускали.

— Точно. Причем на это у вас ушло порядочно времени.

— Еще бы! Она закатила настоящую истерику, мне пришлось ее уговаривать, как малое дитя!

— Как раз за это время все и случилось… Я вошел в кабинет и увидел ее парадный портрет. Она так надменно и вызывающе улыбалась, что меня охватило бешенство. Эта бессердечная, неискренняя особа, которая всю жизнь находила наслаждение в том, чтобы терроризировать не только сестру, но и сына, а теперь еще старается лишить их обоих счастья, прибегая к самым бесстыдным и болезненным приемам, смела претендовать на всеобщее поклонение и восторг! Красота и талант не могут оправдать жестокость и бесчеловечность! Я не сдержался и искромсал полотно… Через минуту опомнился, устыдился своей вспышки, но было уже поздно. О, Шанс, мне стало так стыдно, что я молчал и трусливо слушал ваши рассуждения о Хемингуэе, Люси и других…

Сидя в кресле, Шанс покачал головой.

— Откровенно говоря, вы давно уже не ребенок… Какого черта вы?..

— Да я и сам не могу объяснить, но мне хотелось хоть чем-то ей досадить, сделать больно, чтобы она почувствовала, каково находиться в роли жертвы… Понимаю, я вел себя безобразно, однако теперь уже поздно каяться… Лучше скажите, что еще стряслось? Каковы последние новости?

— Точно установлено, что Люси не имеет отношения ни к первому, ни ко второму случаю. Что касается Хемингуэя, то у него, по всей вероятности, не все в порядке с психикой. Так что вам было бы неплохо задуматься над этим… Кто убил — по-прежнему неизвестно.

Джералд некоторое время сидел на диване, молча теребя трубку, и о чем-то думал. Наконец он сказал:

— Вы меня никогда не спрашивали, как я познакомился с Анной, а это довольно интересно…

— Неужели еще какая-то история? — недоверчиво спросил Шанс, не представлявший, чтобы Анна могла быть ее героиней.

— Да, и тут не обошлось без Люси. Я увидел Люси в одном из медицинских институтов, куда она приехала, сопровождая отца. В этом мире шуршащих белых халатов, приглушенных голосов и больных с затуманенным сознанием Люси произвела на меня впечатление героини из сказки, волшебной красавицы, спустившейся из заколдованного замка в наш серый, скучный мир. Мне казалось, что более очаровательной женщины я вообще никогда не встречал! Мы говорили о разных пустяках, она меня спросила, что можно сделать для клиники, принадлежащей институту. Этим вопросом интересовался ее отец. Я ей сказал, что в клинике не хватает обслуживающего персонала, надо найти добровольцев. В душе я надеялся, что она сама пожелает заняться такой благотворительностью. Но Люси ответила, что театр отнимает у нее все время, а вот ее младшая сестра просто создана для роли «сестры милосердия». Таким образом, но уже гораздо позже, я узнал Анну, и она вошла в мою жизнь…

Джералд все еще вертел в руках трубку.

— Вряд ли стоит говорить, что я был до смешного влюблен в Люси, так же как десятки других мужчин. Знаете ли вы, насколько она коварна и безжалостна в этом отношении? Она кокетничала со мной и оказывала мне всяческие знаки внимания, пока всем без исключения не стало ясно, что я окончательно потерял голову. В один прекрасный день она пригласила меня в студию выпить вина… Разумеется, я полетел туда. Мы долго разговаривали. Надо сказать, что она умный и интересный собеседник, начитанный и образованный. И мне казалось, что мы становимся все ближе и ближе друг другу. Она разрешала мне себя целовать, и я с каждым днем чувствовал, что мне все труднее с ней расставаться…

Джералд вскочил с места и принялся ходить взад и вперед по комнате.

— Я не был ни школьником, ни влюбленным юнцом, а взрослым мужчиной. По всем признакам, Люси весьма чувственная женщина, не слишком скрывающая свою страсть. Я был уверен, что мы желали одного и того же… Пришло такое время, когда между нами установились такие близкие и нежные отношения, что я, ни в чем не сомневаясь, сделал ей предложение. И тут она повернулась ко мне задом, цинично и вульгарно прокричав: «Вот все, что вы получите, сколько бы вы ни обхаживали меня!»

Я был поражен этой ее выходкой. Роман наш на этом закончился. Я страшно ругал себя: как же я сразу не разобрался в том, что она в известной мере не вполне нормальная женщина, ибо все ее поведение рассчитано до мелочей, она со знанием дела распаляет мужчин, пробуждает в них желание, а в последний момент буквально выливает на них ушат холодной воды. Конечно, в обществе много таких холодных красавиц, которые забавляются тем, что изводят и дразнят своих поклонников, однако все они держатся в известных рамках. Люси же… Короче говоря, она сразу стала мне противна. Я человек здоровый и не выношу всяческих извращений. Ну и потом я никак не мог себе простить, что верил в ее искренность и так глупо себя вел. Я даже сделал записи о случившемся, чтобы позднее, уже в спокойном состоянии, поразмышлять над такого рода психическим отклонением…

— Ну и дальше?

— Не спешите. Я был уязвлен. Я считал себя умнее других, к тому же я врач. И вот тут появилась Анна. Она три раза в неделю дежурила в клинике. Вскоре я понял, что люблю ее. Анна очень умная и сердечная девушка, но страшно робкая. Очаровательное соединение внутренней силы и женской слабости, рассудительности и самого милого безрассудства. Прося ее руки, я знал, что тут не будет никаких уловок и она ответит мне совершенно искренно… Как раз в это время был объявлен конкурс на заведование психиатрической клиникой при университете, и я предложил свою кандидатуру. Оба вопроса должны были решиться одновременно, но во время известного вам чаепития мне следовало заручиться согласием отца Анны и Люси…

— И вы предвидели, что без борьбы не обойдется?

— Да, хотя не знал, с кем именно предстоит бороться, поскольку не привык, чтобы служебные дела решались так неофициально… Когда я уже собирался уходить, Люси отвела меня в сторону и предупредила, чтобы я отказался от Анны, в противном случае она ей расскажет, что я ловелас и чуть ли не пытался ее изнасиловать. Конечно, Анна не вчера родилась на свет и не является несмышленым младенцем, но если уж Люси решила помешать нашему браку, то она не остановилась бы ни перед какой ложью, причем сумела бы так правдиво преподнести ее, что просто невозможно было бы ей не поверить. Тогда я решил сам все рассказать Анне. К сожалению, мне помешала смерть старой миссис Тауэрс. Знаете ли вы, что бабушка всегда поддерживала и защищала Анну от Люси? Но сейчас дело обстоит так, что я боюсь начинать этот разговор после пережитого Анной потрясения: нервная система у нее расшатана. Вот видите, Шанс, насилие порождает насилие, убийство рождает убийство… Представляете, как я был взвинчен собственными переживаниями, а когда утром вошел к вам в кабинет и неожиданно очутился с глазу на глаз с портретом Люси, то мне невыносимо было смотреть на улыбающееся, надменное лицо этой распутной твари! Порыв прошел — и я ужаснулся тому, что сотворил… Так что позвоните-ка сразу же Полхэму, так будет лучше.

Глава II

Люси Тауэрс взяла такси, чтобы доехать из полиции к себе в студию на Бекман-Плейс. Лифтер с любопытством посмотрел на нее. Из кармана у него торчала газета. Пока они поднимались на седьмой этаж, он спросил:

— Не могу ли я быть вам полезен, мисс Тауэрс?

— Я никого не хочу видеть, так что очень прошу вас никого ко мне не пускать.

— Можете рассчитывать на меня, мисс Тауэрс. И примите самые искренние соболезнования.

— Благодарю вас.

Открыв ключом дверь, она вошла в квартиру. Люси не включила свет и сразу же бросилась на диван. Рассказ о смерти Рекса ее изнурил.

Не прошло и пяти минут, как раздался стук в дверь. Лифт едва успел спуститься и подняться. Возможно, она что-то забыла? Да нет, и сумочка, и перчатки лежали рядом на диване.

Люси протянула руку к лампочке и включила свет.

— Кто там?

Густой мужской бас ответил:

— Беверли Уотсон. Мне необходимо видеть вас, мисс Тауэрс.

Беверли Уотсон? Это имя ей ничего не говорило, но показалось смутно знакомым. Ах да, это же старый дядюшка, у которого воспитывался Рекс. Вернувшись из Китая, она видела его один раз и рассказала все, что ей было известно о смерти мужа.

Люси открыла дверь. В темном прямоугольнике двери четко вырисовывалась нелепая фигура старого Бева в белом старомодном костюме, розовой рубашке с помятым ярким галстуком. Но, пожалуй, самым примечательным были голубые глаза старика под нависшими кустистыми бровями.

— Как вы поднялись, мистер Уотсон?

— По лестнице, без лифта. Я стал подниматься час назад, потому что кабина была занята. И поджидал вас в коридоре, опасаясь, что вы отдадите приказание никого к себе не пускать. Но мне необходимо с вами поговорить.

— Полагаю, вы в курсе случившегося?

— Я сам был в морге, опознавал тело.

— В таком случае я не могу сказать более того, что вам известно. Я безумно устала. Не можем ли мы отложить нашу встречу, мистер Уотсон?

— Нет, нам надо поговорить сейчас же.

— Хорошо, — сказала она, вздыхая, — но только недолго. Поверьте, у меня просто больше нет сил…

— Это будет быстро, — сказал Бев дрожащими губами. Люси снова свалилась на диван, а Бев остановился у дверей, засунув руки в карманы. Было ясно, что он еле сдерживается.

Бросив на пол шляпу, Бев крикнул:

— Убийца! Злодейка!

Его глаза горели таким пламенем, в значении которого нельзя было сомневаться. Нужно было бы вскочить с места, но она слишком устала… и потом, не все ли равно? Если он задумал убить, пускай убивает… Только бы поскорее!..

Шанс с Джералдом еще были дома. Они сидели в маленькой нише на кухне — там устроена столовая — и ели сэндвичи, которые только что приготовил Шанс.

Он позвонил капитану Полхэму и рассказал ему правду об уничтожении портрета. Джералд тоже поговорил с ним. Полхэм, утомленный и злой из-за того, что расследование не продвигалось, довольно грубо рявкнул:

— Я слишком занят, чтобы заниматься подобными вещами, если, конечно, мистер Темпест не подаст на вас иск. Во всяком случае, отошлите назад моего инспектора.

Шанс от переутомления утратил способность рассуждать. Он даже не способен был рассердиться на Джералда за то, что тот изрезал такой великолепный портрет. Ему казалось, что он понимает причину поступка Джералда. С другой стороны, он надеялся, что именно Джералд с его острым профессиональным умом сумеет разобраться в этой запутанной истории.

— Знаете, доктор, когда Полхэм в самом начале расследования сказал мне, что дело окажется трудным, — уже тогда я начал волноваться. А теперь, когда капитан медленно, соблюдая все требования сыскного искусства, продвигается вперед, я не могу отделаться от тягостного ожидания новых неприятностей.

После этого Шанс подробно пересказал то, что услышал от Люси о ее первом и единственном месяце жизни с Рексом. Когда он закончил, Джералд, глядя в опустевшую тарелку, проговорил:

— С медицинской точки зрения, в поведении Рекса нет ничего особенного. Мы, врачи, даже не считаем это сексуальным извращением, а всего лишь повышенной чувствительностью. Про этих людей принято говорить как об особо темпераментных. Однако я сразу же должен оговориться, что люди с подобными проявлениями и в обыденной жизни в какой-то мере ведут себя по-особому…

— Должен ли я понять, что, по вашему мнению, Хемингуэй не относился к этой категории людей, поскольку в его поведении ничего особенного не было?

— Совершенно верно. Три года он проработал в вашем театре, ничем не привлекая внимания к себе. Вы замечали за ним какие-то странности? Возьмите даже его отношения с Люси. Кажется, она первая его узнала. Он ведь не устраивал ей скандалы, не ловил на каждом шагу, не требовал познакомить с Джеффри. Целых три года он издали смотрел на нее!

— Да.

— Думаю, вы сами понимаете, что такая выдержка была бы невозможна, если бы его эксцессы имели психическое происхождение. Холерический темперамент дает себя знать, таких людей часто называют бешеными, ненормальными и даже психопатами. А тут — ничего! Самое что ни на есть «благонадежное поведение»! Возможна, конечно, другая причина — у него была женщина, которую устраивали его бурные проявления страсти, и он расходовал на нее всю свою энергию. Однако мне представляется куда более правдоподобным другое: Люси придумала всю эту трагическую историю, чтобы оправдать то, что она ушла от мужа и целых двадцать лет морочила сыну голову какими-то баснями. Мы не можем, к сожалению, устроить очную ставку Рекса с Люси, но, поверьте, он наверняка бы объяснил их разрыв по-другому. А теперь она может говорить о нем все, что ей вздумается…

— Но ведь не исключено, что именно он убил миссис Тауэрс?

— Допустим, а кто убил его? Джеффри? Может быть, Хемингуэй открылся ему, не говоря Люси. Конечно, на Джеффри тоже падает подозрение, однако у него есть алиби. Ведь вместе с нами он был в вашей квартире, когда туда поднялась Люси с ее спектаклем раскаивающейся грешницы! Нет, нет, я никак не могу переварить эти три года в истории Люси, которые ненормальный человек прожил в большом коллективе, завоевав не только уважение, но даже любовь многих. Вы сами относились к нему превосходно. Будь я на месте Полхэма…

— Интересно, что бы вы сделали? — спросил Шанс, когда доктор Браун замолчал.

— Я бы проверил во всех банках, нет ли там счета на имя Кинга или Хандлея и как этот счет возрастал. Понимаете, я скорее могу заподозрить его в шантаже, чем в психической неуравновешенности. И потом, если верить всему тому, что говорилось о нем, его всегда считали человеком увлекающимся, неисправимым идеалистом. Возможно, сейчас он тоже действовал во имя какой-то большой цели?

— Так вы допускаете, что он шантажировал Люси, а она об этом молчала?

— Это предположение, — ответил Джералд, — но вряд ли человек с его знаниями и способностями на протяжении трех лет не смог подыскать себе лучшего места, чем должность ночного сторожа в театре. Видимо, чем-то его устраивало это место…

Зазвонил телефон. Вызывала Шерри.

Шанс страшно смутился.

— Не сердись, мамочка, что я тебе не позвонил. Но тут одна неожиданность за другой. И так без передышки.

— Я тебе звоню по поводу Бева. Знаешь, я очень волнуюсь.

— Потому что он в тебя влюблен без памяти?

— Не шути, дело совсем не в этом. Мы приехали ко мне, мило посидели, я терпеливо выслушала все его бесконечные истории о Рексе Хандлее. Шанс, он обожал своего мальчика.

— Наверное, он не знал, что тот недостоин его обожания?

— Не паясничай, Шанс!

— Мама, я тебе сейчас расскажу, что я выяснил… Кто знает, не стало ли это известно и Беву?

— Да нет, мне показалось, что столь страшный удар и вид убитого Рекса так повлияли на несчастного старика, что он немного помешался. Он винит во всем одну Люси, говорит, что с самого начала она играла по отношению к Рексу подлую роль. Он обзывал ее всякими словами, призывал на ее голову беды, проклинал… Я страшно нервничаю.

— Хотелось бы мне присутствовать при этой сцене! — засмеялся Шанс.

— Это совсем не смешно, а очень серьезно, — рассердилась Шерри, — тем более что он принялся искать в справочнике телефон и адрес Люси. Телефона там нет, но адрес он узнал и торжественно мне об этом объявил. Конечно, мне следовало его успокоить, уговорить, не отпускать от себя, когда он заявил, что отправляется к мисс Тауэрс. Правда, мне показалось, он несколько пришел в себя и рассуждает более нормально.

— Тогда что же тебя тревожит?

— Понимаешь, он сотню раз объявил, что полицейские — ослы и что он сам поедет к Люси и заставит ее сознаться в содеянном.

— Его к ней все равно не пустят, у нее сегодня переживаний было больше, чем она может перенести…

— Нет, Шанс, я не могу быть спокойна. Видел бы ты, как он сорвался с места и убежал как безумный. Даже забыл, что предложил мне выйти за него замуж, — засмеялась Шерри.

— У каждой медали есть оборотная сторона!

— Я бы так не волновалась, если бы не обратила внимание на то, что из ящика, где лежал телефонный справочник, исчез тот маленький револьвер, который ты мне сам подарил несколько лет назад.

— Чтобы ты могла в случае необходимости защищаться от грабителей!

— Я вижу, тебя не волнует, что револьвер исчез. Ведь его взял он!

— Бев?

— Конечно! Кто же, кроме него?

— Успокойся, мамочка. Давай поговорим спокойно… Когда ты в последний раз видела револьвер?

— Понятия не имею. У меня нет привычки ежедневно проверять содержимое шкафа или письменного стола. Важно то, что сейчас револьвера на месте нет!

— Скорее всего, его увидела одна из твоих прелестных помощниц и отнесла в подарок своему дружку! Бев много шумит и кричит, но вообще-то он большой ребенок, который и мухи не обидит.

— И все же я чувствовала бы себя спокойнее, если бы ты предупредил Люси. Я ругаю себя за то, что не сразу позвонила тебе. Но я только что заметила исчезновение револьвера.

— Если я смогу тебя этим успокоить, я немедленно ей позвоню.

Набирая номер телефона студии Люси, Шанс одновременно рассказывал Джералду, что произошло. В трубке раздавались длинные гудки. Шансу никто не отвечал.

Подождав несколько минут, он опустил трубку на рычаг и пожал плечами:

— Люси не желает отвечать. Можно не сомневаться, дядюшку Бева она не пустит на порог!

Глава III

Повернувшись спиной к камину в своем кабинете, советник стоял в обычной для него позе, заложив пальцы за проймы жилета. Он равномерно покачивался на носках. Лицо его приобрело какой-то восковой оттенок, он походил на мертвеца, но вполне держал себя в руках и внимательно слушал, что говорил ему внук. Джеф же метался взад и вперед по кабинету, с трудом сдерживая волнение.

Когда приехала полицейская машина, он был уверен, что Люси вызвали в качестве основного свидетеля по делу о смерти миссис Тауэрс. Джеф не волновался тогда еще и потому, что советник сразу же бросился ей на выручку вместе с мистером Густавом. Джеф не сомневался, что мать вернется с ними домой. Но через полчаса после их отъезда из последних известий по радио он услышал о новом убийстве, жертвой которого стал его отец, Рекс Хандлей.

Джеффри побежал к Анне и Шарон, сомневаясь, правильно ли он понял сообщение и не является ли это очередной уткой газетных репортеров, падких до всяких сенсаций.

Обе женщины слушали радио в библиотеке. Всегда уравновешенная и практичная, Шарон предложила позвонить на радио. Там ей сказали, что ошибки нет. Дрожа с ног до головы, Джеф бросил трубку, не в силах поверить собственным ушам. Его отец был жив и столько лет находился рядом! Непостижимо! Джефу казалось, что он теряет рассудок. С его точки зрения, это могло быть только ужасной ошибкой. Нет, нет, его отец геройски погиб еще до его рождения! Ночной сторож в театре Шанса, где работала Люси? Три года? Невозможно! Люси бы его сразу узнала…

Затем его охватила ярость.

Конечно же, Люси его узнала!

Джеффри забросал вопросами тетку и жену… Почему Люси держала это в тайне? Почему сам Хемингуэй не пришел и не открылся ему, Джефу, если он действительно его отец? Почему? Почему?..

Из полиции, куда уехала Люси, не было никаких известий. Контора Густава не отвечала. Возможно, Шанс Темпест в курсе дела? Но того не оказалось в театре. Никто не мог сказать, куда он уехал.

Два часа Джеффри испытывал необычайные муки. Ни Шарон, ни Анна ничем не могли ему помочь. Наконец он услышал звонок у входной двери. Вернулся советник.

Тот не успел положить на место перчатки и шляпу, как Джеф вцепился ему в рукав и забросал вопросами, на которые дед был не в состоянии ответить, так их было много. Кончилось тем, что Джеф стал заикаться от волнения, по сто раз переспрашивая одно и то же.

Шарон удалось уговорить его успокоиться и выслушать, не перебивая, деда.

— Информация точная, — глухо ответил советник. — Лей Кинг, по прозвищу Хемингуэй, действительно был Рексом Хандлеем.

— Знала ли об этом Люси? — запальчиво спросил Джеффри.

Советник устало кивнул головой.

— Наверное, Люси знала. Во всяком случае, три последние года.

— А почему она мне ничего не сказала? Почему?

Советник не ответил, и Джеф напрасно ждал его объяснений.

Наконец старик пробормотал:

— Я и видел-то ее всего несколько минут. Она ответила на все вопросы полиции. По-видимому, ответы удовлетворили капитана Полхэма, потому что ее отпустили домой.

— Где же она сейчас? Почему не рассказала мне хотя бы то, что отвечала в полиции? Ведь речь идет о моем отце! И я не ребенок, от которого можно отделаться игрушкой или конфеткой.

— Пойми, Джеффри, она совершенно без сил, — начал оправдывать дочь советник. — Не знаю, каким чудом она держалась на ногах. Даже меня попросила ни о чем ее не расспрашивать. Несколько часов она отдохнет, потом приедет сюда и все объяснит.

Но Джеффри не желал ничего слушать.

— К черту ее отдых! Всю жизнь я должен был считаться только с ее желаниями, настроениями, капризами. Этот человек был моим отцом!

Он подбежал к телефону и стал звонить в студию Люси, от нетерпения стуча кулаком по столу.

— Алло! Алло! Отвечай же! Ты обязана мне ответить! Какое ты имеешь право от меня скрываться? Ну, решайся же!..

— Потише, Джеф, — старался урезонить его дед, — возьми себя в руки. Даже в полиции поняли, что Люси без сил. Капитан Полхэм, проводивший допрос, посоветовал, если у тебя возникнут вопросы, обратиться к мистеру Темпесту.

