Эллери Квин

Латунный дом

Перевод с английского

ЧТО?

Ричард мечтал обязательно поехать только в Сан-Хуан или Сент-Круа, однако Джесси настояла на том, что всякая молодая жена имеет право провести свой медовый месяц на Ниагарском водопаде (слова «молодая жена» она произнесла смело, учитывая их терминологическую уместность в данном контексте). Что ж, Ниагара так Ниагара — Ричард уступил, не противясь. Он был настолько влюблен, что согласился бы и на Ханой.

Телеграмму от отца Эллери получил в номере стамбульской гостиницы и плюхнулся с нею прямо на кровать. Он странствовал по свету, устраивая себе праздники для души, выуживая у начальников полиции утонченно-изысканно-запутаннейшие преступления, но до сих пор ему еще не попалось ни одного столь из ряда вон выходящего деяния как то, о котором сообщал ему собственный отец инспектор. Первое, что пришло в голову, было: вот старые дураки; однако, прилетев в Нью-Йорк, он обнаружил, что Джесси Шервуд — вовсе не одна из тех пышно цветущих девиц, так сказать, прихоть стареющего мужчины, а живая и миловидная душечка лет под пятьдесят с обаятельным молодым голосом и юными глазами, в которых читались мягкий юмор и умение настоять на своем, а также полное отсутствие двуличия и слабости характера. С минуту Эллери и Джесси испытующе смотрели друг на друга, словно в поисках того, что их могло бы разделять, и, не найдя ничего, заключили друг друга в объятия.

Венчание происходило в небольшой церкви в деревне у Джесси, после чего Эллери закатил в их честь прием в отеле «Элгонквин» из-за смутно испытываемого чувства признательности к памяти Фрэнка Кейса и Круглого Стола, в шикарном номере из нескольких комнат, заставленных первыми весенними цветами. На Джесси было отделанное ирландским кружевом голубое фиалковое платье под цвет ее синих глаз, а на инспекторе — летний смокинг (он с раздражением отмел предложение повязать индийский кушак, сделанное Эллери с чрезмерным энтузиазмом, — редчайший случай, когда Эллери «подставил» отца).

Священник в присущей для типичного служителя англиканской церкви причудливо-выспренной манере разглагольствовал о благах брачного союза «в летнюю пору жизненного пути» — это выражение очень понравилось Джесси, тогда как ее жених сердито посмотрел на «слугу господня», лет на двадцать моложе его самого, который мог поэтому позволить себе относиться к нему с легкой снисходительностью.

Однако это начало имело вполне достойное продолжение. Могучим ревом водопад выражал новобрачным свое нескончаемое приветствие, приготовив для них ослепительное солнце, переливы радуги и туман. А у толстой индианки, сидевшей у самого ограждения на корточках, они купили подушечки, набитые сосновыми иголками, которые окутали их двуспальную кровать священным ароматом.

Когда, по окончании медового месяца, хорошенько поправившись, они возвратились в город, то поехали на квартиру Квинов. Из своей Джесси выехала, сдав вещи на хранение на неопределенный срок. Им все еще казалось, будто времени для того, чтобы это обсудить, у них еще предостаточно.

— Вот мы и до-ома, — с выражением пропела Джесси вполголоса. И тут же, закашлявшись от поднятой пыли, начала возиться с окнами, пытаясь их открыть.

Инспектор с глухим стуком поставил сумки на пол:

— В самом деле?

— Что ты хочешь этим сказать, Ричард?

— А как быть с Эллери — вот и всплыл этот вопрос.

— А-а, — отмахнулась Джесси, — я уже давно решила. Эллери будет жить с нами, и все тут. — И она занялась поисками тряпки для пыли.

— Возможно, и будет, — неуверенно проговорил инспектор, — а возможно, у него есть свое мнение на этот счет. Оно у него обычно бывает. — И он начал перебирать свою накопившуюся почту. — Там посмотрим.

— Тут и смотреть нечего, — возразила Джесси, входя в комнату, — ты не сына потерял, а приобрел жену.

— Начинает доходить, — усмехнулся он. — Ладно, будем считать, что пока договорились.

— Почему это «пока»? Где еще мы найдем в наше время квартиру, которую могли бы себе позволить? Даже если я начну работать…

— Начнешь что? — грозно переспросил отставной инспектор.

— Работать.

— Сестрой тебе больше не бывать! Мне нужна жена, а не слесарь-сантехник в проктологическом отделении. Моей полицейской пенсии и того, что я подкопил, нам вполне хватит. Я женился на тебе не за тем, чтобы смотреть, как ты таскаешь судна из-под всяких там психопаток или психопатов! Не смей забывать об этом, Джесси Квин!

— Хорошо, Ричард, — покорно ответила Джесси. А про себя подумала: «Буду работать. Нам же нужны деньги. Что тут такого?»

Он рассматривал один из конвертов:

— Адресовано мисс Джесси Шервуд. Первое письмо сюда, и даже не удосужились оказать мне любезность и написать тебе под моей фамилией.

— Переслано сюда Адресной службой. Наверно, просят взносы на благотворительные цели. Я у них числюсь в разных списках.

Но это была не просьба о пожертвованиях. Джесси посмотрела, нахмурилась, снова взглянула:

— Черт возьми!

— Что такое, Джесси?

— Взгляни-ка сюда!

Оказалось, что это стодолларовая купюра.

— А там?

Там оказалась половинка тысячедолларовой купюры.

Глядя на красивые портреты президентов, инспектор тоже нахмурился. По своему богатому опыту он уже давно знал, что окутанные тайной предприятия, сулящие поначалу легкую наживу, так или иначе скверно завершаются в самом конце, если не раньше. Чтобы заинтриговать получателя, тысячедолларовая банкнота была разрезана по портрету Гровера Кливленда зубчатыми ножницами, образуя три зигзага в стиле «оп-арт».

— Ричард, что все это значит?

Он поднес банкноты к глазам, разглядывая их на свет:

— Не фальшивые. Почем мне знать? Посмотри-ка в конверте, Джесси. Должна же быть какая-нибудь записка.

Письмо действительно имелось, и они склонились над ним, соприкоснувшись головами. Два листа веленевой почтовой бумаги с красивым и глубоким золотым тиснением выглядели весьма внушительно. Вернее — выглядели бы, если бы не бурые, «лисьи» пятна, проступившие на бумаге, которая провалялась где-то не один десяток лет. Само письмо было отпечатано на машинке, как и адрес на конверте.

— На чердаке валялось, не иначе. Читай вслух, Джесси. — Его очки для чтения лежали поодаль, у старого кожаного кресла. — Черт бы побрал мои глаза! — Он постоянно посылал к черту ту или иную часть своего стареющего с годами организма; в текущем сезоне это были глаза.

Нежным голосом с явно ощутимым элементом женственности, противоречащим содержанию письма, Джесси прочла:

«Дорогая мисс Шервуд! — так начинался листок с бурыми пятнами. — Вне всякого сомнения, вы сочтете странным тот факт, что получаете приглашение от человека, совершенно Вам не знакомого. Даю Вам слово чести, однако, что это прежде всего в Ваших интересах.

Настоящим приглашаю Вас нанести мне визит в Латунном Доме, обители моих досточтимых предков, что находится под Филлипскиллом, штат Нью-Йорк.

Прилагаемая банкнота достоинством в сто долларов предназначается для покрытия Ваших дорожных расходов. Что же касается недостающей половины тысячедолларовой банкноты, то таковая будет вручена Вам по окончании Вашего визита. Пусть она станет для Вас воспоминанием о том, что, смею уверить Вас, явится весьма необычным событием.

Такси Вы сможете взять на железнодорожных станциях либо в Тэрритауне, либо в Филлипскилле, хотя последний несколько ближе. Если Вы решите прибыть на автомобиле, то сделайте второй поворот налево, после того как минуете гостиницу «Над Старой Рекой» — по дороге на Олбани, затем — первый поворот направо, обозначенный указателем «частная дорога». Что же касается водного транспорта, то старая пароходная пристань уже много лет в неудовлетворительном состоянии, и я не могу поручиться за ее безопасность.

Выражаю надежду на скорейшую встречу с Вами. Вашим ответом явятся Ваше прибытие или отсутствие. В последнем случае присланная Вам половина банкноты достоинством в тысячу долларов, само собой разумеется, окажется для Вас бесполезной. В любом случае Вы можете оставить себе стодолларовую банкноту.

С искренним почтением

Хендрик Брасс».

Подпись была сделана, как заметила Джесси, трясущейся старческой рукой. «Судя по стилю, — подумала она, — старозаветный джентльмен». Она высказала это Ричарду, который встал за очками, чтобы прочесть еще раз самому.

— Да, правильно, старикан. И старой школы. Насколько я понимаю, никакого Хендрика Брасса ты не знаешь?

— В жизни не слыхала.

Инспектор снял телефонную трубку.

— Вэлли? — спросил он сержанта, когда ему в ухо прогремел знакомый бас. — Конечно, приехали! Прекрасно, у нее все прекрасно. Послушай-ка, Вэлли, — хорошо, передам ей — помнишь здание на Пятой авеню под названием Латунный Дом? Что в нем теперь? Что известно о человеке по имени Хендрик Брасс[1]? Хендрик, на конце «ик». Здорово выручишь. Конечно, при первой возможности. — Он повесил трубку. Джесси озабоченно посмотрела на него.

— Раньше Латунный Дом был первоклассным ювелирным магазином, как Тиффани или Картье. Чтобы осмелиться войти в него, надо было быть шейхом, не меньше. Насколько помню этот фирменный магазин, он специализировался на золотых изделиях — сервизы из чистого золота и все такое. Вот уже несколько лет он закрыт. Вэлли сказал, его так и не открывали. В Нью-Йорке, по крайней мере.

— Но в письме речь идет о Латунном Доме как о жилище, Ричард.

— А разве он не называет его «обитель моих досточтимых предков»? Думаю, он просто пользуется старым названием фирмы.

Носик у Джесси задергался, словно у кролика:

— Ей-богу, Ричард, прямо не знаю, что и делать.

— Я знаю, что делать.

— Что?

— Отослать деньги назад и забыть об этом.

— Ты серьезно? — Джесси невольно испытала сильное разочарование. Вся ее жизнь представляла собой унылую последовательность раз навсегда отснятых кинокадров: ночные дежурства, вечно хныкающие женщины, судна, источающие вонь, пациенты-мужчины, либо щиплющие тебя пониже талии, либо норовящие ущипнуть, и извечный треугольник — сестра, практикант, заведующий отделением. Чего не хватало ей в жизни, так это неожиданного, и вот сейчас ей преподносили его на серебряном блюдечке или, точнее, — на бумаге с золотым тиснением. А Ричард, ее дорогой молодожен, велит ей отослать банкноты и обо всем забыть.

— Ах, Ричард, — услышала она, как кто-то быстро произнес ее голосом, — позволь мне!

Он был бесподобен. Пристально посмотрел на нее из-под кустистых бровей, вся жесткость на его лице растаяла, потекла, и он обнял ее.

— Ну разве я когда-нибудь могу запретить тебе хоть что-то, любимая? Но советую разузнать побольше. Что, если позвонить этому Хендрику Брассу и выяснить, все ли у него дома. Иногда ведь это можно определить прямо по голосу. Если хочешь, я позвоню вместо тебя.

— Правда, дорогой?

— Конечно! — и он рывком снял трубку.

Однако в справочной Латунный Дом Хендрика Брасса не значился, и он сердито бросил трубку на рычаги.

— Если бы не наличные, я бы счел это заурядным розыгрышем. Джесси, мне не хочется запрещать тебе, но…

Мужчина всегда должен оставаться мужчиной, тем более — молодожен. Джесси ничуть не встревожилась. Вместо этого она поцеловала его.

— Я просто сгораю от любопытства. И ни за что не поверю, что ты — нет.

— Если ты думаешь, что я отпущу тебя туда одну…

— Об этом я даже и думать не хочу. Ах, Ричард, нас, наверняка, ждет приключение! До чего захватывающе начинается наша супружеская жизнь!

И как же она оказалась права!

Имя Де Витт Элистер звучало будто специально придуманное для второразрядной пьесы, исполняемой третьеразрядной труппой. Но как ни странно, это было настоящее имя Элистера, которым он пользовался лишь тогда, когда одурачить человека нужно было каким-то уж особо изощренным способом. Очень давно кто-то посоветовал ему использовать в своих целях имя, уходящее корнями ко временам, когда отцы-основатели высадились со своих кораблей на берега Америки, — что-нибудь наподобие Джона-Раскаяния или Ройбена-Разочарования.

А тут еще, усугубляя и без того незавидное положение, миссис Элистер, сомневавшаяся в этом предприятии с самого начала, все сыпала и сыпала соль на его саднящую рану. Причем удавалось ей это без единого слова — достижение, которое кому-то и пришлось бы по душе, но только не ее супругу, давно уже переставшему восхищаться этим ее качеством.

Вот почему взаимная гармония отнюдь не царила между супругами Элистер, когда они входили в холл захудалой, но тщетно пытавшейся выглядеть прилично гостиницы на западе Нью-Йорка в районе 60-х улиц, которая, как утверждал Элистер, соответствовала их профессиональному имиджу и которая, как только что с горькой очевидностью выяснилось, для их подлинного имиджа была никак не по карману. Рыбина схватила было наживку, но сорвалась с крючка и исчезла в стремительном течении, оставив их с пустыми желудками и вне себя от ярости. Сейчас задачей номер один было найти не столь шикарную рыбку рангом пониже и надежные снасти, чтобы отловить ее. На внушительный конверт, извлеченный ими из своей ячейки в холле, они взглянули лишь мельком. Конверты внушительного вида почтения к себе им отнюдь не внушали. Таких конвертов за свою жизнь они и сами разослали предостаточно.

Оба они были погружены в глубокие раздумья.

Поднявшись в их захудало-претенциозный номер, Элистер швырнул конверт на кровать, рухнул в стоящее у запыленного окна кресло и углубился в раздел скачек в газете, которую прихватил только что в холле с чьего-то стула. Миссис Элистер отперла один из двух чемоданов. Она достала оттуда электроплитку, свистящий чайник без свистка, ложку, две пластмассовые чашки и почти пустую баночку растворимого кофе. Наполнив чайник из крана в ванной, она поставила его на плитку, вставила вилку в розетку за спинкой кресла, в котором развалился ее муж, и опять пошла в ванную привести в порядок свое лицо, которое было аристократически чистым и естественным, хорошо сохранившимся, всегда имело ни к чему не обязывающее выражение и прекрасно служило ее целям. Выйдя из ванной, она села перед супругом и пристально на него уставилась. Через минуту он медленно опустил газету.

— Ну, что смотришь? — голос у Де Витта Элистера был сочным, с намеком на классическое британское произношение, которое отдавало фальшью. Так оно и было на самом деле. Родился он в штате Нью-Джерси.

— Итак, — ответила Элизабет Элистер, — наши дела не ахти. — Голос ее звучал совершенно бесстрастно. Да и что ей оставалось?

— Ты опять за свое?

— Я ничего такого не сказала.

— Ты не сказала?

— А что я сказала, повтори?

— Не повторю, а лучше вырежу и наклею.

Жена, похоже, ничуть не испугалась:

— Что делать будем, Макиавелли?

— Нужно подумать, — буркнул он.

— В разделе о скачках ответа не найдешь.

— Отстань от меня.

— А деньги у нас есть?

Пожав плечами, он вновь уткнулся в газету. Миссис Элистер ложкой достала кофе, налила воды, размешала и поставила одну чашку ему на подлокотник. Затем то же самое она проделала для себя. И все это с крайне утомленным видом. За многие месяцы этот диалог был одним из самых продолжительных.

Пересев на кровать, она отхлебнула кофе, целиком погрузившись в размышления. Процесс этот был явно не из приятных, для кого-то из них он предвещал катастрофу.

Внезапно она схватила письмо и вскрыла конверт.

Что-то недовольно пробурчав про себя, Элистер перевернул газетную страницу. Он был похож на известного актера Уолтера Пиджена, только глазки у него были маленькие и злые, словно у быка во время корриды. На узкой тропинке с таким типом лучше не встречаться. И за карточным столиком — тоже.

— Де Витт!

— Господи, ну что еще? — Он взглянул на нее поверх газеты. Она демонстрировала ему новенькую стодолларовую купюру и еще что-то, весьма походившее на половинку хрустящей тысячедолларовой банкноты. Элистер моментально протянул руку. Но Элизабет отдала ему только два листа какой-то покрытой ржавчиной веленевой бумаги. Деньги же она так и держала у себя в руке.

— Мне целую, — быстро проговорил он, — половинку можешь оставить себе.

В ответ на столь откровенно высказанное желание миссис Элистер улыбнулась. Стодолларовую купюру она протянула ему, а испорченную спрятала за вырез платья. Элистер посмотрел купюру на свет, затем, не сказав ни слова, положил ее себе в бумажник из искусственной кожи и взялся за письмо. Закончив читать, он аккуратно поместил его во внутренний карман.

— Что скажешь, Лиз?

— Едем.

— Не уверен.

— Хоть какой-то сдвиг, — произнесла она, вставая.

— Ничего не теряем. И там еще полштуки.

— Наживка для простаков, — задумчиво сказала она.

— А что он из нас сумеет вытянуть? В общем, клюнули. Согласна?

Она пожала плечами.

Элистер схватил трубку, спросил:

— Точное время! — выслушал ответ и положил ее. — Двенадцать минут до расчетного времени, — сказал он жене и тоже встал.

Элизабет Элистер вымыла чашки и ложку, вытерла их полотенцем для рук, уложила вместе с баночкой кофе и плиткой в чемодан поменьше и заперла его. Муж надел тирольскую шляпу, темно-серый на теплой подстежке непромокаемый плащ и взял большой чемодан. Жена подошла к шкафу и извлекла оттуда шубу из русской рыси, напоминание о давно ушедших временах процветания, которую она содержала в идеальном состоянии. Аккуратно приладив бежевую велюровую шляпку на свои крашеные волосы, она осмотрелась, взяла чемодан и, словно вспомнив, газету, украденную мужем, после чего первой вышла из номера.

Никто из них даже не оглянулся.

Доктора Хьюберта Торнтона как нельзя лучше характеризовало то, что пациенты Медицинской группы Южного Корнуолла звали его просто «Док», тогда как к трем его коллегам они обращались почтительнее — «доктор». В глазах товарищей по работе это было свидетельством его слабости, за что они постоянно ему выговаривали.

— Ну, хорошо, ты, значит, добрый старый терапевт, — насмехался член их группы, специалист по сердечным и легочным заболеваниям, — но не до такой же степени, Хьюб. Из-за тебя мы выглядим какими-то алчными вымогателями.

— Я же не специально, — оправдывался Хьюб Торнтон, — у меня само так получается.

— Взять хотя бы счет Андерсонов. Вот уже семь месяцев он лежит неоплаченный. Ты спишь с миссис Андерсон или что?

Торнтон вспыхнул:

— У миссис Андерсон выпадение матки и язва желудка, — жестко ответил он.

— Да, но ни то, ни другое не помешало ей закупить целых два ящика шотландского и пшеничного виски на ту попойку, что они закатили в субботу. Если дамочка берет выпивку ящиками, может же она, черт подери, оплатить счет за лечение. Твоя беда, Хьюб, что ты пытаешься стать этаким южнокорнуолльским Альбертом Швейцером. А кто будет оплачивать наши счета?

— Ты прав, конечно, — и Торнтон, вынув свою старую толстую авторучку, выписал Медицинской группе свой личный чек на сумму, указанную в счете Андерсонов.

Установилась неловкая тишина.

— С меня довольно, — воскликнул педиатр и, щелкнув зубами, прикусил сигару. — У тебя прямо талант заставлять меня чувствовать себя сукиным сыном, его[2]. — Ладно, дружище, подождем еще малость. Ты опять на коне, Хьюб Торнтон!

Высокий хирург с интеллигентной бородкой покачал головой:

— Хьюб, тебе надо было пойти в государственную систему здравоохранения. Ты просиживаешь в этой клинике и ездишь по ночным вызовам больше всех нас вместе взятых.

— Кто-то же должен, — слабо возразил Торнтон.

— Тебе надо было родиться в другом веке. Ты знаешь, что у тебя под глазами мешки в дюйм толщиной. А Оззи вот утверждает, что у тебя туберкулез в начальной стадии. И какого черта ты не сдашь в починку свои очки? Ты похож на бродягу из притона. А костюм почему не сменишь?

Они стали перечислять длиннющий перечень своих застарелых претензий к нему.

Торнтон по-прежнему молчал. Он не раз пытался выйти из группы ради общего блага, но, к его крайнему удивлению, остальные члены всегда набрасывались на него за это так, будто он предлагал им заняться незаконными абортами.

Ему исполнилось сорок семь, он был худой как щепка, седина, словно раковая опухоль, стала расползаться по всей шевелюре, а если бы он вздумал подстричь и подровнять свои густые усы, температура в которых была явно повышена, то на это у него ушло бы слишком много времени. «Черт, — усмехался он, — должно быть, они, плюс ко всему прочему, и впрямь придают мне сходство с доктором Швейцером». К еде он относился равнодушно, хотя вечером перед сном и мог пропустить рюмочку коньяку. Замечание насчет очков тоже имело под собой основание: дужка сломалась несколько месяцев назад, и он скрепил ее лейкопластырем — просто не смог выкроить время, чтобы отнести очки в ремонт. Что же касается его упущения по линии шедевров портновского искусства, то костюм всегда надо отдавать то гладить, то удалять с него пятна от карболки, то тратить драгоценное время на покупку нового.

Какое-то время Хьюб Торнтон сидел с рассеянным видом, а в его заросшие волосами уши влетали, никак не воспринимаясь им, разглагольствования коллег о его пороках и добродетелях, — причем добродетели, по их мнению, уже сами по себе являлись пороками — и думал совсем о другом. В себя он пришел, услышав громко произнесенное собственное имя.

— Что? — очнулся Торнтон.

— Я говорю, — повторил педиатр, — та девица с высокой прической, которая смахивает на хроническую боль в седалищной мышце. Кладет твое письмо в мою почту. Третий раз за эту неделю. — Он перекинул ему увесистый конверт. — Может, кто-то счет оплачивает, есть же бог на свете.

Разговор перешел на гольф, и они оставили его. Доктор Торнтон вскрыл конверт. Он извлек содержимое, и в горле у него что-то булькнуло.

— Боже праведный! — воскликнул пульмокардиолог. — Деньги! Хьюб наскочил на честного пациента.

— Черта с два, на честного, — громко возразил педиатр, — просто денежки завелись. Эй, слушай, там не купюра в тысячу долларов, разрезанная пополам?

— По крайней мере, сотенная — целая, — сказал хирург. — Но кто в наше время платит наличными?

— Где? — Торнтон оторвался от письма. — Я говорю, где этот Филлипскилл?

— Неподалеку от Тэрритауна, — ответил ему пульмокардиолог. — Это вызов на дом? За такой гонорарные я бы и сам не отказался.

— Черт меня подери! — Торнтон покачал головой. — Ради бога, прочтите это.

Два листа веленевой бумаги пошли по рукам. Коллеги давали ему советы.

— Нельзя же брать эти деньги, — сказал Торнтон. — Они ведь настоящие, похоже. По-вашему, он — псих?

Трое современно выглядящих врачей переглянулись между собой. В председательствующие себя произвел хирург.

— Хьюб, — серьезно произнес он, — это твой шанс.

— Шанс на что?

— Шанс покончить с этой проклятой текучкой. Почему бы не взять этого типа за жабры. Он, наверное, выживший из ума миллионер, который в свое время выступал за бесплатное медицинское обслуживание. Так что скажешь, Хьюб? Черт, вот это дельце!

— И потом, — сказал педиатр, — можешь наконец использовать свой отпуск.

— И непременно, — добавил пульмокардиолог, — а то я на днях, ей-богу, обнаружу у тебя в мокроте кучу носителей микобактерий, и уж тогда мы выставим тебя в отпуск, тебе же дороже.

— Да нельзя мне ехать! Как же моя практика?

— Возьмем на твое место Джо Эдельсона, он у нас тоже добренький. А если еще что прибавится, Хьюб, возьмем на себя. Поезжай. Хоть раз в жизни поступи благоразумно. Ну чем ты рискуешь, кроме своих сумок с барахлом?

— А мои пациенты в клинике?..

— Их тоже на себя возьмем.

Им потребовалось тридцать пять минут, если судить по настенным часам, на то, чтобы уговорить Хьюба Торнтона положительно отреагировать на таинственно-загадочное приглашение мистера Брасса. К этому времени приемная была уже битком набита больными, страдающими простудой, катарами верхних дыхательных путей, похмельным синдромом. Хьюб дал согласие, но только при том условии, что сегодня они дадут ему самому сходить по всем вызовам, даже если ему и придется потратить на это, подобно доктору Швейцеру, весь день до позднего вечера.

Мисс Опеншоу обнаружила квадратный конверт у себя в почтовом ящике в подъезде вместе с обычными письмами с просьбами о пожертвованиях из института для обездоленных, миссионерской школы для индейского племени Окапуса, из лепрозория и нуждающихся благотворительных организаций и начала подниматься по лестнице, сложенной из бурого камня, в свою девичью квартирку.

Ей предстояло преодолеть два лестничных пролета и, как всегда по утрам, вынести тяжкое испытание, заключающееся в том, что надо пройти мимо двери мистера Бэйли. До чего же ужасен был этот мужчина со своими более чем явными намерениями в отношении к каждой представительнице слабого пола на своем пути. Кровь застывала у нее в жилах при виде того, как эта таинственная дверь приоткрывается и хищный карий глаз плотоядно раздевает ее.

Иногда он распахивал дверь настежь специально для того, чтобы предоставить ей возможность созерцать его во всей откровенной мужской вульгарной чувственности. У него была грубая манера не застегивать рубашку, демонстрируя отвратительные волосы на груди. Как-то раз он все-таки отважился и начал к ней приставать. Ну, конечно, он обставил все по-умному. Произнес совершенно безобидное, на первый взгляд: «Доброе утро, соседка!» Тогда-то она и услышала впервые его голос, низкий, хриплый… ах, да что тут подыскивать определения, голос был мужским! И в полнейшей растерянности, будто со стороны услышала, как кто-то ее собственным голосом приглашает его к себе на чашку чая. К себе домой! Боже, что такое с ней произошло? Каким-то чудом ей удалось ускользнуть целой и невредимой. Дело в том, что этот мужчина отказался. Она совершенно отчетливо во всех деталях представила себе, что произошло бы, прими он это ее непродуманное приглашение. Она была буквально на волоске.

Когда сегодня утром она подходила к двери мистера Бэйли, ее шаги на лестничной площадке замедлились, и как должно было произойти, она прошла мимо. Это было странно, поскольку сердце у нее колотилось, а рассудок повелевал ей торопиться, пока дверь не распахнулась и перед нею не предстал он во всей своей отталкивающей волосатости. Однако ноги не повиновались ей.

К счастью, ничего не произошло. Дверь его так и осталась закрытой, и мисс Опеншоу поднялась еще на один пролет к своей двери, прижимая к груди почту и собственные страхи.

Корнелии Опеншоу было тридцать девять лет, она была, как говорят, «нецелованной», по крайней мере, если не считать детства, да и то лишь изредка — своей матерью, которая больше любила мальчиков, но ни разу — отцом, который был от нее так же далеко, как Иегова. Она производила впечатление не столько некрасивой, сколько невостребованной. Обыкновенно она вела себя словно пугливая мышка, однако временами казалось, будто ее ударяло током — того и гляди, подпрыгнет. Лицо ее всегда было покрыто толстым слоем косметики. Корнелия часами просиживала перед зеркалом за туалетным столиком, заставленным тщательно подобранными в фирменных парфюмерных магазинах «Елена Рубинштейн» различными снадобьями. Она неизменно каждое утро совершала свой ритуальный туалет, прежде чем спуститься за почтой, минуя столь опасную площадку второго этажа.

Быстро войдя в квартиру, она заперла дверь на все три замка, вставила цепочку в прорезь и побежала опускать штору, которая была приподнята сантиметров на десять и пропускала свет. Она ужасно боялась, что кто-нибудь начнет за ней подсматривать, хотя в последнее время со смятением все чаще замечала, что почему-то стала забывать опускать штору.

Присев на кушетку в стиле эпохи регентства, Корнелия принялась просматривать почту. Чай, который она налила, прежде чем спускаться вниз, остыл, и она встала, чтобы подогреть его. С почтой можно было не спешить — она никогда не получала ничего существенного, за исключением чеков на скромную сумму — ренту, на которую она жила. Когда чай нагрелся, она опять села на кушетку и, отпивая чай мелкими глотками, взяла первый конверт.

Он был квадратным и увесистым.

Изящная веленевая бумага вызвала в ней теплые чувства. Редко встретишь почтовую бумагу такого качества сейчас, во время поголовного засилия дешевых товаров. От кого бы это могло быть?

Когда выпали деньги, Корнелия от ужаса раскрыла рот.

Она жадно пробежала письмо.

Содержание захватило ее целиком. Кто же такой Хендрик Брасс? Имя, похоже, иностранное, а Корнелия не любила иностранных имен. «Бойся данайцев, дары приносящих…» Дары! Ну, конечно! Конфетка, чтобы подманить невинное дитя, и еще не известно, кому принадлежит рука дающего. Этот высокопарный стиль, возможно, лишь приманка. Ведь он приглашает ее в такое место, которое, весьма вероятно, если судить по названию, очень удалено от ближайшего отделения полиции, возможно, в лесистой местности, где ее тело не обнаружат еще несколько лет после того, как он совершит над нею то, что задумал.

Мисс Опеншоу питала неутолимую страсть к книгам, в которых описываются подлинные преступления, таким как «Душитель из Бостона» и «Хладнокровный убийца». Она с дрожью вчитывалась в мельчайшие подробности, пытаясь вообразить себе детали, ее воображению никак не поддающиеся.

Благоразумнее всего было бы отнести письмо и деньги прямым ходом в полицию.

Она потянулась к телефону.

Однако что-то заставило ее отдернуть руку — любопытство или изрядная доля здравого смысла в той неразберихе, которую можно было именовать ее интеллектуальным багажом. Бумага была старой. Несомненно, насильник не стал бы продумывать такие детали… а разрезанная тысячедолларовая банкнота? Почему так много? Такую сумму можно объяснить только наличием крупного состояния, решила она, состояния, перешедшего по наследству, что рисовало в ее воображении гостиные, обставленные в викторианском стиле, и высокого красивого смуглого джентльмена, неизменно переодевающегося к обеду.

Чем больше мисс Опеншоу размышляла над предложением Хендрика Брасса, тем менее рискованной ей виделась перспектива.

Наконец, сверкая разгоревшимися от возбуждения колючими голубыми глазками, она решила ринуться навстречу опасности.

Но как бы там ни было, вести себя безрассудно не имело смысла. Встав с кушетки, Корнелия Опеншоу подошла к письменному столу эпохи королевы Анны. Сев за него, она выписала чек на оплату квартиры за три месяца, вложила его в конверт, написала адрес, наклеила марку и положила в сумочку, чтобы отправить сразу же. Затем взяла лист почтовой бумаги фирмы «Тиффани» и приготовилась писать.

Спустя двадцать минут, наполнив корзину для бумаг смятыми листами, она перечитала не поддающийся более сокращению окончательный и минимальный по объему текст:

«Если не вернусь к следующему сроку внесения квартирной платы, пожалуйста, немедленно сообщите в ФБР. Корнелия Опеншоу».

Липкой лентой она приклеила записку к золоченой рамке своего зеркала, на видном месте прикрепила к зеркалу письмо Хендрика Брасса, уложила в чемодан крокодиловой кожи свои платья с оборками и рюшами и особенно тщательно — тончайшее белье, положила целую и разрезанную купюры в сумочку и пустилась на поиски ужасных приключений.

Подобно всем демобилизованным ветеранам, с того времени, как на земле начались войны, Кит Палмер пребывал в состоянии неопределенности, когда ему пришло письмо. Он уже совершил путешествие во Вьетнам, а то, что вернулся оттуда с головой на плечах, никакого отношения к делу не имело. Он все еще не забыл своих сослуживцев в вертолетах.

Сначала его сунули на какой-то важный пункт на базу в пяти милях от Дананга, и это было бы здорово, если бы не вьетконговские обстрелы из минометов по ночам, когда не видишь ничего, кроме разрывов. Потом по непробиваемой военной логике его посадили пулеметным стрелком на вертушку без единого тренировочного полета. После этого одна за другой пошли аварийные посадки. Какая-то логика в этом все же была, поскольку до призыва в армию Кит занимался небольшим бизнесом, связанным со сбором макулатуры и металлолома. Такая логика, однако, оказалась бы чересчур железной, и, конечно же, это было ничем иным, как совпадением.

И все же его пронесло. В одной из аварий ему посчастливилось и он лишь растянул лодыжку. Из всего экипажа уцелел он один, и спасательная команда подобрала его ровно через шестнадцать минут, на этом его везение кончилось.

Четверо парней, с которыми он еще «салагой» служил в штате Теннесси, были отправлены домой в ящиках, покрытых американским флагом. Одному что-то там ампутировали, а пятый подцепил дурную болезнь во время краткосрочного отпуска в Гонконге. Единственное, что Кит привез, так это самого себя. Ну, конечно, его еще ждала Джоанна и маленький Шмули, как называл его Билл Перлберг, но это уже совсем другая история.

Неопределенность заключалась в том, что после Вьетнама и аварий вертушек бизнес, связанный с металлоломом, как-то утратил всю свою привлекательность, а другого на горизонте ничего не появлялось. Словно в калейдоскопе, чередовались какие-то дурацкие работенки, а однажды произошел один промежуточный эпизод, когда он спрятался в товарном вагоне, который шел в неизвестном направлении, как-то позабыв, что у него есть жена с ребенком (после чего Джоанна решительно заявила, что, когда такое случится в следующий раз, снимется она сама с малюткой Сэмом, но уже не в товарняке) так что как сыр в масле он не катался. Что же было делать? Вот над чем ломал голову Кит, когда ему пришло письмо из Филлипскилла, штат Нью-Йорк.

Он недоверчиво вертел в руках хрустящую сотенную и отрезанную половинку тысячной купюры, сидя в крошечной конторе, над входной дверью в которую до сих пор качалась вывеска «Палмер и Перлберг». (Билл, его бывший компаньон, вернулся из Вьетнама, все еще питая какие-то надежды.) Кит специально зашел, чтобы показать ему письмо от Хендрика Брасса, а также потому, что было поганое субботнее утро, и дома сидела Джоанна, и он уже шесть раз сменил из-под Шмули пеленки, и Джоанна опять разнылась: «Ну займись же, наконец, хоть каким-нибудь делом!»

— Что скажешь, Билл?

Билл, как всегда обстоятельно, обдумывал прочитанное:

— По-моему, бред какой-то.

— А по-моему, нет, — возразил Кит.

Со стороны это были славные опрятные двадцатипятилетние американские парни, точь-в-точь из второго состава футбольной команды[3].

— На мой взгляд, это нечто из английского романа.

Билл покачал головой:

— Англичане денежками не швыряются. Этот «бред» наверняка американский. Что собираешься делать?

— А как бы ты поступил, Билл?

— Черт его знает. Сумма-то, конечно, кругленькая, но ведь мне надо нашим делом заправлять.

— Я тебе уже сказал, что я больше к нему отношения не имею! Во всяком случае…

— «Случая» тут два: Джоанна и Шмули. Со своей фрау уже обговорил?

— Я смылся, она ничего не знает.

— Я гляжу, у вас не жизнь, а ад кромешный. В чем дело?

— В том, что она — работающая жена. Ты думаешь, на что мы живем? Нам же не протянуть на те гроши, что мне платят в муниципальном дорожном управлении. А вкалывать приходится будь здоров.

— Я с ней поговорю.

— Ты ей не муж.

— Я никому не муж, — запальчиво отрезал Билл, — заруби это на носу.

— Не могу же я вот так взять и уйти и отправиться за второй половиной этой купюры, а она еще, может, фальшивая, почем я знаю. Или могу?

— Ну вот, уже и заговорил, как тот придурок Гамлет.

— Еще одна моя такая самоволка у Джоанны не пройдет. Она и так думает, что я то и дело сачкую.

— Вот и ответ.

— С другой стороны, как же можно совсем не ехать? — сказал Кит, массируя костяшки пальцев. — Такое шикарное дельце.

— За чем именно ехать? Вот в чем вопрос.

— Точно, как раз в этом. Потому и шикарное.

— Слушай, старик, тебе все же надо разобраться в своих мыслях.

— Потому я к тебе и обратился, не понимаешь, что ли? — с горечью в голосе спросил Кит Палмер своего закадычного дружка.

От Линн О’Нил веяло неизъяснимой свободой, особенно когда она смеялась, что она и делала в эту минуту. Глядя на нее, вспоминались героини фильмов о «диком Западе» с длинными каштановыми волосами, развеваемыми ветром прерий, сидящие в длинных фургонах с ружьями на коленях, закрытых длинными юбками. С утра ветерок разносил исходящий от нее аромат свежескошенной травы. Все это создавалось за туалетным столиком перед зеркалом, ибо Линн, девушка семидесятых годов, была дитя своего века. Когда она ездила верхом последний раз, лошадь взбрыкнула и сбросила ее, сломав ей при этом три ребра. Вот такие это были семидесятые.

Она смеялась, открывая квадратный конверт, но, конечно же, не над тем, что из него выпало, тут она вскрикнула, а над такой забавной штукой, как страхование жизни. Нет, нет, она ничего не имела против самого по себе страхования жизни, но она намеревалась прожить никак не менее ста лет или, по крайней мере, до пятидесяти, да и как бы там ни было, кому она оставила бы страховку? Но даже будь у нее желание к такого рода сделке, она, разумеется, и думать бы не стала о том, чтобы страховаться у Тома, или Дика, или… нет… его звали Гарри. Считать он умел. Линн никогда бы не назначила ему и делового свидания, не говоря уже о любовном, окажись он даже единственным здоровым мужчиной в Вэгон Спрингс. Из носа у него росли рыжие волосы, а глаза были как у каракатицы, тошнотворного ядовито-зеленого цвета.

— Эй! — воскликнул Гарри. — Мисс О’Нил, вы разбрасываетесь банковскими билетами Соединенных Штатов.

— Они просто выпали, — ответила Линн, — уж простите мне мое прегрешение. Я никогда не читаю писем, когда с кем-то разговариваю, но это такое необычное, что я просто сгораю от любопытства.

— Не торопитесь, — сказал Гарри, проделывая чудеса акробатики своей костлявой шеей.