— С какой стати мне ехать к Темпесту, — гремел Джеффри, — если речь идет о моих родителях? Мать должна объяснить мне все сама. Почему в наше семейное дело нужно впутывать посторонних? Вот уже двадцать лет она водит меня за нос, отмалчивается или просто врет, а когда кто-нибудь заговорит о нем, она затыкает всем рты! Что он ей такого сделал, что она не разрешила ему подойти ко мне, своему сыну? Хватит ей прятаться за чужие спины и кормить меня подслащенными пилюлями. Я — взрослый человек, и она должна держать ответ передо мной, не прибегая ни к каким посредникам. Я еду к ней, и немедленно!..

— Я поеду с тобой, — заявил советник.

Он был подавлен этой сценой, на нем буквально лица не было.

— Пожалуйста, едем вместе, если угодно. Но сейчас же. Я должен узнать, что она сделала с моим отцом!

Шарон отвела Анну в сторону.

— Пускай себе едут, они многого не добьются. Мы же отправимся к мистеру Темпесту, мне почему-то кажется, он сумеет объяснить все эти загадки.

Советник с Джеффри сразу же нашли такси. В машине старик сидел рядом с внуком, не раскрывая рта. Он был настолько выбит из колеи, что двумя руками опирался на свой черный зонтик, как слепцы держатся за дубовый посох.

Джеф не выдержал.

— Дедушка, скажите мне правду. Неужели вы этого не знали? Не догадывались, кто такой был на самом деле Хемингуэй?

— Нет, дорогой, и вся эта история меня взволновала не менее, чем тебя.

— Чего ради она все это от нас скрывала? Кем себя считает? Принцессой? Или же всемогущим Богом, управляющим судьбами смертных?

— На твоем месте я бы не порол горячку. В свое время Люси тебе все расскажет. Ведь полиция ее объяснения нашла вполне удовлетворительными…

— Полицию интересует только одно: найти убийцу. Поскольку Люси не могла его убить, они ее отпустили на все четыре стороны. А из каких соображений она отняла у меня отца? Разве Полхэму есть до этого дело? Сын имеет право знать правду о своих родителях, какой бы она ни была! Мне решать, принять мне ее или нет. И такое решение может быть только моим, личным, а не навязанным и не подсказанным.

Такси остановилось на Бекман-Плейс возле дома, где находилась студия Люси.

Джеф оставил деда расплачиваться с шофером, сам же быстро вошел в подъезд. Его остановил лифтер.

— Вы к кому?

— Я хочу видеть мисс Люси Тауэрс.

— Она уехала.

— Я понимаю, она распорядилась, чтобы ее никто не беспокоил. Но нас-то она примет. Я ее сын, со мной — ее отец.

Как раз в этот момент появился советник.

Лифтер покачал головой.

— Говорю совершенно серьезно: ее нет дома. Когда она вернулась домой, она мне сказала, что не желает, чтобы ее беспокоили. И я никого бы к ней не пустил. Но пять минут назад она спустилась в сопровождении старого джентльмена и вызвала такси.

— Что за джентльмен?

— Не знаю. Высокий старик. По-видимому, он ждал ее наверху, придя сюда до того, как я заступил на дежурство. Во всяком случае, я в лифте его не поднимал.

В этот момент сзади раздался тоненький голосок, который в неразберихе никто и не услышал:

— Мистер советник!

Джеффри продолжал расспрашивать:

— Мисс Тауэрс не сказала, куда она поехала?

— Нет, она молчала, только лицо у нее было ужасно бледное.

Тот же тоненький голосок повторил:

— Мистер советник!

Советник повернулся и очутился лицом к лицу со своим частным детективом Клэгхорном, который казался еще короче и толще в пальто и шляпе. На физиономии мистера Клэгхорна блестели капельки пота.

— Прошу прощения, — начал он. — Я наблюдал за вашей дочерью после того, как она вернулась из полиции. Вид у нее был очень усталый, и я решил, что теперь она будет долго отдыхать, и воспользовался этим, чтобы сбегать напротив в ресторанчик выпить чашечку кофе. Я как раз вышел оттуда купить в киоске сигареты и увидел, как мисс Тауэрс садится в такси со стариком в старомодном белом костюме. Поскольку я не мог сразу же найти свободную машину, я стал дожидаться ту, чтобы узнать у водителя, куда он их отвез.

— Вы записали номер такси? — спросил с нетерпением советник.

— В том-то и дело, что нет! Я так расстроился из-за своего промаха, что просто потерял голову… Знаете, мне показалось… нет, я даже уверен, что в руках у старика был револьвер.

— Что?

— Ну, может быть, и нет, но мне так показалось… Наверное, это была трубка или что-то другое…

Глава IV

— Похоже, мою квартиру считают залом ожидания на железнодорожном вокзале! — с досадой воскликнул Темпест.

Он только положил трубку, так и не дозвонившись до студии Люси, как раздался звонок у входной двери. Ему страшно не хотелось открывать, но все же он покорился своей участи.

Каково же было удивление Шанса, когда он узнал Шарон Хандлей и Анну Тауэрс. Увидев Джералда, Анна обрадовалась, бросилась к нему, предоставив Шарон объяснять хозяину дома цель их неожиданного визита.

— Джеффри, что называется, потерял голову, — пожаловалась молодая женщина. — Конечно, его нельзя винить, это естественно после всех тех открытий, касающихся его отца, которые свалились на него. К сожалению, я ничем, абсолютно ничем не могу помочь, потому что сама ничего не понимаю. Он отказался поехать к вам, а отправился к Люси. Хочет заставить ее все рассказать. Было бы неплохо, если бы вы ввели меня в курс дела, тогда я сумела бы его подготовить.

Вполне разумно. Очевидно, то же самое подумал и Джералд, который обнял Анну за плечи и выразительно кивнул Шансу, как бы приглашая его действовать.

Но Шанс считал себя обязанным защищать интересы Люси, которая доверила ему тайну, тщательно оберегавшуюся от всех последние двадцать лет. Несмотря на доводы доктора Брауна, с которым Шанс не мог не согласиться, он ее очень жалел и полагал, что Люси заслуживает всяческого снисхождения, несмотря на ее не совсем корректное поведение за эти прошедшие годы. Даже ее стремление разрушить счастье других, о котором говорил Джеффри, в глазах Шанса получало если не оправдание, то объяснение: это результат ее морального и физического состояния после неудачного замужества. Возможно, поэтому рассказ Шанса прозвучал отнюдь не беспристрастно, в нем было меньше драматизма, но больше логических умозаключений.

Наступило длительное молчание, которое нарушила Анна:

— Если все действительно было так, это многое объясняет.

Но в ее голосе звучало явное недоверие.

Шарон высказалась еще откровеннее:

— Бедный Джеф! Его отец всегда был для него идеалом. Хотя бы ради него надо было пощадить память погибшего… Не знаю, как он все это перенесет.

— Многое зависит от вас, Шарон. Вы должны его поддержать в эту трудную минуту.

Шанс про себя возмутился: какие эгоисты, ни один из них даже не пожалел Люси!

В дверь снова позвонили.

Капитан Полхэм красными от усталости глазами быстро осмотрел комнату.

— Я надеялся застать здесь мисс Тауэрс. Мне необходимо произвести обыск в квартире Хандлея… Все в курсе дела?

Последний вопрос был обращен к Шансу.

— Да… Люси уехала в студию на Бекман-Плейс.

— Она почему-то не отвечает на телефонные звонки…

Полхэм достал из кармана небольшую записную книжку, открыл ее на первой странице и положил на стол.

Там было написано красивым витиеватым почерком: «Лей Кинг — театр «Темпест». Нью-Йорк-Сити».

— В этой книжечке мало интересного, — заговорил капитан с некоторым раздражением, — однако записи в ней помогли обнаружить еще одну сенсацию. На одной странице записаны крупные суммы денег. Они повторяются: это четыре тысячи долларов, а дата — либо первое, либо второе число каждого второго месяца. Таким образом, за три года Хемингуэй от кого-то получил семьдесят две тысячи долларов.

— Ага, что я вам говорил? — воскликнул Джералд.

— Что вы говорили, доктор?

— Что Люси нам далеко не всю правду сказала. У милейшего Хемингуэя был какой-то серьезный повод ее шантажировать. Согласитесь, те жалостливые истории о ее загубленной молодости не давали ему возможности требовать от нее ежемесячно такую солидную сумму. Значит, в ее прошлом было нечто такое, что она готова была сохранить в тайне столь дорогой ценой. Люси ему платила, вот почему его устраивало место скромного ночного сторожа… Как говорится, работа несложная и спокойная…

— Вовсе не такая уж спокойная, — покачал головой Полхэм. — Я только что разговаривал с представителями Интеллидженс Сервис. Оказывается, Рекса Хандлея разыскивают уже три года после его отъезда из Китая. Он остался верен своим несколько романтическим идеалам о свободе и демократии и возглавил подпольную организацию, борющуюся с существующим ныне в Китае строем. Я убежден, дорогой мистер Темпест, что ваш подвал был штаб-квартирой этой организации, а мисс Тауэрс, сознательно или нет, ее финансировала.

— Конечно, она ничего не знала! — закричал Шанс. — Я готов отдать руку на отсечение, что она платила ему только за то, чтобы он молчал…

— А о чем он должен был молчать? — спросил Полхэм. — Впрочем, сейчас вопрос не об этом. Важно, что это давало Хемингуэю серьезный повод для убийства миссис Тауэрс. Понимаете? Если ей каким-то образом стало известно истинное лицо Рекса Хандлея, он мог опасаться, что она донесет на него в Интеллидженс Сервис. Либо ее мог убрать кто-то из членов этой тайной организации, когда появилась опасность разоблачения.

Снова раздался звонок в дверь. Приехали Джеффри и советник.

— Где она? — крикнул Джеф.

— Если вы спрашиваете, где Люси, то она у себя в студии, спит, приняв снотворное, — ответил Шанс.

— Нет, она уехала оттуда с каким-то человеком, угрожавшим ей пистолетом.

— С каким человеком? — быстро спросил капитан Полхэм.

— Их заметил частный детектив, нанятый дедушкой, но слишком поздно, и он не смог догнать их — другой машины поблизости не оказалось.

— Быстрее! Как он описал того человека? — спросил Полхэм, поднимая трубку.

— Высокий старик в белом старомодном костюме и фетровой шляпе…

— Великий боже, это же Бев Уотсон! — ахнул Шанс. — Значит, Шерри была права, и ее тревоги имели под собой почву…

В нескольких словах Шанс рассказал капитану все, что услышал от Шерри о свидании со старым Уотсоном и об ее опасениях.

— Мистер советник, ваш детектив заметил номер такси? — спросил Полхэм.

— Нет, к сожалению.

По телефону Полхэм отдал распоряжение о розыске машины. Объявили тревогу. С помощью Шанса он дал довольно точный словесный портрет Уотсона.

— Ничего с ней не случится, — угрюмо сказал Джеф.

К удивлению всех, Шанс дал ему пощечину.

— Молчите, щенок! Как вы смеете осуждать мать, ничего не зная. Когда она вам расскажет свою историю, возможно, вы станете перед ней на колени!

Джеф потер щеку, насмешливо посмотрел на Шанса и холодно сказал:

— Видите ли, мистер Шанс, я мог бы стать перед ней на колени, если бы ее историю рассказала мне не она, а кто-нибудь другой! Как умеет рассказывать мать и что она рассказывает, я знаю куда лучше, чем вы.

Шанс оторопело посмотрел на него и, кажется, впервые подумал: чтобы вынести беспристрастное решение, следует выслушать обе стороны. А в споре между Рексом и Люси одна сторона замолчала навеки. Возможно, они все правы, и рассказ Люси нельзя принимать уж так безусловно…

— Кто такой Уотсон? — послышался скрипучий голос советника.

— Старый безумец, который воспитывал Рекса и который боготворит его как сына. Он тоже ничего не знает и судит, как подсказывают чувства.

— Как вы считаете, доктор, что он с ней сделает? — Полхэм обратился к Брауну, не без основания считая его наиболее разумным из всех присутствующих. — Ведь если бы Уотсон намеревался ее убить, он бы это сделал сразу, у нее же в студии, а не стал бы куда-то увозить.

— Ну, как я полагаю, он не просто хочет ее наказать, а стремится в какой-то мере воспроизвести такое же преступление, в котором он ее обвиняет… Рекс погиб на набережной. Не туда ли они поехали?

— Ради Бога, поедем туда! — закричал советник.

Они бросились к выходу, но, естественно, все не могли поместиться в кабине лифта. Первыми спускались Шанс, капитан Полхэм, Джералд, советник и Анна.

Спуск показался им бесконечным.

Когда они отправляли лифт наверх, Шанс обратил внимание, что дверь в театр открыта. О чем же думал Вуди?

Скорее по привычке, чем от беспокойства, Шанс вошел в зал и собрался покричать «заместителю ночного сторожа», когда услышал голоса, которые буквально пригвоздили его к месту.

Слегка приглушенный голос отчетливо и угрожающе обличал:

— Вы сюда затащили свою бабушку, мисс Тауэрс, и тут вы ее убили. Вообразите, что она пережила! Но этого мало, я хочу, чтобы вы почувствовали и все то, что пришлось вынести Рексу!

Это был старый Бев.

Теперь раздался голос Люси:

— Я ничего не почувствую, так что кончайте скорее!

— Переход! — прошептал Шанс, хватая за руку Полхэма.

Глава V

Полхэм собрался броситься вперед, но Шанс его удержал.

— Так ничего не получится… Он нас заметит! Боже мой, что он задумал?.. Он же на тридцатифутовой высоте!

— Это Уотсон?

— А кто же еще?

Шанс повернулся, зацепившись за что-то ногой. Возле двери, скрючившись в неестественной позе, лежал режиссер Вуди Мейер. Шанс наклонился над ним и осветил пламенем зажигалки. В черепе Вуди зияла огромная рана. Он потерял много крови, лицо его было белым как полотно.

— Быстрее, нужно вызвать «скорую помощь»! — распорядился Шанс. — А мы не можем медлить…

Он вернулся в холл, где его с нетерпением ждали Джералд, Анна и советник.

— Они оба в театре, старый Бев и Люси, — кричал Шанс. — Наверху, на переходе!

— Там, где была моя мать?

— Да, только потише, они нас слышат!

— А старый безумец станет отстреливаться, — добавил Полхэм.

— Анна, — сказал Шанс, — помешайте Джефу и Шарон спуститься. Внизу мы бессильны…

— Да, да, понимаю…

— Где телефон? — спросил Полхэм.

— В кассе.

— Доктор Браун, прошу вас от моего имени вызвать полицейскую машину. Патруль подчиняется только мне. И не забудьте о раненом, ему нужно как можно скорее оказать помощь…

Шанс расшифровал слова капитана:

— За дверью на полу лежит Вуди Мейер. У него проломлена голова. А мы отправимся за кулисы и попробуем что-то предпринять. Только соблюдайте тишину, чтобы не спугнуть Уотсона.

— Ради Бога, поспешите! — умолял его советник.

Шанс с Полхэмом на цыпочках пробрались вдоль стены.

Голос старого Бева гремел на весь театр:

— Вы преступница, мисс Тауэрс! Вы убили Рекса, не подумав, что тем самым убиваете своего сына. А сначала убили бабушку, опасаясь, что она их спасет. Дрожите и кайтесь, почувствуйте хотя бы сейчас, как они, несчастные, страдали все эти долгие годы.

Шанс осторожно поднялся на площадку, с которой регулировали освещение на сцене. Отсюда виден весь зрительный зал, сцена и переход.

Полхэм от него не отставал.

— Тут он нас не видит и не слышит! — сказал Шанс.

Бев и Люси стояли в десяти шагах один от другого.

Вытянув вперед руку, старик размахивал револьвером. Люси, уцепившись за балюстраду, склонилась в сторону Бева, который не умолкал ни на минуту.

Шанс пояснил капитану:

— На переход можно попасть прямо из моей квартиры, но Бев, к сожалению, остановился возле самой двери, так что этот путь для нас отрезан.

— Отсюда я не смогу как следует прицелиться, — пожаловался Полхэм. — Самое простое — ранить его в руку, но не исключено, что я попаду в мисс Тауэрс: они на одной линии.

— Может, попробуете пройти вдоль стены, пока не найдете удобной позиции, а? Я же, чтобы отвлечь его внимание, спущусь на сцену, сделав вид, что ничего не замечаю. Даже заговорю с ним. Кто знает, вдруг вам удастся проскользнуть незамеченным?

— Но он может выстрелить в вас.

— Согласитесь, у нас пятьдесят шансов из ста, что мой план удастся, — засмеялся Шанс, — недаром меня называют «счастливчиком»! К тому же, когда он будет целиться в меня, вы сможете выстрелить ему в руку.

— Хорошо, — согласился Полхэм, вытирая рукавом пот со лба, — только быстрее, а то как бы не было поздно.

Капитан крадучись двинулся вдоль стены. Бев сейчас стоял к нему спиной, продолжая выкрикивать всяческие обвинения, угрозы, перемешанные с жалобами на свое полное одиночество. Шанс понимал: это был своеобразный смертный приговор Люси. Старик безумно волновался, револьвер ходил ходуном в его дрожащей руке.

Шанс находился примерно в таком же состоянии, но он с самым безразличным и одновременно занятым видом двинулся наискосок по сцене, руки у него были засунуты в карманы, он ухитрился даже что-то насвистывать. Так он добрался до середины сцены и оттуда посмотрел на переход.

— Эй, наверху, что вы там делаете?

Старик Бев молниеносно повернулся и взглянул вниз, на Шанса. На какое-то мгновение Шансу показалось, что сейчас последует выстрел. Но все получилось иначе: Бев подскочил к Люси, а потом уж прицелился в него:

— Вот вам сенсационный материал для ваших проклятых газет, — закричал он в исступлении. — В наше время не приходится ожидать справедливого суда, каждый человек может рассчитывать только на самого себя. Но я хочу, чтобы она почувствовала на своей шкуре, что такое безнадежный страх, когда неоткуда ждать спасения.

— Бев, послушайте меня, она не виновата в смерти Рекса! — страшным голосом закричал Шанс.

Лицо Люси превратилось в застывшую маску. Наверное, она заметила на сцене Полхэма и поняла, что предпринимаются энергичные меры для ее спасения.

— Возможно, она его действительно не убивала, — согласился Бев, — но ведь погиб-то он, в конечном счете, по ее вине! Да, да, удар могла нанести и не ее рука, однако мой мальчик погиб из-за этой размалеванной куклы… Убирайтесь, пока не поздно, сейчас тут будет жарко!

— В таком случае я поднимусь к вам и покурю там, — заявил Шанс, для правдоподобия доставая из кармана портсигар.

— Не вздумайте приближаться, мой друг, — завопил Бев, — иначе я буду вынужден всадить пулю в вашу бедную голову, а мне вовсе не хочется этого делать. О себе я не думаю! Когда я покончу с этим делом, по мне хоть трава не расти! А теперь исчезайте, если только не хотите присутствовать при казни убийцы. Для нее вы ничего не можете сделать, как и ваш приятель, который стоит позади вас. Она убила замечательного парня, героя, которым должна была бы гордиться Америка! При чем тут алиби? Есть старое справедливое правило: око за око, зуб за зуб!

Шанс обливался холодным потом.

Вдруг в конце прохода медленно открылась дверь, и в ее темном прямоугольнике появилась как всегда подтянутая, застегнутая на все пуговицы фигура советника. На голове — шляпа, в руке обязательный зонтик.

Видимо, он не понимал, что здесь творится, но его неведение могло стоить жизни Люси.

— Пусть ваша честь не двигается с места! — заорал Бев. — Вы отец этой девки! Вот и познакомились… Я тоже был отцом моему Рексу. Прекрасно! Вы можете присутствовать при акте возмездия, потому что вы тоже виноваты в случившемся. Это вы воспитали такое чудовище, сделав из обыкновенной женщины эгоистку, которая не любит никого на свете, кроме самой себя.

Вдруг голос Бева осекся, он заговорил робко, нерешительно:

— Уходите… Бога ради, уходите!

Шанс заметил, как в тени перехода за советником появилась миниатюрная, изящная фигурка Шерри Шанс.

Бев закричал в полном отчаянии:

— Шерри, уходите же!

А Шерри, улыбаясь, шла прямо на Бева и весело говорила:

— Вот это мне нравится! Не прошло и двух часов, как вы сделали мне предложение, говорили всякие приятные вещи, я вообразила, что вы и правда без меня жить не можете. Но проходит какой-то час, и вы исчезаете неизвестно куда! Ну-ка, отдайте мне это нелепое оружие, и поедем домой.

— Назад, Шерри, назад! — с отчаянием закричал Бев.

Но Шерри уже обошла советника и приблизилась к Беву.

Шанс затаил дыхание. Он не знал, что может прийти в голову спятившему старику.

— Ну что вы, Бев, если бы я не вмешивалась в ваши дела, это показало бы, что они меня совершенно не интересуют. И, значит, вы ошиблись, делая мне предложение.

— Шерри, Шерри!.. — молил Бев.

— Но если дело обстоит так, то есть я вас недостойна, я не смогу утешиться до конца своих дней… Уходите скорей! — скомандовала она Люси тихим голосом и тут же спокойно заговорила очень громко: — Мне необходимо поговорить с Бевом, уходите все отсюда!

Она протянула к нему руку и спокойно забрала оружие. Быстро, как стрела, Люси скрылась за дверью. Не выдержав потрясения, Бев Уотсон рухнул к ногам Шерри.

В театр со всех сторон вбегали люди.

Шерри стояла на коленях возле Бева и поддерживала его, чтобы он не свалился с перехода. Только сейчас она посмотрела вниз и крикнула Шансу:

— Поднимайся скорее, дорогой, наверх, у меня силы на исходе…

В ее голосе слышались и смех, и слезы.

Глава VI

Некоторое время театр «Темпест» походил на настоящий сумасшедший дом, в котором царили невероятный шум и суматоха. Здесь метались не только все члены семьи Тауэрсов, но и полиция, работники «скорой помощи», приехавшие за раненым Вудом Мейером, санитары, которые прибыли за Беверли Уотсоном.

Сам Бев стал тихим и покорным и как ребенок соглашался на все, поскольку в лечебницу его поехала проводить Шерри.

Когда волнение немного улеглось, Тауэрсы, Джералд и капитан Полхэм собрались в гостиной Шанса, чтобы обсудить случившееся. Советник сидел, прикрыв глаза дрожащей рукой. Джеф был страшно бледен, но продолжал требовать ответа на все свои вопросы.

Люси успела уже несколько раз повторить все те же подробности. Она находилась на грани нервного припадка.

— Я сразу поняла, что он сошел с ума и задумал меня убить… Сначала он повез меня на набережную, где убили Рекса. Но там оказалось многолюдно. Тогда он решил ехать в театр. Он был совершенно невменяемым. Не он ли сам убил и бабушку, и Рекса?

— Нет! — мрачно отрезал Шанс.

— Я была уже готова к смерти, но когда увидела вас, Шанс, на сцене, а сзади капитана Полхэма, у меня появилась надежда на спасение, — продолжала неестественным, высоким голосом Люси. — Но потом я заметила у вас в руках не пистолет, а сигарету и решила, что все окончательно посходили с ума…

— Люси!

Шанс обратился к ней непривычно грозным голосом, к которому артистка не привыкла.

— Немедленно расскажите все капитану!

— Друг мой, надо ли снова к этому возвращаться? — начала она, нервно дрожа. — Я уже больше не могу… Клянусь, больше ничего не было. Мне не о чем рассказывать…

— Вы рассказали всю правду?

— Да, да!

— И вы не выплачивали Рексу постоянно значительные суммы денег?

— Нет, никогда! Клянусь вам!

— Простите меня, — Шанс повернулся к Полхэму, — что я вмешиваюсь в ваши обязанности, но я в полном смысле слова валюсь с ног от усталости, а с таким грузом на душе я просто не смог бы ни на секунду закрыть глаза.

— Продолжайте, я вас внимательно слушаю, — сразу насторожился Полхэм.

— Разговаривая снизу, со сцены, с этим несчастным Бевом, я внезапно все понял. Временное помешательство Бева, разумеется, не имеет никакого отношения к обоим содеянным преступлениям. И мне открыл глаза на все случившееся случайный жест совсем другого человека…

Шанс подошел к советнику и взял у него из рук зонтик, аккуратно спрятанный в чехол.

— Вам не кажется, что острый конец этого зонтика похож на тот предмет, которым пронзили глаз Рексу и даже проникли ему в мозг? Мы с капитаном видели, как вы собирались пустить его в ход против Бева. Я тогда обратил внимание на то, что вы держали зонтик, как кинжал или нож…

Полхэм взял в руки зонтик и стал внимательно его разглядывать.

Советник потрясенно молчал.

— Кто вам сказал о двери, ведущей на проход? — настойчиво спросил Шанс. — Ведь вы, мистер советник, никогда не бывали ни за кулисами, ни у меня дома! Откуда же вам все это известно?

Советник открыл было рот, но сразу же его закрыл.

Шанс уверенно продолжал:

— Не вы ли регулярно приходили после закрытия театра, чтобы расплачиваться с Хемингуэем?

— Шанс! — закричала Люси. — О чем вы говорите?

Но Шанс жестом приказал ей молчать.

— Нам известно, что за последние три года кто-то передал Рексу Хандлею самое меньшее семьдесят две тысячи долларов. Если ему платила не Люси, тогда кто же? Я только что собственными глазами видел, как советник целился зонтиком в голову Бева Уотсона, защищая Люси… Убежден, именно так он убил Хемингуэя. Прекрасно помню его слова о том, что он заботится только о добром имени своих дочерей. Это совсем не отцовская любовь, а непомерная гордыня, чванство. Скандал в семье мог бы неблагоприятно отразиться на его положении члена правления университета, советника, крупного финансиста. Ради сохранения престижа этот спесивый чиновник способен убить даже родную мать!

Произнося последнюю фразу, Шанс умолк в растерянности, осознав, что она прозвучала отнюдь не иносказательно.

Старый советник напрягся, как струна. В глазах появилось отсутствующее выражение. По-видимому, у него наступил нервный кризис. Во всяком случае, он по-своему воспринял слова Шанса, потому что внезапно заговорил еще более пронзительным, чем всегда, голосом.

— Она всегда обращалась со мной как с несмышленым ребенком, никогда не верила мне и не прислушивалась к моему мнению. Ради Джеффри, ради его счастья она готова была принести нас всех в жертву. Чтобы избавить мальчика от огорчений и переживаний, я должен был мириться с подлым шантажистом и ежегодно бросать на ветер такие безумные деньги! И этому не было конца. Хемингуэй грозил огласить некоторые подробности о своей жизни с Люси и правду о Джеффри…

— Какую правду? — быстро спросил Джеф.

Советник, видимо, опомнился, потому что робко взглянул на Люси и заговорил гораздо спокойнее:

— А я был бы тоже преступником, хотя не имел никакого отношения к той истории!

— К какой истории? — теперь уже спросил капитан Полхэм.

— Ну… я ведь знал все три года, что Рекс Хандлей жив и здоров. Он явился ко мне в контору и пригрозил придать гласности кое-какие некрасивые факты о Люси, если только я не куплю его молчание. Вот я… и платил. Что мне оставалось делать? Думаю, только мы с Люси понимаем друг друга, хотя она-то мне сама ничего не рассказывала… Излишне добавлять, что я не намерен… Короче, Рекс Хандлей меня шантажировал. Я платил ему не наличными, а чеками на имя некоего Джона Смита. В банке на это имя был открыл счет. За год я должен был делать шесть взносов по четыре тысячи долларов каждый, то есть раз в два месяца. Вы понимаете, что это меня разорило бы? Я больше был не в состоянии с этим мириться и предложил Хемингуэю от него откупиться, дав ему единовременно какую-либо крупную сумму. Но он только рассмеялся мне в лицо и имел наглость заявить, что мои деньги идут на правое дело, а если я перестану платить, то тогда вмешается сам Джон Смит и мне не поздоровится…

В прошлое воскресенье вечером меня вызвала мать. Она заявила, что Люси зашла слишком далеко, придумав нелепую историю о наследственном психозе в роду Хандлеев, и рассказала мне кое-что о Рексе Хандлее, то, что она узнала от самой Люси. Разумеется, далеко не все. Она не знала ни о его вымогательстве, ни о том, что он работал в тайной политической организации, жил в нищете только ради того, чтобы иметь возможность служить делу, которое считал правым и которому отдал жизнь. Он не посмел открыться даже собственному сыну и старику дяде, воспитавшему его, боясь повредить этой организации. Несколько раз он говорил мне, что только это его безумно мучает. Он был человеком одержимым и считал себя обязанным своей жизнью искупить какую-то ошибку, совершенную двадцать лет назад… Мать, конечно, всего не знала и выделила специально сто тысяч долларов для Рекса, надеясь, что сумеет заставить его уехать подальше, пригрозив, что, в противном случае, сообщит полиции, кто он такой в действительности.

Она также считала, что пора рассказать Джеффри всю правду о взаимоотношениях его родителей, потому что он уже достаточно взрослый, чтобы судить и прощать!

Ей было хорошо так рассуждать, она-то не знала всего, что было известно мне! И потом, она не желала считаться с опасностью, которой подвергает меня…

Так или иначе, она поручила мне договориться с Хандлеем об его отъезде. Я ей это пообещал, лишь бы она успокоилась, но она заподозрила, что я ничего не сделаю… Она всегда все угадывала… Когда через некоторое время я снова зашел в ее комнату, то узнал, что она уехала к мистеру Темпесту. Ее старая горничная Марта страшно волновалась: ведь мать никуда не выходила из дома более десяти лет!

Я помчался вслед за ней. Позвонил. Мне открыл Хемингуэй и сказал, что мистера Темпеста нет дома, моя же мать поднялась к нему в квартиру и ждет его возвращения, предупредив, что расскажет ему решительно все. Хемингуэй посоветовал мне уговорить ее молчать и показал на лифт. Я очень долго стучал и звонил в дверь, зная, что хотя мать и была совершенно глухой, но она как-то умела распознавать звуки. Действительно, она мне наконец открыла.

Советник облизал пересохшие губы.

— «Не стоит меня убеждать, Дарвин», — сразу же заявила она. Я умолял, спорил, доказывал, но безрезультатно. Исчерпав все разумные доводы, устав от этого утомительного разговора, я ее ударил по голове… Клянусь, это получилось нечаянно, я просто вышел из себя. Мама была очень старая, слабая… Она сразу же свалилась к моим ногам…

Положив голову на плечо Джералда, громко всхлипывала Анна. Все остальные окаменели, только один советник стал самим собой и говорил обычным скрипучим голосом с должными паузами, как будто начитывал речь на диктофон.

— После этого я окончательно потерял голову. Первым моим естественным желанием было спрятать ее тело, а самому скрыться. Я обежал все помещение и ненароком толкнул какую-то дверь, выходящую на узкий металлический балкончик над сценой. Я увидел в этом возможность своего спасения: вытащил тело на переход и сбросил его вниз. Представляете себе мой ужас, когда я услышал внизу дикий женский вопль? Я даже подумал, что мать еще жива и что кричала она…

В тот момент, когда я закрывал дверь квартиры, я оглянулся назад и увидел, что на меня со сцены смотрит Хемингуэй. Он не сделал попытки задержать меня, а только удостоверился, что я вышел из театра через запасной выход, которым я пользовался, когда приносил ему очередной чек.

Вы понимаете, после этого я оказался полностью в его власти, теперь он мог сколько угодно меня «доить», опустошать мои карманы, пока не пустит меня окончательно по миру! — с ненавистью закричал советник.

Снова взяв себя в руки, он продолжал:

— С этой минуты я утратил всякую надежду избавиться от Хемингуэя. Более того, теперь он мог смело начать действовать против Люси, которой не мог простить ее прошлого проступка, я же не мог ее даже защитить, находясь в его власти.

Вот тогда и появились анонимные письма, с помощью которых я рассчитывал привлечь внимание к Хемингуэю, потому что у Люси было твердое алиби.

Когда сегодня утром я вышел от вас, мистер Темпест, Хемингуэй дожидался у подъезда. Он хотел со мной поговорить, но без помех, как он выразился. Мы с ним дошли пешком до набережной, которая в это время пустынна.

На этот раз Рекс предложил мне выплатить ему сразу миллион долларов, поскольку после смерти матери я должен был получить порядочное наследство. Он обещал навсегда оставить меня в покое.

Но я-то понимал, что попал в капкан, что ни о каком покое мне нечего думать. Рекс никогда бы меня не отпустил, вечно вытягивал бы из меня все большие и большие суммы, ибо аппетит, как известно, приходит во время еды… Меня охватила ярость. Мы были одни на набережной, Хандлей смеялся. Я его ударил, не целясь, зонтом в лицо, случайно проткнул ему глаз, и он упал, как подкошенный, в воду…

Все молчали.

Советник смотрел вперед невидящими, пустыми глазами.

Шанс отвернулся. Насилие порождает насилие, одно преступление влечет за собой другое. Конечно, они теперь никогда не узнают, что явилось первой причиной данной цепи злодеяний. Сейчас даже ему было ясно, что советник и Люси что-то скрывают из своего прошлого, ибо история о шантаже Рекса прозвучала совсем неубедительно…

Больше всех потрясен был Джеффри, который, собственно говоря, потерял сразу всю родню.

Впрочем, не один Джеф переживал крушение кумира. Шанс тоже утратил свою веру в Люси. Ему хотелось выйти на свежий воздух, побыть одному, подальше от этой бездушной красавицы, которая, не колеблясь, принесла в жертву своему самолюбию счастье и даже жизнь близких ей людей.

Раймонд Чандлер

В горах преступлений не бывает

Глава 1

Письмо с пометкой «срочная доставка» пришло около полудня. Обратный адрес: Ф. С. Лейси, Калифорния, Пума-Пойнт.

В письме лежал чек на сто долларов, подписанный Фредериком Лейси, и записка, написанная на простой белой бумаге с большими промежутками между строчками. В записке говорилось:

«Мистеру Джону Эвансу.

Дорогой сэр!

О вас мне рассказал Лин Эстерволд. Дело срочное и крайне конфиденциальное. В письме высылаю задаток. Приезжайте, пожалуйста, в Пума-Пойнт, если возможно, сегодня и остановитесь в отеле «Голова индейца». Затем позвоните мне по телефону 23–06.

С уважением, Фред Лейси».

Всю неделю я сидел без дела, так что этот день мог назвать удачным. Банк, на который адресовался чек, находился всего в шести кварталах. Я зашел туда, получил деньги, перекусил, сел в машину и отправился в путь.

В долине было жарко, еще жарче, чем в Сан-Бернардино. Такая же жара стояла и на горной дороге, на высоте более пяти тысяч футов. Дорога вела к озеру Пума. По ней я проехал миль пятьдесят, следуя по всем ее извилинам, но от этого прохладней не становилось. Наконец я достиг дамбы и поехал вдоль южного берега озера, мимо огромных гранитных валунов и раскинутых за ними на равнине палаток. Наступил ранний вечер, и я чувствовал себя, как выпотрошенная рыба.

Отель «Голова индейца» занимал угловой бурый дом, напротив дансинга.

Я зарегистрировался, поднялся в номер и уныло осмотрел комнату с овальным ковром на полу и двуспальной кроватью в углу. На голых сосновых стенах не было ничего, кроме календаря с покоробленными от горячего воздуха страницами.

Вымыв руки, я спустился вниз перекусить.

Закусочная, примыкавшая к гостинице, была переполнена мужчинами в спортивной одежде, от которых несло спиртным, и женщинами в брюках и шортах, с кроваво-красными ногтями и грязными пальцами. По закусочной все время шнырял какой-то парень, похожий на Джона Льюиса. Изо рта у него торчала сигара. Худощавый бледнолицый кассир пытался извлечь из приемника результаты забегов в Голливуд-парке. Атмосферные помехи булькали в приемнике, как вода в картофельном пюре. В дальнем темном углу разноголосая компания из пяти человек в белых костюмах и пурпурных рубашках старалась перекрыть весь остальной гомон бара.

Я впихнул в себя то, что они называли обедом, запил это бренди, чтобы проглоченное не застряло в пищеводе, и вышел на главную улицу. Еще не стемнело, но неоновые огни уже горели, и вечерний воздух сотрясался от самых различных шумов: гудков, резких голосов, стуков биллиардных шаров, щелканья винтовок в тире, джаза и треска моторов катеров, снующих по озеру.

На углу, у здания почты, голубая с белым стрелка указывала: «Телефон». Я прошел несколько шагов по боковой улочке, спокойной и безлюдной. Передо мной пробежала по дороге олениха в кожаном ошейнике. Телефон помещался в деревянном домике. Я зашел в кабину, опустил монету и набрал номер 23–06.

Вскоре мне ответил женский голос.

— Мистер Фред Лейси дома? — спросил я.

— Простите, а кто его спрашивает?

— Моя фамилия Эванс.

— Сейчас мистера Лейси нет дома, мистер Эванс. А он вас ждет?

На один мой вопрос она ответила двумя. Мне это не понравилось. Я спросил:

— Вы миссис Лейси?

— Да.

Мне показалось, что ее голос звучал напряженно, но это еще ничего не значило — есть люди, которые всегда так говорят.

— У меня к нему дело, — объяснил я. — Когда он вернется?

— Точно сказать не могу. Наверное, вечером. А что вы хотите?

— Где находится ваш дом, миссис Лейси?

— Он… он в Болл-Сейдж-Пойнте, в двух милях от деревни. Вы звоните из деревни? Вы…

— Я позвоню через час, миссис Лейси, — ответил я и повесил трубку.

Выйдя из кабины, я заметил, как в другом углу комнаты девушка в брюках записывала что-то в приходную книгу. Она подняла голову, с улыбкой посмотрела на меня и спросила:

— Как вам нравится в горах?

— Очень нравится, — ответил я.

— Здесь тихо, — заметила она. — Хорошее место для отдыха.

— Угу… Вы знаете некоего Фреда Лейси?

— Лейси? О да! Им недавно поставили телефон. Они купили дом Болдвина. Он пустовал два года, а теперь они поселились там. Он находится на окраине Болл-Сейдж-Пойнта. Большой дом на пригорке, оттуда открывается прекрасный вид на озеро. Место просто колдовское. А вы знакомы с мистером Лейси?

— Пока нет, — ответил я и вышел.

Олениха все еще стояла на дороге у пролома в изгороди. Я попытался отогнать ее, но она даже не шевельнулась. Тогда я обошел изгородь, вернулся к отелю и сел в машину.

На восточном конце деревни была бензоколонка. Я заправил машину и спросил у обслуживавшего меня работника, где находится Болл-Сейдж-Пойнт.

— Найти его очень просто, — ответил он. — Примерно в полутора милях от католической церкви в Кинсейл Кэмп. От пекарни сверните на дорогу в Виллертон Бойз Кэмп. Это первая дорога налево. Она грунтовая и довольно плохая. Зимой ее заносит снегом, но сейчас ведь не зима. Вы там кого-нибудь знаете?

— Нет.

Я заплатил ему, он пошел за сдачей и скоро вернулся.

— Тихо здесь, — заметил он. — Хорошее место для отдыха. А как вас зовут?

— Мэрфи, — ответил я.

— Рад был с вами познакомиться, мистер Мэрфи, — сказал он, протягивая мне руку. — Заезжайте в любое время. Всегда с удовольствием вас обслужу. Значит, в Болл-Сейдж-Пойнт поезжайте вот по этой дороге…

— Спасибо, — ответил я, не дав ему закончить фразу и оставив его с открытым ртом.

К этому времени я уже пришел к выводу, что знаю, как найти Болл-Сейдж-Пойнт. Поэтому я развернул машину и поехал в противоположную сторону. Вполне возможно, что Фред Лейси вовсе не хотел, чтобы я приезжал к нему домой.

В конце квартала мощеная дорога сворачивала к лодочной пристани, потом снова шла к востоку вдоль берега озера. Вода там стояла невысокая. Коровы щипали чахлую траву, которую весной, видимо, затопляла вода. Несколько терпеливых рыбаков удили рыбу, сидя в моторных лодках.

Примерно через милю показалась большая площадка, окаймленная можжевельником. В центре площадки стоял освещенный дансинг. Оттуда уже доносилась музыка, хотя на этой высоте вечер еще только наступал. Оркестр гремел так, словно сидел у меня в кармане. Я слышал, как девушка хриплым голосом исполняла «Песню дятла». Я проехал мимо, и вскоре музыка смолкла вдали, а дорога стала каменистой и неровной. Мелькнули стоявшая на берегу хижина, за ней сосны, кусты можжевельника, сверкнула вода. Я остановил машину неподалеку от развилки и подошел к огромному поваленному дереву. Сел напротив него на сухую землю и не спеша раскурил трубку. Тихое и спокойное место, словно отделенное от остального мира. На противоположном конце озера резвились два катера, но поблизости от меня никаких судов не было, только вода, темневшая в горных сумерках.

Я задумался над тем, кто такой, черт возьми, Фред Лейси, что ему нужно и почему он не сидел дома, если вызвал меня, или не сказал жене, что мне передать. Он же писал, что дело срочное. Но думал я над этим не слишком долго — уж очень тихим казался вечер.

Я просто сидел и курил, любуясь озером и небом. Заметил малиновку на голой вершине сосны, которая ждала темноты, чтобы исполнить вечернюю серенаду.

Через полчаса я встал, сделал каблуком углубление в мягкой земле, выбил в нее пепел из трубки и закопал ямку. Потом прошел к берегу озера и оказался у другого конца поваленного дерева. И тут я заметил ногу в белой парусиновой туфле. Обойдя дерево, увидел другую ногу, в такой же туфле. Затем разглядел белые в полоску брюки, светло-зеленую куртку с карманами, как у пальто. Куртка без воротника с клинообразным вырезом на груди. В вырезе виднелись растущие на груди волосы. Мужчина средних лет, с залысинами, загорелый, с тонкими усиками. Губы полные и чуть приоткрытые, как обычно бывает в таких случаях. Зубы большие, а лицо типичное для людей, которые много едят и имеют мало забот.

Глаза его смотрели в небо, и я не мог встретиться с ним взглядом.

Левая сторона зеленой спортивной куртки пропиталась кровью. Пятно большое, размером с обеденную тарелку. Наверное, в середине пятна была маленькая дырочка. Впрочем, это только мое предположение — стало довольно темно.

Я наклонился к убитому. В карманах куртки нащупал сигареты и спички, а в карманах брюк — ключи и мелочь. Добраться до заднего кармана брюк мне удалось, только повернув тело. Труп был мягкий, тело еще не остыло. Я вынул из кармана бумажник, придерживая спину убитого коленом.

В бумажнике лежали двенадцать долларов и несколько фотографий. Но больше всего меня заинтересовали имя и фамилия на водительских правах. Пришлось даже зажечь спичку, чтобы убедиться, что я правильно прочел его в сумерках.

Нет, все верно. На водительских правах значилось: Фредерик Шилд Лейси!

Глава 2

Я положил бумажник на место, выпрямился, резко повернулся и огляделся. Ничего подозрительного ни на берегу, ни на воде я не заметил. Значит, никто не видел, чем я занимался, — свет был слишком слаб. Я сделал несколько шагов, оглянулся и внимательно осмотрел землю. Никаких следов я не оставил. Земля была густо усеяна сосновыми иглами и сухими ветками.

Револьвер валялся шагах в четырех от меня, под поваленным деревом. Я не стал его трогать, только наклонился и посмотрел. Это был «кольт» 22-го калибра, с костяной ручкой. Наполовину его засыпали сухими листьями. По ним сновали большие темные муравьи, а один из них даже бегал по рукоятке револьвера.

Я выпрямился и опять быстро оглянулся. От озера доносился шум моторки, но ее не было видно с того места, где я стоял. И я пошел к своей машине. Когда я уже подходил к ней, из-за густого куста появилась фигурка маленького мужчины. Блики света отражались в его очках и на предмете, который он держал в руке. Шепелявым голосом он приказал:

— Руки вверх, пожалуйста!