Линн прочла письмо от Хендрика Брасса. Прочла во второй раз. Затем округлила губки в идеальную букву «О» и произнесла: «О!» и «Боже!» — и прочла его в третий раз.

— Кто-то оставил вам кучу денег? — шумно задышал Гарри.

— Не совсем. Точнее — совсем нет. Ах, просто не знаю, что делать.

— Дайте-ка сюда, — и к ее вящему удивлению, он выхватил у нее оба листка веленевой бумаги и начал читать ее письмо.

— Эй! — сверкнула Линн глазами, как топазами. — Это письмо адресовано мне.

— Советую деньги оставить себе, а письмо выбросить. Теперь о страховке…

— Как-нибудь в другой раз, — отрезала Линн, вставая.

— Что ж, утро вечера мудренее.

— Для вас — может быть, Гарри, а я уже решила, — и Линн, вне себя от такого обращения со своим письмом, стремительно направилась к двери. Когда она вернулась, Гарри уже ретировался. Она взяла стодолларовую банкноту и разрезанную тысячную и перечитала письмо в четвертый раз. На Западе, где мужчины были мужчинами, Линн накопила большой опыт по борьбе с соблазнами. Может, этот Брасс — искатель любовных приключений. Судя по письму, он староват, но это вовсе не означает, что его надо сбрасывать с крючка, как раз старички-то держатся на нем лучше всего. С другой стороны, его стиль отличается каким-то приятным юмором, исключающим наглое приставание.

В конце концов все это может оказаться пустой болтовней.

Окончательное решение Линн приняла по экономическим соображениям. Переживания и треволнения никогда не составляли существенную часть ее натуры, а вот потребность в питании — да. Дело же заключалось в том, что она являлась одной из тех служащих с небольшим стажем, которые только накануне получили выходное пособие в сопровождении обычного в таких случаях отпечатанного на машинке казенного выражения сожаления.

Ввиду географической удаленности ее городка от Филлипскилла, штат Нью-Йорк — где бы он там ни находился, — полет на самолете и даже поездка на отходящей в прошлое железной дороге исчерпали бы все ее скудные накопления. Она не знала, хватит ли ей на дорогу ста долларов, но она прекрасно знала, что дешевле всего ехать автобусом, поэтому она позвонила на автобусную станцию, выяснила необходимые данные и цифры и принялась выпутываться из создавшегося затруднительного положения.

«Смелее на Восток, девушка, — подбодрила себя Линн О’Нил, укладывая вещи, — поглядишь, что же собой представляет этот Хендрик Брасс».

ГДЕ?

Ричард и Джесси Квин удобно расположились в резво мчавшемся «мустанге».

Сменив фамилию, Джесси позволила себе одно дорогое удовольствие — продала свой старенький «додж» в счет покупки нового автомобиля, красного, как пожарное ведро, с ярко-красными сиденьями и со всевозможными техническими усовершенствованиями и новинками в духе мистера Форда, так и бросающимися в глаза. Ричард, заботу о потребностях в передвижении которого до его отставки брал на себя муниципалитет города Нью-Йорка, обрадовался машине новой марки как восьмилетний мальчуган, обнаруживший рождественским утром у себя под подушкой желанный подарок.

Будучи человеком старомодным, он и маршрут избрал старомодный — парковую дорогу вдоль реки Гудзон, мимо лесопильни. Возможно, был и другой путь, но старая лесопильня в течение многих лет служила ему ориентиром, так пусть же послужит и на этот раз.

Денек выдался свежий и бодрящий, и инспектор вынужден был признаться самому себе, что и кровь у него в жилах тоже будто потрескивала. Потрескивание это лишь отчасти приглушалось некоторым набором фактов, собранных им в библиотеке на Сорок второй улице и в редакционном архиве одной газеты, где работал его приятель.

— Задумался, — упрекнула его Джесси, — о чем же?

— Да все об этих шутниках Брассах.

— Так не пора ли поделиться со мною тем, что ты выяснил, Ричард? Письмо-то ведь пришло мне.

— Их предки эмигрировали из Голландии. Сначала фамилия у них была Ван ден Брас или Ван дер Брас. В конечном счете буква «с» удвоилась, а все эти приставки отпали.

Джесси поудобнее устроилась на сиденьи, почти свернувшись калачиком. Необычность этой загадки уже стала вызывать у нее не просто любопытство, а чувство тревоги. В сотый раз она подытоживала преимущества своего союза с этим бесподобным мужчиной. И как только она жила без него раньше?

— Продолжай, — сказала Джесси.

— Первые эмигранты, — продолжал «бесподобный мужчина», — поселились здесь два века назад. Уже тогда Брассы занимались обработкой металлов. Обосновавшись в своем поместье, дарованном им губернатором штата Нью-Йорк как голландцам — членам Вест-Индской компании, они уже тогда были вполне обеспечены и весьма скоро разбогатели. Разбогатев, они и отстроили это имение, в местечке между Тэрритауном и Филлипскиллом — в ту пору маленькими деревнями. Но дом этот вскоре стал для них тесен. За несколько десятков лет он разросся до огромных размеров, а одно крыло было полностью отведено под мастерские. Вполне закономерно, что в их изделиях стали появляться и драгоценные камешки. Однако больше всего Брассы прославились изделиями из золота и серебра, а позже — платины.

Джим Фиске, как утверждали, вложил в Латунный Дом не менее пятисот тысяч долларов из украденных им денег с помощью компаньона Джози Мэнсфилда — подставного лица. Согласно этому же досье Босс Твид почти столько же выложил на свадебные подарки своей дочери. Однако, как правило, клиентами Дома были такие респектабельные денежные тузы, как закаленный в финансовых битвах Джон Пирпойнт Морган-старший.

— Тогда эти Брассы должны быть мультимиллионерами, — с видимым облегчением заметила Джесси, как будто обладание многими миллионами само по себе уже давало ей абсолютную гарантию от злодеяний.

«Мустанг» во весь опор несся по шоссе, и инспектор улучил минутку, чтобы полюбоваться видом на Гудзон в это самое прекрасное время года.

— Вполне могут быть, — сказал он, — ведь лишиться таких денег вдруг — трудновато. Хотя у меня такое чувство, что эта семейка вылетела в трубу. Доподлинно известно, что на сегодня в ящик не сыграл лишь один из них, этот самый Хендрик, по крайней мере здесь, в Филлипскилле. Живет он всего с одним слугой вот уже больше десятка лет. Что-то вроде отшельничества.

— На такой дом и только один слуга?

— Так написано в газетах, которые я раскопал. Якобы он ухаживает за стариком и выполняет всю работу по дому.

— Сколько ему лет?

— Кому, Брассу? Должно уже семьдесят шесть стукнуть.

— Так они вдвоем живут в огромном замке?

— И это еще не предел скопидомства. Недавно один репортер попросил кое-кого из местных разузнать обстановку, и ему рассказали, что почти ни из одной трубы дома не идет дым, даже зимой, в самые сильные холода. Но утверждают, что дым всегда виден из трубы в том крыле, где мастерские.

— Прямо средневековая загадка какая-то, — неуверенно улыбнулась Джесси. — Готова спорить, что он расхаживает в меховой мантии, расшитой звездами, а на голове — колпак.

— Как бы там ни было, не нравится мне все это, — заявил Ричард Квин тоном видавшего виды инспектора полиции. — Ты, значит, точно решила ввязаться в это дело?

— Я согласна с тобой, Ричард, — Джесси удалось даже изобразить трепет, что в такой ситуации оказалось совсем не трудным. — Но сейчас, когда мы уже зашли так далеко, ничего страшного, если мы просто посмотрим, правда ведь? Мы всегда можем сказать: «Нет, спасибо» — и уехать.

Он фыркнул и начал внимательно следить, когда появится поворот на Почтовую дорогу в сторону Олбани. Наконец он свернул, и они поехали в сгустившейся тишине.

— Вот она, эта гостиница, Ричард.

Гостиница «Над Старой Рекой» возникла совершенно неожиданно. Это было большое строение из бурого камня и кирпича с деревянной галереей, провисшей, словно дряблый живот у старухи.

— Он, кажется, пишет, второй поворот налево после этой гостиницы?

— А черт его знает, посмотри в письме.

Джесси прочла и кивнула:

— Второй налево.

Съехав с Почтовой дороги, они обнаружили, что стремительно погружаются в прошлое. Асфальт исчез, дорога стала совершенно непредсказуемой, с обеих сторон их будто пытались схватить переплетенные ветви деревьев. В одном месте они выехали на взявшийся откуда ни возьмись ненадежный деревянный мостик над почерневшей водой. Вот уж поистине — Сонная лощина. Без особого труда Джесси представила себе, как Всадник Без Головы в «самый колдовской ночной час» преследует перепуганного до смерти Икабода Крэйна, окутанного дымом от выстрелов старинным порохом[4].

— Ричард, ты едва не проехал! Он пишет, первый поворот направо. Вон туда, где знак «частная дорога».

Выругавшись, инспектор свернул на проселочную дорогу. Вокруг росли деревья с неухоженными, хищно раскинутыми ветвями, дорога то и дело сужалась, все вокруг было в полном запустении… но вот резкий поворот, и… наконец перед ними предстал кусочек старой Европы, перенесенный в американский ландшафт.

Латунный Дом состоял из нескольких строений, притулившихся друг к другу, как щенки, прильнувшие к соскам матери. Основное здание было приземистым и удлиненным, стены — каменные, а верхний этаж был покрыт двускатной гонтовой крышей, плавно нисходящей по обе стороны от высокого конькового бруса; основной склон крыши был пронизан строго упорядоченной линией слуховых окон. Торцы щипцов были обшиты досками.

От этого основного здания отходило целое семейство пристроек, каждая из которых представляла собой как бы самостоятельный дом под отдельной двускатной крышей, частично из песчаника, а частично из дранки, и даже из кирпича. Две крыши образовывали внизу желобы, то ли для того, чтобы не загораживать льющийся в окна свет, то ли для отвода ливневых стоков. А на всех крышах, словно после небывалого грибного урожая, громоздились побеленные трубы различной высоты и размеров — высокие, тонкие, короткие, толстые, резко выделяясь на фоне неба. Похоже, что в каждой комнате этого громоздкого обиталища имелся отдельный камин. Труб было не менее тридцати.

Парадная дверь основного здания оказалась совершенно необыкновенной. Она была отлита из цельного куска ослепительно сверкающей латуни. Еще не затормозив, они из машины увидели, что латунь была тщательно изукрашена рисунком, напоминающим средневековый гобелен. Латунь! Ну, конечно! Кто-то, если не сам Хендрик Брасс, то один из его предков, проявил свое чувство юмора в этой своеобразной игре слов с архитектурно-строительным оттенком.

Джесси радостно сообщила об этом мужу, пока они ставили машину, но в ответ тот лишь что-то невнятно буркнул. Всю свою жизнь инспектор посвятил борьбе со злом, и у него выработался автоматизм брать под подозрение все, что хоть немного отклонялось от нормы. Лично для него огромная латунная дверь явилась лишь кульминационным пунктом в целой цепи отклонений. И Джесси, уже успевшая хорошо узнать его, вздохнула, опасаясь, как бы его хмурый вид не превратился в постоянное выражение на дорогом ей лице.

Не наблюдалось никаких признаков жизни.

— Знаешь, дорогой, — сказала Джесси, высунув из машины и распрямив ноги, которыми так восхищался ее муж, — когда-то давно здесь наверняка было очаровательно.

— Когда-то, — ответил он, — чертовски давно!

Все находилось в запустении, кроме латунной двери, сиявшей так, будто ее тщательно надраили до неимоверного блеска сегодня утром. Даже виноград, карабкающийся вверх по стенам, выглядел каким-то рахитичным. А земля, на которой когда-то цвели ухоженные голландские сады, теперь поросла сорняками.

Тяжело ступая, инспектор прошагал по почерневшим красным кирпичам, которыми была вымощена подъездная дорожка, взялся за огромное дверное кольцо и громко постучал им о дверь. В ожидании ответа он разглядел, что напоминающий гобелен рисунок на латунной двери изображал различные сочетания весов, тиглей, молоточков для работы по золоту, граверных инструментов и тому подобных предметов. Даже дверное кольцо было украшено ими.

Джесси, которую в эту минуту не интересовали ни двери, ни дверные кольца, откинулась на спинку сиденья, ожидая чего угодно и не надеясь больше ни на что, разве только на какой-нибудь предлог, чтобы развернуться и уехать прочь.

Дверь дрогнула, будто птица, изготовившаяся к полету. И возник он — Джесси было подумала о нем как о неодушевленном предмете — оно, непонятно кто, заслонив собою почти весь дверной проем, невероятных размеров фигура человека, которого можно было бы назвать величественным и импозантным, если бы он не производил впечатления какого-то совершенно сверхъестественного кретинизма.

К ужасу своему в эту самую минуту Джесси услышала собственный смех. Это было уж слишком чрезмерным, и она никак не могла взять в толк, похож ли он на ужасное чудовище из романа Мэри Шелли[5] или на дворецкого Лэрча из ежедневного телесериала о жизни старинного семейства Адамсов.

За то время, что Джесси проработала медицинской сестрой, ей приходилось иметь дело с пациентами, страдавшими от нарушения функции гипофиза, однако обычно изменение состояния ограничивалось у них увеличением костей черепа и мягких тканей на кистях и ступнях, остальные же части тела сохранялись относительно нормальными. Но у этого человека акромегалия распространилась на весь организм. Он, разумеется, был в этом не виноват, однако болезнь его отнюдь не украшала. Джесси на минуту закрыла глаза, чтобы обрести свое профессиональное самообладание. Открыв их, она увидела, что человек внимательно изучает ее поверх головы Ричарда.

«Боже, — подумала Джесси, — он все видел». И она решительно подошла к инспектору, встав рядом с ним, пытаясь вселить уверенность в мужа и самое себя.

У человека был низкий лоб, из-под которого на вас смотрели маленькие, ничего не выражающие, но свидетельствующие о слабоумии глазки тускло-зеленоватого цвета, словно дешевые мраморные шарики, пообтертые в мальчишеском кармане. «Это только глаза, — милосердно рассудила Джесси, — придают ему такой придурковатый вид». Поверх запылившегося черного костюма на нем был надет обыкновенный передник в полоску, а узелок маленького черного галстука почти совсем скрылся под выступающим подбородком. Наверняка — доверенный слуга Хендрика Брасса.

Что о доверенном слуге Хендрика Брасса подумал Ричард Квин, смог бы определить, пожалуй, лишь эксперт. Однако Джесси, быстро приобретавшей квалификацию эксперта, явственно послышалось в его интонации: «Вот, говорил же я тебе!»

— Наша фамилия Квин.

— Квин? — голос у человека был квакающий, с нарастающей вибрацией, похожий на басы рояля, не настраивавшегося годами. Пятнистая лапа полезла в карман передника, достав оттуда немнущийся листок — та же самая бумага, подметила Джесси, на которой Брасс разослал приглашения. — Квинов тут нет.

Он отступил назад, явно намереваясь захлопнуть дверь у них перед носом.

— Постойте, — остановил его инспектор. — Я забыл. Я хочу сказать, у вас там должно стоять «Шервуд».

— Шервуд? — зеленоватые мраморные глазки вновь пробежали листок: — Да, Джесси Шервуд.

Он сделал шаг в сторону. Джесси и Ричард взошли на крыльцо. Великан моментально всей своей тушей преградил путь Ричарду.

— Не вы, — сказал он, — она.

— Но, пожалуйста, выслушайте меня, — вступилась Джесси. — Нет, дорогой, я сама. Мистер Брасс, очевидно, не знал, что я вышла замуж. Я не хожу никуда без своего мужа. Если мистеру Брассу нужна я, то ему придется принять и мистера Квина. Ступайте же и передайте это мистеру Брассу.

Гипертрофированной величины губы скривились:

— Пойду узнаю, — и он захлопнул за собой дверь. Им пришлось сойти вниз.

— И ты по-прежнему намереваешься пройти все это до конца, Джесси? — спросил ее Ричард угрожающе мягким тоном.

— Ах, Ричард, но ведь бедняга же не виноват. Таким уж он уродился. Давай подождем и посмотрим, что собой представляет Хендрик Брасс.

— Всякий, кто держит такого типа, чтобы встречать гостей, сам наверняка не в своем уме. Попомни мои слова, ты впутываешься в передрягу, о которой потом сильно пожалеешь.

— Ну, милый, ты же обещал…

— А возможно, мы уже сейчас здорово рискуем. Эта громадина фунтов на полтораста тяжелее меня[6].

— Да он, скорее всего, самое безобидное существо на свете, милый. Я знала столько страдавших акромегалией. Они такие кроткие.

— И смышленые?

— Да.

— Ну, этот не из тех. В башке у него что угодно, только не мозги. Точно тебе говорю, предвидеть, что подобный тип может выкинуть, невозможно.

— В ваших словах слышится отсутствие какой бы то ни было терпимости и сострадания, Ричард Квин! Не лучше ли подождать и все увидеть самим?

Латунная дверь с лязгом отворилась внутрь, заставив их вздрогнуть.

— Проходите.

— Вдвоем? — В голосе инспектора послышалось разочарование.

Человек кивнул и посторонился.

— Вот видишь, Ричард? — сказала Джесси. — Действительно, мне следовало сообщить мистеру Брассу, что со мной придешь ты. С моей стороны это было бы проявлением вежливости.

Инспектор пробурчал что-то, выразив свое отношение к вежливости, и они ступили на территорию Нью-Амстердама. Точнее, на то, что могло бы быть Нью-Амстердамом, если бы не латунь.

Латунь мерцала и вспыхивала бликами повсюду. Вещи, которые можно было бы считать подлинными голландскими образцами эпохи средневековья и промышленной революции, она преобразила в предметы, лишенные как подлинности, так и красоты, излучающие только латунный блеск. Латунные ручки были приделаны даже к старым щеткам для волос и метелкам. Они заметили плетеную корзину, ивовые прутья которой стали лишь обрамлением к латунному контейнеру.

Ричард и Джесси стояли в просторном коридоре, протянувшемся на глубину всего дома. Передний зал был почти целиком виден через широкий дверной проем слева. Сразу бросался в глаза камин в человеческий рост, передняя и задняя стенки которого были облицованы латунью. Видимо, подумали они, хозяин дома, помешавшийся на латуни, не стал покрывать ею старую голландскую кирпичную кладку и чугунную дверцу единственно из практических соображений. Но весь каминный инструмент был из латуни; ею же был обит и деревянный ящик для этого инструмента.

Слуга Брасса, неожиданно представившийся как Гуго, ушел к машине за их багажом. Стоя перед ними, обхватив каждой из своих обезьяньих лапищ по сумке, он кивком позвал их за собой, идя к лестнице первым. Лестница тоже была голландской, с балюстрадой. В свое время верхние этажи служили для хранения продовольствия, сена, прядильных и ткацких материалов и, следовательно, по мнению бюргера, не требовали отопления. Балюстрада была, разумеется, тоже обита тонкой листовой латунью. Поручни, которые когда-то были, вероятно, красного дерева, были заменены латунными. Стойки перил лестничных маршей, первоначально тонкой работы, были теперь тоже латунными. К ступеням были прикручены латунные плиты, истертые за долгие годы ногами. А портреты, по видимости изображавшие предков, примитивно намалеванные вполне заслуженно позабытыми живописцами, с исполненными достоинства физиономиями владельцев поместья, изборожденные мелкой сеткой потрескавшейся краски, были развешены вдоль лестницы снизу вверх и сопровождали поднимающихся по ней посетителей, причем каждый портрет был заключен в массивную раму из узорчатой латуни.

Коридор наверху представлял собой узкий проход с затемненными поворотами там, где он сужался, переходя в пристройку. Это место наводило на мысль о том, что где-то здесь находилась спальня, приготовленная людоедом для Мальчика-с-Пальчик. Однако разочарованы они не были. Следуя за Гуго и проходя мимо распахнутых дверей — некоторые двери были закрыты, — они заглядывали в пустые, темные крохотные спальни, замечательные лишь своим латунным интерьером: дверные ручки, кровати, лампы, каминный инструмент, канделябры, бра, щипцы для снятия нагара со свечей, маятники часов, карнизы и люстры (некоторые переделанные в электрические, а остальные все еще с газовыми рожками) — всё, всё из латуни.

Толчком ноги Гуго открыл дверь и зашагал внутрь, подав своей огромной головой знак «следуйте за мной». Они оказались в крошечной гостиной, облицованной латунью с пола до потолка. Металл был испещрен теми же рисунками, что они видели и на парадной двери. Комната была обставлена разваливающейся голландской мебелью. Стулья походили на строгие церковные скамьи.

Великан протиснулся еще в одну дверь, согнулся при этом и выронил их сумки. Супруги Квин молча проследовали за ним в спальню. Комната эта производила впечатление битком набитой — и оттого, что в ней стояло слишком много мебели, и оттого, что она была небольшой. Та же отслужившая свой срок мебель, что и везде.

Двуспальная латунная кровать с пышно взбитой периной казалась мягкой, но несвежей. Здесь все выглядело недостаточно чистым. Сердце у Джесси заныло. Нескольким отважным лучикам солнца удалось пробиться сквозь оконные ставни, сколоченные на голландский манер с пропиленными отверстиями в виде полумесяцев, сердечек и цветочных горшочков.

К своему облегчению, Джесси обнаружила, что к латунной люстре подведено электричество. По крайней мере, им не придется портить зрение, если захочется почитать перед сном. Однако осмотревшись, она не обнаружила ни книги, ни даже журнала. А им и в голову не пришло взять с собой что-нибудь почитать. «Ах да ладно, — подумала Джесси, — съезжу через тот мостик, когда Ричард пообвыкнет».

В одном углу стояла огромная жестяная банка полировочной пасты для латуни и валялся ворох грязных тряпок. Своим приездом они, вероятно, оторвали Гуго от работы.

— Ты эту пасту, должно быть, банками закупаешь, Гуго, — заметил Ричард Квин с нарастающей угрозой в голосе. — К чему это мистеру Брассу столько латуни?

— Я, — горделиво ответил Гуго, — сделал латунь.

— Ты? Сделал всю латунь?

— Почти всю. Мистер Хендрик научил меня. Там внизу, — огромная ручища опустилась, словно топор, — в мастерской.

— Ну, я посмотрю, — сказал инспектор. — Ладно. Когда же мы увидим твоего мистера Хендрика?

Гуго закачал невероятных размеров головой:

— Я не должен отвечать на вопросы. Мистер Хендрик велел сказать, он примет вас всех попозже, сегодня днем. А вы пока устраивайтесь и отдыхайте.

— Примет нас всех? Кого это всех?

— Всех гостей мистера Хендрика. Вы — последние.

— Сколько же нас тут? Машин во дворе я не видел.

— Я завел их в каретный сарай. И вашу поставлю. Ключ! — И он протянул свою невообразимо огромную руку.

На лице инспектора появилось упрямое выражение. Но, поймав успокаивающий взгляд жены, он отдал ключ зажигания. Гуго сгреб тряпки, взял банку с пастой и вышел.

Муж и жена обменялись взглядами, напоминающими удары шпаг. Джесси решила осуществить диверсию в стратегических целях:

— Боже, но ведь молодой жене необходима ванная комната. И мне было бы в высшей степени неприятно пользоваться «удобствами во дворе». — И она обследовала другую дверь, которая, как она уже догадалась, наверняка вела в ванную. Так оно и вышло: ванная оказалась на удивление большой, потолок был настолько высоким, что она ощутила себя героем рассказа, очутившемся в колодце, в котором раскачивался тяжелый отточенный маятник[7]. Сама ванна, в длину всей комнаты, была облицована латунью до самых изогнутых ножек, предметы из латуни находились и там и тут. Она закрыла за собой дверь, пожалев, что не вышла замуж достаточно давно, чтобы привыкнуть преодолевать обычное в таких случаях стеснение.

Ричард стоял, не зная, чем заняться, по ту сторону двери.

— Черт бы все это подрал, Джесси, чем больше я наблюдаю эту обстановочку, тем меньше она мне по душе. Что скажешь? Будь умницей, давай уедем отсюда ко всем чертям.

— Так и не повидав мистера Брасса, — спросила Джесси через дверь, — Ричард?

Ответ Ричарда был заглушен шумом спускаемой воды.

Когда она вышла, он, наклонившись, осматривал ближайшую к нему ножку кровати.

— Взгляни-ка сюда, — пробормотал он. — Эти ножки привинчены к полу, черт бы их подрал. Я же тебе говорил, что у этого Брасса не все в порядке с головой.

— Да брось ты. Знаешь, если учесть, сколько этому дому лет, то он еще в прекрасном состоянии. Полы нисколечко не прогибаются и не скрипят. И потолки на вид такие крепкие… — Ей хотелось хоть как-то умиротворить его, поэтому она оставила эту тему и произнесла уступая:

— Но здесь, конечно, жутковато.

— Вот в этом ты чертовски права!

— Ну зачем же чертыхаться по каждому поводу, милый? — Джесси присела на кровать. Стеганое покрывало под ней глубоко вдавилось в перину, подняв столб пыли. — Фу-у. На этом спать нельзя, Ричард. Распахни ставни и открой окна, а я вытряхну и проветрю всю постель, а потом… Что это ты делаешь?

Он сражался с одной из представительниц рода Ван ден Брас, свирепо взирающей на них с портрета, вставленного в раму из вездесущей латуни. Сражение было им проиграно.

— Картина тоже привинчена.

— Знаю, дорогой, знаю, — проговорила Джесси тоном, каким она успокаивала молоденьких женщин во время родов, хотя никаких шурупов в стене она не заметила, и заставила его заняться окнами, чтобы отвлечь его мысли от Хендрика Брасса.

Но первое, что увидел Ричард, распахнув ставень, это их новенький «мустанг», едущий будто сам по себе и исчезающий с роковой неизбежностью за самой дальней пристройкой.

И это привнесло еще одну зловещую ноту.

В какое же место они попали?

ПОЧЕМУ?

Джесси лежала в проветренной и чистой постели, вытянув ноги, когда вдруг раздался резкий громоподобный звук. Перед сном она сняла платье и облачилась в пеньюар из своего обширного приданого, но это изделие из тонкой, как паутина, ткани распахнулось, когда она поворачивалась во сне, и Ричард стоял над нею, любуясь грудью, длинными ресницами и прочими ее замечательными атрибутами. Гром заставил ее раскрыть глаза, в которых отразился ужас, а его — метнуться к двери с проворством, которое сделало бы честь мужчине вдвое моложе его.

— Ради бога, что это? — прошептала Джесси.

Инспектор отошел от двери.

— Китайский гонг. Латунь, что же еще? Чует мое сердце, сейчас мы увидим главного закоперщика.

— Все в зал, — проревел Гуго.

Спустившись по лестнице вниз, они обнаружили, что, кроме них, собралось еще шестеро. Гуго исчез.

Инспектор произвел осмотр. По возрасту ни один из троих мужчин не мог быть Хендриком Брассом. Первому — крупному, устрашающего вида мужчине, обладавшему цветом лица землевладельца, постоянно живущего в деревне, и немигающими маленькими глазками, — неискушенный человек дал бы лет шестьдесят, однако инспектору, судившему о людях по образу их жизни, было ясно, что этот краснолицый значительно моложе: нелегкое и жалкое существование оставило на его внешности свои преждевременные следы. Второй — сутулый и худой, футов шести[8] ростом, с рыжими усами и в роговых очках, одна дужка которых держалась на лейкопластыре, был средних лет, не более. Третий, сложением напоминающий футболиста, оставшегося не у дел, — был лет двадцати пяти — двадцати восьми.

Джесси основное внимание уделила трем женщинам. При виде той, что сидела в кресле, за которым стоял «землевладелец», ей стало немного не по себе. Женщине было лет за сорок, она была стройной и элегантной, правда, элегантность эта слегка поблекла, а на ее чересчур тщательно уложенных крашеных светло-каштановых волосах была прилажена велюровая шляпка с широкими полями, придававшая ей надменный вид, и по всему ее лицу было разлито какое-то мертвенное умиротворенное спокойствие. Джесси интуитивно поняла, что они с землевладельцем — пара, неважно, супружеская или нет. Они ей решительно не понравились.

Второй женщине было лет тридцать семь — тридцать восемь. Слой косметики на ее лице был настолько густым, что придавал ей гротескный вид. То, что она, едва они вошли в зал, моментально оценивающе оглядела Ричарда и столь же моментально отвергла его, вызвало у Джесси неудержимое желание подойти и залепить ей пощечину. Эта странная особа тут же возобновила свое занятие, которым, очевидно, и была поглощена до их появления, хищно пожирая глазами молодого человека, сложенного как футболист. Джесси сразу определила, что это — женщина с заторможенной психикой, вероятно, старая дева и уж безусловно сексуально озабоченная.

Третью женщину вернее было бы назвать девушкой. Джесси решила, что полюбит ее. Она была миловидной, глаза топазового цвета смотрели открыто и ясно, а копну ее натуральных каштановых волос явно не помешало бы взбить и уложить. Молодой человек проявлял к ней явную заинтересованность, а по тому, как девушка «не замечала» этого, Джесси поняла, что проявление такого интереса к собственной персоне не осталось незамеченным и не было ей противно.

— Добро пожаловать в наш клуб, — объявил молодой человек, протягивая руку. — Я видел из своего окна, как вы приехали вдвоем. Меня зовут Кит Палмер.

— Ричард Квин, — представился инспектор, энергично пожимая протянутую руку Палмера, из чего Джесси заключила, что молодой человек проверку выдержал. — Моя жена Джесси.

— Миссис Квин, позвольте представить вам мистера и миссис Элистер. — Он указал на женщину с мертвенно-спокойным лицом в дальнем кресле и на цветущего мужчину, стоящего рядом. — Мисс Корнелия Опеншоу. («Та самая пылкая мисс, — мысленно кивнула себе Джесси, — незамужняя, так я и думала».) Мисс Линн О’Нил. («Девушка с открытым лицом».) И доктор Хьюберт Торнтон. — Им оказался высокий сутулый мужчина в очках со сломанной дужкой. — Вы-то хоть знаете, что тут будет?

Инспектор покачал головой:

— Моя жена получила от этого Брасса письмо с деньгами и указаниями — вот и все, что нам известно.

— Мы все их получили, — воскликнула юная Линн О’Нил. — Мы сравнивали письма, они идентичны, кроме адресов.

— Был ли кто-нибудь из находящихся здесь знаком между собой до сегодняшнего дня? — спросила Джесси.

Никто из присутствующих не ответил утвердительно.

— Не знаю, зачем я приехал, — доктор Торнтон прикурил новую сигарету от уже догоравшей и швырнул окурок в камин, где ярко горело толстое полено. — Мне все это напоминает вещество, устраняемое со стенок артериальных сосудов. Надо было мне развернуться и укатить назад в Южный Корнуолл.

— Ну, не так категорично, — возразил ему Элистер, стоявший за креслом жены. Все его лицо лучилось улыбкой, все, за исключением глаз. — Тут пахнет деньгами, а кому они не нужны?

Миссис Элистер не проронила ни слова. «Она только наблюдает, — решил инспектор. — Не уверена, всплывут ли здесь деньги, но уж если да — то еще вопрос, кто первый их загребет: она или ее муженек».

— Кто-нибудь еще должен приехать, не знаете? — поинтересовался он.

— Гуго говорит, мы здесь все, — ответил Палмер. — Где же все-таки этот Брасс? Что он, так и будет нас тут мариновать?

— Старые фокусы, — внезапно произнесла миссис Элистер. Затем ее узкие губы сомкнулись в ниточку, будто она заметила за собой проявленную неучтивость.

— А вот и Гуго, — сказала Линн О’Нил, встряхнув головой. — Кто еще может так шагать, словно великан из сказки о Джеке Горошинке.

— Как, интересно, выглядит мистер Брасс? — мечтательно проговорила мисс Опеншоу.

Все повернули головы.

Словно гигантский призрак появился Гуго. Уцепившись за его руку, шел крошечный старикашка на тоненьких ножках и с такими же ручками. На маленьком землистого цвета личике выделялся крючковатый нос, который, казалось, вот-вот коснется выступающего заостренного подбородка. Голова удерживалась на длинной шейке, в которой, похоже, не осталось сил носить ее на плечах. Он опирался на трясущуюся у него в руке латунную трость. На нем был выцветший пиджак из красного бархата с парчовыми лацканами, на плечах висел изъеденный молью шерстяной шарф, на ногах — старые войлочные тапки. Несколько белых волосков на голом черепе обращали на себя внимание, словно отважные солдаты, оставшиеся от разбитого полка. Но самой отличительной чертой во внешности Хендрика Брасса являлись глаза, вернее их отсутствие. Они были не видны за дымчатыми стеклами плотно прилегающих очков, больше подошедших бы какой-нибудь девице в бикини на пляже. Они скрывали половину его личика.

— Так, так, — пропищал Хендрик Брасс. И действительно, его голос, как и все остальное в нем, наводил на мысль о старой птичке. — Все здесь, Гуго? — Казалось, он вглядывался в их лица.

— Да, мистер Хендрик.

— Хорошо. Я буду называть ваши имена, друзья мои. Пожалуйста, отзывайтесь. Сделаем перекличку. Мистер Элистер.

— Здесь, — сразу же откликнулся Элистер.

— Нет, нет, мистер Элистер, скажите еще что-нибудь. Повторите свое имя полностью.

— Меня зовут Де Витт Элистер. Так правильно?

Брасс кивнул, и латунная трость резко дернулась.

— Полагаю, ваша жена с вами, сэр?

— Мое имя Элизабет Элистер, — произнесла миссис Элистер. Она пристально разглядывала его, будто была озадачена.

— Доктор Торнтон.

Рыжеусый доктор отозвался:

— Я Хьюберт Торнтон, мистер Брасс. — Явно, что его это тоже озадачило, однако это было замешательством врача, столкнувшегося с клинической трудностью.

— Мисс Корнелия Опеншоу? Мистер Кит Палмер? Мисс Линн О’Нил? Мисс Джесси Шервуд? Прошу прощения, миссис Ричард Квин, как я понимаю. И мистер Квин? — Один за другим, каждый по-своему, они откликнулись. — Хорошо, хорошо, что все приехали. Не могли устоять, а? Что ж, вы узнаете, в чем дело, прямо сейчас. Я вовсе не собираюсь окутывать все покровом тайны. — Он пищал, словно воробышек, который решил расхохотаться. («И довольно злобный воробышек», — взволнованно подумала Джесси.) — Гуго, дубина ты этакая, мне что здесь, все время стоять? Мое кресло!

Гуго бросился к камину, одной рукой схватил предназначенное для главы семейства замысловатой конструкции кресло с чрезмерно набитым сиденьем (набивка в некоторых местах, как подметила Джесси, вылезала наружу) и стремительно отнес его назад, к двери. Он поставил его точно сзади старикашки, и Хендрик Брасс уселся на краешек, зажав трость между коленями. В этом положении он сидел лицом ко всем, но, казалось, смотрел скорее на огонь, нежели на них, поскольку голова у него совершенно не двигалась во время всего, что происходило затем, даже когда кто-либо начинал говорить.

— Дело это очень простое, — начал он. — Из всего семейства Брассов в живых остался я один. Наследников у меня нет. Я стар, я болен и я богат. У меня шесть миллионов долларов. Слышите? Шесть миллионов. Я был бы гораздо богаче, — злобно прочирикал он, — если бы правительство не отхватило у меня несколько солидных кусков и не раздало бы их своре грязных иностранцев. Черта с два им достанется все остальное после моей смерти.

Гуго стоял на страже позади кресла, положив на него руку, словно наготове, на тот случай, если оно вдруг развалится, что, судя по его виду, было весьма вероятно. На услышанное сообщение никто ничего не сказал. Известие о шести миллионах долларов нужно было переварить. На лице у Кита Палмера было написано недоверие, у доктора Торнтона — задумчивость, у мисс Опеншоу — восторг, у Линн О’Нил — изумление, только супруги Элистер сохраняли высокомерное выражение, будто принюхиваясь и отказываясь верить своему нюху.

— Итак, — продолжал Хендрик Брасс, причмокнув посиневшими губками, — из восьми присутствующих я разыскал шестерых: вы, миссис Элистер, и вы, мистер Квин, находитесь здесь лишь благодаря вашим супругам. На самом же деле, друзья мои, я поручил установить местонахождение девяти человек. По полученным мною данным, двоих из них нет в живых, а девятого, некоего Хардинга Бойла, никак не могут отыскать. Все понятно?

С этими словами он наклонил голову. Ответом ему было невнятное бормотанье, прямо не ответил никто. Да и что на это можно было внятно сказать? Либо у старикашки паранойя в прогрессирующей стадии, либо все они стали коллективным объектом шутки старого маразматика. Когда-то все это имущество, должно быть, выглядело внушительно, однако то, что они видели до сих пор, обветшало и пришло в негодность от изношенности и запустения. Для того чтобы представить себе этого убогого семидесятилетнего старика, повязанного побитым молью шарфом и в стоптанных войлочных тапках, обладателем шести миллионов долларов, требовалось принять услышанное ими исключительно на веру.

— Ну а теперь, почему же я отобрал вас шестерых из двухсот миллионов человек для того, чтобы вы встали в очередь за моими денежками? — продолжал хозяин дома. — Хороший вопрос? Тот самый, что вы сейчас задаете себе? Я отвечу почему. Дело в том, друзья мои, что каждый из вас является либо сыном, либо дочерью того, кто протянул мне руку помощи в трудную пору моей жизни. А ведь никто из вас и слышать-то обо мне никогда не слыхивал. Правильно? Отвечайте.

Никто не ответил. Все они превратились в ребятишек, набивших рот жевательной резинкой, надувших из нее пузыри, а теперь боявшихся дышать, чтобы они не лопнули. Было нечто фантастическое в Хендрике Брассе и в его чириканье, чему, без сомнения, способствовало мерцание огромных языков пламени и сияние довлеющей надо всем латуни, благодаря чему старинный голландский зал походил на мизансцену, а каждый ее участник — на персонажа пьесы, постановщиком и режиссером которой был сам Брасс.

Их молчание старый Хендрик принял, очевидно, за аплодисменты.

— А верно ли, что у всех вас родители умерли? Мне сообщили, что да, в противном же случае обещаю, что вместо вас здесь находились бы они. Да воздастся детям за благодеяния отцов их, а? — и он причмокнул губами в ответ на собственную остроту.

Вдруг, словно отважившись на смертельно опасный прыжок в пропасть, Де Витт Элистер произнес:

— Мистер Брасс.

— Это будет мистер Элистер, — сказал старичок, пристально глядя в огонь. И тут инспектор разрешил одну из загадок, испытывая раздражение против самого себя: Хендрик Брасс — слепой. Он должен был догадаться об этом сразу же — по трости, дымчатым очкам, фиксированному положению головы старика и по тому, что тот заставил каждого из них что-то сказать. — Да, мистер Элистер?

Здоровяк продолжил вкрадчиво своим зычным голосом:

— Вы выразились, что мы шестеро «стоим в очереди» за вашими деньгами. Что вы имели в виду?

— То, что вы стоите в очереди, мистер Элистер, вы ждете. И не знаете, дойдете ли вы до кассового окошечка, прежде чем оно захлопнется. Я могу принять решение завещать свое состояние одному из вас, двоим из вас или всем вам, а может — и никому из вас. Все зависит…

— От чего, мистер Брасс? — с подозрением в голосе спросила Корнелия Опеншоу.

— Оставайтесь самими собой, вот и весь мой вам совет, мисс Опеншоу. Предупреждаю, провести меня нелегко. — Он помахал тростью, и латунный отблеск пламени сверкнул в ней, будто это был меч. — Поскольку никто из вас не знает ни меня, ни моих отношений с вашими родителями или одним из них, я расскажу вам об этом. — Он ткнул тростью в направлении Джесси: — Вот вы, Джесси Шервуд, извините, миссис Квин, ваш отец был врачом. Доктор Шервуд спас мне жизнь, когда я был тяжело болен. Я этого не забыл.

На лице Джесси отразился испуг. Она уже хотела что-то сказать, но Ричард, положив руку ей на плечо, не дал ей этого сделать.

— В вашем случае, доктор Торнтон, это была ваша мать, благослови ее господь. В тяжелую пору моей жизни она поставила меня на ноги, вновь вселила в меня уверенность в себе. Если вы хотя бы наполовину такой, какой была ваша мать, доктор, считайте, что вам крупно повезло.

— Мистер Элистер, — продолжал старик, — мне приятно сообщить вам, что однажды, когда я испытывал серьезные финансовые затруднения и исчерпал все возможные источники помощи, ваш отец одолжил мне сумму, в которой я нуждался. Разумеется, я выплатил ему долг, но мне никогда не забыть, что он протянул мне руку, когда все остальные отвернулись от меня.

Человек с обманчивой внешностью «землевладельца» явно был весьма удивлен, да и инспектор — не намного меньше.

— Мисс О’Нил, — обратился Брасс к миловидной девушке. — В своей жизни мне пришлось несколько лет провести на Западе, и вышло так, что меня обвинили в краже лошади. Шериф спас меня от суда Линча. Более того, он позаботился о том, чтобы я предстал перед непредвзятым судом, то есть фактически доказал мою невиновность, ради чего ему пришлось пойти против общественного мнения. Этим шерифом, мисс О’Нил, и был ваш отец. Я не могу не вспоминать о нем с благодарностью.

Линн О’Нил нахмурилась. Но не произнесла ни слова.

— Кит Палмер, — старик заколебался. — Нет, подробностей своих отношений с вашей матерью я приводить не буду. Наша с ней, скажем так, дружба многое значила для меня, очень многое. Этого достаточно.

— На что вы такое намекаете, мистер Брасс? — переспросил Кит.

Инспектор усмехнулся про себя. Палмер пытался представить себе этого божьего одуванчика молодым повесой, соблазняющим честную девушку, и эта попытка явно давалась ему с трудом.

— Остались вы, мисс Опеншоу.

— Да? Да? — только и вымолвила Корнелия Опеншоу, застыв с раскрытым ртом.

— В молодости я находился однажды в состоянии глубокой депрессии. Я твердо решил покончить с собой. И пытался сделать это. Ваши родители спасли мне жизнь. Таких людей невозможно забыть даже спустя полвека.

Глаза мисс Опеншоу затуманились.

— У меня был прекрасный отец, — проговорила она.

Старый Хендрик кивнул головой. Все ждали. Наконец он сделал движение.

— Вот почему я и вызвал вас сюда…

— На какой срок, мистер Брасс? — спросил Элистер.

— На такой, какой мне понадобится для принятия решения. Можете называть его испытательным. Понаблюдаю за вами; годы на это не уйдут. Разумеется, вы вольны уехать в любое время, и когда будете уезжать — независимо от того, приму я решение или нет, — вы в любом случае получите недостающую половину тысячедолларовой купюры. Вам понятно, что, если кто-то из вас уедет прежде, чем я приду к решению, он может не рассчитывать на получение своей доли моего состояния. Игра, ставка в которой по меньшей мере шестая часть суммы в шесть миллионов долларов, стоит того, чтобы пожертвовать несколькими неделями.

— А после того, как вы примете решение? — уточнила Элизабет Элистер.

— Тогда, миссис Элистер, я составлю завещание. Тем временем, друзья мои, мы постараемся, чтобы вам было как можно удобнее, насколько это возможно в этом старом доме. Днем ко мне приходят помогать убираться, приготовлением пищи займется Гуго. Спрашивайте у него все, что пожелаете. Так, так, — с раздражением произнес Хендрик Брасс, — помоги-ка мне встать, Гуго! Все эти разговоры меня утомили. Гуго, слышишь меня, идиот? — Он повернулся в кресле и ударил того несколько раз тростью. Гуго обратил на эти удары не больше внимания, чем если бы они были нанесены соломинкой. Он мягко поставил старика на ноги, а затем, так и не закрыв рот с отвалившейся челюстью, будто огромный послушный пес, вывел своего хозяина из зала и повел вверх по лестнице, пока оба персонажа этой интермедии не скрылись из виду.

Перловый суп с овощами был почти холодный, свинина — непрожаренной, а овощи — недоваренными.

— Если сегодняшний ужин Гуго приготовил как обычно, — проворчал инспектор, когда он и Джесси вошли, наконец, в свою комнату, — то мы умрем от несварения желудка, прежде чем этот божий одуванчик примет решение. Хорошо бы запастись содой от изжоги.

— Ричард, — сказала Джесси. Голос ее был таким несчастным, что он встревожился. — Мне нужно тебе что-то объяснить.

— Знаю, — воскликнул он. — Я понял это в ту самую минуту, когда он говорил с тобой!

— По правде говоря, я не знаю, что теперь делать. Произошла какая-то ошибка.

— Какая ошибка, Джесси?

— Ричард, мой отец никогда не был врачом. Всю свою жизнь он был служащим — работал на почте до самой пенсии. Я как раз собиралась сказать об этом мистеру Брассу, когда ты остановил меня.

— Спутали, — пробормотал он. — Тот, кто работал на мистера Брасса, разыскал не ту Джесси Шервуд… Что ж, имя и фамилия не такие уж редкие. Но интересно…

— Что, Ричард?

— Одна ли ты такая?

Джесси с удивлением воззрилась на него:

— Хочешь сказать, всех остальных тоже с кем-то спутали?

— А почему бы и нет? Если то, что произошло с тобой, не исключение, то ведь и всех остальных, кого Брасс поручил разыскать, тогда тоже никто не удосужился расспросить. По мне, смахивает на задание, выполненное в спешке тем, кому на все это было решительно наплевать. Как старик узнает разницу? И еще одно. Как могло получиться, что Хардинга Бойла, о котором упоминал старикан, вообще не смогли отыскать? Это становится интересным.

— Да ну тебя с твоими полицейскими штучками, — простонала Джесси. — Вопрос в том, что мне делать. Не вижу другого выхода. Мне придется рассказать мистеру Брассу, что я не та Джесси Шервуд, за которую он меня принимает.

— Ну разумеется, — ответил инспектор. — Но, может быть, не прямо сейчас?

— Хочешь сказать, мы остаемся несмотря на…

— В этом дельце что-то нечисто, Джесси. И мне бы хотелось выяснить, что именно.

— Отказываюсь понимать тебя! Сначала ты не желал, чтобы я сюда ехала. Потом, когда приехала, ты мне всю плешь проел с отъездом. И вот теперь, когда ты знаешь, что у меня вообще нет никакого права оставаться здесь, ты хочешь, чтобы я осталась!

— Разве не может человек передумать? Послушай, дорогая, ты выглядишь усталой. Почему бы тебе не прилечь?

— А ты что собираешься делать?

Внешним видом и голосом инспектору удалось стать похожим на своего сына, находящегося отсюда за тридевять земель.

— Думать.

Джесси быстро прошла в ванную.

Воспользовавшись случаем, Ричард Квин, крадучись, пока ей было ничего не видно и не слышно, запер дверь на замок и задвинул засов.

Пуховая перина оказала столь глубоко деморализующее действие, что сон приходил поздно, а пробуждение наступало рано. Инспектор, всегда живший как аскет, привык к жесткому матрацу, а Джесси в свое время пришлось массировать слишком много больных спин, чтобы одобрять мягкую перину. Утренний свет слепил им глаза. Джесси думала, что Ричард спит, а Ричард думал, что спит Джесси, и каждый из них осторожно поворачивался, стараясь не побеспокоить другого, хотя как раз беспокойство-то и принесло бы облегчение.

Так что оба они совершенно проснулись и, хотя прошло целых два часа, уже стояли по обе стороны кровати, когда раздался первый истошный вопль. За этим воплем, принадлежавшим женщине, быстро последовал приглушенный крик, который, как они сообразили, уже продолжался некоторое время. Потом послышался топот бегущих тяжелых ног, кто-то споткнулся, что, как стало ясно, также предшествовало воплю. Затем раздался второй истошный вопль, изданный тем же женским голосом, и кто-то шмякнулся на пол, причем кто это был, мужчина или женщина, различить по звуку было невозможно.

— Я так и знал! — рявкнул инспектор, хотя, что именно знал, не пояснил даже себе самому. Он схватил свой халат.

— Джесси, запри за мной дверь!

— Ни за что в жизни! — воскликнула Джесси, прерывисто дыша. — Ты же не оставишь меня здесь одну, Ричард Квин!

Он пошел первым, увлекая ее за собой и не пуская вперед. У него создалось впечатление, что из дверей, выходящих в коридор, высовывались всклокоченные головы и оглядывались, однако длилось это не дольше, чем фотовспышка, поскольку внимание его моментально переключилось на Гуго, метавшегося то вверх, то вниз, словно взбесившийся слон, трубя что есть силы:

— Он умер! Умер! На помощь! На помощь!

А черты его непропорционально огромного лица совершенно несогласованно складывались в беспорядочный мимический рисунок. Объект падения был немедленно идентифицирован. Мисс Опеншоу лежала у порога своей комнаты в одной черной ночной рубашке, полупрозрачной и наполовину обнажавшей ее увядшую, нетронутую девственную грудь; глаза у нее были закрыты, сетка для волос, в которой она спала, съехала на один глаз; губы, а также обнажившиеся короткие и толстые ноги слегка посинели. Молодой Палмер в пижаме, по счастью непрозрачной, опустился на колени, хлопая ее по щеке одной рукой, а другой — пытаясь остановить проносившегося мимо великана Гуго. (Позднее они выяснили, что мисс Опеншоу открыла свою дверь на рев Гуго, расслышала слово «умер», завизжала, спросила, кто умер, получила ответ, издала еще один вопль и упала в обморок.)

Умер, похоже, не кто иной, как Хендрик Брасс. Инспектор, который в прыжке преградил Гуго дорогу и остановил его исключительно силой воли, смог выяснить только это и не более.

— Где этот доктор? — прогремел инспектор.

Доктор Торнтон вышел из одного из многочисленных коридоров пристройки, пальто было наброшено прямо на ночную рубашку, глаза его лихорадочно блестели.

— Ради бога, что тут у вас?

— Гуго говорит, что старик Брасс умер. Пойдемте лучше со мною вместе. — Инспектор остановился. — Куда идти? — спросил он. — Я даже не знаю, где он спит внизу. Гуго, где спальня мистера Брасса?

Гуго уставился на него разинув рот.

— Я знаю где. — Де Витт вдруг побежал. Остановился он у самой лестничной площадки. — Это здесь. — Тычок своего мясистого указательного пальца он не сопроводил ни единым движением.

Миссис Элистер осталась стоять немного поодаль, сосредоточенно-настороженная, как кошка на дереве. На ней был потертый, лоснящийся от многократного глажения фланелевый халат и расшитые золотистой ниткой домашние туфли, причем несколько нитей вылезло. Линн О’Нил и Джесси помогали Корнелии Опеншоу подняться на ноги. Старая дева прижалась к ним, трясясь при виде бедняги Гуго, который, казалось, находился в шоковом состоянии. Кит Палмер побежал по коридору к инспектору и доктору Торнтону посмотреть, что произошло.

Сияние латуни ослепило их, поэтому они не сразу увидели в кровати старика. Он лежал наискосок на окровавленной подушке, запавшие глаза были закрыты, лицо было самого что ни на есть землистого оттенка в местах, где не было залито кровью. Доктор Торнтон взял лежащую на покрывале худую руку, нащупывая пульс.

Гуго стоял в дверях и квакал:

— Он умер, умер, — и голос его, напоминающий лягушачий концерт, утробный и печальный, передавал глубокое потрясение.

Доктор посмотрел на них.

— Ничего подобного, — резко проговорил он. — Пульс у него хороший. — Его взгляд профессионально скользнул по все еще кровоточащей голове старика. — Кто-нибудь принесите из гаража мой медицинский саквояж. Он на заднем сиденьи моей машины.

Молодой Палмер вызвался:

— Я сбегаю, доктор, — и загремел вниз по лестнице.

— Кто-нибудь из женщин, принесите горячей воды.

Джесси, стоявшая в дверях, сказала:

— Займитесь этим, мисс О’Нил. Я больше пригожусь здесь, — она вошла в спальню и пояснила: — Я дипломированная медицинская сестра, доктор. — Она двигалась спокойно, словно парусник в безветренный день, и Ричард ощутил приятное тепло внутри. Затем он задал работу своим глазам.

Спальня была очень похожа на комнату, выделенную для них, заставленная рухлядью, только с еще большим количеством латуни, если это вообще было возможно. Имелся камин с обилием каминного инструмента, выложенный потрескавшимися и потускневшими голландскими изразцовыми плитками. Однако его интересовало не состояние фамильных вещей Хендрика Брасса. Он пытался произвести иную оценку.

Когда Палмер вернулся с черным саквояжем, доктор тщательно осматривал голову старика. Джесси схватила саквояж и начала извлекать содержимое, заранее зная, что именно понадобится доктору Торнтону. Работали они молча.

Вошла Линн О’Нил с кипящим чайником в руке. Джесси взяла его и шепнула ей, чтобы та уходила. В эту минуту на глаза ей попался муж.

— Что ты делаешь, Ричард?

Он стоял на коленях, оттопырив тощий зад, у кровати, на которой распростерся Брасс, и осторожно приподнимал уголок раскинутого по всей кровати покрывала, залитого пятнами крови.

— Вот его чем. — На полу валялась длинная латунная кочерга, наполовину засунутая под кровать. Конец ее выглядел так, будто его погружали в земляничное варенье. Ричард взглянул на камин: среди инструмента кочерги не было. — Его ударили по голове, вероятнее всего, во сне. Сколько у него ран, доктор?

— Три. В живых он остался только потому, что голова лежала на подушке, и она смягчила силу ударов. На самом же деле он не так плох, как кажется. От этих ран в голову всегда бывает много крови.

— Череп не проломлен?

— Я, во всяком случае, пролома не обнаружил. Ей-богу, старик скоро придет в себя. Одно из двух: либо он крепок, как конь, либо родился под счастливой звездой.

Веки на незрячих глазах затрепетали от боли, причиняемой доктором, который накладывал швы.

— К кочерге никому не прикасаться. Гуго, что произошло? — инспектору пришлось задать вопрос дважды, Гуго всего трясло, словно побитого пса.

— Каждое утро я подаю мистеру Хендрику в постель завтрак. Увидел его всего в крови. Подумал, что он…

Инспектор кивнул.

— Где телефон?

— Телефонов нет. Мистер Хендрик их не любит.

— А зря! — Инспектор направился к двери.

— Для чего тебе телефон, Ричард? — Джесси тампоном удаляла кровь с лица пострадавшего, в то время как доктор Торнтон бинтовал лысую голову.

— Нужно позвонить. — Он покачал ей головой, и она кивнула ему как все понимающая жена. «Какая пара из нас вышла бы лет двадцать пять назад!» — подумал он. — Лучше пригляди, чтобы никто ни к чему не прикасался.

Он притворил за собой дверь и стал протискиваться через обступивших его людей. На их вопросы он отвечал коротко:

— Не умер. Несчастный случай. — Пройдя в свою с Джесси спальню, он торопливо переоделся. Затем быстро пошел к перестроенному каретному сараю, вывел машину, выехал со двора и поехал назад по той самой дороге, по которой они приехали сюда вчера, к гостинице «Над Старой Рекой». Она была еще закрыта, но он нашел телефонную будку с боковой стороны здания.

— Дайте отделение полиции в Филлипскилле, — попросил он телефонистку. Когда его соединили, он сказал: — Примите сообщение о нападении на мистера Хендрика Брасса, — назвал свое имя, высказал свои предположения, вышел из будки, сел в машину и направился назад с сумрачным выражением лица.

Невероятно, но он обнаружил, что старик уже сидел в кровати, требуя себе завтрак. Брасс водрузил на лицо очки, а забинтованная голова делала его похожим на какого-то древнего правонарушителя, только что принявшего участие в потасовке. Доктор Торнтон и Джесси пытались урезонить его, но за требованием подать завтрак, насчет которого переубедить им его не удалось, последовал категорический отказ даже слушать уговоры Торнтона обратиться в ближайшую больницу, чтобы сделать рентгеновский снимок головы и провериться на случай возможного сотрясения мозга.

Ричард оставил их в разгар спора, выскользнув из дома и внимательно оглядел все вокруг. Он все еще осматривал двери и окна, когда подъехала полицейская машина и из нее вышли двое в форме. Один нес чемоданчик с инструментарием для снятия отпечатков пальцев, а на голубой форме второго был отличительный знак начальника полиции.

— Это вы звонили в полицию? — спросил обладатель знака. Он был крупным краснолицым человеком, похожим на фермера, живот у него заметно выпирал. — Я — начальник полиции Виктор Флек.

Инспектор кивнул:

— Я — Ричард Квин, инспектор полиции в отставке из Нью-Йорка.

Похоже было, что известие это особой радости начальнику полиции Флеку не доставило.

— Что вы тут делаете?

Инспектор рассказал, перечислив всех гостей Хендрика Брасса и изложив события сегодняшнего утра.

— По-моему, тот, кто нанес старику удары, думал, что убил его. Нанес три удара, старик был весь в крови и кровать тоже. Я бы квалифицировал это как покушение на убийство.

Флек проворчал:

— Не удивлюсь. Все, что этот старый сумасброд, по вашим словам, вытворяет, и должно было к этому привести.

— В доме хоть раз были, шеф?

— Нет.

— Развалюха, — сказал инспектор.

— Прежде, чем я войду в дом, Квин, давайте условимся. Вам понятно, что даже если бы вы и не были в отставке, никаких полномочий у вас здесь нет? Я считаю так: дело это мое, а вы тут всего-навсего человек со стороны, по имени, скажем, Джо — ни больше и ни меньше, — подозреваемый, как и остальные. Верно?

— Верно.

— Ну раз уж мы тут с вами разговариваем — что-нибудь пропало? Могла это быть кража со взломом?

— Не знаю. Доктор Торнтон только что привел старика в сознание, и допросить его возможности у меня не было. — Инспектор посмотрел ему в глаза.

— Чем вы занимались, когда я подъехал? Я имею в виду вот здесь?

— Искал следы взлома. Их нет.

— Преступление совершено кем-то из находившихся в доме?

— По-моему, да.

— Кого-нибудь подозреваете?

Ричард покачал головой.

— Ни малейшего представления. — Что-то подсказывало ему, что самой вероятной кандидатурой на покушавшегося является Де Витт Элистер, но это была голая интуиция. Пусть Флек сам расследует, если сможет. Таких флеков он повидал на своем веку. Этим начальникам полиции в маленьких городках распутать что-либо более сложное, чем дела о водителях, сбивших пешехода и удравших с места наезда, просто не под силу.

— Да, и еще, — повернулся к нему Флек, стоя уже у двери. — Зачем вы посоветовали привезти инструмент для снятия отпечатков?

— Кочерга, — тихо произнес Ричард Квин.

— А-а, — понял Флек, и все трое вошли в дом.

Они увидели, как Гуго кормит с вилки старика, перед которым был водружен полный поднос еды. Инспектор вспомнил слова Брасса о том, что тот болен. Любопытно, чем? К пищеварению его болезнь явно не имела никакого отношения. На подносе он увидел нарезанный кусок ветчины, толщиной в полдюйма, глазунью из трех яиц, горку поджаренных ломтиков хлеба с маслом и кофейник. Тот, кто поглощал все это, с жадностью хватал очередную подносимую ему на вилке порцию, издавая при этом громкое чавканье.

Джесси и доктор Торнтон стояли в замешательстве, не веря своим глазам.

Услышав топот ног троих человек, Брасс застыл с набитым ртом.

— Кто тут? — пробубнил он. — Вас здесь трое.

— Я — Квин, мистер Брасс, — ответил инспектор. — Со мной начальник полиции Филлипскилла Флек и один из его подчиненных.

— Кто, кто? — прохрипел Хендрик Брасс, при этом изо рта у него вылетели кусочки глазуньи. — Кто уполномочил вас вызывать полицию? Вышвырнуть их из моего дома!

— Мистер Брасс, — возразил пораженный инспектор, — кто-то пытался убить вас.

— А кому какое до этого дело? Если мне понадобится полиция, я сам вызову. Моя семья жила в этом поместье двести лет и ни разу еще никого о помощи не попросила, никакое правительство! Даже в стародавние времена, когда шла война. Пусть убираются.

— Минуточку, мистер Брасс, — примирительно сказал Флек. — Если на вас совершено нападение, мой долг заняться этим…

— Кто заявил, что совершено нападение?

— Да как же, вот этот человек, Квин.

— А что ему известно об этом? Он что, видел, как это случилось?

— Ведь кочерга не могла ударить вас по голове сама, мистер Брасс? — съязвил инспектор. — Если только вы сами это не сделали.

К их изумлению, старик громко расхохотался:

— Да, сэр. Именно это и произошло, точно, я ударил себя по голове. Докажите, что это не так. — Он вдруг сорвался на крик: — Убирайтесь, я сказал! Вон из моего дома!

Гуго торопливо сунул ему в рот ветчины.

Начальник полиции Флек побагровел. Доктор Торнтон торопливо подошел к нему и прошептал:

— Советую пока оставить его, джентльмены. Хотя бы выйдите из спальни. У него, возможно, сотрясение мозга, и ему нельзя волноваться.

— Вы и есть тот самый доктор, о котором мне говорил Квин?

— Я — доктор Торнтон.

— Тогда почему бы вам не выписать этой старой развалине медицинское свидетельство? Любому видно, что из головы ему отбивную сделали. Бобби, ты кончил с этой кочергой?

Полицейский поставил на пол кочергу и отложил свои инструменты.

— Никаких отпечатков, Вик. Наверняка стерты.

— А ну его к черту! — Флек заговорил громко: — Послушайте, мистер Брасс, я здесь по вызову и должен что-то зафиксировать для журнала регистраций. Вы не будете выдвигать обвинений против кого-либо или подавать иск?

— Именно так.

— Мне все ясно. — Начальник полиции кивнул инспектору, который вышел за ним и его подчиненным в коридор. — Могу предположить, что этим дело не кончится, Квин. Вы это знаете, и я это знаю.

— Боюсь, что да.

— Если он отрицает факт нападения и не хочет подавать иск, то я ничего поделать не могу. Но если с ним что-то случится, я хочу быть в курсе. Ясно?

— Как день, — буркнул инспектор, — я бы бросил все это дело.

— Значит, не остаетесь? Не могу вас задерживать.

Инспектор пожал плечами:

— Вы прекрасно знаете, что остаюсь. Не имею понятия, во что тут впутывают меня и мою жену, но я еще в достаточной степени полицейский и хочу докопаться.

— Так я и думал, — сказал, натужно ухмыляясь, Флек. — Потому-то я и предупреждаю вас, Квин. Если тут что произойдет, я не буду стоять в сторонке и спокойно наблюдать, как отставной полицейский из Нью-Йорка затевает всю рекламную шумиху по этому делу только вокруг своей персоны. Я уже сказал, весь этот медвежий угол — мой.

— Что бы ни случилось, шеф, — клятвенно заверил его Ричард, — обещаю, с репортерами говорить будете только вы.

Здоровяк полицейский, похоже, уловил иронию, прозвучавшую в его голосе.

— Все в порядке, Квин, — резко ответил он, — пока мы понимаем друг друга.

Оба полицейских застучали ботинками, спускаясь по лестнице, а минуту спустя он услышал, как их машина отъехала.

Инспектор вернулся в спальню. Доктор Торнтон наполнял шприц, а Джесси протирала старику иссохшую руку. Гуго собирался уносить поднос, но инспектор взял поднос у него из рук.

— Я снесу его вниз. У меня для тебя задание. — На лице у Гуго появилось глуповатое выражение. — Ты знаешь, кто хотел убить мистера Хендрика? Массивная голова отрицательно закачалась.

— Задание, которое я хочу тебе поручить, состоит в том, чтобы ты охранял его. Чтобы никто больше не смог подойти и ударить его. Понимаешь меня? Не выходи из этой комнаты ни на минуту. Заметишь что-нибудь подозрительное, кричи.

— А готовить… — начал было Гуго.

— Этим займутся женщины.

На лице Гуго отразилось отчаяние. Но, подумав, он кивнул. Джесси взяла у Ричарда поднос, и он вышел вслед за ней и доктором Торнтоном. Последнее, что он увидел, прежде чем закрыть за собой дверь, был Гуго, который устраивался в ногах у старика на латунной кровати, не спуская своих маленьких глазок со своего хозяина.

Пока Джесси одевалась, инспектор спустился вниз выпить чашечку кофе и побыть наедине со своими мыслями.

Он был в высшей степени озадачен. Нападение на Хендрика Брасса не имело никакого смысла. По словам Брасса, завещания он еще не составил. Он наверняка не успел определить своих наследников или наследника. Весь смысл этих приглашений в том и состоял, чтобы дать ему возможность взвесить, сопоставить кандидатуры отобранных шестерых лиц и отделить от них недостойных, и процедура эта едва лишь началась. Старик Брасс сказал: «несколько недель».

Для чего кому-то — предположительно, из находящихся в доме — покушаться на курицу прежде, чем та снесла золотое яичко? Единственно, кто остался бы не внакладе, если бы покушение удалось, так это финансовое управление штата Нью-Йорк.

И все-таки какой-то смысл в этом должен быть. Если только нападавший не свихнулся, как сам Хендрик, то за этим должен скрываться какой ни на есть мотив, имеющий отношение хотя бы к одному из гостей. Мотив, который перевешивает один миллион долларов.

Он попытался представить себе такой мотив. Возможно, кто-то один из них богат — настолько богат, что один миллион долларов для него мало что значит. Чей-то миллион означает лишь то, что деньги эти тратит кто-то другой. Но размышляя об остальных пятерых гостях, не считая Джесси, замешанных здесь, он не рискнул бы назвать ни одного, кто обладал бы столь значительным состоянием.

Отбросив этот вариант, инспектор подумал с ожесточением, что, кто бы ни совершил нападение, это — псих, как и сам старый Хендрик. Логика психов непостижима, она понятна разве что для таких же психов. Это было единственное объяснение, неудовлетворительное само по себе, которое он мог подыскать для столь бессмысленного преступления в столь неподходящее время.

Это была также одна из тех трудноразрешимых головоломок, которая притянула бы к себе Эллери, как сеттера на охоте, почуявшего первый трепет птичьего крыла. Но Эллери уже улетел назад, в Турцию.

«Я вылитый сын, весь в него», — решил Ричард, скорчив гримасу.

Он допил кофе и разложил на подносе завтрак для Джесси — любезность, против которой она неизменно протестовала, но в душе обожала ее.

Даже сам Конгресс Соединенных Штатов не заставил бы его вернуться в Нью-Йорк.

— Начинать нужно с главного, Джесси, — заявил он.

Джесси оторвалась от яичницы с колбасой. Он уже успел запереть двери и теперь говорил голосом, уловить который могло бы только самое новейшее электронное подслушивающее устройство.

— С чего, главного? — спросила Джесси.

— С чего-то нужно начать. И единственный факт, из которого мы должны исходить, это то, что ты не та Джесси Шервуд, которую разыскивает Брасс. Поэтому надо дать ответ на вопрос: кто еще из них не тот, за кого его принимает Брасс? Я не могу оставить тебя здесь одну и отправиться выяснять, да если бы и мог, на это ушла бы уйма времени. Нам необходима помощь.

— Но чья, Ричард?

— Моих коллег в отставке с Восемьдесят седьмой улицы, — усмехнулся инспектор. — Так что, дорогая, удерживай эту неприступную крепость одна. Мне опять нужно в ту гостиницу, позвоню кое-куда.

Огромный каменный камин в гостинице «Над Старой Рекой» уже давным-давно забился и вышел из строя. Его заменили вонючей плитой, топящейся нефтью, чадом которой отдавала вся готовящаяся на ней пища, а напитки приобретали стойкий ароматический букет креозота. Во всем же прочем просторная, с низкими потолками столовая мало изменилась с той поры, когда по реке Гудзон еще ходили пароходы, а капитаны и команды «Бена Франклина» и «Мэри Пауэлл» сибаритствовали здесь во время остановок в пути. Однако из шестерых мужчин, сидевших за обшарпанным и выцветшим круглым столом, стоящим посреди столовой, ни один не испытывал ностальгии по прошлому. Инспектор настоял на том, что угостит своих пятерых приглашенных друзей лучшим из того, что могут приготовить в гостинице, а чтобы пища была повкуснее, он выставил бутылочку доброго ирландского виски, перед тем как перейти к делу, ради которого он их собрал. И вот сейчас они жадно впитывали в себя информацию.

Молча, как и подобает профессионалам, пятеро пожилых мужчин слушали инспектора, который излагал происходящее «в этом дурдоме»— наименее колоритная характеристика места действия.

В прошлом они были служащими Нью-Йоркского управления полиции, которые вышли в отставку в положенном возрасте — в шестьдесят три года. Вез Полонский, крупный мужчина с приплюснутым носом, был в свое время первоклассным розыскником в отделе по борьбе с угонами автомобилей, подделками документов и карманными кражами. Пит Анджело, старый товарищ Полонского по работе, еще крупнее его, всегда был грозой для хулиганов-громил. Полонский, сам умевший постоять за себя, утверждал, что в драке Анджело и сейчас еще согнет двоих-троих в бараний рог. Эл Мэрфи, рыжие волосы которого никак не брала седина, служил сержантом на патрульной машине с рацией в шестнадцатом участке, откуда он и ушел на пенсию. У Хью Гиффина, раньше служившего в главном отделе, были разбиты костяшки пальцев, а лицо пересекал ножевой шрам; у него был очень мягкий характер, ничуть не мешавший ему, однако, демонстрировать свою храбрость, иногда требовавшуюся на такой работе. Пятый бывший полицейский, Джонни Крипс, служил в чине лейтенанта в отделе по расследованию убийств. Очки в темной оправе и мягкие седые волосы делали его похожим на учителя или библиотекаря.

— План, что созрел у меня в голове, — говорил инспектор, — заставит вас поработать ногами и, возможно, не так уж и мало. Все мы не молодеем…

— Кончай трепаться, Дик, — оборвал его Пит Анджело. — Ты не стал бы бросать нам этот спасательный круг, если бы думал, что у нас не хватит силенок его удержать.

— Я за своими ногами слежу что надо, инспектор, — быстро проговорил Полонский. Из всей пятерки над ним время проделало самую разрушительную работу: рука, державшая сигарету, подрагивала, а на белках глаз явственно проступали красные прожилки. — Насчет нас можешь не волноваться.

Инспектор колебался. Их всех выперли на пенсию исключительно по возрасту — время бежит неумолимо быстро, но большинство из них и сейчас не ударят в грязь лицом. Сомнения одолевали его именно насчет Полонского. Однако бросить старика Веза одного за бортом — немыслимо. И он решил все-таки дать Большому Полу самое легкое задание, разумеется не показывая вида.

— Вез, займешься Элистерами. Готов спорить, наследили они за собой порядком и в самых разных местах. На них обязательно должно что-то быть. Покопайся в полицейских досье, поговори с ребятами — в общем, информации раздобудь как можно больше. Мне чутье подсказывает, что они гастролировали еще и под вымышленными именами. Сам Элистер, по-моему, мошенник чистейшей воды, а эта его жена, белокурая бестия, наверняка у него на подхвате. Если она ему жена.

— Будет сделано, — сверкнул налитыми кровью глазами старик Полонский.

— Мэрфи, займешься этим доктором Торнтоном из Южного Корнуолла. Кажется, у него практика и еще работает в клинике. Выясни особенно о его матери, была ли у нее когда-то давно связь с Брассом.

Поросшая рыжими волосами рука Эла Мэрфи потянулась к бутылке виски.

— По делам установления отцовства я спец, — усмехнулся он. — Помню, однажды…

На него зашикали, и он замолчал.

— Ты, Хьюги, возьми на себя Корнелию Опеншоу, — обратился инспектор к Гиффину. — Это сексуально озабоченная старая дева, ее родители якобы удержали Брасса от самоубийства. — Пальцем он толкнул к нему по столу плотный листок с ее адресом, и обезображенный косым шрамом ветеран главного отдела спрятал его в карман. — Хочу выяснить, правда ли это.

Анджело выжидающе смотрел на него.

— О’кэй, Пит, тебе поручаю этого крошку Палмера, Кита Палмера. — Он протянул ему другой листок. — Брасс утверждает, что мать Палмера была когда-то его «хорошим другом». По тому, как старик сказал это, выходит, что она путалась с ним, когда на него можно было смотреть без позывов ко рвоте. Тут, возможно, потребуется тонкая работа. Не хочу, чтобы это хоть какой-то стороной дошло до Палмера, поэтому упор сделай на ее биографию.

— Положись на меня, Дик.

— Ну а Линн О’Нил — тебе, Джонни, — повернулся он к Крипсу. — Тут надо будет поработать. Девушка из Вайоминга, и ее отец — тот самый человек, по словам Брасса, который вытащил его из петли, — был шерифом в тех местах. Возможно, придется даже полететь туда.

— Дай сначала позвоню по междугородному, — сказал бывший лейтенант отдела по расследованию убийств. — Как раз перед самой пенсией мне довелось забирать из кабинета шерифа в Шайенне[9] одного подозреваемого в убийстве, подлежащего выдаче властям штата Нью-Йорк. Там я неплохо поладил с заместителем начальника полиции, так что, может, раскопаю все и по телефону.

— Хорошо, но если не сумеешь и придется лететь, то билет оплачиваю я.

— Я вовсе не имел это в виду, Дик, — лицо Крипса приобрело кирпичный оттенок. — Сейчас, правда, мне приходится жить поэкономнее…

— Дело это затеял я, и все расходы оплачиваю тоже я. Имейте все в виду. Дадите мне знать обо всех расходах. А может, кому-то из вас нужен аванс?..

— Ты что, инспектор, уже на миллион напал? — прорычал Полонский. — Послушай, я так чертовски рад, что хоть такой малостью могу заняться…

Оставшееся время ушло на дружескую дискуссию и на то, что еще оставалось от бутылки ирландского виски. Наконец они расстались, условившись встретиться в этой же гостинице со своими отчетами. После этого Ричард Квин отправился назад в Латунный Дом в гораздо лучшем расположении духа, чем когда уезжал оттуда.

ЧТО?

Линн О’Нил и Кит Палмер были единственными молодыми людьми на много миль вокруг, поэтому вполне естественно, что их потянуло друг к другу.

Царившая вокруг атмосфера препятствием не являлась. В самом доме и даже в его обитателях было нечто такое, что человеку становилось не по себе, когда он оставался наедине с собой. Если бы не вездесущая латунь с ее ослепительным сиянием, то Латунный Дом был бы таким же мрачным и зловещим, как какой-нибудь таинственный замок в Трансильвании[10], скрытый от глаз людских. Особенно Линн терпеть не могла то время, когда надо было ложиться спать: приходилось запираться и предстояла долгая ночь в одиночестве. Она едва дожидалась утра, когда снова могла видеть грубоватое и — она была уверена в этом (впрочем, была ли?) — славное молодое лицо Кита Палмера.

— Я толком и не знаю, что я тут делаю, — призналась Линн Киту утром, через день после нападения на Хендрика Брасса. Они прогуливались по сосняку за постройками. Кит ногой отшвырнул в сторону сухие ветки, Линн с трудом пробиралась по завалам сушняка, стараясь не сломать ногу. Земля у Брасса была столь же запущенной, как и его дом. — Надо домой ехать.

— Надеюсь, ты не уедешь прямо сейчас?

— Почему бы и нет?

— Потому что, ну, это нападение…

— Это единственная причина? — спросила Линн, метнув в его сторону взгляд, сверкнувший топазовым блеском.

— Ну-у, нет.

— А какая еще?

— Ну-у, ты.

— А-а, — протянула Линн и многозначительно замолчала, ожидая дальнейшего.

— Хочу сказать, ты чертовски красивая.

— Господи, — вздохнула Линн, — я так боялась, что ты скажешь что-нибудь именно в этом роде.

— Почему боялась?

— А что мне, от счастья прыгать? Да любая девица моего возраста покажется аппетитной в этих четырех стенах. Кому тут со мной тягаться? Корнелии Опеншоу? Нет, нет, она-то, конечно, была бы не прочь. Вон как она тебя глазами сверлит — это же сплошная порнография. А может, миссис Элистер? Заниматься любовью с нею — то же самое, что с дикой пантерой, могу себе представить! Конечно, остается эта милая женщина, миссис Квин…

— Да послушай, все дело в тебе!

— Не понимаю, что вы имели в виду, мистер Палмер.

— То, что тебе обязательно нужно участвовать в конкурсе красоты на звание «Мисс Америка» в Атлантик-Сити на этой неделе!

— Гм, спасибо, — буркнула Линн.

— Да и что тебе делать-то в твоем Вайоминге?

— Искать новую работу. Со старой меня выставили.

— Вот видишь?

Они бесцельно побродили еще немного, глубоко вдыхая свежий воздух. «Когда Линн рядом, — подумал Кит, — все вокруг становится так здорово». Да и денек выдался на славу. Ярко светило солнце, и все такое. Чем дальше они удалялись от «склепа» Брассов, тем ярче светило солнышко и тем сильнее ветер трепал свитер на Линн.