Да, удачный момент показать все, на что я способен. Но я уже давно невысоко оценивал свои способности, а потому подчинился и поднял руки.

Маленький мужчина вышел из-за куста. Блестящий предмет в его руке оказался револьвером. Довольно большим и направленным на меня.

Из-под черных усиков в маленьком ротике блестел золотой зуб.

— Повернитесь кругом, пожалуйста, — спокойно сказал мужчина приятным голосом. — Вы видели человека, лежащего на земле?

— Послушайте, — запротестовал я. — Здесь я оказался случайно, и…

— Я вам приказал повернуться, — уже холодно проговорил мужчина.

Я повиновался.

Дуло его револьвера уютно устроилось на моей спине. Легкой искусной рукой он быстро ощупал меня и обнаружил револьвер на моем боку. Я услышал какое-то мурлыканье. Потом он добрался до моего бедра, и я перестал ощущать тяжесть бумажника. Ну и ну! Руками он работал так ловко, что я едва чувствовал их прикосновение.

— Сейчас я загляну в бумажник, — заявил мужчина. — А вы стойте спокойно.

Я уже не чувствовал прикосновения его револьвера. Ловкий человек получил бы сейчас шанс. Он мог броситься на землю, сделать задний финт из позиции «с колена» и встал бы уже с револьвером в руке. Все это должно было произойти очень быстро. Ловкий человек одним движением мог бы справиться с этим противником в очках — примерно так же, как решительная вдова вырывает себе зуб. Но мне теперь часто кажется, что я потерял ловкость.

Наконец мой бумажник вернулся на место, а дуло револьвера вновь уперлось в мою спину.

— Судя по всему, ваш приезд сюда был ошибкой, — решил незнакомец в очках.

— Вы так считаете? — поинтересовался я.

— Угу, — ответил он. — Уверен в этом и советую вам немедленно убираться отсюда. И кроме того, молчать обо всем. Тогда через неделю вы получите пятьсот долларов.

— Отличное предложение, — обрадовался я. — А у вас есть мой адрес?

— Очень смешно, — проворковал мужчина. — Честно, я сейчас лопну от смеха…

В этот момент он ударил меня чем-то под правое колено. Нога моя подогнулась так быстро, как всегда бывает от удара по этому месту. Потом от удара загудела голова. Я уже подумал, что получил пулю в голову, но это был просто удар, нанесенный твердой маленькой рукой. Голова дернулась вперед, потом, словно бумеранг, вернулась на прежнее место, а в шейных позвонках что-то щелкнуло. В следующее мгновение я упал на сосновые иголки…

Очнулся я, видимо, в маленькой комнате с закрытыми ставнями и спертым воздухом. Я лежал на полу лицом вниз. Казалось, на спину мне взвалили тонну угля. Я издал какие-то звуки, но так тихо, что никто на них не обратил внимания. Затем я услышал шум мотора, который становился все громче, и мягкое шарканье чьих-то ног. Шаги удалились, затем снова приблизились. Похоронным голосом кто-то спросил с мягким акцентом:

— Что-нибудь есть, Чарли?

— Ничего, — проворковал Чарли. — Трубка, всякая мелочь… Наверняка летний гость.

— Он видел труп?

— Нет, — ответил Чарли. — А почему, не знаю.

Я тоже не знал, почему он так ответил.

— О’кей! В таком случае поехали!

— Конечно, это плохо, — послышался голос Чарли. — Очень плохо, однако это нужно сделать.

На этот раз он не шутил и ударил меня револьвером. Хотите, я дам вам пощупать шишки на моей голове? Их у меня несколько. Сами убедитесь.

Не знаю, сколько времени я пролежал без сознания. С трудом я пришел в себя, попытался встать на колени и в конце концов со стоном поднялся на ноги. Оказалось, я валялся не в доме с земляным полом, а в какой-то яме.

Передо мной сверкала вода озера, но теперь она была посеребрена не солнцем, а луной. Справа лежало большое дерево. Я с опаской направился к нему, все время потирая голову. Шишка вздулась, но не кровоточила. Я остановился, намереваясь поискать шляпу, но потом вспомнил, что оставил ее в машине.

Я медленно обошел дерево. Луна светила ярко, как бывает только в горах или в пустыне. Даже можно читать. Поэтому я без труда убедился, что под деревом трупа не было. Не было и револьвера с ползающими по нему муравьями. А земля выглядела чересчур ровной и гладкой.

Я прислушался, но ничего не услышал, кроме пульсации крови в голове. Потом протянул руку к своему «кольту» — он оказался на месте. Бумажник — тоже. Я вынул его и посмотрел, там ли деньги. Да. Я не стал их пересчитывать, повернулся и побрел к машине. Хотелось вернуться в отель, выпить и лечь в постель. Хотелось еще раз встретиться с Чарли, но не сейчас, а позже. Сначала мне надо отлежаться. Просто отдохнуть.

Я сел в машину, завел мотор, развернулся и поехал по грунтовой дороге к шоссе. По пути мне не встретилась ни одна машина. Из дансинга по-прежнему гремела музыка, и певица хриплым голосом тянула: «Я никогда не вернусь к тебе».

Выбравшись на шоссе, я включил фары и поехал обратно в деревню.

Местные представители власти помещались в однокомнатном бревенчатом домике, недалеко от лодочной пристани, напротив пожарной части. За стеклянной дверью горел свет. Я остановил машину около домика и с минуту сидел, глядя на него. За письменным столом развалился лысый мужчина. Распахнув дверцу машины, я хотел было вылезти, но потом передумал, захлопнул дверцу, завел мотор и уехал.

Ведь должен же я отработать сотню долларов, полученную от Фредерика Лейси!

Глава 3

Отъехав от деревни мили две, я оказался возле пекарни. Потом свернул на другую, пропитанную маслом дорогу, ведущую к озеру. Проехав пару палаточных городков, увидел коричневые тенты юношеского лагеря и огоньки между ними. Слышно, как кто-то мыл посуду. Немного дальше дорога огибала бухту, от которой начиналась грунтовая дорога. Она вся была в рытвинах и камнях, а иногда чуть ли не посреди дороги росли деревья. Я проехал мимо пары освещенных домиков, построенных из неотесанных бревен. Потом дорога пошла вверх и стала шире, а через некоторое время показался нависший над озером дом, окна которого выходили на озеро. Из крыши торчали две трубы. Дом обнесен простым забором. Большая веранда смотрела в сторону озера, и ее ступеньки спускались к берегу. В окнах горел свет. Фары моей машины выхватили из темноты слово «Болдвин», написанное на дощечке, прикрепленной к дереву. Несомненно, это тот самый дом, который я искал.

В открытом гараже стоял «седан». Я зашел в гараж и пощупал радиатор машины. Он был холодный. Я направился к веранде по обрамленной камнями дорожке. Когда подошел к дому, дверь вдруг открылась и на пороге появилась женщина. Ее фигура ясно вырисовывалась на фоне ярко освещенного дверного проема. Мимо нее проскочила маленькая собачка с шелковистой шерстью. Она промчалась по ступенькам и встала передо мной на задние лапки, а передними уперлась в мой живот. Потом стала радостно носиться по двору, то и дело повизгивая от удовольствия.

— Назад, Жайни! — воскликнула женщина. — Назад! Ну не забавное ли существо? Такая смешная… Она полукойот.

Собачка вернулась в дом, а я спросил:

— Вы миссис Лейси? Я — Эванс. Я звонил вам около часа назад.

— Да, я миссис Лейси, — подтвердила она. — Но знаете, муж еще не вернулся… Вы зайдете?

Ее голос звучал глухо, словно издалека.

Я вошел в дом, и она закрыла за мной дверь. Некоторое время она постояла возле нее, потом, слегка пожав плечами, села в плетеное кресло. Я сел в другое, точно такое же. Неизвестно откуда снова появилась собачка, маленькая, серая, с острым носом и пушистой шерстью.

Она прыгнула мне на колени, лизнула в нос аккуратным язычком и соскочила на пол.

Я огляделся. Длинная комната со множеством окон и очень чистыми занавесками на них. Большой камин, индейские циновки на полу, два диванчика с потертой обивкой и кое-какая плетеная мебель. На стене висели оленьи рога.

— Фред еще не приехал, — повторила миссис Лейси. — Не знаю, что могло так его задержать.

Я пожал плечами. У женщины бледное, довольно привлекательное лицо и темные волосы. Одета в двубортный жакет со стеклянными пуговицами, серые фланелевые брюки, на ногах сандалии на деревянной подошве. На шее ожерелье из крупного янтаря, волосы повязаны розовой лентой. На вид ей лет тридцать пять, так что ее уже поздно учить, как следует одеваться.

— Вы к моему мужу по делу?

— Да. Я получил от него письмо. Он просил меня приехать в отель «Голова индейца» и позвонить ему.

— О, в «Голову индейца»! — повторила она, словно это что-то означало.

Потом положила ногу на ногу, но осталась недовольна таким положением и устроилась по-другому — наклонилась и согнутыми руками уперлась в длинный подбородок.

— А вы чем занимаетесь, мистер Эванс?

— Я частный детектив.

— Это по поводу денег? — быстро спросила она.

Я кивнул, считая, что так и следовало поступить. Обычно в каждом деле речь действительно идет о деньгах. А ко всему прочему в моем кармане лежали присланные Лейси сто долларов.

— Так я и знала, — сказала миссис Лейси. — Иначе и не могло быть… Хотите выпить?

— С удовольствием.

Она подошла к маленькому деревянному бару и вернулась с парой бокалов. Мы выпили и посмотрели друг на друга.

— «Голова индейца», — снова задумчиво проговорила она. — Мы остановились в этом отеле, когда приехали сюда. Жили там, пока приводили этот дом в порядок. Он пустовал два года, и мы его купили. Здесь было так грязно.

— Легко себе представить, — согласился я.

— Вы говорили, муж написал вам?

Теперь она уже смотрела на свой бокал.

— Надеюсь, он рассказал вам всю историю?

Я предложил ей сигарету. Она сперва хотела взять ее, но потом покачала головой и, сцепив руки на коленях, вопросительно посмотрела на меня.

— Он был несколько скрытен в деталях, — ответил я.

Миссис Лейси пристально взглянула на меня. Я ответил ей таким же взглядом. Затем она подышала на бокал, и он запотел.

— Что ж, я считаю, нам нет смысла скрытничать, — решила она. — Тем более, что, честно говоря, я знаю об этом больше, чем думает Фред. Он, например, не знает, что я видела его письмо.

— Которое он отправил мне?

— Нет, письмо, присланное ему из Лос-Анджелеса с отчетом о десятидолларовой банкноте.

— Как же вам удалось его увидеть? — спросил я.

Она невесело улыбнулась.

— Фред чересчур скрытен. А быть чересчур скрытным с женщиной — это ошибка, и серьезная. Так вот, когда он был в ванной, я нашла письмо у него в кармане.

Я кивнул и отпил еще немного, потом сказал:

— Понятно… Но как вы узнали, что он получил письмо?

— А мы с ним вместе ходили на почту.

Она улыбнулась немного веселее.

— Я увидела, что в письмо вложена банкнота, а оно пришло из Лос-Анджелеса. Я знала, что он послал банкноту своему другу эксперту и поняла, что это ответ. Так и оказалось на самом деле.

— Похоже, Фред не очень-то ловко скрывал все от вас, — заметил я. — Что было в письме?

Она слегка покраснела.

— Не уверена, следует ли мне вам об этом говорить. Я даже не знаю, действительно ли вы детектив и ваша фамилия Эванс.

— Ну, такой вопрос легко решить, — ответил я, вставая и предъявляя ей документы.

Когда я сел, собачка подбежала ко мне и стала обнюхивать обшлаги моих брюк. Я наклонился и потрепал ее по голове, получив в ответ целую пригоршню слюней.

— В письме говорилось, что банкнота фальшивая, но сделана очень искусно. Особенно отмечалась бумага, совсем как у настоящих денег. Правда, при специальном исследовании выявились и различия… Что все это может означать?

— То, что банкнота, посланная им своему другу, изготовлена не государственной организацией. В письме было что-нибудь еще?

— Да… Под черным светом — не знаю, что это такое, — обнаружилось небольшое различие в составе краски. Но там добавлялось — для невооруженного глаза оно незаметно, и любой банковский служащий мог обмануться.

Я кивнул, хотя такого оборота дела совсем не ожидал.

Значит, кто-то занимался изготовлением фальшивых денег.

— Как зовут друга вашего мужа?

— Он подписался именем Билл. Письмо написано на простой бумаге. Кроме того, Билл посоветовал Фреду обратиться в федеральную полицию, потому что эти фальшивки настолько хороши, что, попади они в обращение, могут наделать много бед. Но Фреду, конечно, совсем не хотелось этого делать. Наверное, поэтому он и попросил вас приехать сюда.

— Не думаю, — возразил я.

То, что она мне сообщила, можно назвать слабым лучом, забрезжившим в темноте. Но тьма эта была слишком густой.

Она кивнула, словно я подтвердил ее мысли и не возражал.

— А чем занимается Фред?

— Играет в бридж и покер. Все последние годы. В бридж он играет почти каждый день в спортивном клубе, а в покер — почти каждую ночь. Поэтому ему трудно не получить фальшивые деньги. Но ведь власти могут и не поверить, что он не знал об этом. Кроме того, он играет на бегах, но только ради забавы. Там он и получил пятьсот долларов, которые положил в мою туфлю, в подарок. В отеле «Голова индейца».

Мне страшно хотелось выйти из дома и заорать — просто так, чтобы выпустить «пар», но приходилось сидеть с умным лицом и потягивать напиток. Допив его, я поболтал оставшимися в бокале кубиками льда. Миссис Лейси налила мне еще. Я отпил немного, глубоко вздохнул и спросил:

— Если банкнота была так хороша, как же он узнал, что она фальшивая? Вы поняли, что я имею в виду?

Ее глаза немного округлились.

— Понимаю, конечно. Но он не был уверен. К тому же у него была не одна банкнота, а пятьдесят. И все новенькие. Они оказались в моей туфле.

Я подумал, не станет ли мне легче, если я подергаю себя за волосы? Но не решился — слишком уж горела голова. О’кей, Чарли! Мы наверняка еще встретимся с тобой!

— Послушайте, миссис Лейси, ваш супруг ничего не писал мне об этой туфле. Он всегда хранит деньги в туфлях или это особый случай, поскольку деньги были выиграны на бегах, а туфлю, видимо, сделали из лошадиной кожи?

— Я же говорила вам, это был подарок! Сюрприз для меня. И, надевая туфли, я должна была обнаружить эти деньги.

— Ах, вот как?!

Я немного прикусил нижнюю губу.

— Но вы их не нашли?

— Как же я могла их найти, если велела горничной отнести туфли к сапожнику в деревне, чтобы поставить набойки? Я в них и не заглядывала, откуда я знала, что Фред туда что-то положил?

Ситуация еще больше прояснилась. Но свет по-прежнему был слабым и светил откуда-то издалека, словно светлячок в ночи.

— И горничная отнесла туфли сапожнику? А что было потом?

— Гертруда — так зовут мою девушку — сказала, что тоже не заметила денег. И когда Фред узнал об этом и расспросил Гертруду, то сразу же пошел к сапожнику. Тот еще не принимался за мои туфли. Сверток с деньгами так и лежал там. Фред посмеялся, вынул сверток, положил себе в карман и на радостях дал сапожнику пять долларов.

Я допил вторую порцию и откинулся на спинку кресла.

— Теперь я догадываюсь. Фред принес сверток домой, развернул его и убедился, что это не те деньги. Он клал банкноты разного достоинства и бывшие в употреблении, а теперь они оказались замененными на новенькие и в одинаковых купюрах. Так?

Она явно удивилась тому, как я сумел подвести итог этой истории, и, наверное, подумала, что Фред написал мне обстоятельное письмо. А я продолжал:

— И тогда Фред решил, что подмена должна иметь какую-то причину, а эти деньги могут быть фальшивыми. Он послал их своему другу-эксперту. Ответ подтвердил его подозрения. Кого он, кстати, расспрашивал об этом деле?

— Никого, кроме Гертруды, насколько я знаю. И пока он не хотел ничего предпринимать. Поэтому пригласил вас.

Я погасил сигарету и посмотрел в открытое окно на озеро, залитое лунным светом. Моторки все еще скользили по воде, прорезая темноту своими яркими огоньками, а потом исчезали за дамбой.

Я снова взглянул на миссис Лейси. Она по-прежнему задумчиво сидела, опершись подбородком на сомкнутые руки, а мысли ее, казалось, витали где-то далеко.

— Хотела бы я знать, почему Фреда до сих пор нет, — проговорила наконец она.

— А куда он ушел?

— Не знаю. Он уехал с неким Фрэнком Лудерсом, который живет в Вудленд-клубе на другом берегу озера. Фред говорил, что у него с ним какие-то дела. Но недавно я звонила мистеру Лудерсу, и он мне сообщил, что Фред только доехал с ним до деревни и вышел у почты. Вот я и сижу и жду, пока Фред позвонит мне или попросит кого-нибудь подвезти его. Он уже давно уехал.

— Может, в Вудленд-клубе идет какая-нибудь игра и он поехал туда?

Она пожала плечами.

— В таких случаях он обычно звонит мне.

Некоторое время я смотрел на пол и старался не чувствовать себя мерзавцем. Потом встал.

— Пожалуй, мне лучше вернуться в отель. Вы можете мне туда позвонить. Почему-то мне кажется, что я уже где-то встречался с мистером Лейси. Он не полноватый мужчина лет сорока пяти с небольшой лысиной и усиками?

— Да, он именно такой.

Она проводила меня до двери. Собаку она закрыла в доме, а сама стояла на веранде и смотрела, как я сел в машину и уехал. Откровенно говоря, выглядела она очень одиноко.

Глава 4

Я лежал на спине на кровати, посасывал сигарету и старался понять, за каким чертом я влез в это дело?

В дверь постучали. Вошла девушка в форме горничной с полотенцем в руке. Темные, с золотистым отливом волосы, дерзкое, умело подкрашенное лицо и длинные ноги. Она извинилась за вторжение, повесила два полотенца и направилась к двери, бросив на меня мельком взгляд. В этом взгляде не последнюю роль играло движение ресниц.

— Привет, Гертруда! — интуитивно проговорил я.

Она остановилась, повернула темно-рыжую голову и попробовала улыбнуться.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Я не знаю, но так зовут одну девушку, а мне хочется с ней поговорить.

Она прислонилась к косяку двери, держа остальные полотенца в руках. Ее взгляд уже стал безучастным.

— Вы здесь постоянно живете или приехали на лето?

Глаза ее округлились.

— Нет, нельзя сказать, что постоянно. Разве можно жить все время с этими сумасбродами?

— И у вас все в порядке?

Она кивнула.

— И никакая компания мне не нужна, — заявила она таким тоном, будто ждала, что я стану ее переубеждать.

Я посмотрел на нее и попросил:

— Расскажите мне о тех деньгах, которые кто-то засунул в женскую туфлю.

— А кто вы такой? — холодно спросила она.

— Моя фамилия Эванс, я частный детектив из Лос-Анджелеса, — ответил я, расплывшись в улыбке.

Ее лицо чуть напряглось. Она сжала полотенца в руке, и я услышал, как ногти царапнули по ткани. Девушка отошла от двери и села на стул возле стены. В ее глазах читалась тревога.

— Ищейка? — выдохнула она. — А что случилось?

— А разве вы не знаете?

— Я знаю только, что миссис Лейси оставила какие-то деньги в туфлях, на которые хотела поставить набойки. Вот я и отнесла их к сапожнику, но он не взял эти деньги, и я, конечно, тоже. Она ведь получила их назад, не так ли?

— А вы не любите полицию и детективов, не правда ли? Кстати, ваше лицо кажется мне знакомым…

Девушка словно онемела.

— Послушайте, я выполняю свою работу и не люблю, когда мне мешают. И ничья помощь мне не нужна.

— А разве я утверждаю обратное? — спросил я. — Когда вы взяли эти туфли, то сразу же пошли с ними к сапожнику?

Она коротко кивнула.

— И нигде не останавливались?

— А зачем мне останавливаться?

— Откуда мне знать?

— Ну, и я тоже не знаю. Я только сказала Веберу, что ухожу.

— Кто такой Вебер?

— Помощник управляющего. Он часто бывает внизу, в столовой.

— Такой высокий бледный парень, который записывает результаты бегов?

Она кивнула.

— Да, он.

— Понятно, — проговорил я, чиркнул спичкой и закурил, потом посмотрел на нее сквозь дым. — Большое спасибо за сведения.

Она встала и открыла дверь.

— А мне ваше лицо незнакомо, — заявила она, обернувшись.

— Ну, не со всеми же из нас вы встречались, — заметил я.

Девушка вспыхнула и снова застыла, глядя на меня.

— В вашем отеле всегда так поздно меняют полотенца? — спросил я без особой цели.

— Ну и хитрец же вы.

— Просто иногда стараюсь произвести впечатление, — пояснил я и робко улыбнулся.

— Вряд ли вам это удастся, — возразила она с неожиданно сильным акцентом.

— Кто-нибудь трогал эти туфли после того, как вы их взяли?

— Нет. Я же говорила, что остановилась только, чтобы сказать мистеру Веберу…

Она вдруг замолчала и задумалась.

— Да, я выходила, чтобы принести ему чашку кофе, — призналась она. — А туфли оставила на столе возле кассы. Откуда, черт возьми, я могла знать, что их кто-то будет трогать… А потом, какая разница, если они получили свои деньги обратно.

— Значит, вы пытаетесь внушить мне, что все прекрасно? Расскажите лучше об этом Вебере. Он давно здесь?

— Очень давно. И девушкам не следует слишком близко к нему подходить, если вы понимаете, что я имею в виду… О чем я говорю?

— О мистере Вебере.

— Ничего вы не понимаете. Плевала я на этого Вебера!

— У вас были с ним неприятности?

Она снова вспыхнула.

— Откровенно говоря, плевала я и на вас!

— Теперь я уже вообще ничего не понимаю.

Она открыла дверь, слегка улыбнулась и вышла.

Слышно было, как она прошла по всему коридору, не останавливаясь перед какой-либо другой дверью. Я посмотрел на часы. Чуть больше половины девятого.

Через некоторое время кто-то, тяжело ступая, продефилировал по коридору, вошел в соседний номер и захлопнул дверь. Я услышал бормотание, потом сосед сбросил обувь и с размаху шлепнулся на постель. Минут пять он ворочался, затем вскочил. Раздалось шлепанье босых ног, звякнули бутылка и стакан. Человек выпил, снова улегся и почти мгновенно заснул.

Кроме этих звуков и приглушенных шумов снизу, из столовой, слышалось и еще кое-что в этом тихом горном воздухе. С озера доносилось негромкое тарахтение моторов, где-то играла танцевальная музыка, изредка гудели проезжавшие мимо машины, в тире сухо хлопали выстрелы, а со стороны аптеки долетали крики ребятишек.

Короче говоря, я даже не слышал, как открылась моя дверь. Она уже распахнулась наполовину, когда я это заметил. Кто-то спокойно вошел в мою комнату, закрыл дверь, подошел ко мне и остановился, глядя на меня. Это был высокий, худощавый и бледный мужчина. Спокойный, но с угрозой в глазах.

— О’кей, охотничек! — проговорил он. — Давай-ка взглянем…

Я перевернулся на другой бок, сел и зевнул.

— На что взглянем?

— На бляху.

— На какую еще бляху?

— Только не надо прикидываться! На ту бляху, которая дает тебе право приставать к людям с вопросами.

— А, вот вы о чем! — ответил я, чуть заметно улыбнувшись. — Такой бляхи у меня нет, мистер Вебер.

— Вот это мило, — заметил он и подошел ко мне еще ближе.

Вдруг он размахнулся и ударил меня по лицу. Моя голова откинулась, затылок снова заболел.

— А этого совсем не надо было делать, — сказал я. — За это мама накажет маленького мальчика, и он не пойдет сегодня в кино.

Он скривил рот в усмешке и снова поднял кулак. Его удар правой был таким быстрым, что я едва успел уклониться. Нырнув под кулак, я приставил револьвер к его желудку и скомандовал:

— Руки вверх, пожалуйста!

Он опять усмехнулся и отвел от меня взгляд. Я обошел его и отступил в дальний конец комнаты.

— Сейчас я запру дверь, приятель, и мы поговорим о деньгах, которые были спрятаны в туфле, а затем подменены фальшивыми.

— А идите вы к черту!

Неплохой ответ для человека в его положении.

— А вы оригинал! — похвалил я его, продолжая пятиться к двери, не спуская с него глаз.

Внезапно за моей спиной скрипнула половица. Я резко повернулся и тем самым лишь усилил удар, нанесенный мне стальной рукой в челюсть. Я отлетел в сторону, и в голове словно что-то разорвалось…

Прошла, наверное, пара тысяч лет, прежде чем я пришел в себя.

Я увидел две ноги, сложенные под странным углом. Рядом безжизненно болталась рука, а около нее валялся револьвер. Я шевельнул ногой и с удовольствием убедился, что она принадлежала мне. Рука моя вяло потянулась к револьверу. Казалось, будто он стал килограммов на двести тяжелее, однако я его поднял. В комнате стояла мертвая тишина. Взгляд мой упал на закрытую дверь. Я слегка пошевелился, и все сразу у меня заболело. Я немного приподнял револьвер, но потом опустил его. Черт с ним! Зачем мне его поднимать? В комнате ни одной живой души. С потолка падал тусклый свет. Тяжело кряхтя, я все же встал, поднял револьвер и, пошатываясь, оглядел комнату.

— Вот это плохо, Чарли! — заметил я. — Очень плохо. Но мы еще увидимся…

Возле кровати в молитвенной позе, на коленях, застыл мужчина. В сером костюме, с тускло-серыми волосами. Ноги раздвинуты, тело лежит на кровати, руки протянуты вперед. Голова упала на левое плечо.

Судя по всему, ему было очень удобно в таком положении. Под его левой лопаткой торчала рукоятка ножа из оленьего рога, но это, похоже, его мало беспокоило.

Я подошел к мужчине и заглянул в лицо. Мистер Вебер. Бедняга Вебер. Из-под рукоятки ножа вниз по куртке струился темный ручеек, и он отнюдь не был потом.

Я отыскал свою шляпу, сунул револьвер во внутренний карман и подошел к двери. Выключив свет, вынул из двери ключ, вышел, запер за собой дверь и спрятал ключ в карман.

Пройдя по безлюдному и тихому коридору, спустился вниз, в бюро администратора. Старый, болезненного вида ночной клерк читал за конторкой газету. Он даже не поднял на меня глаз. Я заглянул в закусочную. У бара по-прежнему оживленно. Все та же какофоническая компания в углу боролась за право на жизнь. Парень с сигарой во рту и бровями, как у Джона Льюиса, сидел у кассы. Одна пара танцевала в центре зала, держа у плеч бокалы с напитками. Все шло своим чередом.

Глава 5

Я вышел на улицу и направился к машине, но, пройдя несколько шагов, вернулся в холл отеля. Облокотившись о конторку, спросил у клерка:

— Могу ли я поговорить с девушкой по имени Гертруда?

Он задумчиво посмотрел на меня поверх очков.

— Она закончила работать в девять тридцать и ушла домой.

— А где она живет?

На этот раз взгляд его уже не был задумчивым.

— Может, у вас что-нибудь нехорошее на уме, сэр? — спросил он.

— Если у кого-то и есть что-то нехорошее на уме, то только у вас!

Он потер подбородок и попытался сожрать меня взглядом.

— Что-нибудь случилось?

— Я детектив из Лос-Анджелеса. И работаю спокойно, если мне дают такую возможность.

— Вы лучше поговорите с мистером Холмсом, — посоветовал он. — С управляющим.

— Послушайте, папаша. Местечко здесь маленькое, и я смогу поболтать в баре или в закусочной и расспросить о Гертруде. Предлог придумать легко, и я все узнаю. Но вы можете сэкономить мое время и даже избавить кое-кого от неприятностей!

Он пожал плечами.

— Позвольте взглянуть на ваши документы, мистер…

— Мистер Эванс.

Я дал ему свои бумаги. Он долго изучал их, потом вернул и принялся рассматривать свои ногти.

— Насколько я знаю, она живет в Уайтуотер-Кэбинз, — наконец ответил он.

— Как ее фамилия?

— Смит, — ответил он, улыбнувшись слабой и усталой улыбкой очень старого человека, много повидавшего в этом мире. — Смит или, может быть, Шмидт.

Я поблагодарил его и вышел на улицу. Пройдя полквартала, заглянул в маленький шумный бар. Оркестр из трех человек наяривал свинг. Перед крошечной эстрадой, на маленькой танцевальной площадке, тряслись несколько парочек с затуманенными глазами и ничего не выражающими лицами.

Я выпил виски и спросил бармена, где находится Уайтуотер-Кэбинз. Он ответил, что это в восточной части города, на той дороге, которая начинается у бензоколонки.

Я вернулся к машине, проехал по деревне и нашел нужную дорогу. Уайтуотер-Кэбинз представлял собой группу домов, расположенных на склоне холма. Бюро администратора находилось внизу. На крошечных верандах сидели люди с портативными приемниками. Ночь казалась мирной и тихой. У двери в бюро администратора был звонок. Я позвонил.

Вышла девушка в брюках и на мой вопрос ответила, что мисс Смит и мисс Хоффман снимают отдельный домик — они встают поздно и любят тишину. В сезон здесь всегда многолюдно, добавила она, но домик, который они занимают, не напрасно называется «Укромный уголок». Он стоит на отшибе, где очень спокойно. Найти его совсем нетрудно — это в глубине налево. А вы их друг?

На ее вопрос я ответил, что прихожусь дядюшкой мисс Смит, поблагодарил за информацию и вышел. Поднявшись по склону, миновал тесное скопление домиков и добрался до группы сосен. Там увидел поленницу дров. С каждой ее стороны стояло по маленькому домику.

Около домика слева тускло светила фарами машина. Высокая блондинка укладывала в нее чемоданы. На ней были синий пуловер и синие брюки, а волосы повязаны синим шарфом. Домик за ее спиной освещался изнутри и фонарем снаружи. Под крышей достаточно четко различалась маленькая табличка со словами «Укромный уголок».

Блондинка, не закрывая багажника, вошла в домик. Через открытую дверь пробивался свет. Я тихо поднялся по ступенькам и вошел.

Гертруда торопливо складывала вещи в стоявший на кровати чемодан. Блондинки не было видно, но я слышал ее шаги на кухне.

Вошел я почти бесшумно. Гертруда захлопнула крышку чемодана, подняла его и направилась к двери. В этот момент она заметила меня. Побледнев, она встала, как вкопанная, прижав к себе чемодан. Затем быстро повернулась и крикнула:

— Анна, ахтунг!

Шум в кухне смолк. Мы с Гертрудой смотрели друг на друга.

— Уезжаете? — спросил я.

Она облизала губы.

— А ты собираешься запретить мне, ищейка?

— И не думал! Почему вы уезжаете?

— Мне здесь не нравится. Горные высоты плохо отражаются на моей нервной системе.

— И вот так сразу приняли решение?

— А разве это запрещено?

— Не думаю. И вы совсем не боитесь Вебера, не правда ли?

Она промолчала и посмотрела куда-то сзади меня. Старая уловка, и я не обратил на нее внимания. Но потом я услышал стук двери и повернулся. За моей спиной стояла блондинка и смотрела на меня невыразительными глазами. Крупная девушка, она казалась очень сильной.

— Кто это? — спросила она грубым, почти мужским голосом.

— Ищейка из Лос-Анджелеса, — ответила Гертруда.

— Вот как? — сказала Анна. — И что ему нужно?

— Не знаю, — ответила Гертруда. — Я даже не уверена, что это настоящая ищейка. Уж слишком он неповоротлив.

— Понятно, — согласилась Анна.

В руке она держала пистолет, направленный на меня. И держала его так, словно всю жизнь им пользовалась.

— Что вам нужно? — поинтересовалась она.

— Очень многое, — ответил я. — Например, узнать, почему вы удираете?

— Вам уже объяснили, — спокойно ответила девушка. — Из-за высоты. Гертруда плохо чувствует себя в горах.

— Вы обе работаете в «Голове индейца»?

— Какое это имеет значение? — прохрипела блондинка.

— Да пусть узнает! — вмешалась Гертруда. — Да, до сегодняшнего вечера мы обе работали там, а теперь уезжаем. У вас есть возражения?

— Мы только зря теряем время, — бросила Анна. — Взгляни, есть ли у него оружие?

Гертруда поставила чемодан на пол и обыскала меня. Она нашла мой револьвер, и я великодушно разрешил ей вынуть его из кармана. Гертруда обеспокоенно посмотрела на оружие, а блондинка сказала:

— Возьми его и положи в чемодан, в багажнике. Заведи мотор и жди меня.

Гертруда подхватила свой чемодан и пошла к двери.

— Вам все равно не удастся скрыться, — предупредил я. — Отсюда идут только две дороги, и обе легко перекрыть. Полиция не выпустит вас.

— А почему полиция будет интересоваться нами?

— А почему вы держите пистолет в руке?

— Потому что я не знаю, кто вы такой, — ответила она. — Иди, Гертруда!

Та открыла дверь, повернулась ко мне и тихо проговорила:

— Послушай моего совета, бродяга, уноси ноги, пока не поздно.

— Кто из вас видел охотничий нож?

Они быстро переглянулись и снова посмотрели на меня. Гертруда глядела очень внимательно, но в ее взгляде я не прочел никакой вины.

— Я пошла, — наконец заявила она. — Сыта тобой по горло!

— О’кей, — заметил я. — Знаю, не вы сунули его туда, где он сейчас находится. Тогда еще один вопрос: как долго вы ходили за кофе для мистера Вебера в тот день, когда относили туфли в починку?

— Ты зря теряешь время, — с нетерпением сказала блондинка.

Видимо, она от природы была очень нетерпеливой и не умела разговаривать по-другому.

Но Гертруда не обратила внимания на ее слова. Она задумалась, потом ответила:

— Ровно столько времени, сколько требуется, чтобы принести чашку кофе.

— Но ведь кофе есть в закусочной.

— В закусочной кофе старый. А я ходила за ним на кухню и принесла еще несколько тостов.

— То есть потратили минут пять?

Она кивнула.

— Да, примерно.

— Кто еще был в закусочной, кроме Вебера?

Она открыто посмотрела на меня.

— Не знаю, не обратила внимания. Может, там кто-нибудь завтракал из опоздавших.

— Большое спасибо, — сказал я. — А теперь осторожно положите револьвер на веранду. Если хотите, можете его разрядить. Я никого не собираюсь убивать. Только не увозите его с собой.

Она едва заметно улыбнулась, открыла дверь той рукой, в которой был револьвер, и вышла. Я слышал ее шаги по ступенькам, потом стук захлопнувшегося багажника. Взревел стартер и тихо заурчал мотор.

Блондинка подошла к двери, вынула из кармана ключ и вставила его в замочную скважину с наружной стороны.

— Я тоже никого не собираюсь убивать, — заявила она. — Но при необходимости могу это сделать. Так что не доводите дело до крайности.

Она вышла и закрыла меня в домике. Спустилась по ступенькам. Стукнула дверца машины. Мотор почти смолк, и шины мягко зашуршали по земле. Потом и этот звук затих, только портативные приемники нарушали тишину.

Я огляделся и медленно прошелся по комнате. В ней осталось лишь то, что не принадлежало постояльцам. Мусорное ведро, грязные кофейные чашки… Никаких бумаг. И никто не написал мелким почерком на спичечной коробке историю своей жизни…

Задняя дверь тоже оказалась закрытой. Она выходила на ту сторону, где росли деревья. Я подергал дверь, заглянул в замочную скважину. Придется вылезать через окно. Но когда я распахнул окно, то увидел на нем снаружи железную решетку. Я вернулся к двери и толкнул ее плечом, но безрезультатно. Осмотрел свои карманы и пришел в уныние — в них не было даже пятицентового ключа.

Пришлось принести из кухни консервный нож, разбить стекло двери, отогнуть ножом угол решетки и дотянуться до ручки с внешней стороны двери. К счастью, ключ торчал в замке. Я повернул его и вышел наружу. Потом вернулся и выключил свет. Мой револьвер лежал на веранде на низких перилах. Я сунул его в карман и пошел вниз, к подножию холма — туда, где оставил машину.

Глава 6

Комната с пузатой печуркой и большой картой района делилась пополам деревянным барьером. На столе лежали календарь с загнутыми краями, пыльные на вид папки, старая ручка, пузырек чернил и шляпа, пожелтевшая от пота.

За столом сидел грузный и спокойный мужчина. У его ног стояла высокая, пострадавшая от времени плевательница. Мужчина откинулся на спинку кресла, скрестив на животе большие безволосые руки. На нем были поношенные армейские ботинки, белые носки, коричневые брюки, которые держались на старых подтяжках, и застегнутая до подбородка рубашка цвета хаки. Серовато-каштановые волосы лишь на висках белели как снег. Слева на рубашке приколота звезда. Он сидел, немного наклонившись вбок, — из правого заднего кармана брюк торчала коричневая кобура и примерно на два-три дюйма выступала рукоятка револьвера 45-го калибра.

У мужчины были большие уши и добрые глаза. Он казался не опаснее белки и гораздо спокойнее ее.

Я облокотился на перегородку и посмотрел на него. В ответ он кивнул мне и выплюнул в пепельницу граммов двести коричневого сока. Я закурил и поискал взглядом, куда бы бросить спичку.

— Швыряй прямо на пол, — разрешил он, — и скажи, что я могу для тебя сделать, сынок?

Я бросил спичку и указал на карту района, висевшую на стене.

— Я искал карту района, но не знал, где их тут можно купить.

— Мы тоже ими не торгуем, — ответил мужчина. — Правда, пару лет назад у нас их была целая куча, но потом запасы кончились. Я слышал, у сэра Юнга, того, который возле почты, они еще есть. Он владелец магазина и, кроме того, помогает всем приезжим, раздавая им карты, чтобы они могли найти что нужно в этом районе… У нас здесь были сильные пожары. Вот на стене хорошая карта района. Буду рад показать тебе любое место, куда захочешь поехать. Мы хотим, чтобы все наши гости чувствовали себя у нас, как дома.

Он вздохнул и выплюнул еще порцию сока.

— А как твоя фамилия? — спросил он.

— Эванс. Вы здесь представляете закон?

— Да, я констебль Пума-Пойнта и шериф округа Сан-Берду. Я и Синг Янг — вот и весь закон. Моя фамилия Бэрроу. Я приехал сюда из Лос-Анджелеса восемнадцать лет назад в пожарную охрану. Да и на этой должности уже давненько. Здесь, в горах, у нас тихо и спокойно. Ты по делу?

Я не ожидал, что очередной плевок последует после такого небольшого перерыва, однако он последовал и со страшным шумом шлепнулся в плевательницу.

— По делу? — переспросил я.

Шериф снял с живота руку, сунул палец за воротничок и попытался его расстегнуть.

— По делу, — спокойно проговорил он. — Надеюсь, у тебя есть разрешение носить револьвер?

— Черт возьми! Неужели он так выпирает?

— Для кого как, — бросил он и встал. — Может, тебе лучше все рассказать?

Он подошел к перегородке, и я положил на нее бумажник, открытый так, чтобы он увидел копию лицензии под целлулоидом. Вынул я и разрешение на ношение оружия, подписанное шефом полиции Лос-Анджелеса, и положил его рядом с бумажником.

Он посмотрел на них.

— Не мешает и номер проверить, — заявил он.

Я вынул револьвер и положил его на перегородку рядом с рукой шерифа. Он взял револьвер и сравнил номера.

— Вижу, у тебя их три штуки. Надеюсь, ты не таскаешь их все сразу? Хорошая штучка, сынок, хотя до моей ей далеко. — Он вынул из кобуры свою пушку и положил на перегородку. Его здоровенный «кольт» весил, наверное, не меньше чемодана. Шериф покачал головой, заглянул в дуло, потом убрал револьвер обратно в кобуру и подвинул мне мой.

— Так, значит, вы по делам здесь, мистер Эванс?

— Сам не знаю. Меня вызвали сюда, но контакта я еще не установил. Дело сугубо личное.

Он задумчиво кивнул, а глаза стали глубже, холоднее и темнее, чем раньше:

— Я остановился в «Голове индейца», — сообщил я.

— Мне совсем ни к чему влезать в твои дела, сынок, — наконец заявил он. — Тем более, у нас преступлений не бывает. Драки, конечно, происходят время от времени. Случается, шофер напьется или пара юнцов заберется в дом, чтобы переночевать или стащить что-нибудь из еды. Но настоящих преступлений нет. Может, в горах нет настоящей приманки, а может, люди более миролюбивые.

— Но теперь этого утверждать нельзя, — возразил я. — Теперь и у вас совершено преступление.

Он подался вперед и заглянул мне в глаза.

— Как раз сегодня у вас произошло убийство, — пояснил я.

Его лицо не изменилось. Он просто очень внимательно посмотрел на меня.

— Где же это, сынок? — спросил он наконец.

— На восточном краю деревни, за дансингом. За большим поваленным деревом лежал убитый человек. Убит выстрелом в сердце. Я посидел там, покурил с полчаса, а потом заметил его.

— Вот как? — протянул шериф. — Значит, за домом Спикара? За таверной Спикара, да?

— Да, — ответил я.

— А ты совсем не торопился прийти и сообщить мне об этом, не так ли?

Глаза его уже смотрели недружелюбно.

— У меня было, наверное, потрясение, — объяснил я. — И мне потребовалось время, чтобы прийти в себя.

Он кивнул.

— Хорошо. Ну, а сейчас мы поедем туда на твоей машине.

— Это ничего не даст нам, — возразил я. — Труп унесли. Я обнаружил тело и направился к своей машине, но тут из-за кустов выскочил какой-то гангстер-японец и уложил меня на землю. А потом двое утащили труп и уплыли на лодке. Так что там не осталось никаких следов.

Шериф наклонился над плевательницей и выплюнул комок, который жевал. Потом плюнул на печку и посмотрел на нее, словно ожидая, что она зашипит. Наконец он обернулся, откашлялся и сказал:

— Может, тебе лучше пойти домой и ненадолго прилечь? — Он сжал кулаки. — Видимо, летние гости решили немного порезвиться…

Оба кулака он сунул в карманы.

— О’кей? — согласился я.

— У нас тут нет никаких гангстеров-японцев, — мрачно заявил он. — И никого похожего на них.

— Что ж, это мое сообщение пришлось вам не по вкусу, — ответил я. — Может, другое понравится больше. В моей комнате в отеле заколот некий Вебер. Кто-то, кого я не видел, нокаутировал меня, а пока я валялся без сознания, убил Вебера, с которым я только начал беседовать. Он служил в отеле кассиром.

— И ты говоришь, это произошло в твоей комнате?

— Да.

— Мне начинает казаться, что ты привез много неприятностей в наш мирный городок, — задумчиво проговорил Бэрроу.

— Значит, вам это тоже не нравится?

Он покачал головой.

— Совсем не нравится… Особенно, если и этот труп ты тоже не найдешь.

— С собой я его не захватил, — ответил я. — Но я могу сбегать и принести, если вам хочется.

Он взял меня за руку и сжал ее. Мне еще не приходилось встречаться с такими жесткими пальцами.

— Хотел бы я, чтобы твои рассказы оказались химерой, — проговорил он. — Но мне все равно придется ехать с тобой. Ночь приятная.

— Верно, — согласился я, не двигаясь с места. — Кстати, человека, на которого я должен был здесь работать, звали Фредом Лейси. Он недавно купил дом в Болл-Сейдж-Пойнте. Бывший дом Болдвина. А мужчину, того, мертвого, под деревом, судя по водительским правам, лежавшим у него в кармане, звали Фредериком Лейси. Есть и другие интересные факты, но вам ведь они ни к чему, не правда ли?