— И еще одно, — вдруг сказала Линн, — что-то здесь не то.

— Что не то?

— Да все. Мне начинает казаться… — Линн осеклась. — А-а, ладно.

— Ну уж теперь выкладывай. Что ты хотела сказать?

— Скажешь, что это мещанство.

— А ты попробуй!

— Это… зло, — Линн испытующе посмотрела ему в глаза. Но он не улыбался, и она приободрилась. — Дело даже не в этом жутком старике и его чудище-слуге. Почти все они — Элистеры, это посмешище Опеншоу, вечно куда-то исчезающий мистер Квин… Единственно, кто вселяет в меня хоть какое-то чувство надежности, — это доктор Торнтон и миссис Квин, но и в них я иногда не уверена.

— А как насчет меня? — беспечно спросил Кит.

Линн присела на гладкий валун, лежащий у самой тропинки. Когда она садилась, ее розовые брюки так обтянули ей бедра, что это повергло его в трепет.

— Как насчет тебя, Кит?

— Да, я задал этот вопрос.

— А можно, я тебя спрошу? Никакого права на это у меня нет, так что можешь не отвечать. Ты женат?

Кит был поражен. Он застыл на месте.

— Так я и знала, — сказала Линн. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь ветви сосен, почему-то сразу же потускнели. «Везет тебе, Линн!»— подумалось ей.

— Постой, — пробормотал Кит. — Не гони лошадей. Ты задала вопрос, так дай же подумать, как тебе ответить…

— Ах, перестань, Кит. Сколько ответов можно дать на такой вопрос? Либо да, либо нет, вот и все. Конечно, меня это не касается.

— А мне хотелось бы, чтобы тебя это касалось.

— Да?

— Ты спросила, женат ли я, и сказала, что ответов на этот вопрос может быть только два: да или нет. Так вот, это не единственно возможные ответы, Линн. Поэтому я и не ответил тебе с ходу.

— Не единственно? — иронически переспросила Линн. — Хорошо, мистер Палмер, так дайте же мне другой возможный ответ.

— И да, и нет.

Линн раскрыла рот и вскочила на ноги.

— Да знаешь ли ты, что это самая что ни на есть оскорбительная двойная бухгалтерия! Вы все больше перестаете мне нравиться, мистер Палмер.

— Но это сущая правда! — запротестовал он. Какие-то темные неведомые силы терзали его. — В одном смысле я женат, в другом — нет. Я… ну… подробнее сейчас не могу объяснить. Пока не могу. Я хочу сказать…

— Комедию ломаешь? Можешь не утруждать себя и не провожать меня в этот дом ужасов, благодарю покорно. За дуру меня принимаешь?

Линн убежала. Он стоял, глядя ей вслед в надежде, что она подвернет ногу, и у него будет предлог последовать за нею, не теряя при этом лица. Однако Линн проворно скакала, как белка, и скоро ее юная соблазнительная фигурка затерялась среди сосен.

Кит Палмер с размаху яростно поддал по валуну ногой. К сожалению, тот даже не дрогнул. Он сел на него, проклиная свою ногу, проклиная Кита Палмера и все его дела, включая жену по имени Джоанна и мальчишку по имени Сэм, или иначе — Шмули.

Вечером, за ужином, спустя четыре дня после того, как крепость черепной коробки Хендрика Брасса прошла проверку кочергой, Ричард Квин постучал ножом по своей все еще полной рюмке, которую Гуго наполнил отвратительным шабли.

— Если не возражаете, мистер Брасс, — громко объявил Ричард, — я хотел бы, чтобы все собрались в зале. Непременно включая вас, сэр.

— О! — воскликнул Брасс. — А если я возражаю, мистер Квин? Вам не кажется, что вы чересчур много позволяете себе в моем доме?

— Кое-кто чересчур много позволил себе в отношении вашего черепа несколько дней назад, — парировал инспектор, — и вы, похоже, не очень-то против этого возражали. Так что меня удивляет ваша нелюбовь к возражениям, уж простите великодушно за каламбур. Однако покоя мне не дает совсем другое, мистер Брасс. Другая ваша странность, если позволите так выразиться.

— И что же это? — приветливо спросил старик, словно они с Квином были закадычными друзьями. — Мы можем побеседовать и здесь. Что тревожит вас?

— То, что тревожит меня, мистер Брасс, и то, что встревожит каждого из сидящих за этим столом, когда я продолжу, так это то обстоятельство, что вы один из самых отъявленных лгунов, каких только земля держит.

Элистеры синхронно, словно две дрессированные черепахи, втянули головы. Затем они переглянулись, после чего переключили все внимание на Хендрика Брасса. У Линн О’Нил округлились глаза. У Кита Палмера они сузились. Лицо доктора Торнтона выражало настороженность, которая, казалось, все более охватывала его. Только на Корнелию Опеншоу сказанное не произвело никакого впечатления. Она продолжала пожирать глазами молодого Палмера, сидящего наискосок от нее, и переварить по кусочку каждую видимую часть его тела.

— Я лгун? — спокойно переспросил старик Брасс. — В самом деле? И в чем же я солгал?

— Вы утверждаете, что отец Джесси Шервуд, доктор Шервуд, спас вам жизнь, когда вы были очень больны. Так вы говорили?

— Именно так.

— Так вот, доктор Шервуд не только не спас вам жизнь, он чуть было не стал причиной вашей смерти. Он поставил неверный диагноз и назначил лечение, от которого вы едва не умерли. И если бы не был вызван специалист, который поставил правильный диагноз и назначил нужный курс лечения, вы бы умерли. Выздоровев, вы направились к адвокату и уже начали возбуждать иск против доктора Шервуда за его преступную профессиональную халатность. И только то, что специалист отказался давать показания против своего коллеги, вынудило вас отозвать исковое заявление. Вот какое у вас основание испытывать чувство благодарности к доктору Шервуду!

— Понятно, — произнес Хендрик Брасс и откашлялся. — Понятно, — повторил он, улыбнувшись. — У вас все, мистер Квин?

— Я только начал. Возьмем отца Де Витта Элистера. — Цветущий вид Элистера заметно померк, однако Элизабет Элистер сумела овладеть собой и собраться в почти видимый комок мышц. — По вашим словам, однажды вы оказались в весьма затруднительном финансовом положении и ни единая душа не пришла вам на помощь. Отец Элистера якобы дал вам взаймы сумму, необходимую, чтобы спасти вас от разорения. Вы случаем ничего не перепутали, мистер Брасс? Отец Элистера и не думал спешить вам на выручку. Он не одалживал вам ни цента. На самом же деле за вами остался огромный карточный долг, и его отец отравил вам всю жизнь, пытаясь заставить вас выплатить эту сумму. Как раз его требования об уплате и довели вас почти до разорения. Вот что сделал для вас отец Элистера, мистер Брасс, при одном только воспоминании о котором у вас, как вы говорили, встает комок в горле!

То, что полный неописуемой злобы взгляд Де Витт Элистер бросил не на Хендрика Брасса, а на инспектора, лишний раз свидетельствовало о том, что ему на роду было написано заниматься всякого рода изощренными махинациями. Воздействию подобных взглядов, однако, Ричард Квин подвергался и раньше, и он попросту не придал ему никакого значения. Что же до Элизабет Элистер, то она прикрыла веками свои бесстрастные глаза, словно инспектор налогового управления.

— Продолжайте же, — сказал Брасс, — насколько я понимаю, у вас еще не все.

Инспектор огляделся, будто давая себе передышку, и остановился на красивом лице Линн.

— Мисс О’Нил еще одна жертва вашего вранья. Ее отец не спасал вас от линчевания. И не выступал в вашу защиту на суде. Он поймал вас на месте преступления с украденной лошадью и был главным свидетелем обвинения против вас. Единственной причиной, почему вы не попали за решетку, явилось то, что он совершил юридическую погрешность — обыск и арест без ордера, — а председательствующий судья, как оказалось, любил придираться к мелочам. Если уж у вас и есть основание вспоминать кого-то с благодарностью, так того судью, а никак не шерифа О’Нила. Он был до такой степени огорчен тем, что вам удалось так легко отделаться, что выгнал вас за пределы своего округа, угрожая вздернуть вас лично, если еще раз поймает на конокрадстве.

Длинная тощая шейка Хендрика Брасса вытянулась, он высунул посеревший язык и издал шипящий звук. Завершилось это хихиканьем.

— Вы выполнили большое домашнее задание, мистер Квин. У вас есть еще что-то?

— О, да, — ответил инспектор, отворачиваясь от Линн, старавшейся не привлекать к себе внимания. На лице у нее было написано: «Плакал мой миллион». — Переходим к Киту Палмеру. Вы утверждали, что были весьма близки с его матерью. Знаете, как близка была ваша мать этому человеку? — обратился он к Киту. — Она терпеть его не могла. Она воспрепятствовала, когда он пытался жениться на ее лучшей подруге, доказав девушке, что Брасс — подлец, оставивший за собой целый вагон разбитых сердец, и что ухаживал он за нею лишь потому, что жаждал завладеть деньгами ее отца. А он еще имел наглость намекать на то, что между ним и вашей матерью была связь!

— Это правда, мистер Брасс? — спросил Кит у старика. — Господи, чего же ради вам понадобилось выдумывать всю эту историю?

— Слово взял мистер Квин, — ответил ему Хендрик Брасс, обнажая вставные зубы, — пусть он и отвечает на ваш вопрос.

— Следующий случай, — произнес инспектор, не желая отступать. — Речь пойдет о вас, доктор Торнтон. Мать ваша якобы поставила его на ноги в мрачную пору его жизни и вернула ему веру в себя, так, кажется, он выразился. Доктор, ваша мать принесла этому человеку пользы столько же, сколько и мать Палмера. Он пытался склонить ее к замужеству и предпринял прямо-таки целую крупномасштабную кампанию наступательных действий, длившуюся полгода, один раз ей пришлось даже обратиться в полицию, чтобы он оставил ее в покое. Наконец она от него отделалась, выйдя замуж за вашего отца, но и после этого ваш отец грозился переломать ему ноги, если он не отстанет от нее.

Доктор Торнтон, похоже, был ничуть не удивлен. Он рассматривал Брасса через свои сильные очки, словно старик являлся исследуемой бактерией у него под микроскопом.

На этот раз старик не проронил ни слова. Он лишь отмахнулся от инспектора своей землистой иссохшей рукой. На губах его по-прежнему играла кривая усмешка.

— Перехожу наконец к мисс Опеншоу…

— Прекратите! Не желаю вас слушать! — воскликнула Корнелия Опеншоу. Повествование Квина поглотило ее настолько, что она и думать забыла о Ките Палмере. Демонстративно она заткнула себе уши.

— Сожалею, но сейчас вы тоже являетесь нашей неотъемлемой частью, мисс Опеншоу, и ради справедливости по отношению к остальным присутствующим я не могу обойти молчанием вас. В вашем случае результат отрицательный. Брасс утверждает, что ваши родители спасли ему жизнь, когда он пытался покончить с собой. В подтверждение этого не обнаружилось ни каких-либо фактов, ни воспоминаний людей, которым могло быть хоть что-то известно. В свете того, что удалось выяснить о родителях остальных, целесообразно предположить, что какими бы ни были взаимоотношения ваших отца и матери с этим человеком, он испытывает к ним не благодарность, а ненависть, которую вынашивает десятки лет.

— У вас нет доказательств, — отрывисто проговорила старая дева. — Я, со своей стороны, готова поверить каждому слову мистера Брасса.

— Ну, это уж ваши проблемы. Итак, Брасс, таковы факты. Желаете внести поправки?

— Так вот для чего вы совершали все эти поездки в гостиницу «Над Старой Рекой», — хихикнул старик. — Гуго интересовался этим, да и я тоже.

— Послушайте, Брасс, вас уличили в самой что ни на есть беспардонной лжи по меньшей мере пять раз. Настало время что-то сказать в свое оправдание. Родители всех присутствующих умерли, так что на них отыграться вы уже не можете. Но остались их дети. Если вы из тех, кто способен затаить ненависть, то вы их ненавидите. Для чего же в таком случае вы пригласили их сюда? Сделать их своими наследниками, как вы утверждаете? После того, что я раскопал о вас, никто в своем здравом уме этому не поверит. И среди этих людей есть один, кто не верил с самого начала, — тот, кто хотел вышибить вам мозги. Если вас интересует мое мнение, то он считал, что прикончил вас! Так в чем же все-таки дело, Брасс? А может, вы их собрали тут затем, чтобы ваш Гуго постепенно подсыпал им определенными дозами мышьяк в отвратительную пищу, которую он готовит? Судя по его кулинарным способностям, разницу мы все равно не заметим. Выкладывайте начистоту!

Старый Брасс, уютно, словно в гнездышке, устроившийся в своем огромном кресле, стоявшем во главе стола, подался немного вперед и вверх, в результате чего стал возвышаться над краем стола — вся эта процедура походила на сцену из фильма ужасов, когда мумия, пролежавшая в своем саркофаге три тысячи лет, внезапно приняла сидячее положение.

— Гуго! — резко скомандовал он. — Еще кофе!

Гуго дернулся, неуклюже шагнул вперед с кофейником и налил кофе в чашку старика. Он остался стоять за креслом, держа в руке кофейник, от которого тянулся электрический провод, и со стороны всем своим видом походил на включенного в сеть робота.

— Ах, да, — Брасс ловко поставил чашку на блюдце. — Вы задали мне вопрос, мистер Квин, и вы заслужили ответ. Вся эта беготня отсюда в гостиницу и обратно, встречи с вашими наемниками — если это наемники, — получение от них сообщений и так далее — все это, доложу я вам, целый букет неумелых, некомпетентных действий, поскольку они установили правильно все факты, за исключением одного, который-то и является единственно существенным.

— О чем это вы? — на лице инспектора отразилась тревога. — Что именно они установили неверно?

— Ну, они раздобыли факты не о том Хендрике Брассе.

Смешок перешел в смех, за которым последовал спазм, и старик поперхнулся. Пока он пытался восстановить дыхание, за столом царила напряженная тишина.

— Что значит «не о том Хендрике Брассе»? — проревел Ричард Квин. — Не городите-ка вздор! Хотите убедить нас, что существует несколько Хендриков Брассов? Могли бы придумать что-нибудь похитрее!

— Это очень легко проверить, — проговорил, все еще задыхаясь, Брасс, и инспектор с отвращением заметил, как один незрячий глаз моргнул и веко цвета березовой коры прикрыло его. — у И вы установите, что я говорю правду. Хендриков Брассов больше, чем пальцев у вас на руках. Такова семейная традиция.

— Какая еще семейная традиция?

— Даже две. Первая: семейный бизнес всегда наследовал старший сын. Все остальные сыновья довольствовались крохами. Вторая: старшим сыновьям всегда давалось имя Хендрик в честь основателя династии Брассов. У моего отца сыновей было двое. Я — младший. Мой старший брат был крещен как Хендрик Виллем — иногда старшему давали и второе имя, необязательное, можно сказать. Но первым всегда было Хендрик. Когда родился я, меня нарекли Саймон.

— Почему же тогда вы называете себя Хендриком?

— Потому что Хенк умер — я всегда называл Хендрика Хенком. Остался один я, как видите. Вот я и поручил своему адвокату обратиться в суд, чтобы законным порядком изменить мое имя на Хендрика Саймона Брасса. С той поры меня зовут Хендрик Саймон.

— Постойте! Так вы утверждаете, что Хендрик, о котором я говорил, тот, кто изводил родителей присутствующих здесь людей, был вашим старшим братом?

— Именно так, — старик усмехнулся мерзкими сморщенными губами. — А уж и необузданный он был в молодые-то годы, когда отец был еще жив и все дела вел сам. Почти такой же необузданный, как и я. Уж и поколесил по стране Хендрик Виллем, это точно… Но когда отец скончался, Хенк вернулся домой и обосновался здесь. В работу, осел этакий, ушел с головой, точь-в-точь как отец. Работа, работа и работа — вот что такое Хенк. Даже на женитьбу времени не выкроил, хотя в молодости с женщинами покрутил изрядно. Ну и в один прекрасный день Хенк надорвался и умер, а бизнес, деньги и вся вот эта недвижимость перешли ко мне. И вот мы все здесь. Удовлетворил вас мой ответ, мистер Квин?

Инспектор смотрел на него во все глаза. У Полонского, Анджело, Мэрфи, Гиффина и Крипса, разумеется, не было решительно никаких оснований подозревать о существовании другого Хендрика Брасса. Такое и в голову никому не могло прийти. И все же…

— Но вы же ровным счетом ничего не прояснили, мистер Брасс. Все по-прежнему запутано и скручено, как моя тетушка Минни артритом, даже сильнее. Выходит, все эти поступки совершил ваш брат? Но ведь сначала вы хотели убедить нас в том, что их совершили вы. Немыслимо представить себе, что во всех описанных случаях замешаны оба из вас, даже если вы и покуролесили в молодости. Две почти роковые ошибки одного и того же врача, одна — в случае с вами, другая — с вашим братом? Два задержания одних и тех же братьев за конокрадство одним и тем же шерифом в Вайоминге в разное время? Ну и так далее. Детские сказочки, Брасс. А может, вы хотите, чтобы мы поверили в ваши россказни о том, что добрые дела все эти люди совершили по отношению к вам, а дурные — по отношению к вашему брату? Одни и те же люди? Ну, это уж сказочка сверхволшебная. Как я себе представляю это, Брасс, у вас лично не было никаких контактов с родителями тех, кто собрался здесь. А раз так, то сами вы вообще не можете испытывать к ним никаких чувств — ни благодарности, ни даже ненависти. А может быть, это кровная месть — за вашего брата?

— А вот это уж, — усмехнулся Брасс, — предстоит выяснить вам.

— Ну, на такую сказочку меня не купишь. Кровная месть давно канула в Лету. Так для чего же вы пригласили этих людей сюда? Все по-прежнему сводится к одному и тому же: что это означает?

— Да, такой вопрос тянет на шесть миллионов долларов, не правда ли, инспектор? — с ехидцей произнес старик. — Господи, я ведь выдал ваш секрет, выпустил кота из мешка, не так ли? Полагаю, о вашем звании здесь не знает никто, кроме вашей супруги. А вы и не знали, что мне известно, что вы — отставной инспектор из Нью-Йорка, ведь так?

— Нет, — ответил инспектор, и в голосе его послышалось нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Не знал.

Услышанное заставило всех присутствующих внимательно и по-новому посмотреть на него, особенно Элистеров, на лицах которых было такое выражение, словно они только что сдвинули с места гору, а результаты, как всегда неутешительные — маленькая мышка.

— Может быть, я и слеп, — сдавленно засмеялся Брасс, — но с головой у меня все в порядке, слышите? И с моими источниками информации — тоже. Что ж, инспектор Квин, у вас накоплен солидный опыт решения всевозможных загадок, возможно, вы решите и эту. Выясните-ка, что все это значит, а? Что, что вы сказали?

И вдруг вся его веселость иссякла. Лицо его исказила гримаса, он топнул ногой и вскрикнул:

— Для одного вечера забав мне предостаточно. Гуго, ты, бочонок рыбьих потрохов, трость мне!

КАКОЙ?

«Источники информации» Хендрика Брасса объявились на следующее утро, причем в единственном числе.

Произошло это в то время, когда доктор Торнтон пытался перевязать старику голову в его латунной спальне. Джесси находилась там потому, что помогала доктору, Ричард Квин находился там потому, что там была Джесси, а Гуго находился там по все еще не отмененному приказу Ричарда, стоя ссутулившись в углу, свободном в эту минуту, а его глазки через всю комнату внимательно следили за бинтами, обнажающими старческий череп, словно за ними сейчас откроется нечто редкое и прекрасное.

— Перекись, пожалуйста, — попросил Торнтон.

Сестра Квин подала пузырек, доктор капнул несколько капель на бинт, присохший к ране. Подождал, пока перекись пропитает бинт и размягчит запекшуюся кровь, и только потом снял его. После вчерашней вспышки Хендрик Брасс лежал с умиротворенным, как у мумии, лицом, его запавшие глаза были закрыты. Когда доктор осторожно снял бинт, который легко, словно заколдованный, отстал от раны, глаза у старика открылись и он проговорил в потолок:

— У вас руки исцелителя, доктор.

— Благодарю вас, — ответил доктор Торнтон. — Я лишь перевязал рану. Исцелил ее господь.

По лицу старикашки пробежала тень замешательства:

— Что?

— Я где-то прочел это.

— Бог? Я не верю в бога!

Рана выглядела ужасно. Морщинистая кожа была рассечена и по всей длине шва сильно вспухла, натянув стежки кетгута так, что голый череп напоминал футбольный мяч со шнуровкой.

— Думаю, перевязку делать не будем. Пусть поступает воздух. Через день-два сниму швы. А сейчас удалим запекшуюся кровь. Голова у вас побаливает или же боль наступает приступами? Головокружение? Слабость?

— Нет.

— Бог, в которого вы не верите, хорошо отнесся к вам, мистер Брасс.

Доктор и Джесси стали удалять кровь, запекшуюся по краям раны, и Ричард залюбовавшись плавными движениями рук своей жены, вздрогнул, услышав громкий голос Гуго:

— Человек здесь, человек здесь!

Гуго прокричал эти слова таким яростным громоподобным басом, что инспектору, стремительно рванувшемуся было к двери, пришли на ум слова людоеда из сказки: «Фу-фу-фу! Английским духом пахнет!» И тут он увидел этого человека.

Тот стоял в дверях, небрежно привалившись к косяку, руки в карманах и с улыбочкой, представляющей собой смесь глумливой усмешки и презрительной ухмылки, на которую тошно было смотреть. Трудно было определить, что же именно забавляет его — то ли рык Гуго, то ли балетно-воздушная поступь инспектора, то ли рана на черепе Брасса.

Гуго шагнул ему навстречу.

— Спокойнее, крошка, — предупредил человек в дверях. — Я, может, и не такая громадина, как ты, но могу поспорить, что ногами шевелю быстрее. Не говоря уж о руках.

Гуго сделал второй шаг. Незнакомец не двинулся ни назад, ни вперед. Но инспектор заметил, как весь он подобрался.

— Я ему не нравлюсь. Думаю, дуэта на сцене из нас не выйдет.

— Кто вы? — требовательно осведомился инспектор.

— Меня зовут Воун, отец. — Он не сводил глаз с Гуго.

— Как, как? — вскричал с постели старый Хендрик. — Воун?

— Точно, мистер Брасс.

— Гуго, — язвительно произнес старик. — Я же тебе в прошлый раз говорил. Стой.

Гуго остановился. Человек выпрямился и не спеша прошел в спальню.

Инспектор был человеком мирным, но во вновь прибывшем было нечто такое, за что не терпелось двинуть его по физиономии. С одной стороны, в самой его походке, скользящей и самодовольной, заключался вызов. Такая поступь словно вырабатывалась специально, чтобы либо внезапно налететь, либо ударить, смотря по обстоятельствам. С другой — своим липким взглядом он обшарил Джесси так, будто прощупал ее всепроникающим лучом лазера, раздев ее донага и, что еще хуже, отвергнув ее с презрительным сожалением, как бы произнеся вслух: «Лет двадцать назад, цыпочка… еще может быть».

«Ты и я, — мысленно объявил ему инспектор, — заклятые враги!»

И он пристально, профессиональным взглядом осмотрел Воуна.

То ли сшитый на заказ костюм в тонкую полоску был ему слишком мал, то ли сам он чересчур раздался и пополнел, но эта одежда скорее подчеркивала, чем скрывала, его фигуру, казавшуюся чрезмерно мускулистой. Жесткие рыжеватые волосы были коротко подстрижены. Маленькие серые глазки посверкивали, словно алмазная стружка. Если бы не приплюснутый нос, лицо его можно было бы назвать худощавым. Возможно, именно его челюсть навела инспектора на мысль о карикатуре, поскольку выдавалась вперед, точь-в-точь как мусоросбрасыватель образца 1925 года. Кожа на лице была неприятно рябой, покрытой неестественным солнечным загаром. Инспектор не удивился бы, вытащи тот афишу скачек или вырезку из журнала с изображением соблазнительной красотки. На голове у него сидела шляпа берсальерского покроя («Стрелок он отменный, это точно», — подумал инспектор), которую он не удосужился снять. Рубашка была темно-синяя, а галстук — светло-желтый. Кисти рук — крупные и в шрамах. И однако же в его постоянно что-то выслеживающих глазках светился ум, а точнее — житейская хитрость, приобретенная в задних комнатах и темных переулках. Невозможно было вообразить приличного человека, которому такой субъект мог бы внушить доверие, или женщину, способную потерять из-за него голову.

С какой стороны на него ни посмотреть — так и этак выходило плохо.

— Что это у вас с котелком? — спросил Воун, словно следователь, производящий дознание.

Старик ответил с раздражением:

— Мы обсудим это с вами потом, мистер Воун.

— Надо было связаться со мной. Этот здоровенный кретин вам не защитник. Слепому и то ясно, что у него не башка, а кочан капусты на плечах.

— Вы, вы… — возмутилась Джесси, — дурно воспитаны!

— Это верно, куколка, — ответил Воун и отвернулся от нее.

— Пожалуйста, — проговорил старик, — все остальные — уходите.

— Позвольте, — усы у инспектора ощетинились. — Моя жена, не говоря о других, имеет законное право знать, что происходит в этом доме. Я хочу знать, кто этот человек и зачем вы пригласили его сюда.

— Вы говорите точно полицейский, — сказал Воун, прежде чем Брасс успел ответить. — А-а, понял: вас зовут Квин и вы пристегнуты к Джесси Шервуд — наверное, вот эта баба. Точно, отец?

— Точно, сынок, и никто не называл еще мою жену бабой. Никто!

— Ну, папаша, ты даешь! — и он вызывающе повернулся к инспектору спиной, что по-настоящему разозлило того. Но Джесси положила руку ему на плечо. — А ты, с моржовыми усами, ты кто будешь?

Рыжие усы доктора тоже ощетинились:

— Я — доктор Торнтон.

— А, ну да. Так, ладно, вы слышали, что велел мистер Брасс? Всем выйти отсюда!

— Не уйду из этой комнаты, пока не получу ответа, — заявил инспектор. — Кто этот хулиган, мистер Брасс?

— Все в порядке, Воун, — сказал Хендрик Брасс, — я передумал, пусть знают. В чем дело, инспектор? Мистер Воун — частный детектив, которого я нанял для поиска вашей жены и всех остальных. Он также и адвокат. Составит завещание, когда я решу, кому оставить мои деньги.

— Адвокат! Какое же учебное заведение вы окончили, Воун?

— Ну, Гарвард, Йэйл, курсы парикмахеров — какая разница? Желаешь видеть мой диплом, отец?

— Желаю видеть разрешение на ношение револьвера у тебя под мышкой в наплечной кобуре.

— Надо же, а я-то думал, этот костюм на заказ, что мне в три сотняги влетел, скрывает мою пушку. Обязательно сменю портного. Выкинь это из своей седой головки, инспектор. Разрешение имеется. А заодно, если уж тебя любопытство одолело, и лицензия нью-йоркского детективного агентства.

— В Нью-Йорке теперь стали разрешать работать кому попало. Хорошо, мистер Брасс, раз уж это ваше личное гестапо в одном лице, поделать я ничего не могу, но хочу, чтоб ему стало ясно: хамить пусть прекращает. Особенно дамам. Таких субъектов я навидался.

Воун пожал плечами:

— А в чем дело, дед? Свадебные колокола больше не звонят? Слушай, если хочешь войну — воюй, только я выбираю свою дорожку. И все равно мы поймем друг друга, хоть я и «хам». Бывший полицейский против меня ничто. — Он не дал инспектору ответить. — Сколько времени уйдет на эту работенку, мистер Брасс?

— Столько, сколько нужно, — на лице старика появилось хитрое выражение. — Сколько времени вы можете отсутствовать на своей службе?

— Вам решать, ведь платите вы. Пока наш уговор действует, и раз уж мне придется ошиваться здесь, вы же не позволите охранять вас этой громадине, а? Если удар, который вы схлопотали по черепу, хоть что-то говорит вам о качестве его работы, то наймите себе кого-то другого.

— Именно это я и имел в виду, мистер Воун. Вы становитесь также и моим телохранителем.

Гуго шевельнулся.

— Не я? — На его лице был написан ужас.

— Проваливай, убогий, — приказал Воун. — Слышал своего хозяина и господина?

— Не я? — опять произнес Гуго. Казалось, что он вот-вот заплачет.

— Нет, — буркнул старик. — Ступай опять полировать, Гуго. И учти, делай все, что скажет мистер Воун.

Плечи Гуго поникли.

— Слушаюсь, мистер Хендрик. — Он вышел из спальни. Джесси готова была разрыдаться из-за него.

— Ну всё, люди. Время вышло. — Молоткообразным большим пальцем он ткнул в сторону двери. — Нам с мистером Брассом надо кое о чем поболтать.

Открыв дверь, Ричард пропустил вперед Джесси и кипящего от ярости доктора Торнтона. Он уже хотел было выйти за ними вслед, как вдруг, к своему изумлению, увидел, что Воун достает из заднего кармана плоскую серебряную фляжку и отвинчивает колпачок. Последний раз он видел такие фляжки во время сухого закона, лет сорок назад. Может, они вновь входили в моду? Или Воун начитался романов о том времени? Если он вообще умеет читать. Последнее, что увидел инспектор, закрывая за собой дверь, был Воун, который надолго приложился к горлышку.

— Знатное тут у вас местечко, мистер Брасс, — услышал он голос частного сыщика. — Но, как я сказал, это далеко не Акапулько.

До появления Воуна жизнь в старом доме стабилизировалась, и установился беспокойный, но заведенный порядок дня: завтрак между восемью и девятью часами, поездки в Филлипскилл или Тэрритаун за газетами, журналами, книгами (библиотека Брасса в ее теперешнем виде перестала пополняться с начала века), сигаретами или туалетными принадлежностями. Затем в полдень ленч, после чего одни отправлялись на прогулку неподалеку от дома, спускаясь к полузатопленной пристани, а другие занимались своими делами: Джесси вязала пуловер Ричарду, спицы и пряжу она купила в Филлипскилле; Элистеры резались в покер на зубочистки, иногда же миссис Элистер сидела в одиночестве, сверкая глазами, словно хищница, пока ее муж изучал разделы о скачках в газетах, купленных в Тэрритауне; доктор Торнтон читал последние номера «Плейбоя», даже не притрагиваясь к двум медицинским журналам, пересылаемым ему из Южного Корнуолла; молодой человек и девушка читали книги в мягких обложках, подчеркнуто избегая друг друга во всем, только не в мыслях. Линн смотрела на Кита пренебрежительно и свысока, а Кит воспринимал это как совершенно неопытный юнец и выглядел столь жалко, что Линн хотелось обвить его шею руками, уверяя его, что все в полном порядке, но это было бы нелепо, ибо все обстояло как раз плохо; Корнелия Опеншоу поджаривала Кита своими пламенными взорами, а все ее поведение и манера держаться говорили о безраздельном праве собственности на него. И над всеми ними царил вездесущий старый лис Квин, появляясь то там, то тут, но всегда держась поблизости от хозяина дома, который смешивался со своими гостями и все же был как-то в стороне, держа ушки на макушке, улавливая ими малейшие нюансы, словно опытный старый дирижер, слушающий новый оркестр со своей инфернальной усмешкой на губах. Все это не способствовало спокойствию их духа, а мечту о миллионах делало и вовсе несбыточной. Но даже и это превратилось в рутину, и спустя некоторое время большинство из них уже не обращали на Хендрика Брасса никакого внимания, за исключением тех моментов, когда он непосредственно обращался к кому-либо. Тогда они, оставив все, внимательно выслушивали его просьбу либо вопрос с тревогой на лице, улыбаясь ему, будто зрячему.

Появление в доме Воуна качественно изменило степень их дискомфорта. Теперь их словно поместили под огромный колпак в виде презрительной ухмылки, из-под которого невозможно выбраться.

Как и инспектор, Воун, по всей видимости, понял, что собой представляют муж и жена Элистеры. Он проводил с ними небольшие семинары по фактам мошенничества, которые ему когда-то доводилось распутывать, притворялся, что забывал некоторые особенно щепетильные моменты, и обращался к ним за помощью. Это повергало чету в полнейшее смятение, поскольку к их квалифицированной помощи Воун прибегал тогда, когда в пределах слышимости находился старый Брасс, слушавший их в загадочном молчании.

На доктора Торнтона Воун извергал всю свою желчную неприязнь к представителям медицинской профессии. Все врачи, по его словам, — мясники и шарлатаны, загребающие деньгу лопатой. Доктор с достоинством переносил эти мучения. Однако стоическая невозмутимость час от часу давалась ему все труднее, особенно когда Воун взял за привычку негромко издавать при его приближении хрюкающие звуки. Торнтон начинал тогда изо всех сил теребить свои усы, показывая прокуренные зубы, и стискивать их, сжимая кулаки. И все же Воун никогда не накалял обстановку до такой точки, на которой предохранители Торнтона перегорели бы. Очевидно, так он забавлялся.

Его обращение с Корнелией Опеншоу было однообразным — он рассказывал ей похабные анекдоты. Поначалу она сразу же надменно выходила из комнаты или же начинала что-то бессвязно бормотать. Однако инспектор заметил, что по прошествии определенного времени порог ее возмущения поднимался все выше, в конце концов ее горделивые уходы и суетливое бормотанье прекратились, и она выслушивала его с совершенно непроницаемым видом, притворяясь совершенно глухой.

По отношению к Палмеру Воун проделывал штучки, как мужчина с мужчиной. Заключалось это в том, что он неожиданно и несильно тыкал его в ребра, словно расставляя знаки препинания:

— Ну, ты меня понял, парень! — тычок — восклицательный знак; либо со всего маху хлопал его по спине, от чего Кит покачивался, хоть и был крупным парнем: — Что ты сказал, приятель? — хлопок — вопросительный знак; либо твердым указательным пальцем стучал Киту в грудь, как будто строчил на машинке — Можешь спорить на что угодно, дружище… — стук, стук, стук — многоточие… причем все это произносилось и делалось в самой что ни на есть приятельской манере, поэтому обижаться было бы просто невежливо. При таком обращении Кит не знал, что ему говорить. Спустя некоторое время всем остальным стало неловко наблюдать, как при приближении Воуна Кит отступал или отходил в сторону, словно давно потерявший форму боксер, которого внезапно поставили на ринг. Оставалось неясным, сколько времени он будет еще позволять Воуну изводить себя.

А вот Линн О’Нил стала серьезным объектом поползновений со стороны Воуна. С ней он усвоил такую манеру: не замечал ее, пока она не оказывалась совсем рядом, вздрагивал, словно от приятной неожиданности, затем начинал пристально оглядывать ее всю — от копны каштановых волос и далее, с севера на юг, точно с помощью фотоэлементов выискивая спрятанные на ней сокровища, замедляя движение на уже обнаруженных, и кончая туфлями, потом направление движения менялось, и все повторялось с юга на север. Он почти не разговаривал с нею, за него говорили глаза. Поскольку все его выходки были только визуальными, Линн не могла подыскать достаточно веского предлога, чтобы надавать ему по щекам. Она начала периодически заливаться краской стыда, что приводило ее в ярость, и при его приближении всегда старалась как можно быстрее выйти из комнаты.

— Бедная девушка, — возмущалась Джесси. А Ричард пояснял: — Это он клинья под нее подбивает.

— Что ты имеешь в виду?

— Нужно быть стойкой девицей, чтобы противостоять такой лести.

— Лести?

— Ну да, он льстит ее физической привлекательности. Сама видишь, разве Кит Палмер добился от нее чего-нибудь своими потупленными взорами? Женщине нравится тот мужчина, который желает ее, не правда ли?

— Ну уж, только не такой мужчина!

— Ты совершенно неправа, — возразил ей Ричард, и между новобрачными возник определенный холодок, длившийся всю лучшую часть того утра.

Ричард вынужден был признать, что свои каждодневные обязанности Воун выполнял безукоризненно. Днем он почти всегда находился на расстоянии вытянутой руки от Хендрика, а когда на ночь старик отправлялся в свою спальню, Воун ставил свою раскладушку прямо в коридоре, преграждая вход в, спальню. Если где-то вдруг открывалась дверь, раздавался чей-то голос или слышались чьи-то шаги, рука Воуна машинально оказывалась на кобуре, а его самого как пружиной подбрасывало с раскладушки либо узнать, что происходит, либо замереть и прислушаться. Успокаивался он только убедившись, что звуки эти не таят в себе никакой угрозы для его подопечного. Принимал ванну и переодевался он днем в спальне Брасса, когда слепой старик ложился вздремнуть, причем только заперев входную дверь и задвинув ее на засов.

Не происходило никаких инцидентов, только отношения приобретали более ярко выраженный характер. Чета Элистеров по-прежнему составляла неразлучный дуэт — расставались они редко. Однажды Элистер поехал в гостиницу «Над Старой Рекой», чтобы, как он сказал, позвонить, и его жена вышагивала по всему залу, пока он не вернулся. После ужина они обычно играли в карты, не обращая внимания на остальных. Хендрик Брасс и Воун держались вдвоем, а Гуго молча, неуклюже бродил поодаль. Остальные, за исключением, пожалуй, Корнелии Опеншоу, образовали самую многочисленную группу. Мисс Опеншоу, похоже, никак не могла решиться, к какому кругу примкнуть: к группе Брасс — Воун — Гуго или к той, куда входил молодой Палмер. Она металась от одной к другой, словно пчела, потерявшая ориентацию.

Как-то вечером после ужина старая дева подошла к старому радиоприемнику и начала от нечего делать нажимать на клавиши. Ничего необычного в этом не было, поскольку инспектор и раньше видел ее за этим занятием по меньшей мере раза два.

— Боже, приемник и тот не работает, — сказала мисс Опеншоу. — Мистер Палмер, не могли бы вы отвезти меня в гостиницу. Там у них телевизор.

Она явно подбиралась к своей добыче. Лицо у Кита вспыхнуло.

— Я бы охотно, мисс Опеншоу, но мы с мисс О’Нил уже договорились пойти прогуляться. Правда, Линн?

Он уже приготовился выслушать резкую и язвительную отповедь. Но вместо этого Линн ответила:

— Конечно, Кит. Извините, мисс Опеншоу. Мистер Палмер наверняка охотно отвезет вас как-нибудь в другой раз. Пошли, Кит.

Во дворе Кит, поторапливая Линн, выпалил:

— Тысячу раз спасибо. Это единственное, что я сумел придумать.