— Сейчас мы с тобой поедем в отель, — сказал шериф. — Ты на машине?

— Да.

— Вот и прекрасно! — заметил он. — Мы ею не воспользуемся, но ключи от нее дай мне!

Глава 7

Мужчина с густыми нависшими бровями прислонился к закрытой двери комнаты. Он жевал сигару, молчал, и, судя по всему, вообще не собирался говорить.

Шериф Бэрроу сидел на стуле с прямой спинкой, широко расставив ноги, и наблюдал за доктором Мэнэнсом, который осматривал труп.

Я стоял в углу.

Доктор, угловатый, большеглазый мужчина с желтым лицом — лишь на щеках его горели розовые пятна, — пожелтевшими от никотина пальцами, распластав убитого на кровати, окуривал его табачным дымом и ощупывал. Короче говоря, делал вид, будто знает свое дело.

Нож из спины Вебера к тому времени уже извлекли. Короткий нож с широким лезвием — такие носят на поясе в кожаных ножнах. К основанию лезвия прикреплена внушительная поперечная планка, чтобы кровь не могла попасть на ручку. Но на лезвии кровь осталась.

— Особый, охотничий, — заметил шериф, глядя на нож. — Здесь таких не меньше тысячи. От них никакого вреда и никакой пользы… Что скажешь, док?

Доктор выпрямился и вынул носовой платок. Кашлянув в него, он посмотрел на свою мокроту, печально покачал головой и закурил новую сигарету.

— О чем?

— О времени и причине смерти.

— Он умер совсем недавно, — ответил доктор. — Не более двух часов назад. Еще не началось трупное окоченение.

— И вы можете утверждать, что он умер от удара ножом?

— Не валяйте дурака, Джим Бэрроу!

— Но ведь бывают случаи, — заметил шериф, — когда жертву сперва отравляли или делали с ней что-нибудь еще, а потом, для отвода глаз, всаживали нож.

— Чересчур мудрено, — хмуро ответил доктор. — Вы много видели здесь подобных случаев?

— При мне здесь вообще было только одно убийство, — добродушно ответил шериф. — Убили старого Михэма с той стороны. Помните его домик в каньоне Шиди? Деда некоторое время нигде не видели, и люди решили, что он сидит дома, у печи. А потом решили, что он ушел на зимовку вниз. А когда начались сильные снегопады и крыша его домика осела, мы пошли подпереть ее, чтобы спасти его скарб, вот тогда и увидели его. Он лежал в доме с проломленной головой. У него было золотишко, намытое летом. Думаю, поэтому его и убили. Мы так и не узнали, кто это сделал.

— Вы хотите отправить труп на санитарной машине? — спросил доктор.

Шериф покачал головой.

— Нет, это бедная сторона, док. Думаю, его можно переправить и подешевле.

Доктор надел шляпу и пошел к двери. Мужчина с густыми бровями отошел в сторону. Доктор открыл дверь.

— Если захотите, чтобы я заплатил за его похороны, дайте мне знать, — бросил он на прощание и вышел.

— Шутник! — заметил шериф.

Мужчина с густыми бровями предложил:

— Давайте все-таки уберем его отсюда, чтобы я мог работать дальше. В понедельник приедет съемочная группа, и я буду занят. Кроме того, мне нужно найти нового кассира, а это не так просто.

— А как вы нашли Вебера? — спросил шериф. — И были ли у него враги?

— Враги у всех есть, — ответил мистер Холмс, мужчина с густыми бровями. — А нашел я его через Фрэнка Лудерса из Вудленд-клуба. Вебер знал свою работу и мог разменять даже тысячедолларовую банкноту. Вот и все, что мне о нем известно.

— Фрэнк Лудерс, — повторил шериф. — Это человек, обосновавшийся на той стороне озера. Кажется, я с ним не встречался. Чем он занимается?

Мистер Холмс только рассмеялся в ответ. Шериф спокойно посмотрел на него.

— Во всяком случае, Вудленд-клуб не единственное место, где играют в покер, мистер Холмс!

Тот растерянно посмотрел на шерифа.

— Пожалуй, мне пора, — заявил он. — Вам нужна помощь, чтобы убрать труп?

— Нет, сейчас мы его не будем увозить. Сделаем это на рассвете. А теперь все, мистер Холмс!

Мужчина с густыми бровями некоторое время задумчиво смотрел на шерифа, а потом взялся за ручку двери. В этот момент я обратился к нему:

— У вас здесь работали две девушки, немки, мистер Холмс. Кто их нанимал?

Холмс вынул изо рта сигару, посмотрел на нее и вернул на прежнее место. Потом ответил:

— Вы считаете, это ваше дело?

— Их зовут Анна Хоффман и Гертруда Смит, или Шмидт, — продолжал я. — Они вместе снимали домик в Уайтуотер-Кэбинз. Сегодня они собрали вещи и уехали. Гертруда — та самая девушка, которая носила к сапожнику туфли миссис Лейси.

Мистер Холмс устремил на меня мрачный взгляд.

Я продолжил:

— Когда Гертруда несла туфли в ремонт, она оставила их на короткое время на столе Вебера. В одной туфле лежали пятьсот долларов. Мистер Лейси положил их туда шутки ради, чтобы сделать жене сюрприз.

— Впервые об этом слышу, — заявил человек с густыми бровями.

Шериф промолчал. Мистер Холмс сказал:

— Что ж, очень рад, что все так хорошо кончилось.

С этими словами он распахнул дверь, вышел и захлопнул ее с такой силой, что задрожала стена. Шериф не пытался его остановить.

Он прошел в угол комнаты и сплюнул в корзину для бумаг. Потом достал большой носовой платок цвета хаки, завернул в него окровавленный нож и сунул его сбоку за пояс. Некоторое время шериф смотрел на убитого, затем надел шляпу и направился к двери. Открыв ее, повернулся ко мне:

— Все это немного запутано, — заметил он. — Но, возможно, это только кажется. Поехали к миссис Лейси!

Я вышел из комнаты, а он запер дверь на ключ и положил его в карман. Мы спустились вниз, прошли через холл, вышли на дорогу и направились к коричневому «седану», стоявшему напротив пожарной части. За рулем сидел молодой человек в кожаной куртке. Он, как и большинство местных жителей, выглядел немного хмурым и неопрятным. Мы с шерифом сели на заднее сиденье, и Бэрроу спросил шофера:

— Ты знаешь дом Болдвина в конце Болл-Сейдж-Пойнта, Энди?

— Знаю.

— Едем туда, — приказал шериф. — Только остановимся немного в стороне.

Он посмотрел на небо.

— И как раз полнолуние. Как здорово!

Глава 8

Дом на пригорке выглядел так же, как и раньше, когда я его увидел в первый раз. Освещены были те же окна, та же машина стояла в гараже, а в ночной тишине раздавался только вой собаки.

— Что за чертовщина? — спросил шериф, когда машина остановилась. — Воет, как койот!

— Это полукойот, — пояснил я.

Водитель в кожаной куртке спросил:

— Остановиться перед домом, Джим?

— Нет, подальше! Вон под теми соснами.

Машина мягко остановилась в тени деревьев. Мы с шерифом вышли.

— Оставайся в машине, Энди, и постарайся сделать так, чтобы тебя не заметили, — приказал шериф. — На это у меня есть причины.

Мы вернулись назад и вошли в ворота. Послышался лай. Шериф поднялся по ступенькам и снял шляпу.

— Миссис Лейси? Я Джим Бэрроу, шериф из Пума-Пойнт, а это мистер Эванс из Лос-Анджелеса. Кажется, вы уже с ним знакомы. Можно нам зайти на минутку?

Женщина взглянула на него, но в такой темноте выражение ее лица нельзя было рассмотреть. Наконец она проговорила безжизненным голосом:

— Да, входите…

Мы вошли, женщина закрыла за нами дверь. В гостиной сидел крупный седой мужчина, держа собаку на коленях. Увидев нас, он опустил собаку на пол и встал. Собака помчалась по комнате и совершила налет на живот шерифа. Затем перевернулась в воздухе, попыталась повторить свой номер, но шлепнулась на пол.

— Миленькая собачка, — заметил шериф, отряхивая рубашку.

Седой мужчина приятно улыбнулся и поздоровался, сказав «добрый вечер» и обнажив в улыбке крупные белые зубы.

На миссис Лейси по-прежнему были алый двубортный жакет и серые брюки. Лицо ее казалось более измученным, чем в первый мой визит к ней. Глядя на пол, она сказала:

— Это мистер Фрэнк Лудерс из Вудленд-клуба. Мистер Бэрроу и…

Она замолчала и, обернувшись, посмотрела на меня.

— Я не расслышала имени другого господина, — сказала она.

— Эванс, — ответил шериф, не глядя на меня. Потом мы с ним кивнули Лудерсу. Тот нам улыбнулся. Крепкий, большой мужчина, он казался здоровым и веселым. Похоже, он не знал трудностей в этом мире. Веселый Фрэнк Лудерс, друг каждого человека.

Лудерс объяснил:

— Я давно знаком с Фрэдом Лейси и забежал минут на пять, но его не оказалось дома. Вот я и решил немного подождать его прихода, а потом попросить подбросить меня до дома.

— Рад с вами познакомиться, мистер Лудерс, — сказал шериф. — Я слышал, вы купили долю в клубе. Но я еще не имел удовольствия встретиться с вами.

Женщина неторопливо присела на край кресла. Я тоже сел. Собачка сразу вскочила мне на колени, лизнула в правое ухо, снова соскочила на пол и нырнула под мой стул. Там она и осталась лежать, тяжело дыша и постукивая по полу пушистым хвостом.

Некоторое время в комнате стояла тишина, потом в окно, выходившее на озеро, едва слышно постучали.

Шериф услышал этот стук. Немного повернул голову, но выражение его лица нисколько не изменилось. Он сказал:

— Мистер Эванс пришел ко мне и рассказал странную историю. Думаю, ее стоит повторить сейчас, тем более что мистер Лудерс — друг семьи.

Шериф выжидающе посмотрел на миссис Лейси. Та подняла глаза, но не встретилась взглядом с шерифом. Она вздохнула, а рукой беспокойно задвигала по ручке кресла. Лудерс только улыбнулся.

— Правда, было бы лучше, если бы и мистер Лейси был здесь, — продолжал шериф. — Как вы думаете, скоро он вернется?

Женщина снова кивнула.

— Надеюсь, скоро, — ответила она безжизненным голосом. — Он уехал около полудня, и я не знаю, где он. Не думаю, чтобы он уехал вниз, не сказав мне. Может, что-то случилось…

— Вероятно, случилось, — ответил шериф. — Мистер Лейси послал письмо мистеру Эвансу, в котором просил его срочно приехать. Мистер Эванс — детектив из Лос-Анджелеса.

Женщина беспокойно шевельнулась.

— Детектив? — выдохнула она.

А Лудерс весело спросил:

— Ну зачем, скажите на милость, Фреду понадобилось это делать?

— Это связано с деньгами, которые были спрятаны в туфле, — ответил шериф.

Лудерс поднял брови и посмотрел на миссис Лейси. Та поджала губы, а потом сухо заметила:

— Но ведь мы получили их назад, мистер Бэрроу. Фред просто пошутил. Он выиграл немного денег и спрятал их в туфле — хотел сделать мне сюрприз. А я отослала туфли сапожнику вместе с деньгами. Но когда мы пришли к сапожнику, деньги по-прежнему лежали в туфле, мистер Бэнноу.

— Моя фамилия Бэрроу, а не Бэнноу, — заметил шериф. — Значит, вы получили деньги назад целыми и невредимыми, миссис Лейси?

— Конечно! Получили все до последнего цента…

— А деньги были те же самые? — спросил я.

У меня уже возникли подозрения, которые мне совсем не нравились.

Она даже не взглянула на меня.

— Конечно! А почему бы и нет?

— От мистера Эванса я слышал совсем другую историю, — добродушно возразил шериф, скрестив руки на животе. — Возможно, Эвансу вы говорили иначе.

Лудерс вдруг резко подался вперед, сидя на стуле и все еще продолжая улыбаться. Я даже не шевельнулся. Женщина грациозно повернулась, и рука ее перестала двигаться по ручке кресла.

— Что… что я говорила мистеру Эвансу?

Шериф медленно повернул голову и твердо посмотрел на меня, потом снова обратился к женщине:

— Насколько я понял, мистер Эванс был у вас сегодня вечером, и вы сказали ему, что деньги, которые вы получили, оказались фальшивыми.

— Фальшивыми?

В ее голосе прозвучало любопытство.

— И мистер Эванс сказал вам, будто был у меня сегодня вечером? Но я… я лично вижу его впервые.

Я даже не удосужился взглянуть на нее: предметом моего внимания был Лудерс. Он хмыкнул и поднес спичку к сигаре.

Шериф закрыл глаза. Лицо его приняло печальное и даже скорбное выражение. Собачка выбралась из-под моего стула и устроилась посреди комнаты, глядя на Лудерса. Затем неторопливо отправилась в угол и улеглась там на подстилке. Некоторое время оттуда доносилось сопение, и вскоре наступила тишина.

— Гм, значит меня просто-напросто обманули, — заявил шериф, словно говоря сам с собой. — Нет у меня опыта в подобных делах. Мы тут не умеем быстро работать и принимать решения. В горах вообще не бывает преступлений… Почти… — добавил он, скривившись.

Затем он открыл глаза и спросил:

— А сколько денег было в этой туфле, миссис Лейси?

— Пятьсот долларов, — хрипло ответила она.

— А где они сейчас?

— Думаю, у Фреда.

— А я слышал, что он хотел подарить их вам, миссис Лейси?

— Собирался, — резко ответила она. — И он от своих намерений не отказался. Просто они сейчас мне не нужны. Позднее он даст мне чек на эту сумму.

— Он носит их с собой или они у вас дома, миссис Лейси?

Она покачала головой.

— Точно не знаю, но, видимо, с собой. Вы, может, хотите обыскать нас?

Шериф пожал плечами.

— Ну что вы, миссис Лейси! Даже если я найду деньги, то какая мне от этого польза? Особенно, если их не подменили, как вы утверждали.

— Как это подменили? — наконец вмешался Лудерс.

— Подменили на фальшивые, — ответил шериф.

Лудерс негромко рассмеялся.

— Забавно все это… Неужели вы всерьез думаете, что в Пума-Пойнт могут появиться фальшивые деньги? Ерунда!

Шериф с печальным видом кивнул.

— Согласен, это выглядит не очень правдоподобно.

Лудерс спросил:

— И вашим единственным источником информации является мистер Эванс, который называет себя детективом? Несомненно, частным детективом?

— Угу, — промычал шериф.

Лудерс еще больше подался вперед.

— А у вас есть доказательство, что Фред Лейси действительно его вызвал? Или вы поверили ему на слово?

— Как бы то ни было, но раз он приехал сюда, значит, знал о чем-то, — недовольно ответил шериф.

— Знал даже насчет денег, спрятанных в туфле миссис Лейси, — добавил я.

— Я просто задал вопрос, — мягко пояснил Лудерс.

Шериф повернулся ко мне. На моем лице играла ледяная улыбка. С момента инцидента в отеле я не вынимал письма Лейси из бумажника. И теперь был уверен, что его у меня уже нет.

— Вы получили письмо от Лейси? — спросил меня шериф.

Я потянулся к внутреннему карману, но в этот момент он направил на меня руку, в которой был зажат «кольт».

— Сначала я лучше заберу у тебя револьвер, — процедил он сквозь зубы и встал.

Я распахнул куртку. Шериф наклонился и взял мой «кольт». Секунду кисло смотрел на меня, потом сунул его в левый карман брюк и вернулся на свое место.

— Теперь можешь поискать, — разрешил он почти весело.

Лудерс наблюдал за мной с вежливым интересом. Миссис Лейси сжала пальцы и смотрела в пол.

Я вынул все содержимое внутреннего кармана: пару писем, несколько карточек для заметок, пакетик ершиков для чистки трубки и носовой платок. Письма Фреда Лейси, разумеется, не было. Положив все на место, я достал сигарету, закурил и с беззаботным видом выпустил струю дыма.

— Вы победили, — признался я с улыбкой. — Вы оба!

Лицо Бэрроу слегка порозовело, а в глазах засверкали искорки. Он пошевелил губами и повернулся ко мне.

— Почему бы не проверить, действительно ли он детектив? — мягко спросил Лудерс.

Бэрроу даже не удостоил его взглядом.

— Такие пустяки меня сейчас не интересуют, — ответил он. — Сейчас я расследую дело об убийстве.

Он не смотрел ни на Лудерса, ни на миссис Лейси, а куда-то в угол потолка. Миссис Лейси вздрогнула и с такой силой стиснула пальцы, что суставы побелели и заблестели. Из горла у нее вырвалось нечто вроде приглушенного рыдания.

Лудерс вынул изо рта сигару и аккуратно положил ее на край стоявшей перед ним пепельницы. Он уже не улыбался. Углы его рта стали жесткими, но он промолчал.

Проделано прекрасно: Бэрроу дал им все, что нужно для реакции, и ни секунды на возражения. Все тем же безразличным тоном он сообщил:

— Сегодня в номере Эванса убит некий Вебер, кассир отеля «Голова индейца». Эванс тоже был в номере, но до того, как произошло убийство, его чем-то сильно ударили, и он потерял сознание.

Женщина дернула головой, потом оторвала взгляд от пола и в первый раз посмотрела мне в глаза. Казалось, глаза ее светились, но в то же время смотрела она как-то несчастно и затравленно.

Бэрроу медленно встал.

— Здесь мне ничего не удалось узнать, — заявил он. — Совсем ничего. Но, думаю, что не сделаю ошибки, если заберу этого парня с собой.

Он обратился ко мне:

— Не беги слишком быстро, по крайней мере вначале, парень. Я всегда даю фору ярдов сорок.

Я промолчал, и вообще никто не проронил ни слова. А Бэрроу медленно добавил:

— А вас, мистер Лудерс, я попрошу подождать меня здесь. Если ваш друг приедет, можете спокойно отпустить его в клуб одного. Позднее я сам отвезу вас в клуб.

Лудерс кивнул. Бэрроу посмотрел на часы. Без четверти двенадцать.

— Поздновато для такого старика, как я. Думаете, мистер Лейси скоро вернется, миссис?

— Надеюсь, — ответила она и неопределенно повела плечами.

Бэрроу подошел к двери, открыл ее и жестом позвал меня следовать за ним. Я вышел на веранду. Собачка высунулась из-под дивана и заскулила. Шериф бросил на нее взгляд.

— Собака в самом деле хорошая, — сказал он. — Я слышал, что она полукойот. А что вы скажете о своем супруге?

— Мы сами не знаем, — пробормотала миссис Лейси.

— Так же как и я о деле, над которым работаю, — бросил Бэрроу и вышел вслед за мной на веранду.

Глава 9

Мы молча пошли по дороге. В углу машины сидел Энди. С его губ свисал окурок.

— Отъезжай отсюда вверх ярдов на двести, — приказал шериф. — И побольше шуми мотором.

Энди нажал на стартер, завел мотор, переключил скорость, и машина поехала в лунном свете по дороге, потом повернула и пошла вверх по склону, в тень трех больших деревьев.

— Здесь можешь развернуться и поезжай обратно, но не к самому дому. И прежде чем выедешь на прямую, выключи фары.

— Угу, — ответил Энди.

Он развернул машину у самой вершины, объехав дерево. Потушил фары и стал спускаться вниз с холма с выключенным мотором. У подножия склона, возле густых зарослей, он остановился, аккуратно нажав на тормоза, чтобы не было шума.

Бэрроу перегнулся через спинку переднего сиденья.

— Мы перейдем дорогу и засядем где-нибудь около воды, — сказал он. — А ты здесь не шуми и никуда не уходи.

— Понял, шеф, — ответил Энди.

Мы вышли из машины и осторожно двинулись по грунтовой дороге, пробрались через заросли и поваленные деревья, пока не достигли берега озера.

Здесь шериф пожалел, что не взял с собой Энди, и послал меня за ним. Когда мы с Энди вернулись, Бэрроу уже лежал не земле. Мы с Энди тоже залегли. Шериф тихо спросил Энди.

— Ты что-нибудь слышишь?

— Пятицилиндровый мотор, довольно мощный, — ответил тот.

Я прислушался. Кажется, я тоже что-то слышал, но не был в этом уверен. Бэрроу указал подбородком в темноту.

— Следите за окнами в доме, — прошептал он.

Так мы и сделали. Прошло минут пять, а может, и больше, но окна дома были по-прежнему освещены. Потом раздался едва слышный стук закрываемой двери и шум шагов по деревянной лестнице.

— Ловко! Они не выключили свет, — шепнул шериф на ухо Энди.

Мы еще немного подождали. Тот, едва различимый, звук мотора постепенно перерос в рокочущий и беспорядочный, с отдельными резкими выхлопами, а потом стал ровным и тяжелым, но быстро затих. Темный силуэт скользнул по озаренной лунным светом воде, оставил за собой красивую дорожку из белых барашков, свернул за косу и скрылся из вида.

Бэрроу достал кусок табачного листа и откусил от него. Он с удовольствием пожевал, затем сплюнул и встал, стряхнув с себя сосновые иголки. Мы с Энди тоже встали.

— В наши дни люди не умеют жевать табак, как прежде, — заметил шериф. — Все очень спешат. А я чуть было не заснул в этом доме.

Он поднял «кольт», который все еще держал в руке, переложил его в другую руку и убрал в карман.

— Ну, что скажешь? — спросил он, глядя на Энди.

— Лодка Тэда Руни, — ответил Энди. — У нее в моторе два неисправных клапана и большая трещина в муфте. Это особенно хорошо слышно, когда лодка сбавляет ход.

— А ошибиться ты не мог? Ведь многие моторки имеют неисправные клапана!

— Вы обижаете меня, шеф, черт бы вас побрал! — недовольно ответил Энди.

— О’кей, Энди! Только без обид!

Тот лишь хмыкнул. Мы перешли дорогу и сели в машину. Энди нажал на стартер, оглянулся и спросил:

— Фары можно зажечь?

Бэрроу кивнул, и тот зажег фары.

— Куда теперь?

— К Тэду Руни, — спокойно приказал шериф. — И побыстрее! До него десять миль.

— Быстрее чем за двадцать минут не доберемся, — ответил Энди. — Поедем через Пойнт.

Машина выехала на мощеную дорогу, окружавшую озеро, и помчалась в обратном направлении, мимо школьного и других лагерей. Потом мы свернули на шоссе налево. Бэрроу молчал, пока мы не проехали деревню и не пересекли дорогу на Спикер-Пойнт. В павильоне все еще играл оркестр.

— Удалось мне тебя надуть? — спросил меня шериф.

— Еще как!

— Я что-нибудь сделал не так?

— Работа отличная, — ответил я. — Только не думаю, что вам удалось надуть Лудерса.

— Эта миссис чувствовала себя совсем неважнецки, — заметил шериф. — А Лудерс — фигура! Жесткий, спокойный, глазастый. И все же я его немного провел… Он сделал ошибки.

— Парочку я заметил, — ответил я. — Его первая ошибка в том, что он вообще оказался в этом доме. Кроме того, он, правда, вскользь пытался объяснить, почему он без машины. А этого не нужно было делать: ведь в гараже стояла машина, и неизвестно, чья она. Есть и еще ошибка. Зачем нужно было держать мотор лодки на холостом ходу?

— Это не ошибка, — возразил Энди с переднего сиденья. — Нельзя давать мотору совсем охладиться.

Бэрроу заметил:

— А машину ставить в гараж не стоило, если заехал ненадолго. Дождя ведь нет. Зато лодка могла принадлежать кому угодно — скажем, двум влюбленным голубкам. Во всяком случае, он знает, что у меня нет ничего конкретного против него.

Шериф сплюнул в окно. Я слышал, как плевок шлепнулся на заднее крыло машины, а она мчалась и мчалась лунной ночью по извилистой дороге, шла то на подъем, то снова спускалась в ложбину мимо сосновых лесов и равнин.

Я сказал:

— Лудерс знал, что у меня нет письма от Лейси, потому что сам вытащил его из моего кармана в отеле. Наверняка это он и оглушил меня, и убил Вебера. Кроме того, он знал, что Лейси убит, даже если сам не убивал его. А к ней он приехал, наверное для того, чтобы заключить сделку. Видимо, она считает, что ее муж у Лудерса.

— Ты обрисовал этого Лудерса совсем уж плохим парнем, — заметил Бэрроу. — Зачем ему нужно было убивать Вебера?

— Потому что все неприятности начались с него. У них здесь целая организация, и их цель — сбыть как можно больше фальшивых денег: хорошо изготовленных десятидолларовых банкнот. На одном размене далеко не уедешь — такое количество новых банкнот может вызвать подозрение даже у человека менее осторожного, чем Фред Лейси.

— Интересные у тебя предположения, — заметил шериф, держась за ручку, так как мы только что сделали резкий поворот. — Только учти, за тобой соседи не следят, а мне следует быть более осторожным — я ведь у себя дома. И потом: Пума-Пойнт — не очень подходящее место для фальшивомонетчиков.

— Возможно, — согласился я.

— С другой стороны, если Лудерс тот человек, за которым я охочусь, его трудно будет разоблачить. Из долины идут три дороги, а к востоку от поля для игры в гольф есть аэродром с несколькими самолетами.

— Только непохоже, что вас это сильно беспокоит, — заметил я.

— А шерифы в горах никогда не беспокоятся, — спокойно ответил он. — Никто не считает, что у них есть ум и смекалка. А тем более такие типы, как мистер Лудерс.

Глава 10

Лодка стояла на воде. Привязанная коротким фалинем, она слегка покачивалась. Так покачиваются лодки даже на самой спокойной воде. Большая ее часть была покрыта брезентом, завязанным тесьмой.

За коротким полуразрушенным пирсом среди можжевельника вилась дорога, ведущая к шоссе. С одной ее стороны расположился лагерь с миниатюрным белым маяком вместо опознавательного знака. Из крайнего домика неслись звуки танцевальной музыки, но в основном обитатели лагеря уже улеглись в постели.

Мы остановили машину у изгиба дороги. Бэрроу держал в руке карманный фонарик. Он включил его и показывал нам дорогу. Когда мы подошли к концу дороги, проходившей мимо пирса, он направил свет на дорогу и стал ее внимательно изучать. На ней различались следы автомобильных шин.

— Что ты думаешь об этом? — спросил он меня.

— Похоже на следы шин, — ответил я.

— А что скажешь ты, Энди?

Тот наклонился и стал изучать следы.

— Шины новые и большие, — определил он и направился к пирсу.

Там он остановился и показал на что-то. Шериф осветил то место, куда показывал Энди.

— Здесь они развернулись, — продолжал Энди. — Но из этого ничего не следует — местность сейчас буквально кишит новыми машинами. Скажем, в октябре эти следы могли кое-что значить. Потому что местные жители, хотя порой и покупают покрышки, но пользуются в основном старыми. А это очень прочные покрышки и годятся для любой погоды.

— Надо выяснить насчет моторки, — сказал шериф.

— Что именно?

— Узнать, пользовались ли ей недавно.

— Черт возьми, но ведь мы знаем, что ею пользовались! — воскликнул Энди.

— Проверка никогда не повредит, — заметил шериф.

Некоторое время Энди молча смотрел на него, потом плюнул и вернулся к машине, бросив на ходу:

— Если я что-нибудь говорю, значит, уверен в этом.

— Хороший парень, только больно обидчивый, — заметил шериф.

Он спрыгнул на пристань и наклонился над лодкой. Просунув руку под брезент, он ощупал ее мотор, медленно выпрямился и кивнул.

— Энди прав, черт бы его побрал! Как всегда прав… Как вы думаете, мистер Эванс, какого типа эти шины? Следы говорят вам о чем-нибудь?

— Они от «кадиллака», — ответил я. — Спортивного «кадиллака» с красными кожаными сиденьями и двумя чемоданами в багажнике. Часы на приборной доске отставали на двенадцать с половиной минут.

Шериф постоял, переваривая мое сообщение, потом кивнул большой головой и вздохнул.

— Что ж, надеюсь, ты на этом заработаешь!

Мы вернулись к машине. Энди сидел за рулем, с его губ свисала сигарета. Он смотрел вперед через пыльное ветровое стекло.

— Где теперь живет Тэд Руни? — спросил шериф.

Там же, где и раньше, ответил Энди.

— Значит, неподалеку от Баскомб-роуд?

— Точно.

— Поехали туда, — решил шериф, садясь в машину.

Я сел рядом с ним.

Энди развернул машину, проехал с милю обратно, и хотел свернуть, но шериф внезапно приказал:

— Остановись-ка на минутку!

Проговорив это, он вышел, включил фонарик и осветил дорогу.

— Думаю, мы кое-что уже узнали. Их следы у пирса немногого стоят, но здесь они говорят уже больше. Если следы ведут в Баскомб, то это очень важно. Те старые золотые прииски и их окрестности просто созданы для темных дел.

Машина свернула на проселочную дорогу и медленно вползла в ущелье. По обе стороны дороги громоздились огромные валуны, а темный склон был просто усеян ими. Они блестели в свете луны. Машина проползла так с полмили, потом Энди остановил ее.

— О’кей, Ястребиный глаз! Вот его хижина! — сообщил он. Бэрроу вышел из машины и обошел это место, освещая путь фонариком. Света в хижине не было. Вскоре шериф вернулся.

— Их машина была здесь, — заявил он. — Наверное, отвозили Тэда домой. Как ты думаешь, Энди, Тэд способен ввязаться в темное дело?

— Возможно, если ему пообещают солидный куш, — ответил Энди.

Мы с шерифом снова вышли из машины и направились к хижине — маленькой и примитивной, крытой простым тесом. Из крыши торчала закопченная труба, а за домом между деревьев стояла покосившаяся уборная. В доме было темно. Мы вошли на крыльцо, Бэрроу посмотрел на дверь и подергал за ручку. Дверь была заперта. Мы спустились с крыльца и обошли дом кругом, поглядывая на окна. Все они были закрыты. Шериф подергал заднюю дверь, находившуюся на одном уровне с землей. Тоже закрыта. Он постучал, и горы ответили ему эхом.

— Уехал вместе с ними, — предположил шериф. — Теперь, я думаю, они его не оставят. Может, они просто заехали сюда, чтобы забрать его вещи.

— Не думаю, — возразил я. — Ведь им нужна только лодка Руни. Еще раньше в эту лодку положили труп Лейси. Видимо, к телу привязали груз и сбросили его в озеро. Руни участвовал в этом деле, и ему заплатили. Позже лодка им снова понадобилась, но уже без Руни. И если они отправились в Баскомбскую долину делать или сбывать фальшивые деньги, то там Руни им и подавно не нужен.

— Опять только предположения, сынок, — добродушно заметил шериф. — Но как бы то ни было, а ордера на обыск у меня нет. Правда, пару минут я могу потратить и осмотреть этот домик…

Он пошел к уборной, а я сделал несколько шагов назад и с размаху ударил ногой по двери домика. Дверь развалилась. Сзади шериф негромко крикнул «эй», словно это было для него неожиданностью.

Я снова разбежался и ударил по двери. Я влетел вместе с ней в дом и приземлился на четвереньки на линолеум, пахнувший как рыбий скелет. Встав на ноги, нашел выключатель и зажег свет. Бэрроу за моей спиной недовольно похрюкивал.

Мы оказались в кухне, где стояла плита и висели грязные деревянные полки с посудой. Плита сохранила немного тепла, на ней громоздились немытые тарелки, которые уже начали вонять.

Пройдя кухню, я вошел в комнату и включил свет. Здесь, у стены, стояла узкая кровать, небрежно накрытая дешевым одеялом. Деревянный стол, несколько стульев, старенькое радио, крючки на стене, пепельница с четырьмя обгоревшими трубками, парочка потрепанных журналов, валявшихся на полу, — вот, собственно, и все, что находилось в комнате.

Низкий потолок мог удерживать тепло. В углу на потолке виднелся люк, ведущий на чердак. Под ним стояла деревянная лестница. На деревянном ящике лежал старый чемодан в брезентовом чехле, заполненный одеждой.

Шериф подошел и посмотрел на чемодан.

— Похоже, Руни собирался в путешествие. А потом приехали эти люди и забрали его с собой. Вещи он не успел собрать, но костюм в чемодан положил. А такой человек, как Руни, имеет всего один костюм и надевает его только тогда, когда «спускается вниз».

— Он здесь обедал, — заметил я. — Печь еще теплая.

Шериф с подозрением посмотрел на лестницу, поднялся по ней и головой открыл люк. Фонариком посветил наверху и спустился вниз.

— Вряд ли он мог оставить здесь чемодан, — сказал он. — Там, наверху, есть еще старый дорожный сундук. Ну что, поехали?

— Я не видел поблизости машины, — заметил я. — У него была машина?

— Да, старый «плимут». Гаси свет!

Он вернулся на кухню и снова осмотрел ее, потом мы вышли из дома. Я захлопнул то, что осталось от задней двери, а Бэрроу осмотрел следы на мягкой почве. Они вели к тому месту под большим дубом, где расползлись большие темные пятна, — значит, здесь часто ставили машину.

Шериф вернулся, играя фонариком, потом бросил взгляд на уборную и скомандовал:

— Садись в машину! А я все-таки загляну в этот сарайчик.

Я промолчал, наблюдая, как он подошел к деревянному туалету, открыл его и осветил внутренность фонариком.

Я сел в машину. Шерифа не было некоторое время, потом он, не торопясь, вернулся, остановился возле машины, откусил еще кусок табака и начал жевать его.

— Руни лежит в уборной, — неожиданно объявил он. — С двумя пулями в голове.

И сел в машину.

— Стреляли из револьвера крупного калибра. Обе раны смертельные. Судя по всему, я бы сказал, что кто-то очень спешил.

Глава 11

Некоторое время дорога круто шла наверх, извиваясь среди стоявших в мертвом молчании скал. Потом она обрушилась вниз и опустилась до высоты полутора тысяч футов над уровнем моря.

Мы выехали на широкую бугристую равнину. На ней то и дело попадались небольшие пастбища, в свете луны показалась темная ферма. Мы подъехали к дороге, пересекающей нашу. Она была немного шире.

Бэрроу выбрался из машины и стал внимательно осматривать поверхность дороги.

— Они свернули налево, — объявил он и выпрямился. — Хорошо, что после них никто здесь не проезжал.

Он снова сел в машину.

— Левая дорога не ведет к старым шахтам, — заметил Энди. — Она идет к Уордену, а потом возвращается к озеру и дамбе.

Бэрроу немного помолчал, некоторое время спустя он снова вышел из машины, включил фонарик и еще раз внимательно осмотрел перекресток. Удивленно воскликнув, он вернулся к нам.

— Направо тоже есть следы, — сказал он. — Но мы сперва съездим налево. Они вернулись назад, но сначала побывали где-то западнее.

Энди спросил:

— А вы уверены, что они сперва поехали налево, а потом уже направо? Ведь слева нет шоссе.

Шериф кивнул.

— Уверен. Следы вправо идут над следами влево.

Мы свернули налево. Холмы, высившиеся по сторонам дороги, поросли деревьями, половина которых засохла. Проехав примерно милю, увидели грунтовую дорогу, ведущую на север. Энди остановил машину. Бэрроу опять вылез, включил фонарик и показал Энди рукой, как развернуть машину, потом сел в нее.

— Эти парни не слишком-то осторожны, — обронил он. — Я бы сказал, они совсем забыли об осторожности.

А с другой стороны, им и в голову не пришло, что Энди по одному только звуку мотора сможет определить, чьей лодкой они воспользовались.

Дорога привела к ущелью, густо заросшему кустарниками и деревьями. Они обступили дорогу, и ветви хлестали по машине. Вскоре дорога повернула под острым углом и снова пошла вверх, извиваясь вокруг горного выступа, со всех сторон окруженного деревьями, к которому прилепилась маленькая хижина.

— Погаси… — начал было шериф, но Энди уже выключил фары и съехал с дороги.

— Кажется, слишком поздно, — сухо проговорил он. — Судя по всему, нас уже заметили.

Шериф вышел из машины.

— Похоже на вой койотов, Энди?

— Угу…

— А ты не считаешь, что койоты слишком близко подошли к хижине, Энди?

— Чепуха, — ответил тот. — В темноте койот в поисках пищи может подойти и к самому дому.

— Но ведь это могла быть та самая маленькая собачка, — предположил шериф.

— Или курица на яйцах, — добавил я. — Чего мы ждем? А как насчет того, чтобы вернуть мою хлопушку? Вы уже достаточно ее поносили. И потом, мне хотелось бы понять, мы ловим кого-то или только стараемся разобраться, что здесь происходит?

Шериф вынул из левого кармана мой револьвер и сунул его мне.

— Я не спешу, — ответил он, — потому что Лудерсу тоже незачем спешить. Если он решил уйти отсюда, ему надо уйти далеко. Они торопились расправиться с Руни, так как он кое-что знал о них. А теперь Руни мертв и ничего не скажет. И дом его заперт, и машина исчезла. Если бы ты не вломился в его дом, он мог бы проваляться в уборной еще пару недель, прежде чем стали бы его искать. Их выдали следы шин, но только потому, что мы знали, где начался их след. У них не было причин считать, что мы сумеем их найти. Так что незачем спешить.

Энди взял винтовку, открыл дверцу и вышел из машины.

— А собачонка-то здесь, — добродушно заметил шериф. — Значит, и миссис Лейси тоже где-то здесь и кто-то за ней присматривает. Что ж, Энди, думаю, нам стоит подняться туда и взглянуть.

— Надеюсь, вы тоже боитесь, — сказал Энди. — А то я боюсь.

Мы двинулись между деревьев. До хижины оставалось ярдов двести. Ночь была очень тихая. Даже на таком расстоянии я услышал, как открылось окно. Каждый прошел своим путем ярдов пятнадцать. Энди вначале отстал — он закрывал машину, — а потом выбрал кружной путь, забрав вправо.

Мы подошли ближе. В доме ничего не изменилось. Койот или собачка умолкла.

До дома оставалось не более двадцати ярдов. Примерно такое же расстояние между шерифом и мной. Маленькая и грубо сколоченная хижина походила на жилище Руни, только была немного побольше. Невдалеке находился гараж, но он был пуст.

Ночную тишину взорвали звуки борьбы и собачий лай, который тут же оборвался. Шериф ничком упал на землю. Я последовал его примеру.

Вскоре шериф встал и медленно пошел к домику. А я стоял на месте. Вскоре он достиг крыльца и начал подниматься по его ступенькам. Какое-то мгновение постоял, грузный, с висящим на боку «кольтом». Похоже, он выбрал удачный способ покончить с жизнью.

Но ничего не произошло. Шериф добрался до верхней ступеньки. Слева от него находилось окно, справа дверь. Бэрроу вытащил «кольт» и постучал им в дверь. Бесшумно повернувшись, он прислонился к стене.

В доме снова завыла собака, и в следующий момент из открытого окна высунулась рука с револьвером, направленным на шерифа.

Мне было трудно стрелять под таким углом, но пришлось. Звук револьверного выстрела был перекрыт грохотом винтовочного. Рука, торчавшая из окна, повисла. Оружие выпало. Пальцы скрючились и стали царапать подоконник. Потом пальцы исчезли в доме. Вновь завыла собака.

Шериф рвал дверь на себя. Мы с Энди мчались к хижине с разных мест.

Наконец Бэрроу удалось распахнуть дверь, и в тот же момент всю его фигуру залило светом.

Посреди комнаты, у стола, на котором ярко светила лампа, стояла миссис Лейси, держа на руках собачку. У окна, на боку, лежал плотный блондин. Он тяжело дышал и беспомощно шарил рукой по полу в поисках револьвера, который упал за окно.

Миссис Лейси разжала руки, и собачка спрыгнула на пол. Она сразу же подскочила к шерифу и прыгнула ему на живот, ткнула его своим маленьким острым носом и подергала за пиджак и рубашку. Потом как бешеная стала носиться по комнате, помахивая от удовольствия хвостом.

Миссис Лейси словно окаменела. Мужчина на полу тихо застонал. Глаза его открылись, потом снова закрылись. Губы шевельнулись, и на них появилась пена.

— А собачка действительно хороша, миссис Лейси, — заметил шериф, поправляя рубашку. — Но сейчас неподходящее время таскать ее с собой.

Она посмотрела на блондина, лежавшего на полу. Его глаза опять открылись и уставились в никуда.

— Я вам лгала, — быстро призналась она, — но была вынуждена это делать. От этого зависела жизнь моего мужа. Он у Лудерса, тот где-то его прячет. Я не знаю где. Лудерс говорил, будто недалеко, и сейчас он уехал, чтобы привезти его сюда. А этого человека он оставил сторожить меня. Я ничем не могла помочь вам, шериф, и мне очень жаль.

— Я знал, что вы говорили неправду, миссис Лейси, — спокойно ответил Бэрроу, посмотрел на свой «кольт» и убрал его в кобуру. — И я знал почему. Но ваш муж убит, миссис Лейси, и уже давно. Мистер Эванс видел его труп. Вам тяжело это слышать, но лучше узнать об этом сейчас.

Она не шевельнулась и, казалось, даже не дышала. Потом очень медленно подошла к стулу, села и опустила голову на руки. Так и сидела неподвижно. Собачка снова завыла и забралась под ее стул.

Мужчина, лежавший на полу, попытался приподняться, но очень медленно и неуклюже. Глаза его ничего не видели. Шериф подошел к нему и наклонился.

— Тебе здорово досталось, сынок?

Тот прижал к груди правую руку. Кровь сочилась между его пальцами. Тем не менее он поднял руку вверх. Губы его дрогнули, напряглись и шевельнулись.

— Хайль Гитлер! — хрипло прошептал он, опустился на спину и застыл. Шея его чуть заметно дернулась. Больше он не шевелился. Все замерли, даже собачка.

— Парень, наверное, один из этих, наци, — сказал шериф. — Слышали, что он говорил?

— Слышал, — ответил я.

Я повернулся, вышел из дома, спустился по ступенькам, прошел между деревьями и остановился около машины. Сел на подножку, закурил и задумался.

Через некоторое время показались остальные.

Шериф нес собачку, а Энди держал в левой руке винтовку. Удивленное выражение словно застыло на его моложавом лице.

Миссис Лейси села в машину, и шериф посадил собачку ей на колени. Потом он взглянул на меня и пробормотал:

— По закону запрещено курить ближе, чем в двадцати ярдах от машины.

Я бросил сигарету на землю, втоптал ее каблуком и сел на переднее сиденье рядом с Энди.

Машина рванулась с места и выехала на ту дорогу, которую здесь, вероятно, называли магистральной. Долгое время все молчали, потом миссис Лейси тихо сказала:

— Лудерс упоминал какое-то название. Что-то похожее на Слоут. Он говорил это мужчине, которого вы застрелили. Они разговаривали по-немецки, и Лудерс звал этого парня Куртом. Я немного знаю немецкий, но они говорили слишком быстро. Это слово вам известно?

— Так называется старая шахта недалеко отсюда, — ответил шериф. — Слоут-майн. Ты ведь знаешь, где она находится, Энди?

— Знаю, — ответил тот. — Видимо, парня убил я?

— Наверное, Энди.

— Раньше я никого никогда не убивал.

— А может, я его убил, — предположил я. — Я ведь тоже в него стрелял.

— Чепуха, — возразил Энди. — Вы стояли ниже меня и не могли попасть ему в грудь.

Шериф обратился к миссис Лейси:

— Сколько человек везли вас в этот домик, миссис Лейси? Мне страшно не хочется спрашивать вас в такое время, но я просто вынужден.

Она ответила безжизненным голосом:

— Двое. Лудерс и тот, кого вы убили. Он вел лодку.