Линн хихикнула:

— А она к тебе неравнодушна.

— У меня всю жизнь так. Те, кто мне нравятся, на меня ноль внимания. А те, кому нравлюсь я, — не девушки, а мымры какие-то.

— Ну, быть того не может. Ты разве не говорил мне, что женат — «в некотором роде», что бы это там ни означало. Или ты женился на «мымре»? Ничего себе, словечко!

— Нет! Я имею в виду… Послушай, Линн, — взволнованно заговорил Кит, — насчет этого дела с женитьбой… А-а, черт, я просто не могу объяснить! Ну, понимаешь, все, что я могу тебе сказать, так это то, что я не могу одновременно с двумя. Не в моем это характере. Линн, верь мне. Я хочу узнать тебя…

— Для чего? — отстраненно спросила Линн — уже не так отстраненно, как во время их последней прогулки, но все же достаточно отстраненно, чтобы дать ему понять, что на нее не очень-то действуют медоточивые речи, расточаемые женатыми мужчинами с вполне определенной целью.

— Для того… черт! Ну для чего парень обычно хочет узнать девушку?

— Ты и впрямь хочешь, чтобы я дала тебе исчерпывающий ответ?

— Ну, само собой, это тоже имеет значение…

— Само собой?

— Ну, не все значение, и даже не самое главное…

— А-а, не знаю, — сказала Линн. — Все же весьма веское. Как бы там ни было, давай-ка сменим пластинку и полюбуемся этим лесом. Красивые тут места, верно? Совсем не так, как в Вайоминге.

Они поведали друг другу о себе, и им стало лучше. Линн родилась в шахтерском городке, который захирел после того, как весь уголь выработали.

— В восточных штатах считают, что на Западе мы все ковбои. А знаешь, в Вайоминге овец больше, чем коров и буйволов, а там, где я росла, ни тех, ни других вообще не было. Папа умер, когда мне тринадцать лет было, а мама — несколько лет назад. Уж я бы придумала, как найти применение этому миллиону долларов. У меня и работы-то нет.

— Ты, — в голосе Кита послышалась нежность, — могла бы устроиться в Голливуде, и уж точно не в сфере обслуживания.

— Мистер Палмер! Старо, как мир, придумайте что-нибудь пооригинальнее, — выговорила ему Линн деланно усталым тоном. В душе она была польщена, он произнес эти слова почти совершенно серьезно и даже, пожалуй, безо всяких «почти», а на полном серьезе. — Ну, поведайте и вы мне о своем странствии земном.

Он взял себя в руки и принялся долго и нудно рассказывать, опуская детали, о своем участии в бизнесе, связанном с металлоломом и с «великолепным парнем по имени Билл Перлберг», затем о Вьетнаме и сайгонских барах, коварных вьетконговцах и так далее. И нигде в его повествовании не всплывали имена Джоанны и крошки Сэма или даже слова «жена» и «сын», которые можно было бы объяснить стремлением к краткости изложения, но Линн, разумеется, не знала этого, хотя и подозревала всякое. Что до Кита, то он постарался сменить тему.

Линн придирчиво слушала, вынашивая свою оценку услышанному, и наконец решила высказать ее:

— Ты кое-что опускаешь, — произнесла она тоном, с каким Золя мог бы огласить свое известное «Я обвиняю»[11].— С чего бы это, Кит, а?

Его спасло неожиданно раздавшееся мягкое сопрано:

— Ах, мистер Па-алмер! Мистер Палмер!

Впрочем, спасло ли? Ибо это оказалась мисс Опеншоу, подбежавшая к ним сзади:

— Ах, вот вы где! Вообще-то я ищу мисс О’Нил.

— Меня? — удивилась Линн.

— Вас хочет видеть миссис Квин. Прямо сейчас.

— Я провожу тебя, Линн, — выпалил Кит.

— Нет, мистер Палмер. Миссис Квин хочет видеть не вас. Почему бы вам не составить компанию мне, пока мисс О’Нил не вернется? Мисс О’Нил, миссис Квин ждет вас, — с этими словами она дружески подтолкнула Линн, тут же повиснув у Кита на руке.

— Ах, я так рада, что выбралась из этого дома, мистер Палмер. Этот старик, у меня от него мурашки по всему телу. Знаете, у меня иногда такое ощущение, что он смотрит на меня. Я знаю, этот ужасный мужлан Воун наверняка…

Линн пришлось вынести изучающий взгляд Воуна, когда она проходила мимо, в то время как он уводил Хендрика из зала в спальню. На этот раз кое-что прибавилось. Он слегка задел ее, коснувшись ее каким-то образом своей лапищей ниже талии. Она чуть было не накричала на него, как он вдруг вежливо извинился:

— Простите меня, мисс О’Нил, — и стал подниматься по лестнице, причем даже его спина как будто выражала издевку.

Возмущенная Линн быстрыми шагами влетела в зал.

— Мисс Опеншоу сказала, что вы хотите видеть меня, миссис Квин.

Джесси вязала, инспектор читал вчерашнюю нью-йоркскую «Дейли Ньюс». Оба уставились на нее.

— Э-э, я всегда рада видеть вас, дорогая, — озадаченно проговорила Джесси. — Но…

— Моя жена хочет сказать, мисс О’Нил, — усмехнулся инспектор, — что она громко спросила, не пойдет ли кто-нибудь пить чай, и заметила при этом, что не видит здесь вас. Для мисс Опеншоу этого оказалось вполне достаточным. Прежде чем успели упомянуть имя Кита Палмера, она унеслась.

Довольно осторожно Линн произнесла:

— Она такая эмоциональная.

— Но настырная, — буркнул доктор Торнтон. Он читал научную статью с сердитым выражением на лице. — Мой вам совет, мисс О’Нил, не очень-то сочувствуйте ей. Женщины такого типа могут стать опасными. На вашем месте я бы посоветовал Палмеру держаться от нее подальше.

Линн пожала плечами.

— Он взрослый человек, доктор, и я его почти совсем не знаю. Боже, у меня начинает болеть голова. Пойду-ка лучше лягу.

— Четыре туза! — объявил жене Де Витт Элистер и потянулся за целой кучей зубочисток.

В этот вечер инспектор решил встретиться со своими бывшими коллегами по поводу их последнего задания, на которое ушло уже слишком много времени. А чутье подсказывало ему, что времени у них оставалось все меньше.

— Вы, по всей вероятности, являетесь председателем этого совета, инспектор Квин, — поинтересовался старый Брасс со своей будто приклеенной усмешкой. — Какова цель этого совещания?

Он сидел, как на насесте, на самом краешке своего кресла отца семейства, словно какой-нибудь король Лилипутии, посасывая кончик трости, а отблески латуни падали на его лысину со шнуровкой, как на футбольном мяче. Воун и Гуго стояли по бокам. В сборе были все. Впервые инспектор вызывал у них больший интерес, нежели их благодетель. Голос Квина звучал словно набат, раздававшийся в этом трухлявом доме, как последний решающий довод.

— Я буду краток, мистер Брасс! — отчеканил инспектор. — Вы держите здесь всех этих людей, рассказав им сказку о том, что вы будто бы стоите шесть миллионов долларов…

— Сказку? — перебил его старик. Он посасывал трость, лицо его от волнения подергивалось, а сам он насторожился, всем своим видом выражая нетерпеливое ожидание.

— Сказку, — повторил инспектор. — Потому что мои люди проверяли ее целых десять дней. В Филлипскилле. В Тэрритауне. Во всем Уэстчестерском округе. В Нью-Йорке. В Бостоне и Филадельфии, где хранятся и инвестируются крупные вклады. В Нью-Йорке, Бостоне и Филадельфии я поручил расследование одному надежному агентству. Работа мне требовалась скорая, но тщательная, а мои люди не могли бы проделать все одни. И вот что удалось установить.

Лица собравшихся застыли в напряжении.

— Мои люди нигде не обнаружили ни одного текущего или сберегательного счета, либо абонируемого для хранения ценностей сейфа на имя Хендрика Брасса. Никаких следов акционерных бумаг или облигаций, или каких-либо финансовых активов. Они не обнаружили никаких следов недвижимости, за исключением этого дома и прилегающей к нему земли. Местные чиновники из управления по недвижимости считают, что этот дом представляет собой имущество, владелец которого может на нем разориться, а стоимость земли покрывается суммой денег, входящих в выданные за нее неоплаченные закладные, которых две. Другими словами, ваш Латунный Дом не стоит решительно ничего.

— В самом деле, — весело произнес старик, — как я погляжу, вязанием здесь занималась не только ваша жена.

— О своем вязании я еще не досказал, — парировал инспектор. — Мои люди установили также тот факт, что вы по уши в долгах у торговцев и лавочников в Филлипскилле и Тэрритауне. У мясников и бакалейщиков лежат не оплаченные вами счета не менее чем за полгода. Вы еще не оплатили счета за отопление с прошлой зимы, и, как я себе представляю, в эту зиму вам либо придется платить, либо отапливать всю эту рухлядь способом, которым это делали ваши досточтимые предки. Вот уже третий месяц вы не платите за электроэнергию, и если вы не рассчитаетесь с компанией, они со дня на день отключат здесь электричество. А ваша нелюбовь к телефонам объясняется тем, что телефонная компания уже отключила ваш номер восемь месяцев назад за неуплату. Итак, сколько же у вас миллионов, мистер Брасс? И где они? Судя по тому, как дела обстоят сейчас, единственное состояние, которое можно унаследовать после вас, — это кипа долговых расписок.

Присутствующие выглядели так, будто им объявили, что гостеприимство им оказывают в тифозном бараке.

— Итак, мистер Брасс?

— По поводу неоплаченных счетов, — спокойно отвечал старик. — А к чему мне торопиться? Да, кое-кто из них проявляет нетерпение, ну и пусть. Переживут. А вы и не знали, что для них выгоднее задолжавший им богатый, чем аккуратно оплачивающий счета бедняк? Ведь к счетам набегают пени. А что до телефонной компании, то кому он нужен, этот телефон? Годами я оплачивал их счета, а за что, спрашивается? В девяноста процентах случаев телефонные разговоры — пустая трата времени, болтовня. Вы удовлетворены моим ответом, инспектор?

— Он не удовлетворил бы и младенца. Однако суммы, которые вы задолжали, это еще пустяки. А как насчет денег, которыми вы якобы располагаете? На это вы не ответили.

Старческий рот раскрылся, и Брасс вынужден был рукой придержать свою вставную челюсть. Казалось, он в восторге от самого себя и, что еще хуже, от Ричарда Квина, будто инспектор, как мальчишка, притащил ему какое-то сокровище, приглашая им полюбоваться. Он рассмеялся фальцетом, и его дребезжащий смех заполнил весь зал с его мерцающим освещением и пропыленной мебелью и рикошетом отскочил от растрескавшихся портретов мужской половины рода Брассов с широченными галстуками и женской половины — в кринолинах. Собравшимся оставалось лишь смотреть на него широко раскрыв глаза, словно он вот-вот собирался объявить им, что является волшебником из сказочной страны.

Хендрик Брасс промокнул свои незрячие глаза протершимся носовым платком.

— Вы крайне обрадовали меня, инспектор Квин, — однако теперь голос его был злобным и жестким. — Я даже рад, что вы вмешались не в свое дело. Это придает нашей маленькой игре изюминку, знаете ли? Наверное, думаете, поймали старого прохвоста, а? Ну, что же, может быть, так оно и есть? Предоставляю все решать самим этим достойным людям. Кому вы поверите, леди и джентльмены? Этому человеку, утверждающему, что я — нищий лгун, или мне? Подумайте, друзья мои. Решайте: либо я без гроша в кармане, и в этом случае можете уехать из моего дома хоть завтра утром, получив недостающие половинки тысячедолларовых банкнот, как я и обещал; либо я — миллионер, и вы остаетесь. Вам решать! — Он поднялся и приказал повелительным тоном: — Ну, ты, чучело, руку! Воун, за мной!

— Ну, отец, ты и даешь, — восхищенно произнес Воун.

Когда вся троица удалилась и их шаги по лестнице затихли, в зале воцарилась тишина. Прошло немало времени, прежде чем она была нарушена. Затем инспектор сказал:

— Как заявил этот старый негодяй, решать вам.

Доктор Торнтон покачал головой:

— Не знаю. Просто не знаю, оставаться мне или уезжать.

— А как вы считаете, что нам следует делать, инспектор? — с тревогой в голосе спросила Корнелия Опеншоу. — Что вы посоветуете своей жене?

— Я? Не уехал бы, предложи мне в десять раз больше тех миллионов, которыми он трясет у всех вас перед носом.

— Но, по-моему, вы сказали…

— Здесь творится что-то неладное, мисс Опеншоу, и я остаюсь, пока не выясню, что же именно.

— Ясно, — на лице у мисс Опеншоу появилось страдальческое выражение.

Линн О’Нил тряхнула своими каштановыми локонами.

— Просто не понимаю, из-за чего мы паникуем. Ведь инспектор Квин и его друзья могли что-то и упустить из виду. Возможно, миллионы мистера Брасса хранятся на вкладе или инвестированы во что-то. Я читала, что богатые часто держат свои деньги в швейцарских банках или еще где-нибудь за границей. На вашем месте я бы осталась, доктор. Только вообразите, каково вам будет, если вы узнаете, что прошли мимо миллиона долларов.

— Это и есть его приманка, — пробормотал Торнтон. — Но должен признать, что если состояние все же существует… На один миллион я смог бы расширить нашу клинику, приобрести новейшее оборудование, увеличить диапазон медицинского обслуживания… Думаю, что останусь. А вы, Кит?

Молодой Палмер усмехнулся.

— Пожар и наводнение не выжили бы меня отсюда. Мне все равно, что вы там выяснили или нет, инспектор. Как я себе это представляю, он играет с нами в покер. Когда такая ставка, нельзя вот так просто встать и выйти из-за стола.

— Даже если, — сухо осведомился инспектор, — вы подозреваете, что колода подтасована?

— Все мои карты — это время. А его у меня предостаточно.

Инспектор проворчал что-то о мошенниках и поколении молокососов, но услышала это только его жена.

— А может, у него есть скрытые активы? — внезапно выпалила Джесси. — Вся эта латунь, к примеру.

— А что, действительно, — взвизгнула Корнелия. — И ведь никому из нас в голову не пришло, только миссис Квин. Эта латунь — наверняка — целое состояние!

— Ты говорил, что занимался когда-то металлоломом, Кит, — воскликнула Линн. — Тебе известно что-нибудь о латуни?

— Кое-что, — Кит поднял ивовую корзину, обшитую латунью, и внимательно осмотрел ее. Затем тщательно обследовал одну из латунных ламп, несколько раз приподняв ее на вес. Потом точно так же — старинную голландскую раскладушку, обитую вездесущей латунью и служившую журнальным столиком. Он покачал головой:

— По-моему, все это обыкновенная латунь, среднего состава, веса и обработки. Может, даже и ниже среднего.

— Даже если и так, — возразил доктор Торнтон, — тут ее целые тонны.

Кит опять покачал головой:

— Думаю, что общая стоимость — не более нескольких тысяч долларов. На что еще годится эта латунь всех размеров и форм? Снять ее и пустить в переплавку.

— Думаю, мы не должны терять надежду, — заявила Корнелия. — Ведь прислал же нам мистер Брасс эти банкноты, а будь он нищим, где бы он их взял? Разве не вы уверяли нас, что они настоящие, инспектор Квин?

— Те, что получила моя жена, — да.

— Ну вот видите.

Инспектор пожал плечами.

— Одну… минуту, — огляделась Линн вокруг себя. — В этом доме полно антиквариата. Вероятно, какие-то предметы редкостные.

— Если у него тут и было что-либо стоящее, мисс О’Нил, то он все испортил, обив этой латунью. Во всяком случае все здесь — рухлядь.

Наступила тишина.

— Постойте, — воскликнул Кит. — Латунный Дом имел дело еще и с драгоценностями, камнями и прочим, ведь так? А может быть, все свои миллионы он перевел в драгоценности? Алмазы и все такое — это ведь не займет много места, если их припрятать. Вдруг они у нас под носом?

— Возможно, — в голосе инспектора волнения не прозвучало. — Единственно, — медленно продолжал он, — кто не высказал своего мнения, это вы двое. — Он пристально посмотрел на Элистеров. — Что намереваетесь делать вы? Остаетесь или уезжаете?

Де Витт Элистер разомкнул губы.

— Остаемся, — ответила его жена и резким жестом придвинула к себе целое состояние в зубочистках.

Прошел один день, за ним другой. Кит и Линн, исследовавшие смахивавший на пещеру погреб, который был полон толстенных пауков, сломанной мебели, а все полки его были завалены старыми керосиновыми лампами, проржавевшими трубами, пустыми винными бутылками, ящиками ржавых гвоздей, шурупов и прочего хлама — вероятно, Хендрик Брасс никогда ничего не выбрасывал, — обнаружили не сокровища, а покрытый слоем плесени настольный проигрыватель и целую коробку старых пластинок, некоторые из них — неповрежденные. Аппарат был одним из первых поколений патефонов, заводившихся вручную, а пластинки — из толстой пластмассы с красными наклейками и со звуковыми бороздками лишь на одной стороне: Карузо, Мельба, Шуман-Хэйнк, Луиза Гомер, Джеральдина Фаррар, Титто Руффо, Мэри Гарден, Альма Глюк — кто-то из покойных Брассов, очевидно, любил оперную музыку — и несколько пластинок с легкой музыкой.

То волоком, то на себе они дотащили старинный агрегат лишь до середины лестницы, ведущей из погреба, где Гуго, постоянно наблюдавший за всем, происходящим в доме, и обнаружил их. Он донес проигрыватель сам с такой легкостью, словно это было индейское каноэ самого Гайаваты.

Гуго водрузил проигрыватель на стол и разыскал банку смазки. Пластинки и банку он принес в зал, и Кит принялся чистить и смазывать основные узлы. Тем временем Линн просмотрела все пластинки, рассортировав их и очистив от пыли. В коробке нашелся даже пакетик стальных иголок для звукоснимателя, как ни странно, нераспечатанный. Кит несколько раз крутанул заводную ручку.

— «По следу Тамиами», — прочла Линн на одной наклейке. — Ни разу не слышала.

— А я слышал, — сказал Ричард. И когда из раструба с шорохом полилась песня, звучащая как бы в отдалении, он произнес официальным голосом: — Миссис Квин, позвольте пригласить вас.

Не успела Джесси встать, как музыка, превратившись в хрипение, затихла, и возмущенный Ричард, обернувшись, увидел, как склонившийся к проигрывателю Воун выпрямился и теперь ухмылялся совершенному им насилию, будто вандал, в то время как старый Хендрик, улыбаясь, стоял в дверях. Под мышкой у него был зажат тощий портфель.

— Вам придется отложить танцы до следующего раза, инспектор. На этот раз совещание созываю я.

Он ощупью подошел к своему любимому креслу и уселся. Перед креслом Гуго поставил низкий столик, нащупав который старик кивнул и положил на него портфель. В каком-то зловещем молчании Воун и Гуго встали по бокам от кресла.

— Прошло две недели или что-то около этого с момента, когда на мою жизнь было совершено покушение, как выразился бы инспектор Квин, неопознанными лицами или лицом, — начал старик, причмокивая по своему обыкновению губами, — а перед вами вот он я, жив-здоров, как говорится, и вы все еще здесь, ждете решения старого сумасшедшего. Ну что ж, решение я принял.

Де Витт Элистер наклонил голову, точно прислушиваясь к отдаленной барабанной дроби. Элизабет Элистер сохраняла неподвижность, как индейский вождь, но инспектор заметил, что она затаила дыхание. Что ж, ведь и она всего-навсего человек.

— Я ничего не слышу, — сказал старик. — Любопытствуете, что это старый дуралей собирается нам объявить? Скольким из нас? А? Кому из нас? Кто получит? А кто нет? Так вот, леди и джентльмены, я пришел к заключению, что особенно выбирать между вами — нечего.

«Удушлив смрад злодейства моего»[12],— беззвучно продекламировал Ричард Квин, ведя беззвучный диалог с самим собой. Элистер — тот еще тип, а миссис Элистер — почти столь же привлекательна, как супруга питекантропа. Утверждать же, что нечего выбирать, скажем, между Линн О’Нил и Корнелией Опеншоу — значило являть собою ярчайший образчик слепоты, который он, Ричард, когда-либо встречал у незрячего.

Брасс постучал тростью об пол.

— Я отдал распоряжение мистеру Воуну, находящемуся здесь в качестве адвоката Воуна, составить и оформить мое завещание, что он и сделал.

— Да? — вырвалось у мисс Опеншоу, и она поднесла ко рту руку с ярко накрашенными ногтями.

— А-а, моя дорогая, не терпится? Понимаю. Видите, каким полезным оказалось ваше вмешательство, инспектор? Так вот, леди и джентльмены, все свое состояние — оцениваемое, как я и объявил вам, в шесть миллионов долларов, — я завещал всем шестерым поровну. Каково?

Раздались вздохи, выражающие благодарность. Инспектор испытал разочарование. Минутой раньше в голову ему пришла невероятная мысль, что старик хочет стравить своих узников, исключив кого-нибудь из завещания, чтобы те вцепились в глотку друг другу, но кто же, за исключением разве что де Витта Элистера, станет негодовать теперь по поводу того, что ему предстоит поделиться свалившимся на него даровым состоянием с остальными пятью, да еще при том, что доля каждого — равная и составляет один миллион долларов?

— Однако, — сказал старик и выдержал паузу.

«Ага», — насторожился инспектор.

— Имеется одно условие. Я говорил вам, что мистер Воун не смог установить местонахождение еще одного из моих кандидатов, человека по имени Хардинг Бойл. Так вот, если Бойл объявится не позднее, чем через месяц после моей смерти, он тоже станет законным наследником, следовательно, состояние в этом случае будет поделено на семь, а не на шесть частей. Ах, да — специальный пункт в своем завещании я отвел мистеру Зарбусу.

— Кому? — переспросил инспектор.

— Зарбусу. Гуго Зарбусу. «Слуга мой преданный и верный»… как там дальше? Вот этой дубине стоеросовой. Впрочем, на ваших долях сильно это не отразится. Вы можете позволить себе такую щедрость.

«Ну почему я не верю ни единому слову этого старого негодяя? — в отчаянии вопрошал себя инспектор. — Может быть, это результат того, что я совершенно неверно судил о нем по внешним признакам: обманчивая манера старого Брасса причмокивать, посасывать, злобно «разглядывать» собеседника, насмешливо фыркать и хихикать? Могло ли оказаться, что эта фальшивая маска не имеет ничего общего с его натурой? В конце концов он вознаграждает человека, готовившего ему пищу, полировавшего для него тонны латуни, ухаживавшего за ним по естественным надобностям, терпевшего его грубое обращение с собой на протяжении долгих лет. — Инспектор покачал головой. Он просто не мог представить себе, что Хендрик Брасс был способен быть благодарным кому-либо и за что-либо. — Нет, за всем этим что-то кроется. Вот только что?»

Что же касалось Гуго Зарбуса, то несмотря на известие о неожиданно свалившемся на него счастье, вид у него был точно такой же придурковатый, как и всегда.

Старик открыл портфель. Он достал из него лист бумаги, синий с одной стороны, и расправил его на столике.

— Мистер Воун, попросите сюда, пожалуйста, Сару и Эмму Готалинг.

Воун, ничего не ответив, молча вышел в присущей ему гадкой манере. Вернулся он с двумя женщинами, которых Брасс нанял на время пребывания своих гостей. Сестры Готалинг были две старые девы из Филлипскилла, словно от рождения чем-то напуганные. Они крадучись ходили по всему дому, застилая постели и делая вид, что стирают пыль, и убегали тотчас же, вымыв посуду после ужина. После их ухода всегда оставалось впечатление, что больше они не вернутся. Однако же возвращались. Поэтому Брасс, должно быть, платил им. Но откуда он брал деньги? Наверное, какая-то сумма была у него припрятана, возможно, в том же самом тайнике, откуда он извлекал сто- и тысячедолларовые банкноты.

— Ручку, мистер Воун.

Воун достал шариковую ручку и вложил ее в старческую руку.

— Направьте мою руку на нужную строку.

Частный детектив-адвокат проделал это.

— Сара и Эмма, — объявил Хендрик Брасс, — сейчас я подпишу свое завещание. Прошу вас засвидетельствовать его. Вам понятно, о чем я говорю?

Обе женщины испуганно кивнули.

Он тщательно расписался. Стояла тишина, только слышно было, как стержень ходит по бумаге.

— А теперь, мистер Воун, покажите мисс Готалинг, где они должны расписаться как свидетели.

Сестры с ужасом написали свою фамилию там, куда Воун показывал пальцем.

— Ей-богу, — протянул он, — они даже писать умеют.

— Они закончили, мистер Воун?

— Угу.

— В таком случае, благодарю вас, леди. Это все.

Воспользовавшись уходом сестер, инспектор пересек комнату, чтобы взглянуть на завещание. Воун с усмешкой наблюдал за ним. Вне всякого сомнения, однако, два слова «Хендрик Брасс», которые старик только что вывел трясущейся рукой, были написаны тем же почерком, что и подпись в письме-приглашении, полученном Джесси.

— Достаточно, отец, — сказал Воун и убрал завещание. — А то дырку на бумаге проглядишь. Еще что-нибудь, мистер Брасс?

— Только одно. Вам всем не стоит торопиться с отъездом. Мне бы, вообще-то, хотелось, чтобы вы остались. Ешьте! Пейте! Веселитесь! Ведь кто знает? Завтра старик может умереть, и вам придется сюда возвращаться. Но тут уж будет совсем другое дело, а? Богатыми! Мысли об этом согревают мне сердце. Да, как приятно отдавать! Вопрос в том, а что получу я?

На сей раз зубоскалил он долго. Говорил он, точно как колдун в сказке «Ганс и Гретель», которую инспектор подарил когда-то первенцу дочери Веза Полонского.

— Разумеется, если вам захочется уехать…

Инспектору показалось, что замешкался Брасс специально: «Если вам захочется уехать…», то что тогда?

— Послушайте, мистер Брасс, — обратился к нему инспектор, — не самое ли сейчас время объявить людям, где же именно находятся ваши деньги? Если они у вас где-то спрятаны, то искать их будет довольно хлопотно. Я не веду речь о вашей смерти, но вы ведь сами затронули эту тему.

Он готов был поклясться, что запавшие глаза в этих прожелтевших впадинах смотрят на его.

— Что, не по себе вам, инспектор? Так вот, сэр, я предпочитаю не сообщать вам об этом. Нет, сэр. Что вы на это скажете? — Он хихикнул и протянул руку в сторону Гуго.

Им было слышно, как, поднимаясь по лестнице в сопровождении Воуна, старик сварливо сетовал, что Гуго идет то слишком быстро, то слишком медленно, то слишком неуклюже, пока капризный голос не затих за хлопнувшей дверью.

— Итак, — осведомился Ричард, — вы уезжаете или остаетесь?

Молодой Палмер потер руки.

— Похоже, он хочет, чтобы мы остались. По-моему, старый Хендрик уже не причинит нам вреда, особенно после сегодняшнего дня. А ты как, Линн?

— Ехать я могу только в никуда, а я туда не спешу, — Линн потянулась. — Боже! Целый миллион долларов!

— Интересно, — спросила Корнелия, и глазки у нее сузились, словно у китаянки, — где же он их прячет?

— Это и есть его крючок, — утомленно проговорил инспектор. — Он играет с вами, как с рыбками. У него есть какая-то заковыристая причина удерживать вас здесь. Уже одно это, по-моему, достаточно веский довод за то, чтобы уехать немедленно.

— Стало быть, вы уезжаете? — спросил доктор Торнтон.

— Кто-то ведь должен присматривать за вами, как за малыми детьми. Откуда известно, что у него на уме.

— Я обратил внимание на то, что он не сказал в этот раз, что отдаст нам половинки тысячедолларовых купюр, если мы уедем, — пробормотал доктор. — Что же, раз уж я потратил столько времени, можно побыть здесь еще несколько дней.

— Вы, Элистер?

Здоровяк ответил, не колеблясь:

— Будь я при деньгах, я бы назвал все это бредовым надувательством. Но мы с Лиз… ну, в общем… на мели. Я не выхожу из игры.

— В таком случае, — сказал Ричард своей лучшей половине, сидевшей рядом и дрожавшей от одной только мысли о том, в какую переделку они попали по ее милости, — вернемся к тому, с чего мы начали. Мисс О’Нил, включите, пожалуйста, проигрыватель.

И под шипящую мелодию «По следу Тамиами» он обнял Джесси за талию, вывел ее на середину зала, и они с увлечением начали танцевать старый добрый фокстрот.

— Пойдемте-ка лучше назад, мистер Палмер, — предложила Линн. — А то луна вон как на вас действует.

Кит промычал что-то нечленораздельное. Выключив свой транзистор, купленный в Тэрритауне, он неохотно поднялся на ноги. Лунная дорожка пересекала водную гладь Гудзона и уходила вдаль к полузатопленной пристани. Но ведь лунный свет падал и на Линн. А может, у нее против лунного света иммунитет? Они направились к дому, и Линн поудобнее взяла его под руку.

Он пожалел, что она сделала это. Опять они прикоснулись друг к другу. Разумеется, прикосновения-то он и желал больше всего на свете, но что толку от прикосновений без тесного контакта?

Так он и шагал, весь напрягшись. Линн, казалось, ничего не замечала. Она что-то щебетала о каком-то парне из страхового агентства по имени Гарри, о чудесных совместных обедах и прочей чепухе, вспоминая свой городок. Последний поцелуй получился у них что надо. Но по тому, как Линн себя сейчас вела, сомнительно, что он вообще был. А может, музыка звучала неподходящая? Играли какой-то дурацкий марш. Кит тогда выругался про себя, он хотел было поймать по транзистору какую-нибудь балдежную песенку про любовь, но ничего не нашел.

— Ты что? — спросил Кит. Она уже убрала руку, и он испытал чувство невосполнимой потери.

— Там, у пристани, я забыла сумочку, черт возьми! Придется возвращаться.

— А-а, я сбегаю. Жди тут. — И он исчез в темноте со своим фонариком. «Несчастный, — подумала Линн, — оставил меня в лесу без фонаря. Это он из-за меня такой нервный».

Она наткнулась на большущий камень и села на него, потирая ногу.

Во тьме.

В кромешной тьме.

Внезапно стало так темно, что Линн охватила ярость. Поддразнивать и возбуждать его было здорово, но в ответ на это последовала мелкая мужская месть совсем не по правилам хорошего тона. «Он мне заплатит за это», — подумала Линн, и ей сразу стало легче.

Свет ослепил ее.

— Привет, детка, — раздалось у нее за спиной.

Голос Воуна.

Линн вскочила. Но он оказался куда проворнее. Она мгновенно ощутила, что ее стиснули, дышать стало нечем, что ей не шевельнуть ни ногой, ни рукой и что вся она осквернена. Его руки были повсюду. Она изогнулась всем телом, стараясь пнуть его ногой и укусить. Он засмеялся. Дыхание у него даже не участилось.

— Угу, — сказал Воун, — на ощупь ты даже лучше, чем я думал.

Линн попыталась вскрикнуть, но предплечьем он уже нажимал ей на горло.

— Ты брось это, крошка, — проговорил Воун. Он начал запрокидывать ее назад. — Откинь-ка голову. Мне так больше нравится.

— Прекрати!

— Чего сопротивляешься, детка? Если расстилаешься перед этим сосунком, представь, что такое настоящий мужчина.

«На чем-то его можно подловить», — лихорадочно соображала Линн.

— Я думала… у вас сейчас… работа, охраняете мистера Брасса.

— Спит кре-епким сном взаперти. Ну, кончай жаться, цыпка, и пое-е-ехали.

Потом Линн оказалась навзничь на земле, а он оседлал ее, возвышаясь над нею. Она набрала как можно больше воздуха и крикнула что есть силы:

— Ки-и-ит!

Кит бежал назад. Она слышала, как под его тяжелыми ногами ломаются кусты. Ослепительный луч света запрыгал в ее направлении. Линн перевернулась и откатилась в сторону. Воун выругался, хохотнул и выключил свой фонарь. Линн зажмурилась. «Бедняга Кит. Теперь, помимо всего прочего, он будет еще и избит. Из-за нее. Воун разорвет его пополам. Как он возненавидит ее. Эх ты, Линн!» Она спряталась за деревом, припав к земле, боясь смотреть на происходящее.

До нее донеслись звуки. Звуки, издаваемые кулаками, носами, ногами, легкими и, наконец, — целыми телами. Затем все звуки разом стихли.

«Лучше убегу отсюда», — тупо подумала Линн.

Но к дереву подошел мужчина и грубо схватил ее за руку со словами:

— Этот крутой тип тебя больше не тронет. Я кое-что обнаружил.

Слава богу!

— Ах, Кит, он разбил тебе нос.

— Да нет, черт. Ударился о дерево, когда бежал по тропинке.

— Обнаружил? — и тут Линн обнаружила, что крепко обнимает его. — Обнаружил что?

Но Кит отвечал равнодушно, в лучшем мужском стиле:

— У этого типа хрупкая челюсть.

Вечером, как только Ричард запер дверь и задвинул засов, Джесси сказала ему:

— Ричард, я хочу покончить с этим. Серьезно.

— Палмер врезал ему, — проговорил ее муж, качая головой. — Черт бы меня побрал.

— Завтра же утром я иду к этому старику и сообщаю ему, что его мужлан Воун в моем случае допустил ошибку. Затем, милый, мы уедем.

— Что? Ах, нет, дорогая, — он нахмурился. — Нельзя. По крайней мере, мне. А вот тебе хорошо бы.

— Ричард Квин! Поводом для вашего присутствия здесь являюсь я. Вам известно, что без вас я отсюда ни шагу.

— Ты упрямая женщина.

— А ты, ты — полицейский!

— Дорогая, думаю, что время для нас наступает опасное. Это завещание, которое Брасс заставил составить Воуна, — серьезная ошибка. Он сам напрашивается.

— Напрашивается на что?

— На деревянный ящик и шесть квадратных футов земли в округе Уэстчестер. Попомни мои слова, Джесси. В такой обстановке завещание, которое этот старый идиот подписал сегодня, превратится в его смертный приговор.

Спустя два дня его слова оказались пророческими.

КТО?

Предыдущий вечер запомнился только одним событием. Супруги Квин повстречали Гуго, возвращаясь из леса со своей обычной прогулки перед ужином. Зрелище он представлял собой необычное. На нем был костюм из голубого сержа, сидевший, словно пальто, от которого при движении несло нафталином, огромные туфли цвета бычьей крови, а на голове то, что во времена юности инспектора называли «железной шляпой» — котелок. Он съехал с дорожки на тарахтящем видавшем виды мотоцикле «Хонда».

Гуго притормозил, и инспектор строго спросил его:

— Куда направился таким щеголем? На свидание? — Он попытался представить себе существо женского пола, назначившее свидание Гуго, и не сумел.

— Сегодня вечером у меня выходной, мистер Квин, — гордо заявил Гуго. — Мистер Хендрик дает мне четыре свободных вечера в год.

— И ему не жалко?

— Приятного тебе отдыха, — пожелала Джесси.

Гуго поправил котелок и уехал.

— Бедняга. Как же так, Ричард, ведь это форменное рабство.

— Должно быть, ему сколько-то платят, раз он может позволить себе поездку в городок. Интересно, куда он поехал? И зачем?

— А как мало мистер Брасс ему платит, — грустно сказала Джесси.

За ужином мистер Брасс был не в настроении. Инспектор объяснил это отсутствием Гуго. Сегодня старик не гримасничал и не хихикал, а главным образом жевал в полном молчаний, нащупывая пищу рукой. Время от времени Воун, у которого слева на челюсти все еще виднелась красноватая отметина, подавал ему ускользающий кусок мяса. Внезапно Брасс раздраженно потребовал вина. Воун спустился в погреб и вернулся, неся высокую с удлиненным горлышком темного стекла бутылку, всю в пыли и паутине. Старик ощупал ее и обнюхал пробку.

— Это бордо постарше меня будет, — проскрипел он. — Все хотел приберечь для торжественного случая. А-а, ладно, как знать? Налейте-ка мне рюмочку, мистер Воун. И всем остальным тоже.

Все выпили за здоровье Хендрика Брасса. Казалось, что это доставило ему удовольствие, и он злобно поворачивал голову по направлению каждого из них, опять становясь похожим на самого себя. Бордо давно превратилось в уксус, и никто свою рюмку не допил. Вскоре Воун отвел старика спать. В мерцании свечей вино, оставшееся в рюмках, искрилось, словно свежая кровь.

Инспектор обнаружил, что сидит в кровати, каждый нерв у него был напряжен. Рядом спала Джесси. Он прислушался, сам еще не понимая, к чему. От порывов ветра ветви деревьев во дворе шумели, а старый дом поскрипывал. Никто не кричал — он был уверен. И все-таки что-то его разбудило.

Накинув халат и сунув ноги в тапочки, он бесшумно отпер дверь, отодвинул засов и вышел в прохладный коридор. Красная ночная лампа отбрасывала неясные тени. В полумраке он напряг зрение и слух и различил крупное расплывчатое пятно у двери в спальню Хендрика Брасса — это спал Воун на своей раскладушке.

Затем он явственно расслышал звук. Храп исходил от Воуна. Человеку необходим сон, и инспектор не проронил ни слова. «И все-таки, — подумал он, — к нему сейчас легко можно бы подкрасться и вывести из строя, прежде чем он успеет выхватить свой револьвер. Мощным ударом в челюсть Кит, должно быть, выбил из него всю энергию и живость — после той стычки в лесу Воун заметно сник».

И вдруг коротко остриженные волосы встали на голове инспектора дыбом, а на спине выступил холодный пот. То, что доносилось до него, не было храпом. Это были хриплые, прерывистые, судорожные звуки, издаваемые человеком, тщетно пытающимся сделать вдох.

Инспектор побежал.

И вновь доктору Торнтону и Джесси Шервуд-Квин пришлось ухаживать за пациентом, удалять запекшуюся кровь, делать уколы, накладывать швы на рану и забинтовывать ее.

— Повезло ему, — сказал Торнтон. — Несмотря на свое пьянство, он еще хорошо держится. Поправится.

Линн О’Нил, завороженно смотревшая на своего неподвижно распростертого несостоявшегося насильника, спросила:

— А мистер Брасс? — и провела языком по пересохшим губам.

— Мистер Брасс, — невнятно пробормотал доктор Торнтон, — мертв.