— Они где-нибудь останавливались у берега, мэм?

— Да, возле маленького домика. Курт вышел, а Лудерс сел за руль, и мы снова поплыли. Через некоторое время Лудерс опять остановился, и Курт подъехал к нам на маленькой темной машине. Он оставил ее в лощине за ивняком и присоединился к нам.

— Это все, что мне нужно знать, — заявил шериф. — И если мы схватим Лудерса, дело будет закончено. Правда, я не совсем понимаю, зачем они все это сделали.

Я промолчал. Мы поехали к домику, о котором говорила миссис Лейси. До него было мили три-четыре.

— Лучше останься здесь, Энди, — сказал шериф. — Дальше мы пойдем пешком. А ты жди здесь.

— Вот еще! И не подумаю, — ответил Энди.

— Ты останешься здесь, — повторил шериф внезапно жестким голосом. — Ты должен присмотреть за леди, и, кроме того, на сегодня с тебя хватит убийств. Я только прошу тебя проследить, чтобы собачка сидела спокойно.

Машина остановилась. Мы с шерифом вышли. Собачка завизжала, потом замолчала. Мы свернули с дороги и пошли между соснами и через заросли манзониты. Шли тихо, не говоря ни слова. Наши шаги нельзя было услышать дальше чем за десять ярдов, если только нас слушал не индеец.

Глава 12

Вскоре мы вышли из чащи. За ней расстилалась гладкая открытая местность. Правда, везде тянулись какие-то спутанные провода, громоздились кучи земли и короба рудопромывающих желобов. Бэрроу сказал мне на ухо:

— Рудник не работает уже несколько лет и ничего не стоит. Два человека намоют за день золота цента на два. Этот рудник истощился еще лет шестьдесят назад. А вон та низкая хижина — вагон-холодильник. Стенки его толстые и почти пуленепробиваемые… Не вижу никакой машины, но она может стоять сзади или спрятана. Скорее всего, спрятана. Ты готов?

Я кивнул. Мы двинулись по открытой местности. Луна светила так ярко, что, казалось, был день. И я чувствовал себя так же, как мишень на стрельбище. Шериф, похоже, ничего подобного не ощущал и шел вперед спокойно и свободно. «Кольт» он держал в опущенной руке, с пальцем на спуске.

Вдруг в боковой стенке вагона-холодильника появился свет. Мы упали на землю. Свет узкой желтой полоской выбивался из приоткрытой двери. В лунном свете что-то шевельнулось, и послышался шум бьющейся о берег воды. Мы немного выждали, поднялись и пошли дальше.

Играть в индейцев бессмысленно. Если выйдут, все равно увидят нас, будем ли мы ползти или лежать. Земля совсем голая, а луна очень яркая. Наконец мы добрались до кучи песка и затаились за ней. Я слышал собственное дыхание и в этот момент обнаружил в нем много интересного.

Я не боялся: я крепкий парень, и в руке у меня револьвер. Но и тот блондин в хижине тоже был крупным парнем и с оружием в руке. И перед ним была стена, за которую можно спрятаться. Но вот его уже нет в живых… Тем не менее я не боялся, а просто размышлял о некоторых незначительных вещах. Думал, что шериф слишком громко дышит, но я бы создал еще больше шума, если бы сказал ему об этом. Вот о каких вещах я думал.

Дверь снова открылась, но за ней уже не было света. Из двери вышел маленький мужчина, неся в руке нечто, похожее на небольшой чемоданчик. Он двинулся вдоль вагона, тяжело дыша. Шериф схватил меня за руку. Дышать он стал тише.

Маленький человечек с чемоданчиком или с чем-то вроде него добрался до угла вагона и свернул за него. Тогда я, помню, подумал, что эта небольшая куча песка все-таки спасает нас от постороннего взгляда. И если бы здесь не опасались посетителей, нас могли и не увидеть. Мы стали ждать, пока он вернется. Ждали довольно долго.

Четкие слова неожиданно раздались за нашими спинами:

— У меня в руках автомат, мистер Бэрроу. Поднимите, пожалуйста, руки вверх. Если вы сделаете неверное движение, я буду стрелять.

Я быстро поднял руки вверх. Шериф немного помедлил, а потом тоже поднял руки. Мы осторожно повернулись. На расстоянии чуть больше ярда стоял Лудерс с направленным на нас автоматом. Дуло автомата казалось таким же огромным, как Вторая улица в Лос-Анджелесе.

Лудерс спокойно сказал:

— Лучше смотрите в другую сторону. Когда Чарли вернется от машины, он зажжет свет. Тогда мы все и войдем.

Мы снова повернулись к длинному низкому вагону. Лудерс резко свистнул. Маленький мужчина вышел из-за вагона, остановился на мгновение, затем направился к двери. Лудерс крикнул:

— Включи свет, Чарли! У нас гости!

Тот спокойно вошел в вагон и зажег свет.

— А теперь, господа, вы можете войти, — проговорил Лудерс. — Только не забывайте, что смерть очень близка, за вашей спиной, поэтому ведите себя соответственно.

Мы с шерифом молча переглянулись и, пожав плечами, вошли в вагон.

Глава 13

— Забери у них револьверы, Чарли, и проверь, нет ли у них еще чего-нибудь.

Мы стояли у стены возле длинного деревянного стола со скамейками по обе его стороны. На столе были поднос с бутылкой виски и парой стаканов, лампа «молния», старинная фермерская керосиновая лампа из толстого стекла, блюдце, полное обгорелых спичек, пепла и окурков. В конце вагона, напротив стола — маленькая печка и две койки, одна неприбранная, а другая аккуратно заправленная.

Маленький японец подошел к нам. В стеклах его очков плясали огоньки.

— Револьверы, — промурлыкал он. — Очень плохо!

Он забрал наше оружие и подвинул его Лудерсу, потом обыскал нас искусными руками. Шериф вздрогнул и покраснел, но промолчал, а Чарли доложил:

— Оружия больше нет. Приятно видеть вас, господа. Судя по всему, и для вас это очень приятная ночь. У вас был пикник при лунном свете?

Из горла Бэрроу вырвался какой-то сердитый возглас, но Лудерс тут же предложил:

— Присаживайтесь, господа, и скажите, чем я могу быть вам полезен?

Мы сели. Лудерс устроился напротив нас. Два револьвера лежали перед ним на столе. Левой рукой он сжимал автомат. Взгляд его стал суровым и жестким. Лицо больше нельзя было назвать приятным, но оно по-прежнему казалось умным. Такие лица всегда выглядят умными.

Шериф пробормотал:

— Пожую-ка я табачок, пожалуй. Так будет лучше.

Он достал пачку табака, откусил кусочек, остальное положил в карман. Неторопливо пожевав табак, Бэрроу мрачно сплюнул.

— Боюсь, что испачкал вам пол, — заметил он. — Но вы, надеюсь, не возражаете?

Японец сидел на краю аккуратно заправленной кровати. Его ноги не доставали до пола.

Он долго молчал, но потом заявил:

— Мне не нравится запах. Очень плохо пахнет.

Шериф спокойно спросил, не глядя на него:

— Собираетесь убить нас и удрать, мистер Лудерс?

Тот пожал плечами, положил автомат на стол и прислонился к стене.

Бэрроу продолжал:

— Вы очень сильно наследили, пока добирались сюда. И мы сразу же взяли ваш след. Вы действовали неосторожно. Не понимаю только одного: почему вы ждали нашего появления?

Лудерс ответил:

— Потому что немцы — фаталисты. Когда все идет очень гладко, как сегодня, если не считать дурака Вебера, то это тоже наводит на мысли. Я сказал себе: «Следов я не оставил, и они не смогут проследить мой путь. У них нет лодки, да и ни одна лодка не преследовала нас. Найти меня им просто не удастся». А потом я подумал: «Они найдут меня именно потому, что мне это кажется невозможным. Значит, их надо ждать».

— И Чарли положил сейчас в багажник машины чемодан с деньгами, — добавил я.

— С какими деньгами? — спросил Лудерс, казалось, не глядя на нас. Похоже, он просто смотрел нам в души.

Я ответил:

— С теми хрустящими новенькими десятидолларовыми банкнотами, которые вы доставили самолетом из Мексики.

Лудерс с безразличным видом взглянул на меня.

— Вы, конечно, шутите, мой друг?

— Почему? Догадаться легко. У пограничников сейчас нет самолетов. Недавно у них было несколько — для береговой охраны, но поскольку никаких инцидентов не происходило, самолеты у них забрали. Теперь самолеты летят из Мексики на большой высоте и приземляются на поле за площадкой для игры в гольф Вудленд-клуба. Лудерс — один из владельцев этого клуба, там же он и живет. Так что же в этом удивительного? Правда, мистер Лудерс не хочет держать такие огромные деньги у себя в доме и поэтому нашел заброшенную шахту и прячет деньги в этом вагоне. Вагон такой же прочный и надежный, как сейф, хотя на сейф и не похож.

— Вы меня заинтересовали, — заявил Лудерс. — Продолжайте.

Я продолжил:

— Деньги сделаны отлично — их уже отдавали на экспертизу. Вывод один! Тут действует мощная организация. Нужно доставать соответствующие краски, бумагу, знаки. Значит, организация должна быть более профессиональной, чем простая банда мошенников. Например, бывшее нацистское правительство…

Маленький японец вскочил с кровати и что-то прошипел, но выражение лица Лудерса нисколько не изменилось.

— Очень интересно, — лаконично проговорил он.

— А я не верю, — возразил шериф. — Мне кажется, ты просто сочиняешь.

Я, тем не менее, продолжал:

— Несколько лет назад такой же трюк пытались проделать и другие страны. Они отпечатали большое количество фальшивых денег, чтобы иметь фонды для шпионской деятельности. Кроме того, они надеялись подорвать этим курс доллара. Нацисты же действуют более ловко. Они хотят, чтобы американский доллар имели страны Южной и Центральной Америки. А для этого нужен денежный обмен — не пойдешь же в банк с сотней тысяч в новеньких десятидолларовых банкнотах… Вот шерифа только интересует, почему вы выбрали именно это место — горный курорт, где живет много бедняков?

— А вас, с вашим превосходным мышлением, это не интересует? — фыркнул Лудерс.

— И меня это не сильно интересует, — заявил Бэрроу. — Меня беспокоит то, что в моем округе стали убивать людей. Я к этому не привык.

— Вы выбрали это место, — продолжал я, — потому что сюда очень удобно доставлять деньги. Возможно, это одно из немногих мест, где закон не прибегает к хитрым уловкам, где каждое лето собирается много людей, где свободно могут приземляться самолеты, и никто их не станет проверять. А если повезет, то здесь можно сбыть много фальшивых денег. Только вам не повезло. Ваш Вебер свалял дурака и поставил вас в идиотское положение. Нужно ли мне еще объяснять, чем это место удобно для сбыта денег, если на вас работает много людей?

— Говорите, пожалуйста, — ответил Лудерс и похлопал по своему автомату.

— Потому что за три месяца в году сюда приезжают от двадцати до пятидесяти тысяч человек провести отпуск или уик-энд. А это означает большой приток денег и большой бизнес. Банка здесь нет — значит, отели и бары должны все время пускать деньги в оборот. Таким образом деньги здесь и циркулируют до конца сезона.

— Да, действительно очень интересно, — повторил Лудерс. — Но если бы этой операцией руководил я, то не стал бы обменивать здесь большие суммы. Я бы обменивал их в разных местах. Именно по тем соображениям, о которых вы говорили. Деньги здесь переходят из рук в руки, а потому труднее отследить первоисточник.

— Да, работать по всему району было бы разумнее. И вы очень мило и откровенно высказываете свои соображения.

— Только вам, — пояснил Лудерс. — Вряд ли моя откровенность принесет вам пользу.

Шериф вдруг подался вперед.

— Послушайте, Лудерс, если вы убьете нас, вам это нисколько не поможет. Подумайте, ведь у нас ничего нет против вас. Возможно, вы убили Вебера, но доказать это будет трудно. Если вы распространяете фальшивые деньги, вас, конечно, загребут, но за это не вешают. Вот тут у меня на ремне висит пара наручников. Я предлагаю вам надеть их и уехать с нами отсюда. Вам и вашему японцу.

— Какой смешной человек, — заметил Чарли. — Наверное, он не в своем уме.

Лудерс едва заметно улыбнулся.

— Ты все убрал в машину, Чарли?

— Остался еще один чемодан, — ответил японец.

— Отнеси его и включай мотор.

— Послушай, Лудерс, у тебя все равно ничего не выйдет, — поспешно заявил шериф. — У меня в зарослях остался человек с винтовкой. Луна светит ярко, и вы не сможете противостоять автоматической винтовке. У вас будет не больше шансов, чем у нас с Эвансом сейчас против вас. Вы сможете выбраться отсюда живыми только с нами. Он видел, как мы сюда вошли. Минут через двадцать он пошлет за подмогой, и вас ликвидируют, как я приказал.

Лудерс спокойно ответил:

— Моя работа очень трудная. Даже мы, немцы, считаем ее трудной. Я устал. Я совершил грубую ошибку, доверившись человеку, оказавшемуся дураком. Потом я его убил за совершенную им глупость. Однако в основном виноват я, и мне нет прощения. Жизнь моя не представляет больше никакой ценности. Отнеси чемодан в машину, Чарли!

— Мне это не нравится, — возразил тот, мягким движением повернувшись к Лудерсу. — Чемодан тяжелый, а человек с винтовкой сидит в кустах. К черту все это…

Лудерс медленно раздвинул губы в улыбке.

— Чепуха. Чарли. Если бы у него были помощники, они бы давно пришли сюда. Поэтому я и позволил им так много говорить. Я просто хотел проверить, одни ли они. Теперь я в этом уверен.

Чарли тихо возразил:

— Я пойду, но мне это все равно не нравится.

Он пошел в угол и взял стоявший там чемодан, такой тяжелый, что Чарли едва поднял его. Потом японец медленно подошел к двери, поставил на пол чемодан и передохнул. Приоткрыв дверь, Чарли выглянул наружу.

— Никого не видно, — сообщил он. — Может, действительно они все наврали?

Лудерс с мрачным видом сказал:

— Нужно было убить собаку и женщину. Я проявил слабость. Что с Куртом?

— Первый раз о нем слышу, — ответил я. — А кто он такой?

Лудерс посмотрел на меня.

— А ну, вставайте оба!

Я встал, и по моей спине поползли холодные мурашки. Шериф тоже поднялся. Лицо его стало пепельно-серым. Седые волосы на висках блестели от пота, как и все его лицо, но челюсти продолжали мерно двигаться.

— Сколько ты получил за эту работу? — мягко спросил меня шериф.

— Сотню, — ответил я. — Но часть я уже потратил.

Так же мягко Бэрроу проговорил:

— Я женат сорок лет. Мне платили восемьдесят долларов в месяц, и часть этих денег нужно было отдавать за дом и дрова. Восьмидесяти долларов явно не хватало. Хотя бы платили мне сотню.

Он сухо усмехнулся, сплюнул табак и посмотрел на Лудерса.

— Черт с тобой, стреляй, нацистский выродок.

Лудерс медленно поднял автомат. Его улыбка исчезла. Дышал он со свистом. Затем медленно положил автомат на стол и вытащил из-за пазухи «люгер», снял предохранитель, переложил револьвер в левую руку, встал и спокойно посмотрел на нас. Постепенно с его лица исчезли все эмоции, и оно стало похоже на серую маску. Лудерс поднял револьвер и вытянул вперед правую руку. Твердую как сталь.

— Хайль Гитлер! — воскликнул он, сунул пистолет себе в рот и нажал на спуск.

Глава 14

Японец вскрикнул и выскочил наружу. Мы с шерифом бросились к столу и схватили свои «кольты». Мне на руку брызнула кровь. Лудерс медленно сползал по стене на пол.

Шериф был уже у двери. Когда я подбежал к нему, то увидел, как маленький японец мчится вниз с холма к зарослям.

Шериф выпрямился, поднял «кольт», а потом опустил его.

— Слишком близко, — объяснил он. — Я всегда даю человеку форы в сорок ярдов.

Бэрроу вновь поднял свой «кольт», немного повернулся и, когда револьвер принял нужное положение, немного наклонил голову, чтобы рука, плечо и правый глаз оказались на одной линии.

Мгновение он так стоял, потом прогремел выстрел, и шерифа даже немного откинуло назад. Легкая струйка дыма поднялась в лунном свете и растворилась в воздухе.

Японец продолжал бежать. Шериф опустил «кольт» и смотрел, как тот исчезает в кустах.

— Упустил, черт бы его побрал! — воскликнул Бэрроу, взглянул на меня и отвел глаза. — Но он далеко не уйдет. На таких коротеньких ножках он не пройдет через все заросли.

— У него есть пистолет, — предупредил я. — Слева под мышкой.

Шериф покачал головой.

— Чепуха! Кобура пустая, я заметил. Думаю, Лудерс собирался его пристрелить и забрал у него оружие.

Вдали показались огни машины, ехавшей по дороге.

— А что заставило Лудерса так поступить?

— Думаю, что его гордость была уязвлена, — задумчиво ответил шериф. — Этот тип привык распоряжаться. Таких, как мы, он и за людей не считает.

Мы обошли вагон. За ним стояла большая новая машина. Шериф подошел к ней и открыл дверцу. Машина, ехавшая по дороге, была совсем близко. Она свернула в нашу сторону, и фары ее осветили нас и машину Лудерса.

Несколько секунд шериф смотрел на большую машину, потом плюнул и захлопнул дверцу.

— «Кадиллак», — проговорил он. — Красные кожаные сиденья и чемоданы в багажнике… Который час?

— Без двадцати два, — ответил я.

Он снова открыл дверцу и посмотрел на часы на приборной доске.

— Эти часы отстают на двадцать минут, — сердито буркнул он. — Вот тут ты немного ошибся.

Шериф повернулся, сдвинул шляпу на затылок и посмотрел мне в глаза.

— Ведь ты, чертенок, видел ее перед отелем «Голова индейца»!

— Верно.

— А я-то думал, ты более наблюдательный парень!

— И это верно.

— Надеюсь, сынок, что, когда меня захотят пристрелить в следующий раз, ты будешь где-нибудь поблизости.

Приближавшаяся машина остановилась в нескольких ярдах от нас. Послышалось повизгивание собачки.

Энди крикнул:

— У вас там все в порядке?

Мы с шерифом подошли к машине. Дверца ее открылась, и оттуда выскочила собачка с шелковистой шерстью. Оттолкнувшись от земли, она прыгнула вверх, ткнула Бэрроу в живот, приземлилась и забегала вокруг нас, виляя хвостом.

Шериф сказал:

— Лудерс застрелился. Маленький японец прячется где-то в кустах. Мы должны его поймать. А вот тут четыре чемодана с фальшивыми деньгами, о которых тоже нужно позаботиться.

Бэрроу посмотрел куда-то вдаль — крепкий и тяжелый, как скала, мужчина.

— Какая чудесная ночь! — произнес он. — А мы были так близки к смерти!

Коротко об авторах

Эллери Квин — псевдоним двух кузенов: Фредерика Деннея и Манфреда Ли. Оба родились в Бруклине, Нью-Йорк, в 1905 г. Сотрудничество их началось в 1928 г. Издано 39 романов под псевдонимом Эллери Квин, 4 — под псевдонимом Барнаби Росс, книги рассказов под их собственными именами, циклы радиопьес, приключенческие книги и др.

При известной неравноценности разных периодов творчество Эллери Квина считается классикой американского детектива.

Манфред Ли умер в 1971 г., Фредерик Денней — в 1982 г.

Джадсон Филипс, более известный под псевдонимом Хью Пентикост, в американской литературе представляет собой пример творческого долголетия и неизменно высокого качества работы.

Родился в Нортфилде, штат Массачусетс, 10 августа 1903 г. Лауреат нескольких литературных премий, автор свыше ста детективных романов, множества рассказов, театральных и радиопьес.

Пентикост — мастер психологического портрета, в центре его произведений — обычный человек, оказавшийся в экстремальной ситуации.

Раймонд Чандлер родился в 1888 г. в США. Образование получил во Франции и Германии. С 1933 г. профессионально занялся литературой.

С 1939 по 1958 г. Чандлер написал семь романов, в которых развил линию жестокого детектива, доведя концентрацию трупов, драк и перестрелок до предела. Главный герой его романов — герой-фаталист, человек чести, ревностно относящийся к системе нравственных ценностей.

Умер в 1959 г.

Примечания

1

Arrow — стрела; Mountain — гора (англ.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Bone — кость (англ.).

3

Майо — семейство (отец и два сына) выдающихся врачей-хирургов из Миннесоты. Во второй половине XIX века основали благотворительную клинику Майо в Рочестере, шт. Миннесота. — Прим. книгодела.

4

Смит — такая же распространенная в Америке фамилия, как в России Иванов.

5

Мечевидный отросток.

6

Наука, изучающая уродства и пороки развития.

7

«Шесть» по-английски «SIX».

8

Swindler — 1) мошенник; 2) валет (англ.).

9

Diamond — 1) алмаз; 2) бубновая масть (англ.).

10

Carreau — бубновая масть (фр.).

11

Жироплан, или автожир — летательный аппарат со свободно вращающимся винтом на вертикальной оси. — Прим. книгодела.

Content

СМЕРТЬ В ТЕАТРЕ

Эллери Квин Тайна сиамских близнецов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1 Горящая стрела

Глава 2 «Нечто»

Глава 3 Странные люди

Глава 4 Кровь на солнце

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 5 Шестерка пик

Глава 6 Смит

Глава 7 Плачущая леди

Глава 8 Ксифопагус

Глава 9 Убийца

Глава 10 Левая и правая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 11 Кладбище

Глава 12 Красавица и чудовище

Глава 13 Испытание

Глава 14 Обманутый обманщик

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 15 Кольцо

Глава 16 Бубновый валет

Глава 17 Что рассказал валет

Глава 18 Последнее убежище

Глава 19 Рассказ

Хью Пентикост Смерть в театре

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Раймонд Чандлер В горах преступлений не бывает

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Коротко об авторах

Примечания