— Линн, пойдем отсюда, — предложил Кит Палмер и увел ее. Остальные находились в коридоре, как приказал им начальник полиции Флек.

У Флека губы тоже пересохли, и он облизнул их. В его глазах светились и триумф, и предвкушение, и надежда на многочисленные толпы репортеров. Он спросил радостным голосом:

— А не мог этот Воун зарезаться сам?

Торнтон покачал головой.

— Невозможно, — ответил инспектор. — Угол, под которым нанесено ранение, показывает, что его ударили ножом сзади, когда он лежал на боку лицом к двери. Нож вошел под лопатку под углом вверх. Сам он никак не смог бы сделать это, будь он даже акробатом.

Джесси закрепила последнюю полоску лейкопластыря на обнаженной мужской волосатой спине. Воуна положили на кушетку в гостиной старого Брасса. В примыкающей к ней спальне последний из рода Брассов мертвый возлежал на своей высокой латунной кровати. Вне всякого сомнения, на ней он и умер. Вне всякого сомнения также, на ней его и убили.

Начальник полиции Филлипскилла прошел в спальню взглянуть на труп еще раз. Ричард и доктор Торнтон пошли с ним вместе, оставив Джесси рядом с неподвижным Воуном.

Глаза Хендрика Брасса были устремлены в растрескавшийся потолок, такие же незрячие в смерти, как и в жизни. Рот был раскрыт, обнажив его десны — вставные челюсти находились в стакане у изголовья — землисто-синего цвета, как и лицо. Инспектору показалось, что мертвец улыбается, словно продолжая испытывать удовольствие от собственной шутки даже после конца. Нож, проткнувший его окровавленную ночную рубашку и тело, был вогнан по рукоятку.

— Судебно-медицинский эксперт нашего округа, доктор медицины, давно уже должен быть здесь, — проворчал Флек. — Ваше мнение, доктор Торнтон?

— Я мог бы сказать больше, если бы извлек нож.

— Тогда сделайте это. Я разрешаю вам. Осторожнее с отпечатками пальцев.

На руках у Торнтона все еще были хирургические перчатки. Он взял нож за кончики усиков, не касаясь рукоятки, и осторожно потянул. Из сердца Хендрика Брасса нож вышел, словно из масла. Капелька крови покатилась по лезвию и остановилась.

— Латунный, — произнес Ричард, — какой же еще?

Нож был целиком из латуни, короткий, и вместе с тем достаточной длины, — на лезвии и на рукоятке был нанесен рисунок в виде крошечных тиглей и других символов, от которых покойный хозяин дома был без ума. Торнтон изучал лезвие, его длину и форму.

— Полагаю, что этим же ножом был ранен Воун. И, конечно, им же зарезали Брасса, хотя окончательно причину смерти установит вскрытие. Если только поблизости не валяется еще один такой же.

— Я видел этот нож, или точно такой, внизу, у Брасса на столе вчера вечером, — заявил инспектор.

Подчиненный Флека, осматривавший спальню в поисках отпечатков пальцев, был послан вниз. Вернувшись, он покачал головой:

— Его там нет, Вик.

— Тогда этот самый, точно. Интересно, что это за нож. Не видал ничего подобного. — С этими словами Флек пытливо взглянул Ричарду Квину в глаза, после чего отвел свои глазки.

— Эта штучка для вскрытия писем. Лежала у него на столе, на виду. Взять мог кто угодно.

— Тогда скорее всего это проделано одним из тех, кто находится в доме, как и пару недель назад, когда его ударили по голове. — Начальник полиции оглянулся. — А, доктор, — сказал он с облегчением. — Похоже, я напал наконец на крупное дело.

Инспектор тоже знал, что Флек не имел никакого намерения передавать это дело в высшие инстанции. По всей вероятности, Флек не отправил уведомления в полицию штата — никаких других полицейских видно не было. «Интересно, — подумал он, — сделает ли Флек заявку в нашу лабораторию криминалистики? В это дельце он вцепится ногтями и зубами. Уже видит, поди, как после газетной шумихи его назначают шерифом».

Ричард повернулся лицом к вошедшему в спальню.

Судебно-медицинским экспертом оказался бодрый лысеющий молодой человек с усталым взглядом, судя по всему, давно знающий Флека. Ничего не сказав, он коротко кивнул и приступил к осмотру. На присутствующих он не обратил ровно никакого внимания.

Сотрудник Флека оторвал взгляд от ножа.

— Отпечатков обнаружить не могу, Вик. То ли они не держатся на такой гравировке, то ли убийца был в перчатках.

— Забери для нашей картотеки, Боб, после того как его осмотрит доктор Эш. Дельце, по-моему, запутанное.

Прибывший врач выпрямился.

— Тот самый нож?

— Вытащили у него из груди.

Доктор Эш осмотрел нож:

— Возьму с собой для сопоставления при вскрытии, но определенно похоже, что убили им. О транспортировке тела договорюсь.

— А что, нужно везти его в округ?

— Где же прикажете производить вскрытие, шеф, на этой кровати? Конечно, нужно.

— Ну, ладно.

— Доктор Эш, — обратился к нему инспектор.

— Да?

— Когда, по-вашему, наступила смерть?

— Да-да, — тут же спохватился Флек, — когда, док?

— Более точно станет известно после вскрытия, а предварительно могу сказать, что смерть наступила между четырьмя и шестью часами утра. — Он подтянул простыню на лицо трупа и порывисто вышел.

— А вы что скажете, Торнтон? — требовательным тоном спросил Флек.

— Верно, между четырьмя и шестью.

— Тогда мне все ясно. Посреди ночи Воун спал на раскладушке у дверей. Преступник напал на Воуна, ударил его ножом, вытащил, проник в спальню Брасса и прикончил старика этим же ножом. Что скажете на это, Квин?

— Звучит правдоподобно.

Частного детектива они увидели сидящим на кушетке. Джесси тяжело дышала от негодования.

— Он не выполняет ничего из того, что я велю ему, доктор, — возмущалась она. — Уже намеревается вставать!

Воун оторвался от своей плоской фляжки и выругался:

— Она говорит, старика замочили. Прямо в сердце. Что за дьявол пролез в спальню мимо меня?

— На этот вопрос вам самому лучше бы ответить, мистер!

— А ты еще кто? Местный легаш, должно. Почем мне знать, кто. Я подушку давил. — Руки у него подогнулись, и он сморщился от боли. — Когда я изловлю этого шутника, что в меня перо загнал…

— Подозреваете кого-нибудь, кто мог сделать это?

— Откуда я знаю? Я спал, говорю же тебе…

— Спал, да еще пьяный, доложу я вам, — сказал инспектор. — Сколько хватанули вчера вечером?

Воун предпочел не удостаивать его ответом.

— Слушай, легаш, — обратился он к Флеку. — Старик Брасс — это было мое задание. Уматывай-ка к себе в Филлипскилл выписывать туристам квиточки за превышение скорости. А это дельце оставь мне. Когда поймаю его, привезу прямо тебе в клюв. Если, конечно, у тебя хватит мозгов сообразить что к чему.

Пунцовое лицо Флека побагровело.

— Хочешь узнать насчет моих мозгов? Знай, как открывать свою пасть, когда говоришь со мной!

— Слушай, — ухмыльнулся Воун, — я случайно адвокат и специализируюсь на делах по незаконным задержаниям. Так что охолони, парень. А, черт, Торнтон, от этих бинтов разит. Чую, опять из меня кровь потекла.

— Если бы вы не двигались, как и велела миссис Квин, — отрезал доктор, — не потекла бы. Придется делать перевязку. Все в порядке, шеф, я с ним справлюсь. Если будет упрямиться, надавлю ему как следует на шов.

Они оставили Воуна с Торнтоном и Джесси. Флек был вне себя от ярости. Рявкнув, он подозвал еще одного своего подчиненного, косоглазого полицейского, которого он называл Лу, и приказал тому глаз не спускать с Воуна.

— Будет досаждать тебе, наденешь ему браслеты.

— Что собираетесь теперь делать, шеф? — спросил инспектор. Ему и в самом деле было интересно.

— Выяснить, кто где находился, — ответил начальник, вызывающе глядя ему в глаза. — Начиная с вас.

Люди, которых Флек собрал внизу, выглядели настороженными. Все, кроме Палмера, были в халатах. На лице было написано недоверие. Все обращались друг к другу с доброжелательной предупредительностью. В отделанном сверкающей латунью зале витал дух шести миллионов долларов. Кто-то из присутствующих приблизил тот великий день, когда он — или она, или они — неразоблаченный, в полной мере насладится полученным вознаграждением. Будучи крайне чувствительным к такого рода атмосферам, инспектор ощущал ее каждой клеточкой. Бедной Джесси оставалось лишь сидеть, дрожа от утренней свежести.

— Между четырьмя и шестью? — переспросил отец Эллери. — Плохое время для доказательства алиби. Находился в кровати рядом с женой. Все уже произошло к тому времени, когда я встал, чтобы выяснить, что же меня разбудило. Миссис Квин спала.

— Когда ты встал с кровати, уже нет, — сказала Джесси. — Проработав столько лет сестрой, я всегда сплю вполглаза. Я видела, как мой муж встал и вышел, шеф.

— Сколько было времени? — поинтересовался Флек. — Вы, наверное, не посмотрели?

— Посмотрел. Я всегда сплю с часами на руке, и, как видите, они со светящимся циферблатом. Тоже привычка со службы. Было семь минут седьмого.

Флек хмыкнул.

— А вы, мисс О’Нил?

Линн сердито посмотрела на него.

— К сожалению, я не могу доказать, что спала. И все же я спала. Спала без задних ног, я всегда так сплю. Даже и не знала, что там что-то случилось, пока не начали шуметь и не разбудили.

— Вы, Палмер?

— Спал, — ответил Кит. — Шум и меня разбудил. Инспектор Квин попросил меня доехать до телефона-автомата и вызвать вас, поэтому я оделся и поехал. Вот и все, что мне известно.

— Мисс Опеншоу? Можете ли вы доказать, где вы находились между четырьмя и шестью часами утра?

— За кого вы меня принимаете? — визгливо возмутилась Корнелия. — Находилась в своей постели, одна. Где же еще мне быть? Я порядочная женщина! И докажу вам это!

— Тоже нет алиби. Вы, мистер Эл истер?

На какую-то долю секунду быстрее, чем нужно, Элистер ответил:

— Мы с женой, шеф, как и Квины, находились в постели.

— Наглая ложь! — заявил Хьюб Торнтон.

Миссис Элистер взглянула на Торнтона так, что Ричард подумал, что тот немедленно рухнет на пол к их ногам. Но доктор лишь пояснил Флеку:

— Сон у меня некрепкий, я проснулся часа в три. Чтобы заснуть, решил почитать медицинский журнал. Около половины четвертого услышал шум, доносившийся из комнаты Элистеров, которая рядом с моей. Несколько минут спустя слышу, дверь у них открылась и закрылась. Мне стало интересно, что происходит, я встал с кровати и открыл свою дверь. Смотрю, Элистер крадучись идет по коридору. Вскоре он скрылся за поворотом, и я опять лег.

— Ага! — воскликнул Флек.

Инспектор не верил своим ушам.

— Почему же вы не закричали?

— А чего ради? Я же не видел, что он что-то делает, к тому же я знал, что дверь в спальню Брасса охраняется Воуном. Он ведь каждую ночь там спал. Но я определенно видел, как Элистер выходил из своей комнаты.

— Так, значит, вы солгали! — закричал Флек на Элистера. — Это дорого вам обойдется, уважаемый!

«Землевладелец» утратил весь свой цветущий вид. Но отвечал он убедительно:

— Не хотелось оказаться замешанным в этом деле, шеф. Вы понимаете меня, после всего, что случилось. Это была ошибка, теперь я вижу. Простите.

— Куда ходили?

— Я всю жизнь страдаю бессонницей. Этой ночью было особенно тяжко. Поэтому я встал, надел халат, тапочки и вышел подышать. В этом чертовом доме, как в могиле.

— Что делали, когда вышли?

— Просто гулял. По лесу. Дошел до пристани. Сидел и курил, пока не начало светать. Вернулся без нескольких минут шесть и сразу же уснул. Проснулся, только когда жена растолкала меня и рассказала о случившемся.

Скользкая, словно змея, Элизабет Элистер сказала:

— Я слышала, как мой муж встал, и слышала, как вернулся. Сплю я тоже чутко. Все было так, как рассказал Де Витт.

— Вот только доказать, что он все время просидел у пристани, вы не можете, — заметил Флек. — А сами-то вы где были, миссис Элистер?

— В постели.

— Одна. Между четырьмя и шестью. Алиби нет ни у кого, даже у вас, Квин, вы сами знаете, что полиция не предоставляет отдельную комнату мужу с женой для того, чтобы они подтверждали алиби друг друга. Единственный, кто пойман на грубой лжи, — это Элистер, и я занесу это, уважаемый, в свою черненькую книжечку.

По лицу Элистера пробежала тень недовольства, лицо же его супруги было непроницаемо.

— А-а, Гуго. Как самочувствие? Получше стало.

Флек, должно быть, спросил об этом из мужской грубоватой солидарности со своим земляком. Гуго выглядел так, будто провел перед этим ночь, которая должна ему крепко запомниться. Котелок куда-то подевался, но он по-прежнему был в костюме из голубого сержа и в темно-красных туфлях. Костюм был помят и испачкан, от него исходил сильный пивной запах, туфли ободрались, один шнурок развязался и волочился по полу. Его маленькие глазки вылезали из орбит и налились кровью, огромная челюсть отвисла и подрагивала.

Он страдал и от похмелья и от горя. Его нашли растянувшимся на кровати в одежде, храпевшего по-слоновьи, от него несло, как от пивной бочки после ночи, проведенной в городке. Флек уже допрашивал его, но тот ничего не помнил. Зашел в пивную на окраине Филлипскилла и выпил огромное количество пива. Не помнил, ни когда ушел из пивной, ни как добирался домой, ни где его «Хонда» (мотоцикл обнаружили в самом начале владений Брасса, где Гуго и свалился с него). А что касается времени, то такое понятие для него вообще не существовало.

На вопрос Флека Гуго ответил не сразу. Он долго тер свою заросшую щетиной челюсть, словно у него болели зубы, а потом протрубил дрожащим басом:

— Мистер Хендрик умер! Ах, он умер! — И только после этого ответил на вопрос. — У меня так болит голова!

— Оставляю здесь двух сотрудников, пока не закончу расследование, — объявил Флек перед своим отъездом. — И пусть только кто вздумает что-нибудь выкинуть, меры буду принимать самые жесткие. Никуда отсюда не уезжать, а если кому что-то понадобится купить в городе, пусть съездит одна из дам. Да, и если кто захочет вдруг что-то сообщить мне, передайте через одного из моих сотрудников. Хорошо? — после чего он удалился едва не бегом.

Осмотр ничего не дал. Ни одного постороннего отпечатка пальцев не было обнаружено ни в гостиной, ни в спальне Брасса, ни на двери, охранявшейся Воуном. Преступник попросту взял да и заточил их в этих четырех стенах, и инспектор чувствовал себя так, словно ему бросили вызов.

— Но, Ричард, милый, — протестовала Джесси, — нам достаточно только сказать начальнику полиции Флеку, что я — не та Джесси Шервуд, и он нас отпустит. Он поймет, что уж мы-то никак не можем быть замешаны в эту историю с шестью миллионами. Не вижу никаких оснований оставаться здесь. Даже этому бедняге старику мы ничем уже не можем помочь.

На эти слова супруг взял ее руки в свои и ответил:

— Дорогая, я должен услышать, когда швырнут на пол и второй снятый ботинок. Один из этих людей убил старого Хендрика. Кто? Пока не выясню, уехать не могу.

Вот почему ей оставалось лишь стоять у окна своей спальни, наблюдая за тем, как грузовая машина для перевозки мяса увозила останки загадочного хозяина дома прямиком на разделочный стол в морге. В другие окна смотрели другие лица, и все мрачные. Даже если бы покойный Хендрик скончался под ободряющие молитвы голландской реформаторской церкви (которую, как он заявил им с присущим ему злорадством, он не посещал шестьдесят лет), они не чувствовали бы себя спокойно. По крайней мере, до тех пор, пока с Латунного Дома не будет смыто пятно убийства, или пока, к их вящему облегчению и прекращению страданий ни в чем не повинных наследников, эти шесть миллионов ненайденных долларов не будут поделены между счастливчиками.

Однако до этого было еще очень и очень далеко, ибо Воун, пользуясь своими юридическими полномочиями, объявил им, что закон запрещает приступать к разделу имущества в течение шестимесячного срока. Делая это объявление, он явно испытывал удовольствие.

И некоторых из них внезапно осенило: действительность претерпела магическую метаморфозу — вместо одного мучителя они обрели другого.

И ОПЯТЬ — ГДЕ?

Похороны должны были состояться на семейном кладбище неподалеку от дома, в полном соответствии с последней волей Хендрика Брасса.

— Позвольте осведомиться, — спросил мистер Пилинг, совладелец похоронной фирмы «Пилинг и Пилинг», — оставил ли покойный какие-либо средства?..

— Если хочешь сказать, что дрожишь за свой кусок хлеба, парень, — отрезал Воун, — то памятник из первосортной бронзы ставить не советую. С деньгами небольшая заминка. Лучшее из того, что я могу тебе обещать прямо сейчас, это то, что свой счет ты будешь вправе предъявить как претензию кредитора на имущество.

— И никаких страховых полисов, мистер Воун?

— Никаких полисов, никаких страховок.

Мистер Пилинг вздохнул.

— Ну что ж, мой отец похоронил его отца, а дед похоронил его деда, поэтому думаю, уж что-что, а похоронить я его похороню. А если для оплаты счета имущества не хватит, то недостающее спишем на добрую волю всевышнего, — и мистер Пилинг позволил себе улыбнуться своей шутке.

— Отродясь не встречал ни одного гробовщика, который бы не трясся над остатками бальзама в своем паршивом ведерке. Не дрожи, удержишь эти деньги из своего подоходного налога.

Мистер Пилинг попятился.

— Ну почему вы так грубите всем, мистер Воун? — укоризненно спросила Джесси. — Ведь мистер Пилинг предложил это от всего сердца.

— Ну да, noblesse oblige[13] и прочая чепуха? — расхохотался Воун и занялся своим делом, состоящим в данную минуту в том, чтобы сделать жизнь Гуго еще более невыносимой.

Старая церковь Сонной лощины была уже несколько лет закрыта и открывалась, к неудовольствию Джесси, только на ежегодное богослужение, однако начальник полиции запретил проводить церковный обряд, и вынос тела производился из дома. Скромный гроб не открывали. Единственными посторонними были священник из Тэрритауна, мистер Пилинг с помощником и косоглазый полицейский Лу, подчиненный Флека. Небольшое фамильное кладбище Брассов в лощине у дороги представляло собой участок, буйно заросший сорняками с покосившимися надгробными памятниками, некоторые из которых были украшены херувимами, застывшими в скорбной грусти. Вход в единственный полуразвалившийся склеп зарос диким сумахом. Священник отслужил обычную панихиду, проследил, как Гуго и помощник гробовщика опустили гроб в могилу, пожал всем руки и удалился. Остальные отправились вслед за ним, за исключением Ричарда с Джесси, которые еще походили между могильными памятниками, переступая через окончательно повалившиеся, читая полустертые эпитафии, и наконец крепко взялись за руки, чтобы ощутить близость друг друга.

Памятник, увидев который они побыстрей захотели уйти в дом, являл собой тонкую плоскую плиту из бурого песчаника, на которой были выбиты слова: «Помпей, Верный До Смертного Часа». Как заметила Джесси, этим Помпеем вполне могла оказаться и лошадь.

Флек уже ждал их в зале вместе со всеми остальными. Инспектор усмехнулся. Начальник полиции все обставлял, чтобы было шито-крыто. Не появился ни один репортер, в местных газетах сообщалось не об убийстве Брасса, а только о его смерти. До поры Флек придерживал эту новость, приберегая известие об убийстве до того исторического дня, когда он сможет объявить не только о том, что оно произошло, но и о том, что раскрыл его он.

Начальник полиции очень спокойно сидел у самого огня, словно надеясь, что размеры камина скрадывают его массивную фигуру. В том, что происходило, участия он не принимал.

Воун объявил:

— Устраивайтесь поудобнее, мальчики и девочки. Вино подано. Остатки этого поганого бордо мы уже прикончили, сегодня раздавим последние бутылочки портвейна, а то, что там останется, не пойдет даже на приправу к винегрету. Желает кто-нибудь выслушать последние засвидетельствованные слова усопшего?

Поверх бинтов он натянул грязноватую майку-футболку. Лишь небольшое бурое пятно как раз под правой лопаткой и некоторая скованность в движениях напоминали о его ранении. Наплечная кобура с выпирающим из нее револьвером тридцать восьмого калибра[14] выдавалась особенно заметно. Он вскрыл завещание, написанное на бумаге с синей каемкой.

Начиналось оно так: «Я, Хендрик Саймон Брасс, холостяк, из города Филлипскилла, округ Уэстчестер, штат Нью-Йорк, будучи совершенно дееспособным и в здравом рассудке, однако отдавая себе отчет в бренности земного существования…»

«Это Брасс диктовал сам, — решил инспектор, — стиль его, точно». Он заметил, что к портвейну никто не притронулся.

Воун читал, постоянно прерываясь и прикладываясь к своему бокалу. Спустя некоторое время он перешел к мясному блюду и сделал паузу, словно для того, чтобы у остальных началось слюноотделение.

«…Моему слуге Гуго Зарбусу я завещаю свой дом и земельный надел в городе Филлипскилле.

Все прочее свое имущество я завещаю и оставляю Де Витту Элистеру, Линн О’Нил, Корнелии Опеншоу, Киту Палмеру, Джесси Шервуд и Хьюберту Торнтону равными долями, в случае, если они доживут до моей кончины.

Если по истечении одного месяца после моей смерти некто Хардинг Бойл, местонахождение которого мне неизвестно, объявится лично и выразит притязание на участие в наследовании моего имущества, то он должен получить равную долю с остальными шестью наследниками, поименованными в предыдущем абзаце. Распорядитель моего имущества будет обладать всеми полномочиями идентифицировать личность поименованного Хардинга Бойла, равно как и удостоверить его притязание, либо отвергнуть оное.

По истечении одного месяца, упомянутого выше, содержимое моего дома и прилегающих строений будет распродано на открытом аукционе для передачи полученных сумм наследникам очищенного от долгов и завещательных отказов имущества.

Настоящим назначаю и утверждаю в качестве распорядителя моего имущества, свободного от долговых обязательств, моего адвоката Воуна Дж. Воуна…»

Когда Воун Дж. Воун закончил, в зале воцарилось завороженное молчание. Его нарушил Ричард Квин:

— Завещаньице — первый сорт, Воун. Что вы только за адвокат? Ни слова об уплате долгов. Ни слова о стоимости имущества, очищенного от долгов и завещательных отказов, или, что более важно, из чего оно состоит…

— Или где оно находится! — воскликнула Корнелия Опеншоу. — Вы же составитель. Где оно?

Воун налил себе портвейна, пожал плечами, крякнул и опрокинул бокал.

— Меня можешь не спрашивать, крошка.

— Не смейте называть меня крошкой! Я желаю знать, что именно унаследовала. Я имею право знать. Распорядителем он назначил вас. Вы обязаны это знать.

— Я знаю только то, что прочел в этом документе.

Элистера била крупная дрожь. Глуховатым осипшим голосом он произнес:

— Послушайте, Воун, вы же знаете, как велика здесь ставка…

— Конечно, знаете, — вмешалась Линн. — Не хотите же вы сказать, что мистер Брасс не сообщил вам, где находится его имущество.

— Брасс был упрямый старый осел. Он настоял на том, чтобы завещание было записано так, как есть, слово в слово. Когда я предложил дополнить завещание обычным приложением к нему, Брасс и слушать об этом не хотел. Когда я попросил уточнить, из чего состоит его имущество и где находится та часть, которая оценивается в шесть миллионов долларов, он захихикал и прекратил разговор. Если вы хотите еще что-либо узнать, друзья, обратитесь к магическому кристаллу. Кто хочет поиграть им в теннис?

В эту минуту вошел Лу и что-то шепотом доложил на ухо своему начальнику. Тяжело поднявшись, Флек вышел из зала и через некоторое время вернулся в сопровождении двух человек. Один был толстый, другой — тонкий. Крысиные глазки у обоих бегали в разные стороны.

— Мистер Флуэл и мистер Ченнинг, — представил их Флек. — Адвокаты из Филлипскилла. Можете выслушать их прямо сейчас. — И он опять втиснулся в кресло перед камином.

Мистер Флуэл провозгласил густым басом:

— Я представляю кредиторов покойного мистера Брасса в Филлипскилле.

Мистер Ченнинг провозгласил тоненьким голоском:

— Это я представляю кредиторов покойного Хендрика Брасса в Филлипскилле.

Мистер Флуэл свирепо воззрился на мистера Ченнинга:

— Времени не теряли, сразу прикатили.

Мистер Ченнинг парировал:

— Вы тоже!

— Хорош, девушки! — сказал Воун. — Я распорядитель покойного и так далее. Вы тут сейчас перегрызетесь, как шакалы. Где счета и на какую сумму?

Каждый адвокат раскрыл свой дипломат, полный счетов. Они положили их прямо Воуну перед носом. Воун запустил руку в ворох бумажек.

— Газ, электричество, скобяные изделия, мясо, хлеб… Тут наверняка было бы и за изготовление подсвечников, не делай их Брасс сам. Ну и так далее до бесконечности. И на сколько же тут в монете? Толстяк?

Мистер Флуэл ответил:

— Три тысячи двадцать долларов одиннадцать центов.

— Худышка?

Мистер Ченнинг выпалил:

— Четыре тысячи четыреста сорок три доллара тринадцать центов.

Воун отставил бокал в сторону, достал свою фляжку, отвинтил колпачок и запрокинул голову. Когда она приняла прежнее положение, он сказал:

— Мой калькулятор выдает, что всего тут на семь тысяч четыреста шестьдесят три доллара двадцать четыре цента, так, ребята? Что же, все законные притязания будут удовлетворены полностью, когда вон тот тупоголовый начальник полиции выпустит меня отсюда, чтобы я смог официально представить это завещание. Разумеется, если для их покрытия окажется достаточно средств, в чем у упомянутого распорядителя уверенности нет ровным счетом никакой. Еще замечания имеются? Можете и не утруждать себя! Гуго, выстави этих прохвостов вон.

Гуго захлопал глазами. Затем, как гора, он стал надвигаться на обоих адвокатов. Те удалились со всей скоростью, которую только можно набрать прямо с места.

Воун опять приложился к своей неиссякаемой фляжке («Должно быть, привез с собой целый ящик», — подумал инспектор.)

— Ну, давайте, киски, что вы тут сидите, как в одной корзиночке? Валяйте. Кто начнет по делу выступать?

— Я начну, — ответил Ричард. — Хочу подчеркнуть, что в завещании не оговариваются эксплуатация дома и наше пребывание в нем в течение одного месяца ожидания. Никаких кредитов магазины нам больше, наверняка, не предоставят, особенно после того, что услышали сейчас эти адвокаты. Если мы останемся здесь, нам придется пользоваться электричеством и чем-то питаться. По-моему, ничего не остается, как раскошелиться самим.

— Если мы останемся, — съязвила Корнелия, — и если Гуго не против. Дом-то теперь его.

— По крайней мере, уж он-то знает, что унаследовал, — заметил Кит.

— Что унаследовал Гуго, — пояснил инспектор, — так это сомнительные ценные бумаги на дважды заложенную собственность, которую никто и даром не возьмет. Ты не против, Гуго?

На лице Гуго отразился испуг.

— Против, мистер Квин? Против чего?

— Хватит тратить время на этого кретина, — вклинился Воун. — В любом случае, ничего никому не принадлежит до тех пор, пока завещание не будет официально утверждено и пока не будут удовлетворены все притязания на имущество, а на это уйдет полгода, не меньше, как я и говорил, а скорее всего год. Если у вас, ребята, есть лишние бабки на содержание этой халупы, то мне все равно, конечно, но я вам советую сматываться по домам и ждать там, что решит судья по делам о наследстве или сам аллах.

— Совет был бы хорош, — заметил инспектор, — если бы не два нюанса.

— Первый, отец?

— Брасс убит — Флек не выпустит нас.

Начальник полиции заворочался в кресле и осторожно кивнул.

— А второй?

— Я не верю, что Брасс ничего не сказал о местонахождении этих таинственных шести миллионов.

— Я тоже, — заявил доктор Торнтон. — Он чересчур забавлялся, мистифицируя нас, и не мог не оставить хоть какого-то ключа, пусть даже и зашифрованного.

— Водите нас за нос, Воун? — голос Элистера сел еще больше.

— А-а, черт, — вдруг сморщился Воун. («Явно лицемерит, — безжалостно подумал инспектор, — притворяется, что боли усилились».) — Эта дырка в спине, боль адская! Ты точно не зубной факультет кончал, док?

— Скажи спасибо, что вообще на ногах стоишь, — прорычал Торнтон. — И не увиливай от ответа! Что конкретно сказал старик?

— Я же говорю, ничего. Ничего значащего.

Первой издала восклицание Элизабет Элистер:

— Значит, он все-таки что-то сказал вам! Что именно?

Воун пожал плечами и снова сморщился.

— Сказал, что где-то здесь, в здании.

— В этом здании? — воскликнула Линн.

— В этом здании.

— Но где же? — требовательно спросила Корнелия Опеншоу.

— Я спрашивал. Но он не ответил. — Воун поднялся. — Док, эта спина меня доконает. Есть что-нибудь болеутоляющее? Я ведь даже травку не курю.

— Черт бы подрал эту клятву Гиппократа, — пробормотал доктор Торнтон. — Гуго, помоги мне довести этого субъекта наверх.

Когда Торнтон вернулся, инспектор обратился к нему:

— Мы ждали вас, доктор. Мы договорились, что надо предпринимать какие-то действия. Начальник полиции, разумеется, вправе согласиться или нет с тем, что мы решим. Он сказал, что в любом случае выслушает нас. Так, шеф?

Флек подозрительно посмотрел на него. Сначала он спросил:

— Да? — Затем подтвердил: — Да. — Потом уточнил — Смотря что за действия.

— Уж я-то знаю, как поступила бы, — злобно сказала Корнелия. — Вам, мужчинам, нужно спустить этого типа в подвал и дать ему там как следует. Он знает больше, чем говорит. Выбейте из него все!

— Смотря что за действия, — повторил Флек.

— Одно нужно предпринять немедленно, — заявил Ричард. — По словам Воуна, Брасс сказал, что шесть миллионов, в какой бы форме они ни были, находятся где-то в этом доме. Нам следует обыскать дом. — Подняв руку, он остановил возгласы энтузиазма. — Эта работа не для дилетантов. Если ее, конечно, выполнять правильно. Шеф, у меня есть пятеро дружков, в отставке, как и я, которые помогают мне разобраться в этой кутерьме. С вашего позволения, я бы хотел создать поисковую группу из себя, вас, ваших сотрудников и моих пятерых приятелей. Они — профессионалы и никакой корысти не преследуют, просто стосковались по живому делу. Что вы на это скажете?

Начальник полиции смотрел на него, мучительно размышляя.

— Ну, а если из-за этого возникнут какие-то осложнения с Воуном, — добавил инспектор так беспомощно, что Джесси захотелось немедленно разоблачить его изощренную хитрость, — то почему бы вам, шеф, не взять его на себя?

И Флек сразу же ответил:

— Уж я возьму!

Еще ни одно строение столь сложной конструкции не обыскивалось с такой тщательностью. Они детально обследовали каждый укромный уголок, каждый чулан и шкаф, каждую щель, всю мебель и каждый предмет утвари, вскрыли все матрацы и покрывала, заглянули под все коврики и ковры, простукали все полы, потолки, латунную облицовку и стены дюйм за дюймом, осмотрели заваленный вещами подвал и все печи. Осмотрели все бачки в туалетах, дымоходы и печные трубы. Взбирались на стремянки, чтобы заглянуть в люстры. Отвинтили сетки старых газовых рожков. Удалили обивку с дверцы холодильника. Обследовали чердаки и всю накопившуюся там рухлядь. Они обнаружили два сейфа, комбинацию цифр к которым найти нигде не удалось, и вскрыли их, словно это были два ящика с хрустящим печеньем. В одном из них находился кассовый ящик со 187 долларами в мелких купюрах и 65 центами в монетах («Боже мой! — воскликнул Де Витт Элистер. — Неужели это все, что осталось от денег, на которые он содержал дом?»), не считая других малозначащих предметов. Они промеряли каждую комнату до последнего кубического дюйма, а затем все коридоры, пытаясь обнаружить арифметические несовпадения, но тщетно.

Нельзя сказать, что их поиски совсем не принесли результатов. К наиболее экзотическим находкам можно было отнести обветшавшие долговые расписки на веленевой бумаге, покрытой «лисьими» пятнами, небольшую коробочку с жемчужинами неправильной формы, вогнутую оловянную мисочку для каши с изящно выгравированной надписью «Милой крошке, 1827», нелегально ввезенную в США книгу «Моя тайная жизнь», изданную в Англии, и рисунки обнаженной натуры художника Обри Бердсли, причем и книга и рисунки выглядели словно после наводнения во Флоренции, а также три испорченные американские двухцентовые монеты и похожий на пышку камень, по утверждению Джонни Крипса, — денежная единица на одном из островов в южной части Тихого океана. Они обнаружили (в сейфе с кассовым ящиком, в котором хранились пожелтевшие долговые расписки и коробка с третьесортными жемчужинами) несколько брошюр с зашифрованным толкованием масонских ритуалов, сначала вызвавшее оживление, но завершившееся смертельным ужасом, когда инспектор расшифровал его и пояснил, что это именно зашифрованные масонские ритуалы. Был найден также бархатный турнюр бурого цвета, каперское свидетельство, хромофотокопия письма Авраама Линкольна к миссис Биксби, денежные знаки времен Конфедерации одиннадцати южных штатов на сумму десять тысяч долларов и бутылка самогона с плавающими в ней муравьями. Но наиболее крупной — по объему — находкой были изношенные формы для литья латуни, их были сотни и сотни… Вот и все. Вот и все, что они нашли.

— Что ж, — сказал инспектор, — поработали мы, конечно, здорово. Спасибо, ребята, — обратился он к Гиффину, Полонскому, Крипсу, Анджело и Мэрфи. — Не удивляйтесь, если еще раз обращусь к вам.

Пятеро пожилых мужчин на прощание пожали всем руки, даже начальнику полиции Флеку, который внимательно следил за каждым их движением во время обыска, и уехали домой с довольными лицами.

— И что теперь? — спросила Джесси. После смерти Хендрика Брасса она перестала сбивать с толку Ричарда своими просьбами об отъезде. Вместо этого она постоянно ходила за ним по дому во время поисков, будто она действительно была наследницей. — Что дальше?

— Дом нужно разнести на части. — Это был Де Витт Элистер. Сейчас, отбросив всякую маскировку, он стал самим собой, точно оголодавший зверь, готовый наброситься и искусать.

— Вы имеете в виду — буквально, Элистер? — спросил доктор Торнтон.

— Старик сказал Воуну, что деньги, или что там еще, находятся в доме. Интуиция подсказывает мне, что это либо заложено кирпичной кладкой, либо забетонировано в стенах.

— Возможно, как раз поэтому простукивание ничего и не дало, — сказал Кит в присущей ему замедленной манере. — В словах Элистера что-то есть.

Инспектор нахмурился.

— Я как раз надеялся, что именно с этим нам не придется иметь дело. Но должен признать, что ничего другого мне в голову не идет. А вам?

Однако тут были сложности, и все они упирались в закон. Сама постройка была отписана Гуго. И что еще существеннее, имеются две закладные на имущество — первая, принадлежащая Ассоциации сбережений и займов города Филлипскилла, и вторая, принадлежавшая Компании «Гудзон Вэлли Траст» города Тэрритауна. По закону, подчеркнул Воун, приоритет принадлежит держателям закладных.

Были приглашены президент банка Филлипскилла, человек с веселыми глазами, по имени Джекобс, и вице-президент банка Тэрритауна, человек с печальными глазами, по имени Клеффи. Их совместное заключение сводилось к тому, что никакой рыночной стоимостью эти постройки не обладают. Вряд ли можно ожидать, что кто-либо, находясь в здравом уме, купит такую рухлядь (к тому же наполовину источенную термитами, на чем инспектор сделал основной упор) как помещение для жилья. Различного рода ограничения исключали возможность продажи зданий под какое-либо учреждение. Как выразился Джекобс, все строение — это латунный динозавр.

— Когда мы первоначально предоставляли заем, — пояснил президент банка Филлипскилла, — дом еще представлял кое-какую ценность, ну и конечно, земельный участок. Сам дом, возможно, не окупит даже стоимость взрывных работ, которые в любом случае надо производить ввиду резко подскочивших цен на земельные участки.

Мистер Клеффи из банка в Тэрритауне нахмурился, услышав допущенное Джекобсом высказывание, нарушающее все нормы банкирской этики.

— Вопрос заключается в том, обладает ли земля достаточной стоимостью, чтобы возместить задолженность по имуществу.

— Давайте откроем карты, джентльмены, — резко вступил в разговор Ричард. — Вы не только не возражаете против того, чтобы разрушить этот дом, но и приветствуете это, не правда ли? Потому что в конечном счете вам пришлось бы это делать самим, а если всё мы возьмем на себя, то вы сэкономите деньги. Во-вторых, за последние годы здесь резко возросли цены на землю, особенно на участки у реки. Даже если в настоящее время стоимость земли и не превышает стоимости закладных — что я исключаю, — это все равно будет золотой жилой, учитывая потребность в земле для жилищного строительства, для автострад, а также и то, что Филлипскилл получает все больший доступ к нью-йоркским коммутаторам. Уверен, что в ваших интересах не только согласиться на разрушение дома, но и выплатить мистеру Зарбусу компенсацию за него, поскольку наверняка стоимость работ по демонтажу тоже ведь со временем возрастет. Что вы на это скажете?

— Согласие мистера Зарбуса, безусловно, потребуется, — осторожно проговорил Клеффи. — И я полагаю, не должно быть сомнений в том, что мы выплатим ему некоторую сумму, а, Джекобс?

Джекобс кивнул, также весьма осторожно.

— Устроит ли это вас, мистер Зарбус?

Мистер Зарбус мысленно был далеко отсюда. Он изумленно уставился на них. Воун отрывисто и грубо рявкнул:

— Я этому кретину растолкую!

После чего банкиры приуныли. В конце концов они уединились с Воуном и Гуго, и когда они уходили, по их кислым физиономиям инспектор понял, что Воун заключил неплохую сделку, не столько в пользу Гуго, сколько в ущерб Клеффи и Джекобсу. К банковскому делу Воун, судя по всему, относился с еще большим презрением, чем к медицине. Он прямо так и заявил без обиняков. Банкирам в лицо, когда те уезжали.

Следующим пунктом повестки дня был демонтаж дома.

— Нет необходимости стирать его с лица земли, — сказал инспектор. — Наша цель — отыскать тайник. Все внутренние стены нужно разобрать до стоек, все полы — поднять и опять настелить: будем по ним ходить, пока не уедем. Старинные кирпичи из каминов можно извлечь, не ломая дымоходов, ну и так далее. От дома останется лишь каркас, но им, по крайней мере, мы сможем пользоваться как временным пристанищем, спальни можно будет отгородить, к примеру, одеялами, чтобы хоть как-то уединиться. Есть возражения?

— Лишь бы рабочие ничего не пропустили, — заметил Элистер.

— А это уж наша забота — проследить за этим.

Нескольким фирмам были сделаны запросы представить свои сметные расчеты. Самая низкая смета поступила от одной небольшой фирмы из Уайт-Плейнса, представлял которую человек крупного телосложения, по имени Трафуцци.

— Оплата повременная и сдельная, — объявил им Трафуцци. — Учитывая, что именно требуется, это не просто обычный демонтаж. Все обойдется в три тысячи долларов. Может, столько и не набежит, но исходить вам нужно из такой суммы.

Он отошел в сторонку, давая им возможность все обговорить.

— Есть у кого-нибудь три куска? — спросил Воун, обращаясь сразу ко всем. — Ну, смелей, вы, миллионеры! Тряхните мошной! Или нечем?

Наступившее молчание было более чем красноречивым ответом.

— А нельзя нам взять ссуду в банке? — поинтересовался наконец Кит.

— Под чей текущий счет? — ощерился Воун. — Элистера, что ли?

Элистер метнул в его сторону убийственный взгляд. Вслед за чем миссис Элистер своим взглядом расчленила труп на мелкие кусочки.

Всё сошлись на том, что о банковской ссуде не может быть и речи. У Элистеров текущего счета не было. Линн заявила, что у нее тоже нет. Кит заявил, что и у него нет. Корнелия Опеншоу заявила, что у нее есть, но что она и пальцем не пошевелит: расходы должны распределяться между всеми, так же как и наследство, на поиски которого они предназначены. Справедливость этого тезиса была столь самоочевидной, что Джесси вообще была избавлена от необходимости отвечать, равно как и доктор Торнтон.

Воун, однако, был не из тех, кто мог упустить такой шикарный случай поглумиться над человеком.

— Что это у вас рот на замке, док? Уж у вас-то, коновалов, денег куры не клюют, да еще из государственных субсидий сколько к пальцам прилипает, не говоря уж о том, сколько из своих жертв выкачиваете.

Доктор Торнтон рассмеялся. Смешок был коротким и совсем не веселым, но поскольку он засмеялся хотя бы так, но впервые за несколько недель, все были сильно удивлены.

— Это сколько же я взял с вас, Воун? — и он беззвучно выругался.

Альберт Швейцер из Южного Корнуолла уже длительное время вызывал у Ричарда тревогу. Он казался чем-то обеспокоенным, словно боролся с какой-то неприятной для себя трудностью. Инспектора удивляло, что Торнтон столь надолго оставил свою практику. Тот уже звонил несколько раз своим коллегам, возвращаясь раз от разу все с более несчастным видом. И это являлось второй стороной загадки.

— У нас есть эти половинки тысячедолларовых банкнот, — вдруг вспомнила Линн.

Воун, начавший с той ночной стычки проявлять к ней относительное уважение, подмигнул ей:

— Полбанкноты — это то же самое, что вообще никакой. Для казначейства Соединенных Штатов — это не деньги. Еще какие предложения?

— Минутку, — тихо сказал инспектор. — В словах мисс О’Нил, возможно, что-то есть. Об этих банкнотах я и забыл.

— Но я же только что сказал, отец…

— Я велел вам прекратить называть меня отцом! — отчеканил инспектор уже совсем не тихо. — Мне бы хотелось посмотреть на все эти шесть половинок одновременно.

— Зачем? — мгновенно отреагировала Белокурая Бестия.

— Считайте это интуицией, миссис Элистер.

Как и ожидал инспектор, наследники сразу же извлекли разрезанные портреты Гровера Кливленда из разных мест, в зависимости от своей анатомии. Инспектор посмотрел на Джесси, и та протянула присланную ей половину банкноты, не скрывая своей радости от того, что избавляется от нее. Ричард подошел к столу, и все окружили его, протягивая каждый свою половину.

— Я не собираюсь забирать их у вас. Хочу просто проделать опыт. Положите их, пожалуйста, на стол.

Воун околачивался неподалеку, вытягивая голову.

— Смотри, приятель, — обратился он к Элистеру. — У старого сыщика в запасе есть еще пара-тройка приемчиков. Четыре остается на столе, а две прилипают к ладошке.

И действительно, старый сыщик был занят чем-то вроде азартной игры на деньги, прикладывая половинки друг к другу то так, то эдак, но все время соединяя две — в одну купюру. В конце концов воцарилась ужасная тишина. Ему удалось расположить все шесть половинок так, что зигзагообразные кромки каждой из них точно совмещались с соседней половинкой, образуя три идеально ровные банкноты.

— Мысль об этом пришла мне в голову после того, как мы не сумели найти те шесть половинок, которые Брасс якобы оставил для вас — я хочу сказать, при обыске дома, — сказал инспектор. — Мы имеем, да и всегда имели, не шесть половинок шести разных банкнот. Старый плут сделал вот что: разрезал пополам три банкноты и разослал по одной половинке каждому из шестерых так, будто всего банкнот было шесть. Поэтому весь фокус обошелся ему не в шесть тысяч, а в три. Великолепно!

— Это бесчестно! — воскликнула Корнелия.

— А старик и был бесчестным человеком, — тяжело произнес доктор Торнтон. — За ним числится кое-что и похуже. — И он добавил с поразившей всех свирепостью в голосе: — Земля без него стала чище!

— Как бы там ни было, но тремя тысячами долларов мы располагаем, — сказала Линн, — а это ровно столько, сколько просит мистер Трафуцци. Знаете, а мне жутко. Как будто мистер Брасс все это предвидел.

— И мне сдается, что без него тут не обошлось, — буркнул Кит. — Но вопрос в том, выкладываем мы эти денежки или нет? Я — за.

Элистер взглянул на миссис Элистер, та едва заметно, на полдюйма, не больше, наклонила голову, и он быстро сказал:

— Я тоже.

Линн была за. Корнелия, полная душевных мук, тоже дала согласие. Доктор Торнтон с усталым видом вышел. Джесси, разумеется, пришлось сыграть свою роль.

Мистера Трафуцци подозвали вновь.

Возникло дополнительное соображение. Во время демонтажа им пришлось бы находиться под открытым небом. Все они были, пожалуй, единодушны в том, что провести несколько ночей, завернувшись в протертые покрывала, не способствовало бы установлению политики добрососедства. Решение было предложено Ричардом. По словам Воуна, Брасс указал лишь на дом, как на место, где скрыт тайник с сокровищами. Поэтому каретный сарай, на верхнем нежилом этаже которого имелось пять комнатушек, надлежало освободить от нескольких слоев пыли и паутины, а также засохших насекомых, скопившихся там за несколько поколений. Инспектор предложил взяться и очистить эти комнатки, взять напрокат несколько раскладушек и переехать туда, пока люди мистера Трафуцци будут заниматься главным зданием. Линн и Корнелия, Кит и доктор Торнтон, Воун и Гуго могли бы занять вдвоем по комнате, а оставшиеся две достались бы Элистерам и ему с Джесси. Женщинам пришлось бы готовить во дворе, но только до тех пор, пока все опять не переедут в демонтированный дом, вернее — его каркас. Кухонные принадлежности и бытовые приборы будут вполне пригодны для использования.

Голосование прошло в атмосфере все нарастающего возбуждения. Решение было принято единогласно, и все приступили к работе, даже Элистеры. Воун своим зорким оком частного детектива следил за вещами, то и дело прикладываясь к своей фляжке. Гуго околачивался с растерянным видом, без пользы, как ребенок, пока из чувства сострадания Джесси не попросила его помочь ей что-то поднести. После этого он с радостным видом все время ходил за нею по пятам.

В тот вечер в старинной душной столовой произошел инцидент. Инспектор давно ожидал чего-то подобного: нервы у всех были на пределе. Воун развлекал собравшихся, рассказывая о своем внепрофессиональном времяпрепровождении с женами тех мужей, которые нанимали его в бракоразводных целях для сбора нужных улик. Наконец терпение Корнелии Опеншоу лопнуло.

— Неужели нельзя говорить, прожевав сначала, мистер Воун? Вы отвратительны!

На что последовал ответ Воуна, произнесенный с набитым ртом:

— Тебе не сидится не от того, что у меня во рту, Корни, а от того, что вылетает из него, так ведь? Бьюсь об заклад, Корни, тебе в постель мужика хорошего надо. Сроду еще не попадалась бабенка в годах, чтоб вечно не мечтала об этом деле.

В результате чего разыгралась сцена, завершившаяся тем, что Джесси увела бьющуюся в истерике мисс Опеншоу наверх. После ужина Кит предложил Воуну выйти, чтобы еще раз поучить его, как надо вести себя с порядочными женщинами, на что тот резко ответил, ухмыляясь:

— Не вздумай махаться, приятель. Если бы не дырка у меня в спине…

А между Элистерами разгорелся ожесточенный спор из-за груды зубочисток, сопровождавшийся взаимными обвинениями в нечестной игре.

В общем, следующее утро все встретили с облегчением, увидев, как мистер Трафуцци и приехавшие с ним рабочие с лихими возгласами принялись выламывать внутренности из Латунного Дома под наблюдением нескольких пар напряженных глаз, включая и глаза начальника полиции Флека, который уже начал приходить в отчаяние. Насколько Ричард мог судить, этот страж порядка из Филлипскилла еще решительно ничего не предпринял для раскрытия убийства Хендрика Брасса, а только слонялся повсюду, словно ожидая, будто само провидение ниспошлет ему признание виновного с небес прямиком в руки. «Да, брат, — молча говорил он Флеку, — в таком положеньице и с такой командой долговато ждать тебе придется».

В тот же день после обеда по вызову инспектора приехали отставники с Восемьдесят седьмой улицы и принялись за дело, вооружась электродрелью, металлоискателем, кирками, лопатами и другим инструментом, которое он велел им взять напрокат в городе. В то время, как люди Трафуцци работали внутри дома, отставники выламывали кирпичную кладку из дорожки, вплотную примыкающей к дому, чтобы обследовать фундамент. Затем они перешли в погреб, взломали бетонный пол и вырыли под ним яму глубиной в несколько футов. В погребе и вокруг фундамента они пользовались металлоискателем. Ночью все пятеро спали в своих машинах, а на рассвете следующего дня опять взялись за работу. Вез Полонский стал проявлять признаки усталости, Пит Анджело творил чудеса, остальные трудились в поте лица, досадуя на свой уже сказывающийся возраст.

Порученную работу они, однако, выполнили, и вот что они нашли в награду за свои труды: пять индейских наконечников для стрел и крошащуюся индейскую трубку мира; автомобильный номер 1915 года, изъеденный ржавчиной железный горшок для китовой ворвани, скелет собачонки, паровой котел с парохода «Стэнли Стимер», металлический ящик, полный изготовленных вручную железных гвоздей, сплавленных в бесформенную массу, и целый набор предметов неизвестного предназначения, за которые даже самый левый из художников, подвизавшихся в стиле «оп-арт», не дал бы и пяти центов.

А вот что нашли мистер Трафуцци и его люди: кусок штукатурки и несколько крысиных нор, в одной из которых находилась потемневшая от времени страница, вырванная из «Дамского журнала» за ноябрь 1844 года.

В эту ночь у костра для приготовления пищи, разведенного на том, что еще оставалось от кирпичной дорожки, были слышны звуки, исходящие лишь от братьев наших меньших. Венцы же творения утратили дар речи.

Наконец Линн воскликнула в отчаянии:

— Это самое бессовестное надувательство, вот что это такое! Старикашка дурил нам головы! Никаких шести миллионов долларов нет и в помине! Нет даже шести сотен долларов!

— Не могу поверить, — хныкала Корнелия. — Не могу.

— В общем-то, — пробормотал Кит, — я тоже не могу. Наверное, потому, что не хочу верить.

— Они здесь! — сквозь зубы процедил Де Витт Элистер. — Должны быть здесь!

— Надеюсь… — начал было доктор Торнтон и умолк.

Миссис Элистер напряженно смотрела на пламя, словно бросая ему вызов, угрожая загасить голыми руками.

Когда жена Ричарда Квина обеспокоенно посмотрела на него, тот пробормотал:

— У меня почему-то тоже ощущение, что они здесь. Но черт бы его побрал совсем, где же?

Они вновь переселились в то, что еще уцелело от дома. Срок в один месяц, установленный Хендриком Брассом, истекал через два дня.

И ОПЯТЬ — ПОЧЕМУ?

Они ждали, сами не зная, чего. Да, конечно, близились торги, но что можно было ожидать от этого аукциона? Оставалось почти на семь с половиной тысяч долларов только известных долгов, а когда истечет оговоренное законом время после публикации объявления, сумма наверняка возрастет. И тем не менее, место это накрепко, словно магнитом, притягивало их к себе. (Об убийстве все будто забыли, оно уже казалось чем-то несущественным. Только мрачная физиономия начальника полиции Флека время от времени напоминала им об этом.)

Оно, разумеется, накрепко притягивало и Линн с Китом. Но магнит, притягивающий их, был куда древнее, чем Хендрик Брасс или его неуловимые миллионы. Именно это притяжение и привело к самой последней bizarrerie[15].

На докторе Торнтоне уже давно можно было изучать закономерности поведения, не поддающегося разумному истолкованию. У него появилась привычка совершать длительные прогулки в полном одиночестве — руки за спину, взор, устремленный вниз, брови нахмурены, словно у философа, углубленного в размышления о загадках мироздания, или у заключенного, томящегося в неволе. В первом случае он никак не мог сформулировать свою концепцию, а во втором — разработать план побега. И в том и в другом варианте или в обоих сразу он явно оставался глубоко несчастным. Было ли дело в том, что им никак не удавалось разгадать секрет тайника Брасса, а ему — осуществить свое швейцеровское намерение, точнее — потребность приобрести богатства, которые принесли бы столько пользы стольким людям? Инспектор так не считал. Отчасти — возможно, но только лишь отчасти. Нет, тут было что-то другое.

Что именно — выяснилось вечером, накануне назначенного аукциона. Выйдя погулять по лесу, Ричард и Джесси увидели, что доктор Торнтон сидит, как всегда, один на валуне, подперев рукой подбородок. Он давно перестал заботиться о своем внешнем виде, превзойдя в этом даже самого себя: шея поросла рыжеватыми волосами, словно густая щетка, рыжие усы висели клочьями, свисая на губы, он был небрит, а его костюм, и всегда-то поношенный, стал просто неприличным. Пластырь на дужке очков отклеился, и кончик болтался, едва скрепляя сломанные концы, а доктор даже не удосужился замотать его.

— О! — произнес он, близоруко всматриваясь в супругов, и неловко привстал.

— Привет! — сказал Ричард, собравшись было идти дальше, как Джесси вдруг предложила:

— Почему бы вам не пойти с нами, доктор? Вечер сегодня прямо специально для прогулок, луна и все такое. Если, конечно, вам не хочется побыть одному.

— Боже, совсем нет, — ответил Торнтон и пошел рядом с ними.

Но шел он молча, и Джесси никак не удавалось разговорить его, чтобы он поделился своими юношескими впечатлениями о Гвинее, где он в числе первых изучал фрамбезию — одно из самых дорогих его сердцу воспоминаний. Спустя некоторое время Квины оставили свои попытки, и все трое в тишине медленно шагали к Гудзону.

На Линн и Кита они наткнулись, как всегда натыкаешься на что-то самое лучшее, — и на худшее тоже — с поразительной неожиданностью. Озаренные лунным светом, молодые люди лежали в развалинах пристани, сомкнув страстные объятия. Пылкое стаккато их прерывистого дыхания и яростный танец рук не оставляли никакого сомнения в том, чем вот-вот завершится это бурное па-де-де их тел, и Ричард с Джесси в смущении отскочили, ожидая, что и доктор Торнтон последует их примеру. Но, к их изумлению, изумивший их доктор выдавил «Нет!» и с криком: «Остановитесь, пожалуйста, остановитесь!» — бросился вперед.

Джесси была готова провалиться сквозь землю. Молодые люди стремительно вскочили на ноги, лихорадочно озираясь. Линн одергивала юбку, а Кит заправлял рубашку, — оба пунцово-красные в лунном свете.

— Мы-мы, вы-вы… — мычал, заикаясь, Кит.

— Мы-мы смотрели… — только и смогла вымолвить Линн.

Они стояли, как приговоренные.

— Прошу извинить меня, — доктор Торнтон дышал, словно астматик. — Прошу вас, простите меня великодушно. Но вы не знаете. Не можете знать. В целом свете меня ничто бы не заставило… — и он вновь умолк, будто его попытка прибегнуть к помощи слов лишний раз доказывала, насколько прав он был в своем молчании. Затем, проделав усилие над собой, он сказал: — Я зашел чересчур далеко. Чтобы теперь отступать, имею в виду. Вы сразу простите меня, когда услышите, что я вам скажу. Нам лучше вернуться в дом. Хотите верьте, хотите нет, но это касается всех.

Джесси смутно помнила, как они возвращались в расчлененную конструкцию, которую теперь представлял собой Латунный Дом. Ей вспоминалось лишь, как хрустели сухие ветки под ногами пяти человек — особенно тех двоих, что бежали первыми: Линн, а за нею Кит. Потом Джесси очутилась в порушенном зале, вокруг нее были одни глаза, Ричард поддерживал ее сзади за плечо, и виновная парочка в дверном проеме, все еще одергивающая юбку Линн и оглаживающий себя Кит — оба делали это бессознательно с побелевшими от ярости лицами, которые только что были пунцово-красными.

— Ну и из-за чего шум? — спросил Воун, оторвавшись от своей фляжки и посмотрев ее на свет. — А-а, хиппари, что ли, трахались?

— Заткни свою вонючую пасть! — приказал ему Торнтон, и, как ни странно, тот подчинился.

Представитель Южного Корнуолла решительно повернулся к молодой паре; он уже лег на курс против ветра и теперь не собирался держать нос по ветру.

— Мисс О’Нил Линн, если вы позволите мне так вас называть, и Палмер Кит, сначала вы не поймете, почему я вот так на людях собираюсь говорить о ваших глубоко интимных чувствах. Но поверьте, пожалуйста, что вы простите мне это, прежде чем я закончу.

— Мне пришлось нелегко, — продолжал он, — очень нелегко, наблюдать, как углубляются ваши отношения. Вмешиваться я не решался. Надеялся, не дойдет до этого…

— Да вам-то какое дело, доктор? — возмутился Кит, плотно, в нитку сжав губы. — Или еще кому? Мы с Линн и не думали скрывать своего влечения друг к другу. Вы считаете, мы совершали преступление?

— Почти уже начали.

— Да вы что, доктор, только вчера родились?

— Нет, нет, вы не понимаете…

— Я все-таки никак не могу поверить, что такой достойный человек, как вы, доктор, смогли поступить сегодня подобным образом, — проговорила Линн очень уравновешенным тоном. Но от Джесси не укрылось, как дрожат у нее руки. — Очевидно, вы имеете в виду то, что существуют миссис Кит Палмер и маленький Палмер по имени Сэм. Так вот, дело в том, что я все о них знаю. Он рассказал мне.

— Не знаю, о чем вы говорите, Линн, — ответил ей Торнтон. — Если Кит женат и у него есть ребенок, то мне это было неизвестно.

— Вас это не касается! — прорычал Кит.

— Будьте добры, Кит, позвольте мне продолжить. Тот факт, что вы женаты и, возможно, планируете развестись, чтобы жениться на Линн, если таково ваше намерение…

— Именно таково его намерение, — отчеканила Линн. — Да, доктор. Ведь так, Кит?

— Ну-у, — протянул Кит, — да. Да, конечно. Разумеется. Что же еще?

— …ничуть не меняет того, что я обязан вам сообщить. Разве что делает мое сообщение еще больше необходимым. Могу я продолжать?

Квины увидели, как молодые переглянулись. Гнев их схлынул, теперь они немного успокоились.

— Хорошо, доктор, — сказал Кит. Как ни странно, но он, похоже, полностью овладел собой. Линн заметила это, и на ее торжествующее лицо набежала легкая тень. — Говорите, что вы хотели.

Торнтон зашагал по залу, выстраивая свои мысли по порядку. Элистеры были встревожены, Воун насторожился, Корнелия Опеншоу с высокомерным выражением на лице вся напряглась, будто наткнулась на непристойную книжонку и сейчас торопливо поглощала ее, прежде чем отнести в полицию.

— Даже не знаю, с чего начать, — приступил Торнтон, однако он знал или нашел ответ, по мере того, как говорил, ибо резко продолжил, взяв с места в карьер: — С самого приезда сюда мы все вовлечены в тайну, точнее — в три тайны.

Первая: почему Брасс сделал шестерых человек, которых он не знает — и никогда раньше не видел, — своими наследниками?

Вторая: существует ли шестимиллионное состояние? Если да, то в каком виде и где именно?

И третья — кто из нас убил его за это?

Инспектор, напряженно слушавший его, кивнул. Торнтон был совершенно прав. Именно эти три загадки. Если поразмыслить, то было вполне естественно, что доктор столь отчетливо разграничил их и сформулировал в такой сжатой форме. Этот человек умел наблюдать факты и анализировать их.

— Я не детектив. На второй и третий вопросы ответить не могу. Но, к сожалению, я могу пролить свет на первый.

Гуго затопил камин — весенними ночами от реки веяло свежестью — и отсветы пламени, как обычно, плясали на латуни. Блики освещали лохматую голову Торнтона, делая его фигуру огромной и по-своему угрожающей.

— В течение некоторого времени я не мог решиться — говорить вам или нет то, что знаю я, что я узнал с того самого вечера, когда Брасс сообщил нам, что при крещении ему было дано имя Саймон, а не Хендрик. Сегодня вечером, — он в отчаянии посмотрел на Линн и Кита и перевел взгляд, — меня вынудили к этому. Я просто не могу позволить вам, двум молодым людям, продолжать свой роман. Перед смертью моя мать поведала мне то, что полжизни лежало камнем на ее совести, что она хранила в тайне ото всех, даже от моего отца… от человека, который, как мне внушили, был моим отцом. В общем, внешне он им и не казался. И мать назвала мне имя моего настоящего отца.

Доктор Торнтон выдержал паузу, и они тоже затаили дыхание вместе с ним, с нетерпением ожидая откровения.

— И кто же это, доктор? — спросил инспектор, словно не догадываясь.

— Саймон Брасс, человек, известный вам под именем Хендрик Саймон Брасс. — И доктор заторопился, будто стремился как можно скорее добраться до конечного пункта, на котором можно передохнуть. — Видите ли, все это означает… единственное разумное объяснение, почему Хендрик Саймон Брасс собрал здесь шестерых человек и завещал им свое состояние в равных долях, это то, что вы пятеро — как и я — все также являетесь незаконными детьми Саймона Брасса. И этот факт — я весьма и весьма огорчен, что мне приходится говорить об этом — целиком и полностью относится к вам, Линн, и к вам, Кит. Вы — близкие кровные родственники. Вы сводные брат и сестра. По отцу.

Его крупные, грубоватые руки рабочего, воздетые к потолку, словно в молитвенном экстазе, бессильно упали, и он рухнул в кресло, в котором, стараясь не привлекать к себе внимания, любил сидеть начальник полиции Флек.

Итак, урок патологии завершился. Природа заболевания стала известна.

Казалось, Линн О’Нил ничего не понимает. Джесси читала выражение лица девушки, как историю болезни. Сначала та побелела — шок, полное непонимание. Затем ее глаза приобрели блеск, появлявшийся у всех, у кого за мгновение до того отлетела жизнь и кому Джесси закрывала лицо простыней. И наконец, — захлестнувшее ее осознание, а вместе с ним ужас, стыд, душевное потрясение — осколки от происшедшего в природе катаклизма.

Самый нечеловеческий вопль, из тех, что когда-либо исторгал человек, оглушил ошеломленную Джесси. Линн стремительно выбежала из зала, едва не опрокинув кресло с сидящим в нем Торнтоном на своем пути.

Кит, словно верный пес по тревоге, бросился за нею.

И к вящему удивлению Джесси, вслед за Китом выбежал Ричард.

«Какие же люди свиньи, — думала Джесси, — даже я».

Все время на протяжении возникшего вслед за этим гвалта — яростных протестов Корнелии Опеншоу, не допускавшей даже мысли о том, что ее изумительный отец мог оказаться рогоносцем; манера Де Витта Элистера плеваться (в камин, прямо мимо лица доктора Торнтона), его грубый отказ допустить самую возможность грехопадения своей матери (и это Элистер, который — Джесси готова была поклясться — сыновнюю преданность и любовь никогда не ставил ни в грош) — все это время Джесси сидела с закрытыми глазами, разрываясь между страданиями из-за Линн и собственными благодарными молитвами за то, что она — не та Джесси Шервуд, которая появилась на свет благодаря судьбе и Хендрику Брассу. Мать ее всегда придерживалась викторианских убеждений, полагая, что жены должны принадлежать исключительно мужьям своим, а ее отец, если бы хоть раз и отважился с вожделением посмотреть на другую женщину, то рухнул бы на колени перед господом, которому он ревностно поклонялся неделями напролет, не исключая и воскресений, а поднялся бы только полностью очищенный от греха.

Протесты уже дошли до своей кульминации и перешли в невразумительное бормотанье, когда неожиданно возвратился Ричард, ведя за собой Линн О’Нил и Кита Палмера. Он оберегал их, аки пастырь, а они — что казалось совершенно невероятным — вели себя покойно и невозмутимо, аки агнцы. Линн ожила. Она была смущена, что верно, то верно, но она ожила. И даже более того. Кит же походил на приговоренного узника, сразу же после того, как ему объявили об отсрочке смертного приговора. Оба они спокойно стояли в сторонке, взявшись за руки.

Инспектор прошел в середину зала и отрывисто произнес:

— Доктор Торнтон.

— Сэр? — поднял голову Торнтон.

— То, что младший брат, Саймон, тот, который известен нам под именем Хендрик, находился в связи с каждой из тех женщин, что с презрением отвергли его старшего брата, было бы совершенно невероятным совпадением. Я лично ни на минуту не могу поверить в это.

— Да я ему то же самое твержу! — воскликнул Элистер.

— Взять хотя бы ваших родителей, Элистер. Вез Полонский, наводивший для меня справки о вашей семье и обнаруживший, что настоящего Хендрика — Хендрика Виллема — ваш отец припер к стене из-за карточного долга, выяснил, что младший Брасс, Саймон, — наш Хендрик — являлся членом Старого лаун-теннисного клуба примерно в то же время, что и ваша мать. Однако нет никаких свидетельств, что они даже знали друг друга. А если и да, то, что их знакомство не было только шапочным.

— Стало быть, в одном случае вышла ошибка, — признал Торнтон и прикусил губу, избегая встречаться взглядом с молодыми людьми, жизнь которых он только что подкосил под основание, но которые чудом вновь обрели ее.

— Допустим, доктор. Но у меня имеется убедительное доказательство по меньшей мере еще в одном случае, слава богу. Джонни Крипс наводил для меня дополнительные справки о Саймоне и выяснил, что все то время, пока Хендрик Виллем вел веселую жизнь на Западе и влип в ту историю с шерифом О’Нилом — и сумел выпутаться из нее благодаря судейской ошибке, — Саймон находился здесь, уже вернувшись на Восток. По правде говоря, есть основания полагать, что за всю свою жизнь Саймон никогда не был в Вайоминге. Мисс О’Нил, о чем я спросил, когда догнал вас?

— Жила ли когда-нибудь моя мать где-либо, кроме Вайоминга, — словно в полусне проговорила Линн.

— И что вы мне ответили?

— Что она родилась и умерла там. Прожила там всю свою жизнь.

— Вот что остается от вашей теории, доктор, насчет того, будто все вы незаконные дети Брасса. В вашем случае мы вынуждены принять это как факт, поскольку ваша мать поведала вам об этом на смертном одре. Однако верить в то, что то же самое было в случае с кем-либо из остальных, я не вижу никаких оснований.

— Тогда я опять спрошу вас, — стоял на своем Торнтон, — если все мы не его незаконнорожденные дети, то почему он пригласил нас сюда? Почему сделал нас своими наследниками?

— Да потому, что он считал себя отцом всех шестерых. На мой взгляд, доктор, Брасс впал в старческий маразм. Вы же наблюдали его поведение. Возможно, он находился уже на грани — какие-то явления вспоминались ему вполне отчетливо, а какие-то вызывали у него галлюцинации. Не мне рассказывать вам о галлюцинациях на сексуальной почве как одном из проявлений старческого маразма. В голове у него, очевидно, перемешались воспоминания о разгульных деньках своего старшего брата, он просто вспомнил об этом да и переложил на себя, все начисто перепутав и исказив. Мои люди доказали: все то, что Хендрик Саймон утверждал применительно к своему старшему брату, в каждом случае носило совершенно противоположный характер. Между прочим, хоть я и не психолог, бьюсь об заклад — существует связь между тем, что Саймон отождествлял свою жизнь с жизнью брата и одновременно последовал семейной традиции, взяв имя Хендрика, после смерти настоящего Хендрика.

— Возможно, — сказал Торнтон, но уверенности в его голосе не прозвучало. — Во всяком случае, инспектор, одно вы установили наверняка — изо всех шестерых только Линн вне подозрений.

— И я, — прорычал Элистер.

— А вы — нет, Элистер. Если хотите знать мое мнение, то ваш случай следует отнести к разряду сомнительных. Да, кстати, Линн, я чрезвычайно рад тому, что друг инспектора выяснил о вас. Это устраняет все преграды, стоящие между вами и Китом.

— Да, — подтвердила Линн. — О, да!

— «О, да»? — язвительно переспросила ее Корнелия. — А его жена и ребенок? «Все преграды!» В жизни не сталкивалась с таким бессовестным поведением. Уж будьте уверены, мистер Палмер, я расскажу вашей супруге обо всем, что творилось здесь!

Мистер Палмер ничего не ответил ей.

— Согласен с тобой, детка, — поддержал ее Воун. Он встал, потянулся, зевнул, скорчил рожу и спросил:

— Как насчет того, чтобы червячка заморить, ребята? Или Гуго уже на кухне? Я голоден, как волк.

— Судя по всему, волк вы здесь не единственный, мистер Воун, — моментально прореагировала Корнелия, равномерно распределяя щедроты своей души.

К счастью, появился Гуго. Из какого-то древнего сундука и по совершенно неведомому поводу он извлек ливрею дворецкого, позеленевшую от старости.

— Обед подан, — объявил им наследник Латунного Дома вибрирующим басом.

Обед хоть и был подан, но был он все таким же несъедобным и гнетущим в этой тускло освещенной столовой с мерцающим камином и толстыми свечами, расставленными по всему столу в латунных подсвечниках. Ни у кого не было аппетита, кроме Воуна, который поглощал пищу жадно, по-волчьи, как и обещал. После кофе (десерта не было, по поводу чего Воун выразился в присущей ему весьма раскованной манере) все укрылись в своих отгороженных одеялами полуразрушенных спальнях. Все было покрыто пылью от штукатурки. Белье и одеяла, образующие перегородки, были пришпилены булавками неплотно, виднелись прорехи, поэтому Джесси раздевалась в темноте. Ее муж ходил на ощупь, натыкаясь на предметы.

— Ах, Ричард, — прошептала Джесси (после того, как выломали стены, приходилось только перешептываться), — я так горжусь тобой.

— О чем ты?

— Хочу сказать, ты так здорово прояснил эту ужасную ситуацию с Линн и Китом. Бедное дитя. Получить такой удар в лоб… Но тут появляешься ты и все улаживаешь. Мне хотелось обнять тебя прямо там. Я сейчас. — И, найдя его в темноте, Джесси прижалась к нему.

Ему это не было неприятно. Но, оставаясь Ричардом Квином, он проворчал:

— Есть вещи и поважнее, нашла, о чем волноваться… Ладно, — произнес он в темноту, — выходит, что Хендрик Брасс — незаконный отец, по крайней мере, одного из них, а может, и еще кого-нибудь. Но наверняка — не всех. Во всяком случае, сам он думал, что — всех, потому-то и пригласил их сюда, завещав им шесть миллионов долларов, которые мы никак не можем отыскать. А как быть с другими «почему»? Не говоря уже о многочисленных «что?» и «где?». Как на них ответить?

— Ричард, ты куда?

— Поищу в каретном сарае. Надо было раньше. Может, старый безбожник соврал Воуну, сказав, что его состояние спрятано в главном здании?

Полночи потратил инспектор, обыскивая каретный сарай сверху донизу.

Он не нашел ничего.

И ОПЯТЬ ЧТО?

— Зовут меня Келлер, всем привет, — протарабанил длинноносый человек, поигрывая масонской эмблемой, свисавшей у него на цепочке до самого живота. Этого аукционера из Тэрритауна порекомендовал Воуну начальник полиции Флек. С лица у Келлера не сходило сонливое выражение, но инспектор знал, что это лишь маска, ему уже доводилось иметь дела с аукционерами. — Лучше подождем чуть подольше, пока публика не разогреется до того, чтоб подпалить этот курятник, — и он рассмеялся.

Никто не разделял его хорошего настроения. Все мелкое содержимое Латунного Дома было разбросано по двору, и хотя оно сверкало на солнце, это была унылая сцена с унылыми актерами. Единственной светлой минутой для них в то утро было, когда инспектор отметил, что «некий Хардинг Бойл» так и не объявился в течение тридцати дней, оговоренных в завещании, и что поэтому потенциальный седьмой наследник автоматически исключается из участия в дележе состояния Брасса. «Какого там состояния?»— проскулила Корнелия Опеншоу. Так что и эта минута тоже была подпорчена.

Приехали охотники за антиквариатом из других штатов, в основном из Коннектикута, но их была лишь горстка, а также местные, которых, похоже, привело сюда скорее любопытство, нежели стремление заполучить какой-либо предмет из драгоценной утвари покойного Хендрика Брасса. Не показался ни один корреспондент из центральных газет, а два представителя местной печати были нештатными сотрудниками, получающими гонорар построчно. Позевывающий полицейский поставил свою машину на дороге. Все наличные силы полиции Филлипскилла, пока он находился здесь, были, таким образом, на виду.

Среди остальных присутствующих были наследники Брасса. Квины, миссис Элистер, Гуго и Воун, которые держались одной группой; Флуэл с Ченнингом, представлявшие интересы кредиторов, и Джекобс с Клеффи, представлявшие интересы владельцев закладных, составляли другую группу; заметно особняком держался какой-то человек с лисьими глазками, подозрительно оглядывавшийся вокруг — судебный исполнитель, догадался инспектор, — которого, судя по всему, никто не знал. Он углубился в напечатанный через копирку перечень продаваемых предметов, составленный и розданный Келлером.

— Так, ну вроде больше никто не приедет, — скороговоркой проговорил Келлер. — Давайте-ка начинать. — Он быстро поднялся на импровизированный подиум, взял протянутый ему помощником предмет с болтающейся биркой и поднял на всеобщее обозрение изделие, принесенное из зала. — Вот предмет номер один — по вашему перечню старая голландская скамейка, может быть использована как элегантный торцевой столик — настоящий антиквариат, датируется примерно 1780 годом, обшита латунью, но ее можно снять, и возможно, сочтете нужным окрасить снизу черным и в разные цвета, восстановив первоначальные краски, кто торги начнет первым и даст пятьдесят долларов, кто дает пятьдесят?…

Женский голос отчетливо произнес:

— Два доллара!

— Леди изволит шутить. Кто дает сорок пять, сорок пять, сорок пять…

Придав своему лицу обиженное выражение, аукционер замолчал, поскольку все собравшиеся отвернулись от него и смотрели в сторону. По дорожке мчался ярко-красный пикап, бешено сигналя и распугивая людей. За рулем сидел крупный человек с багровым лицом. Заглушив мотор, он выскочил из машины и бросился к Келлеру, словно желая разорвать его на части своими ручищами.

— Стойте, стойте! — завопил он.

Наступило смятение. Начальник полиции быстро вмешался, чтобы навести порядок. Задав несколько вопросов вновь прибывшему, он представил его Воуну как некоего мистера Сиднея Картона Слоуна, строительного подрядчика из Филлипскилла.

— Переговоры с Сидом будет вести Воун, — объявил Флек. — Он распорядитель имущества старого психа.

— Чего шумишь, парень? — спросил Воун.

— Да вы только послушайте, мистер Воун. Только возвращаюсь из круиза по Карибскому морю, слышу, что Брасс сыграл в ящик, и устраивают аукцион. Черта с два, еще чего захотели! Отменяйте все и кончайте с этой распродажей, прикажите деньги вернуть моей фирме, чтоб по-честному выплатили наши же затраты…

— Ты кончай мне в морду эти бумажки тыкать, — оборвал его Воун. — Что это у тебя?

Выяснилось, что несколько лет назад Хендрик Брасс предложил Слоуну составить смету на установку «дополнительных стальных перекрытий и стоек», как пояснил Слоун, «для предотвращения возможного обрушивания» полов и потолков главного здания. Подрядчик представил Брассу смету «примерно» на восемь тысяч долларов, с которой старик согласился, и работы были произведены.

— Точная сумма составила 8327 долларов. Он выдал мне аванс пятьсот долларов…

— Чеком? — быстро спросил Квин.

Здоровяк с удивлением воззрился на него.

— Вы кто? Нет, наличными. Спросите тут любого, он всегда платил наличными. Когда платил.

В ответ на это собравшиеся насмешливо закивали головами вслед за адвокатами Флуэлом и Ченнингом.

— Работу сделали, он платит мне еще две тысячи. Я жду. Через какое-то время выдает еще пятьсот. Еще через какое-то — триста двадцать семь. «Остаюсь вам должен круглую сумму — пять тысяч», — заявляет мне. — «Люблю круглые цифры, а вы?» Ну, я сказал, ладно, кто-то там, может, и боится, а я — нет, все путем. Так знаете, больше старик мне ни цента так и не заплатил! Все откладывал, жаловался, что работа неважно сделана, полы где-то прогибаются, ну и так далее. Что я мог поделать? В суд на него подавать? Хорошенькое дело — я подаю на Брасса! Думал, дам ему еще время, он — миллионер и все такое. И вот он умер, а мне нужны мои пять тысяч. Вот подряд, подписанный им, а здесь его подпись под тем, что работы выполнены. И не говорите мне, что у вас какие-то там долговые расписки, по которым выходит, что он мне выплатил больше, чем три тысячи триста двадцать семь, потому что их не может у вас быть, а если есть, то это фиктивные…

— Кончай орать про фиктивные расписки, парень, пока хоть одну сам не увидишь. Постой, я взгляну на документы по имуществу.

— Я с вами пойду, — упрямо сказал Слоун.

Воун пошел в дом, подрядчик — за ним по пятам. Начальник полиции не отходил от инспектора ни на шаг. Какие-то два человека сердито вышли на дорогу, сели в разные машины и уехали.

Письменный стол Брасса, больше напоминавший комод, все еще стоял в зале. Это был один из самых тяжелых предметов, оставленных Келлером на конец аукциона. Воун отпер ящик, извлек из него распухший портфель и начал перебирать бумаги.

— Вот они, — сказал он. — Угу, сметы, подряд и ваши расписки за те бабки, что, как ты говоришь, он тебе выдал. Я-то думал, что он расплатился, ведь столько лет прошло, а у него в бумагах сам черт не разберется.

— Тогда я хочу получить свои деньги, — повторил Слоун.

— Все не так просто, приятель.

— Минутку, — вмешался инспектор. Вытянув шею, он заглядывал через плечо Воуна. — Что там стоит насчет ремонта дымовых труб в первоначальной смете? Про трубы вы ничего не говорили.

— Потому что я их и не ремонтировал. Смотрите, тут же отдельная смета. У старика несколько труб разрушило ураганом, и он из себя выходил, так хотел, чтоб кто-то взялся и починил их. Он и меня просил назвать сумму. Цифру-то я ему назвал, но он хоть и признал, что у меня — самая низкая, все равно, сказал, что я заломил чересчур. В общем, дешевле я взять с него не мог, и он в конце концов решил поручить мне только те самые перекрытия и стойки. Мне бы сразу догадаться, — с горечью продолжал подрядчик, — но я купился на эту фамилию, Брасс. Короче, мистер Воун, получаю я свои пять тысяч?

— Перед тобой длиннющая очередь, парень, — ответил Воун. — Судя по этим документам, твои претензии вполне законны, только там целая толпа других кредиторов.

— Мне нужны мои пять тысяч! — вскричал мистер Слоун, походивший теперь на поджаренный баклажан.

— Найми себе адвоката, приятель. А сейчас ступай охладись парой пива или еще чем, а то аукцион задерживаешь.

Но мистер Слоун ничего не задерживал. Когда они вышли во двор, аукционер Келлер суетливо расхваливал редкостные качества какого-то истертого старинного американского красного коврика, за который он назначил первоначальную цену в двести долларов.

— Великолепный образец периода, а если не сможете использовать целиком, то почему не разрезать его на несколько штук, ха-ха, что я слышу, один пятьдесят?

— Один доллар пятьдесят центов! — выкрикнул один из местных жителей.

— Одна сотня пятьдесят…

— За сколько пошла та церковная скамейка? — вполголоса поинтересовался инспектор у Джесси.

— За три доллара пятьдесят. Ах, Ричард, весь этот хлам не принесет нам решительно ничего!

— Кто-нибудь торгуется специально?

— Вон тот человечек, — Джесси показала на незнакомца с лисьими глазками, которого Ричард ошибочно принял было за судебного исполнителя. — За гроши. Какой стыд!

Коврик достался человечку.

— Продано мистеру Филу Дж. Гаррету за 23 доллара, — объявил Келлер, стукнув молотком и закатив глаза, переходя к следующему предмету.

Инспектор внимательно присмотрелся к странному мистеру Филу Дж. Гаррету. Сильно задумался. Затем стал нервно расхаживать взад и вперед.

Было объявлено и продано еще несколько ковриков, потом — сервиз дымчатого стекла, когда-то состоявший из множества предметов, в плохом состоянии, потом — набор старинного китайского фарфора, в основном с отбитыми краями — и все тому же самому мистеру Гаррету по ценам, которые, согласно мистеру Келлеру, являлись позорными для честного и благородного занятия. Келлер уже подогревал себя, готовясь приступить к следующему пункту перечня — хозяйственному набору скобяных изделий, от формочек для домашнего печенья до изъеденных ржавчиной утюгов и сковородок с длинными ручками, когда Ричард Квин оборвал его разглагольствования, причем, обрывая, тоже сделал движение. Его рука взметнулась вверх, остановив аукционера на полуслове.

— Я не кончил еще описывать набор, — загавкал на него было Келлер, словно инспектор совершил антиобщественный поступок. — Что еще в этот раз, бога ради?

— Остановите! — прокричал инспектор. — Остановите аукцион!

Он позвал наследников в разломанный дом, тем временем уехали еще два человека. Келлер уселся в кресло отца семейства, принадлежавшее когда-то Брассу, а теперь сиротливо стоящее на дорожке, и принялся вытирать шею красным платком. Начальник полиции последовал за ними, твердо ступая на каблуки и придав своему лицу грозное выражение. Воун послушал несколько минут, постоял, пожал плечами и побрел наполнять свою фляжку, которую, несмотря на раннее утро, он уже успел опустошить. Гуго топтался позади, усиленно моргая глазами.

— Возможно, я напал на след, — отрывисто заявил инспектор. — Одной из трех загадок, стоящих перед нами, по вашему определению, доктор, является следующая: существует ли состояние, и если да, то в каком виде и где? Считаю, что состояние существует, и полагаю, что знаю, по крайней мере, в каком виде.

Раздались громкие крики, походившие на мощный хор.

— Стойте, стойте! — он поднял руку, и восхищенная Джесси почувствовала, как ее затопила волна любви к нему.

— Несколько лет назад старый Хендрик пригласил этого самого подрядчика Слоуна и договорился об установке дополнительных стальных перекрытий и стоек. Объяснение, которое Брасс дал Слоуну, состояло в том, что полы и стены могут рухнуть.

— Ну и что, инспектор? — прервал его Кит Палмер. — Этому дому лет двести, а то и больше. Странно, что он вообще давным-давно не развалился.

— Не сомневаюсь, что эти работы были необходимы. Вот почему я не увидел ничего странного в том, что, когда Трафуцци ломал дом, перекрытия и стойки в стенах и полах оказались совсем новыми. Я просто решил, что старый дом нужно было укреплять. Но ведь в смете Слоуна используется термин «дополнительные перекрытия и стойки». Почему дополнительные?

— Но, инспектор, — пояснила Линн, — «дополнительные», это чтобы отличить их от уже имевшихся перекрытий. Что же еще это может означать?

— Более чем необходимы! — подчеркнул инспектор и выдержал паузу.

— Не понимаю, — нахмурился Элистер.

— Совершенно, — добавила его жена.

— Слушайте. Предположим, что Брасс установил в этом доме нечто такое, что весит больше того, на что были рассчитаны первоначальные опоры. Настолько больше, что требуется дополнительная опора, дабы необычная тяжесть не обрушила здание.

Инспектор опять помолчал, чем-то напоминая в эту минуту Эллери.

— Ничего не понимаю, — сказала Корнелия Опеншоу, раздраженно барабаня по столу пальцами с ярко-красными ногтями.

— По-моему, никто из нас ничего не понимает, — заметил доктор Торнтон.

— Ведь мы пытаемся найти состояние, не так ли? Огромное состояние. Быть может, настолько огромное, что за деревьями мы не видим леса, все время блуждая по нему? Как в том рассказе у По, когда письмо, которое искали и не могли найти, все время лежало у сыщика перед носом [16].

— На что вы намекаете, инспектор? — спросил Элистер.

— Вы полагаете, что состояние размером в шесть миллионов долларов существует в виде бумажных денег, биржевых бумаг, акций, драгоценностей — то есть предметов легких. Но если состояние находится в виде чего-то тяжелого, настолько тяжелого, что для его удержания требуются «дополнительные» стальные перекрытия, то что вы скажете насчет?..

— Золота! — вскричал Кит. — Ей-богу, знаете, ведь возможно, он прав.

Гуго широко разинул рот. Но Линн захлопала в ладоши.

— Шесть миллионов долларов золотом!

— Золотом? — хриплыми голосами произнесли одновременно Элистер и его жена.

— Золото! — взвизгнула Корнелия.

— Золото, — пробормотал Торнтон.

— Золото? — переспросил начальник полиции, разинувший рот, как и Гуго.

— Золото, — кивнул инспектор. — А чем же еще битком набит этот дом, нам-то это хорошо известно. Это даже похоже на золото.

И они закричали все вместе хором так громко, что словно волшебный сказочный вихрь пронесся по залу:

— Лату-у-у-у-унь!

Они набросились на беднягу Гуго. Старик научил его, и почти со всей латунью, что была в доме, работал он. Латунь ли это? Или же — золото?

— Выкладывай, недоумок, — рявкнул Элистер, стискивая кулаки. Он хоть и был крупным мужчиной, но, вытанцовывая перед Голиафом, все же походил на Давида. — Это все золото? Этот металл? Так? Или нет? Та-а-ак?

На лице Гуго отразилось нечто, напоминающее возмущение.

— Латунь, — ответил он.

— Лжет он! — завизжала Корнелия. — Лжет!

— Латунь, — стоял на своем Гуго. — Мистер Хендрик сказал, латунь.

— Тогда лгал мистер Хендрик! Ах, да что толку говорить с этим… с этим…

— Кит? — спросил доктор Торнтон. — Вам что-нибудь известно о драгоценных металлах?

— Когда-то я посещал курсы по металлургии, — ответил Кит и бросился вон из дома в сопровождении нескольких побледневших и невнятно бормочущих человек.

Аукционер по-прежнему сидел в кресле Хендрика Брасса, человечек по имени Гаррет, несостоявшиеся покупатели и зеваки стояли и сидели на нескошенной траве. Кит пронесся мимо них, словно сенокосилка, и схватил первый попавшийся под руку предмет из латуни, им оказался поднос с нанесенной по всей его поверхности хорошо знакомой им символикой Латунного Дома. Кит взвесил его на руке, подумал, взвесил еще раз, нахмурился, раскрыл свой складной нож, процарапал поднос и стал поворачивать царапину то так, то этак на солнце.

После этого произнес:

— Чистая латунь.

Отшвырнув поднос, он схватил изделие, которое они использовали как пепельницу и которое, очевидно, служило когда-то кастрюлей для варки риса неизвестно кому и было бы неизвестно где, если бы не та же самая символика Брассов. Взвесив на руке, он провел ножом, опять посмотрел, опять взвесил…

— Чистая латунь, — сказал Кит.

Подняв старинное, девятнадцатого века пожарное ведро, он поскоблил его ножом и проделал все то же, что и раньше, в то время как Корнелия поскуливала по-собачьи, Элистеры пожирали его глазами, оскалив зубы, доктор Торнтон и Линн стояли понурившись, Гуго находился рядом с выражением вновь обретенного достоинства на тупом лице, а инспектор все плотнее сжимал губы, и у Джесси сердце обливалось кровью от боли за него.

— Чистая латунь, — опять сказал Кит. Он хватал предмет за предметом, не обращая внимания на протесты Келлера, мечась по двору, будто Джек Потрошитель, царапая изделия ножом, осматривая и отбрасывая их в сторону до тех пор, пока и трава и дорожки не стали усеяны исцарапанными останками изделий, бывшими когда-то собственностью Хендрика Брасса, и пока среди них не осталось ни одной не подвергшейся насилию жертвы.

— Латунь, — произнес Кит, — одна латунь, везде, везде.

— Да, смекалка уже не та, Квин, — сказал Де Витт Элистер. — Какого черта вам не перебраться в богадельню для престарелых?

Услышав столь вопиющую несправедливость, Джесси уже готова была броситься на него, но Ричард остановил ее, невнятно пробормотав: «А может, он и прав, дорогая», после чего нависла тишина, куда более тяжелая, чем латунь, окажись она золотом, и тишина эта не полегчала, когда до них донесся ненавистный издевательски насмешливый голос Воуна:

— Ну, что, детки, наигрались? — после чего он заорал: — Эй, ты, аукционер чертов! Пошевеливайся! На сегодня мы свое уже отсмеялись. — И он хохотал и хохотал, а Джесси хотелось вцепиться ему в горло и задушить.

Им оставалось лишь стоять и слушать, как Келлер возобновил свой речитатив. Мистер Фил Дж. Гаррет по-прежнему назначал самые высокие цены, хотя теперь, когда с изделий был соскоблен слой латуни, они упали еще ниже. Люди продолжали разъезжаться. Приезжали другие. Среди уехавших и двое внештатных сотрудников местных газет.

Так что второй из трех вопросов доктора Торнтона также оставался тайной.

В чем же состояло богатство?

В каком виде?

Если оно вообще существовало.

ЧТО И ГДЕ?

Но вдруг Ричард Квин сказал наследникам:

— Мне хотелось бы поговорить с вами без свидетелей.

— Опять? — невежливо произнесла миссис Элистер.

— Вы хотите найти эти шесть миллионов или нет?

Вопрос был риторический. Вместе с инспектором они собрались в зале. Была неувязка с начальником полиции Флеком, но инспектор отвел его в сторону и что-то сказал ему, причем, судя по выражению лица своего любимого, Джесси была уверена, что он лгал, но как бы там ни было, это сработало, ибо Флек кивнул и остался, где стоял. Воун с усмешкой смотрел, как они уединяются с инспектором. Видно было, что настроение у него прекрасное.

Ричард произнес небольшую речь перед собравшимися.

— Я чувствую, что просто обязан проверить и такой вариант, — закончил он. — Считайте это интуицией. Но даже если этот вариант и ошибочен, никакой опасности я вас не подвергаю. Любая неприятность — и я готов нести заслуженное наказание. Вам это не будет стоить ни цента.

— Но, милый… — начала было Джесси. На ее лице отразилась тревога.

— Положись на меня, дорогая.

Все собравшиеся вышли за ним во двор. За время их отсутствия подъехало еще пять машин, которые стояли четко выстроившись в ряд. Пятеро отставников стояли неподалеку.

— Для чего вы вернулись? — спросил инспектор.

— Мы посоветовались, — ответил за всех Эл Мэрфи, — и решили, что пожилой человек нуждается в некотором пожилом подкреплении.

— Пробудем здесь столько, сколько понадобится, — добавил Джонни Крипс.

— Отказ будет отклонен, — заявил Хью Гиффин.

— Да ради бога, — ответил Ричард Квин и подошел к аукционеру, который говорил нараспев:

— …а если эти формочки для теста и кастрюлька для варки яиц не нужны вам самим, то только вообразите себе, какой это прекрасный подарок для детского дома или для церкви по вашему усмотрению…

Ричард громко оборвал его:

— Кончайте, Келлер.

Раздался мужской голос.

— Да вышвырните его отсюда! Что это за аукцион?

— Ну, а сейчас в чем дело? — грубо спросил Келлер.

— Наследники Хендрика Брасса только что посовещались и уполномочили меня выступить, представляя их интересы. От их имени я готов назначить на аукционе одну общую цену за все содержимое дома.

— Постойте, постойте, но некоторые изделия уже проданы, и я не могу по закону…

— Хорошо, эти предметы мы исключаем. Моя общая сумма распространяется на все, что еще не продано, включая и вещи, находящиеся в доме.

— На такую сделку я не соглашусь! — вскричал мистер Флуэл. — Мои клиенты имеют притязания…

— И мои тоже, — закричал мистер Ченнинг. — Я категорически отказываюсь от участия в любой операции, которая подвергает опасности законные притязания моей клиентуры.

— И я отказываюсь, — крикнул Флуэл.

— Понимаю вас, господа, — сказал инспектор. — Мы намерены охранять ваши притязания, равно как и притязание подрядчика Слоуна. Все данные вам долговые обязательства, включая и обязательство, данное Слоуну на пять тысяч, составляют общую сумму приблизительно двенадцать тысяч пятьсот долларов, фактически чуть меньше. По поручению наследников предлагаю двенадцать тысяч пятьсот долларов за все содержимое дома, исключая уже распроданные предметы.

— Ничего не выйдет, — скороговоркой произнес аукционер. — Сюда не входит мой законный гонорар.

— Мы гарантируем оплату вашего гонорара, Келлер, помимо этих двенадцати пятисот.

— Ну, если так, — ответил Келлер уже совершенно спокойно. — Вы согласны с этим, господа? — спросил он обоих адвокатов.

Флуэл и Ченнинг поспешно согласились.

— Единственное, что нас беспокоит, это — выплата долгов нашим клиентам. Мы согласны.

«Еще бы вы были не согласны, — подумал инспектор, — по тому, как проходит аукцион, денег не набралось бы и на уплату по самым просроченным долгам, а тут вам дается гарантия на полную выплату».

— Сбавьте-ка обороты, — подошел Воун. — Как распорядитель имущества, я тоже должен сказать свое слово.

— Черта с два — должен, — возразил Ричард. — В завещании Брасса говорится только то, что вся домашняя утварь распродается на открытом публичном аукционе. Оно не исключает участия в нем наследников, они ведь тоже — публика. И если они также захотят торговаться за всю эту утварь, Воун, то по этому поводу никакого слова вы ни черта не должны сказать.

К вящему удивлению Джесси Воун сразу же согласился:

— Ну, что ж, папочка, пожалуй, ты прав, — и опять отправился заливать свою фляжку.

Инспектор покачал головой и продолжил ведение боевых действий.

— Итак, достопочтенная публика, я полагаю, мы можем все это прокрутить за один прием мистер… ваше имя, сэр? — спросил Келлер.

— Квин.

— Мистер Квин предлагает двенадцать тысяч пятьсот долларов за все имущество, выставленное на настоящем аукционе за исключением уже подвергнутого распродаже, кто предлагает более высокую цену, мистер Гаретт, я чувствую, вы не можете позволить, чтобы эта великолепная коллекция голландских и раннеамериканских изделий пошла за столь ничтожную…

Все время, пока Келлер разглагольствовал, мистер Гаррет то привставал на цыпочки в своих мальчиковых ботинках, то опять опускался. Глаза его бегали, как у только что вытащенного из воды карася.

— Тринадцать тысяч, — нервно произнес он.

Инспектор не сводил с него глаз.

— Тринадцать тысяч сто! — сказал он.

— Тринадцать двести! — выкрикнул странный человечек.

— Тринадцать пятьсот, — сказал инспектор.

— Четырнадцать!

— Даю, — заявил Ричард Квин, — пятнадцать тысяч долларов.

Джесси побелела сильнее, чем усы у ее мужа.

— Ричард, — прошептала она. — Куда же это нас заведет?

Сжав ее руку, он продолжал пристально смотреть на человечка, который теперь вытирал себе лоб быстро намокавшим платком.

— Пятнадцать тысяч долларов, слышу ли я, шестнадцать, вы же не исчерпали свои финансовые ресурсы, мистер Гаррет, поглядите-ка еще раз на этот список, не спешите, сэр, но и не медлите, ха-ха-ха, пятнадцать тысяч… — мистер Келлер, очевидно, уже представлял себе окончательную сумму, намного превосходящую первоначально ожидаемую им, — пятнадцать тысяч — раз…

Гаррет лихорадочно озирался. И вдруг весь его панический страх как рукой сняло. Он отчетливо проговорил:

— Шестнадцать тысяч.

— Шестнадцать тысяч, — с энтузиазмом воскликнул Келлер, — готов принять ваше предложение на семнадцать тысяч, мистер Квин, слышу ли я, семнадцать…

— Восемнадцать тысяч долларов, — объявил мистер Квин.

— Двадцать! — тявкнул человечек.

— Двадцать один.

— Двадцать два.

— Двадцать три, — сказал мистер Квин.

Гаррет заколебался. Его взор устремлялся то ввысь, то вниз и наконец остановился на лосином зубе, подрагивающем на цепочке Келлера.

— Двадцать четыре тысячи, — сказал он.

— Двадцать пять тысяч долларов, — заявил Ричард Квин.

Человечек раскрыл рот.

— Одну минуту, мистер Гаррет. Вы намерены повысить ставку?

— Почему вы спрашиваете? — Голос у человечка заскрипел, словно в какой-то части его говорящего механизма пересохла смазка.

— Потому что в этом случае я попросил бы сделать перерыв и удалиться на совещание с моими поручителями.

— Нет, нет и нет! — воскликнул мистер Гаррет. — Возражаю, мистер Келлер. Я имею право…

— Кто ведет этот аукцион, мистер Гаррет? — задал вопрос человечек, стоящий на подиуме. — Я согласно предоставленным мне полномочиям должен извлечь максимальную сумму — не могу никому препятствовать — мистер Квин, объявляется требуемый вами перерыв — сколько времени вы просите?

— Сколько понадобится, — ответил инспектор и, кивнув своим ошарашенным «поручителям», направился к дому. На этот раз за ним последовали не только наследники и Джесси, но также и начальник полиции Флек, Воун Дж. Воун и, замыкая шествие, пятеро ветеранов, оставивших на стоянке свои пять ветеранских автомобилей.

— Да, я и забыл, — сказал инспектор, задержавшись в дверях, — мистер Гаррет, вы тоже пожалуйте сюда.

Маленькая челюсть мистера Гаррета отвисла.

— Я?

— Да, вы.

Мистер Гаррет двинулся таким шагом, будто его пригласили в главное управление гестапо. Возможно, причиной тому послужили пятеро отставников, взявших его в тесный кружок.

Внутри разоренного дома шаги гулко стучали по полам со снятыми ковровыми дорожками, а от голосов раздавалось звонкое эхо. Инспектор произнес.

— Мистер Гаррет, пришло время поставить вопрос ребром: вы совершаете эту покупку лично для себя или для кого-то еще?

На одних лицах отразилось удивление, на других — нет. Но инспектор в эту минуту занимался не физиогномикой. Все его внимание было сосредоточено на человечке, который переступил с ноги на ногу, смущенно поежился, прикусил губу и наконец сказал:

— Я не обязан вам отвечать.

— Не обязаны, — неожиданно вмешался начальник полиции, — но я представляю здесь закон, и вы проявили бы к нему лояльность, если бы ответили.

— Что ж. Хорошо. Я полагаю… Вы действуете по поручению, сэр, — обратился он к инспектору. — Я тоже. Да.

— Так я и думал, — сказал инспектор. — Но у вас передо мною преимущество, мистер Гаррет. Вам известны люди, поручившие мне это, но мне неизвестно, кто поручил это вам. Кто же?

— А вот это уже, — сказал человечек, вновь мгновенно обретший достоинство, — вопрос, на который я решительно не намерен отвечать. Он затрагивает конфиденциальные отношения. Нет, сэр, я не скажу вам, кто мой клиент.

Воун опустил свою фляжку.

— Ну что, может, продолжим аукцион?

Инспектор заявил:

— Я не закончил.

— Да с чем? — спросил Флек. — На что вы тут намекаете, Квин?

— Пойдемте все со мной. — Казалось, его совершенно не огорчил отказ Гаррета.

Он первым прошел на лестничную площадку и в помещение, которое раньше называлось спальней Хендрика Брасса. Там не осталось ничего, кроме остова кровати, который люди Трафуцци опять привинтили к полу, когда вновь настилали его перед отъездом, и пустой портретной рамы, привинченной к стойкам стены, к которой она и была прикручена раньше. Сам же семейный портрет, висевший в раме, давно уже находился вместе со своими братьями, сестрами, дядьями и тетками в переносном ящике, стоящем теперь рядом с подиумом Келлера.

— Ну и что тут? — спросил начальник полиции, оглядываясь.

— Перед вами два ключа к разгадке состояния старого Брасса, — сказал инспектор, — которые проморгали все, в том числе и я.

— Что? Где? Единственное, что я вижу, это кровать да латунная рама на стене. Можете не уверять меня, будто бы это ценный антиквариат…

— Ценного антиквариата тут нет вообще, — ответил инспектор. — Если у Брасса что и было, то он, должно быть, распродал все много лет назад. А если что и осталось, он испортил все этой латунной обшивкой. Все, что осталось, — утиль. Приподнимите-ка эту кровать, шеф, и сами посмотрите.

— Как это «приподнимите»? — сердито взглянул на него Флек. — Она же привинчена к полу.

— Тогда сдвиньте вон ту раму на стене.

— Она тоже привинчена. О чем вы говорите?

— О ключах к разгадке, о которых я упоминал. И та и другая привинчены. Именно так. Как и все портретные рамы. Не говоря уже о латунной обшивке, прибитой гвоздями почти ко всем стенам. Для чего старику понадобилось привинчивать шурупами медные кровати и медные рамы для портретов, а стены, вместо обоев, обшивать латунью?

— Потому что он рехнулся, — быстро ответил Воун.

— Да, конечно. Но даже сумасшедшие ничего не делают без причины. В чем же заключалась причина? Чего добивался этим Брасс?

Ответа ни от кого не последовало, даже от Джесси, отчаянно стремившейся мысленно выиграть это необъявленное сражение за честь и достоинство своего мужа.

— Причина очевидна сама собой. Старик добился этим того, что все вещи стали неподвижными. А для чего он это сделал?

От умственного напряжения собравшиеся даже сморщились, словно у каждого из них только что выдернули по зубу. И только один Кит решил задачу. Не снимая руки с талии Линн, он медленно проговорил:

— Чтобы никто не мог случайно сдвинуть их с места… приподнять их. А единственная причина для этого — скрыть их вес.

Выслушав объяснение Кита, Ричард Квин удовлетворенно кивнул.

— Брасс, может, и был сумасшедшим, но сумасшедшим весьма проницательным. Старик рассудил, что если кому-то придет в голову, что его латунь — это не латунь, то первое, что он сделает, будет то, что и проделал Кит — взвесит эту латунь, чтобы определить ее вес. Но что взвешивал Кит? Незакрепленные предметы. И что же он выяснил? Что незакрепленные изделия — из латуни. Это и есть ложный след, по которому пустил нас старик. Что же тогда он скрывал, закрепляя намертво другие предметы из латуни? Он скрывал тот факт, что они вовсе не из латуни. Все рамы для портретов, все остовы кроватей, все эти тяжеленные старинные ванны викторианской эпохи, весь тот металл, что люди Трафуцци ободрали со стен и бросили в подвал, когда они превращали дом в каркас, — все это покрытое латунью золото. Вот оно, ваше состояние, леди и джентльмены. Снимайте это покрытие, и шесть миллионов долларов Хендрика Брасса — ваши.

Вот что. И вот где.

ИЗ-ЗА ЧЕГО ЖЕ?

Все уже собрались было бежать в подвал, чтобы извлечь оттуда восхитительно тяжеловесную наполненную золотом стенную обшивку, сваленную там людьми, и не подозревавшими об этом, однако инспектор сказал:

— С тем можно и подождать. А вот с этим — нет. — И он повернулся к странному человечку. — Ну, а теперь, мистер Гаррет, быть может, вы измените свое решение и поведаете нам, кто же ваш клиент?

— Прежде всего вам необходимо совершенно определенно и однозначно понять следующее, — быстро проговорил мистер Гаррет, — мне ничего не было известно ни о каком золоте, покрытом латунью. Меня просто наняли для участия в аукционе, где должно было распродаваться содержимое…

— Вы будете говорить или нет?

— Но я не могу! Это конфиденциально. Это то же самое, как если бы я был священником…

Инспектор с отвращением хмыкнул.

Вез Полонский сказал:

— Можно вас на минутку, инспектор?

Ричард вышел в коридор со своими пятью друзьями-ветеранами.

— Мы как раз обговаривали это, Дик, — сказал Джонни Крипс. — Я наверняка помню этого типа.

— И я тоже, — поддержал его Хью Гиффин. — И если он тот, за кого я его принимаю, то он либо организует подпольные аборты, либо относится к тем адвокатишкам, которые навязывают свои услуги любому, у кого возникли нелады с законом. Короче, настоящий спец по грязным делишкам, за деньги что угодно сделает.

— Короче, — спросил Вез Полонский, — что если мы немного поднажмем на этого субчика?

— Оставьте меня с ним наедине минутки на три, — предложил Пит, — и я вам даю гарантию, он запоет на самой высокой ноте, пока будет ползти еще за одной скорой помощью.

А Эл Мэрфи вставил:

— Я тоже приложусь как следует.

— А не будет ли это проявлением жестокости со стороны бывших полицейских? — усмехнулся инспектор. — Нет, ребята, пожалуй, я поступлю, как Эллери. И тем не менее спасибо вам. Черт подери, жаль, что его нет здесь! Что же, раз нет, придется самому.

— Но как же ты собираешься расколоть его, Дик? — спросил Крипс.

— Я уже сказал. Как сын, так и отец. Все сделаю по-божески. Быть может, в моем исполнении все получится как надо, и я преподам этому Гаррету хороший урок религии.

На их лицах читалось сомнение, когда они возвращались вслед за ним в спальню.

— Итак, — требовательно осведомился начальник полиции, — возобновляем аукцион или как?

— Или как, — ответил инспектор. — Дело в том, шеф, что никакого аукциона может больше не быть.

— Спятил, что ли, отец? — рассмеялся Воун. — Аукцион должен состояться. Так стоит в завещании.

— Возможно, как распорядитель упомянутого завещания вы измените свое мнение, узнав, что я собираюсь сообщить мистеру Филу Дж. Гаррету. Потому что сейчас я скажу этому прыщу плюгавому, кто нанял его для участия в распродаже на аукционе содержимого дома Брасса, включая и покрытое латунью золото, о котором никто не подозревал.

— И как же вы это сделаете? Зеркальце в него вставите?

— Дедукцией!

— Чем?

— Слушайте и мотайте на ус, Воун. Дело в том, что я сейчас не только выведу дедуктивным методом, кто нанял Гаррета. Я также докажу, кто убил Хендрика Брасса.

Мочки ушей у мистера Гаррета стали зеленеть. Остальные к этому времени уже настолько оцепенели, что удивление на их лицах прочитать было просто невозможно. На лицах всех, за исключением начальника полиции Флека, который прямо-таки затрепетал всеми своими двумястами сорока пятью фунтами живого веса[17].

— Вы сделаете это, Квин, — проговорил он. — Ей-богу, вы сделаете это! — И он загородил всей своей массой дверной проем, поправив на себе форму, словно уже приготовясь позировать перед всей мировой прессой.

Ричард Квин излагал свои мысли размеренно, сурово и отстраненно, словно глас божий, вещающий Моисею из пылающего куста. Джесси, не сводившая с него глаз, услышала, как у нее заурчало в животе — одна из досадных хронических неполадок ее организма, всегда что-то предвещающих. Эта — всегда предвещала неприятности. «Боже милостивый, — умоляла она, — на коленях прошу тебя, пусть в этот раз он окажется прав!»

Он начал с первого преступления, напомнив всем, что убийство Хендрика Брасса ножом было не единственным нападением на старика. Было еще одно — с применением каминной кочерги из спальни, — которое не принесло желаемого результата.

— Каков же был мотив первого покушения на жизнь Брасса? — сформулировал вопрос инспектор. — Ясно, что не из-за денег: к тому времени старик даже еще не составил завещания. Помните, он тогда сказал нам, что законных наследников у него нет. Так что если бы удары кочергой оказались смертельными, Брасс стал бы покойником, не оставившим завещания, и все его имущество целиком отошло бы штату Нью-Йорк.

Поэтому покушавшимся двигали не материальные мотивы.

Если же мотивом первого покушения были не деньги, то что им могло быть? Что мы в конечном счете выяснили? Что, по крайней мере, один из тех, кого Брасс прочил себе в наследники, является его незаконным сыном. Незаконнорожденный, брошенный своим отцом во младенчестве, не может питать к нему нежных чувств. Но он может испытывать к нему чувство ненависти и жажду мести. Так что, исходя логически, месть из ненависти могла явиться причиной первого покушения на жизнь старика. Ненависть, жажда мести настолько захватили покушавшегося, что он просто не мог ждать, пока его отец составит завещание и, возможно, выделит ему какую-то часть шестимиллионного состояния. Нет, ему нужна кровь. Ничто другое не может удовлетворить его.

— Но тогда выходит, что это — доктор Торнтон, — воскликнула Корнелия Опеншоу. — Ведь только приехав сюда, доктор узнал, что мистер Брасс — его отец, он сам сказал нам об этом. И никто из остальных не знал, что…

— Последнее является лишь предположением, мисс Опеншоу, — сказал инспектор, — но не фактом. Любой из вас, кроме Линн О’Нил, также может быть незаконным ребенком Брасса и лишь притворяться, что не знает об этом. Сам тот факт, что доктор Торнтон раскрыл нам тайну своего рождения, когда ему можно было всего-навсего держать язык за зубами, с психологической точки зрения снимает с него всякое подозрение в убийстве. Не расскажи он нам об этом, никому из нас и в голову не пришло бы, что ключом к раскрытию преступления может являться внебрачное рождение. Так что подозрение совсем не обязательно падает на Торнтона; оно падает на всех, кроме Линн.

Доктор поднес ко рту носовой платок. Его заросшее щетиной лицо побледнело. Но когда инспектор снял обвинение, щеки доктора опять немного порозовели и он осторожно положил платок в карман.

— Теперь смотрите, что происходит, — продолжал инспектор, — после неудавшегося покушения. Проходят дни, ночи. Неделя. Другая. Предпринимает ли покушавшийся вторую попытку свести счеты с Брассом? Не предпринимает. А почему?

— Я тебе отвечу, отец, — сказал Воун. — По тому самому, что тут как раз и появляется на сцене Воун Дж. Воун с пушкой 38-го калибра, специально нанятый для охраны старого прохвоста. Вот почему.

— И сработали лучше некуда, — резко возразил ему Ричард Квин, — так, что в одну прекрасную ночь на вас напали, спящего вывели из строя, перешагнули через ваше распростертое тело, беспрепятственно вошли в спальню старика и всадили ему нож в сердце. Ваше поведение ниже всякой критики, Воун. А ваше прибытие лишь осложнило задачу убийцы, только и всего. К тому же не так уж сильно и осложнило: подготовившись как следует, он сумел зарезать старого Брасса, словно вас там и не было.

На лице Воуна пробежала было усмешка, но тут же исчезла. Он посмотрел на инспектора с нескрываемой злобой, но, кроме язвительной фразы: «Я гляжу, ты сегодня в ударе, отец, а?»— ничего не сказал.

— Интересно отметить, — продолжал инспектор, — что за время, прошедшее между покушением и последовавшим за ним убийством, преступник вполне мог предпринять еще одну попытку убить старика. Однако не предпринял. Имеется лишь одно возможное объяснение того, почему он не сделал этого. После неудавшегося покушения он решил ждать.

Почему же?

Смотрите, что произошло на самом деле. Когда он совершил убийство? Он убил старого Брасса после того, как тот составил завещание. Следовательно, именно этого и дожидался убийца.

Он изменил свое намерение убить старика только из чувства ненависти, чтобы отомстить ему. Отложив убийство до того времени, когда он стал наследником, согласно завещанию, он получил не только возможность отомстить, но одновременно завладеть своей долей состояния. Если бы в завещании его имя оказалось неупомянутым, то он в любое время мог бы вернуться к своему первоначальному плану действий — убийства из чувства мести. Однако, как видите, в голову ему приходит и другая мысль. Почему бы одним выстрелом не убить двух зайцев? Так он, по всей видимости, и рассчитал. Это единственное объяснение, почему он отложил свое преступление.

Темп повествования инспектора ускорился:

— Теперь убийце, который хотел выждать по одной причине, приходится выжидать по другой. Ведь он, решившийся на убийство, не является профессиональным преступником, привыкшим умерщвлять людей. Это — обычный человек, оказавшийся в водовороте необычных событий и критических ситуаций. Обычные люди испытывают больший страх перед наказанием, нежели профессиональные убийцы. Если только убийство совершается ими не в состоянии аффекта, они, как правило, владеют собой и ищут наименее безопасный способ решения стоящих перед ними проблем. Особенно, когда на первый план выходят материальные соображения. Что толку от миллиона долларов, если тебя схватят и приговорят к пожизненному заключению? В данном случае у нашего убийцы есть очень хороший предлог вообще отказаться от задуманного преступления. Хендрику Брассу уже семьдесят шесть лет. По его собственным словам, человек он больной. Долго ли он проживет? Все, что нужно делать нашему убийце, это — ждать, предоставив событиям развиваться своим естественным путем. Тогда он унаследует свой миллион по закону, не ставя под угрозу предоставившуюся ему возможность свободно насладиться своим богатством.

Однако вопреки всем разумным доводам в пользу того, чтобы просто затаиться и выждать, после того как его включили в завещание, этот человек поступает совершенно иначе. Он осуществляет задуманное и убивает больного старика. Неужели он настолько ослеплен ненавистью к своему родному отцу или охвачен жадностью к деньгам, что лишается всякого здравого смысла? Возможно. Однако, как мне представляется, — и на этот счет я мог бы кое-что добавить, — существует более правдоподобное объяснение.

Инспектор намеренно выдержал паузу. Свое чувство времени Эллери унаследовал явно не от матери. В комнате установилась полнейшая тишина. Полнейшая. И тут Ричард Квин внезапно заявил:

— За время, прошедшее между первым неудавшимся покушением и подписанием завещания Хендриком Брассом, убийца смог проделать то, чего не удалось никому из остальных — он разгадал тайну состояния Хендрика Брасса, то есть вычислил, где оно находится и в каком виде.

Чеканя каждый слог, инспектор добился того, что все собравшиеся затаили дыхание. Человечек по имени Гаррет, главный объект воздействия инспектора, буквально оцепенел. Начальник полиции Флек раскрыл свой толстогубый рот, из которого с шумом вырывалось дыхание.

— Видите, к чему это нас приводит? — продолжал инспектор. — Естественный страх убийцы перед преступлением, грозящим ему возмездием, и невозможностью воспользоваться результатом убийства был ослаблен новым фактором — обнаруженным состоянием. Судя по нашим действиям, он, должно быть, знал наверняка, что никто из нас этой тайны не разгадал. Но теперь он испытывает сильнейшее внутреннее напряжение: чем больший жизненный срок он отпускает Хендрику Брассу, тем больше вероятность того, что кто-то из нас тоже разгадает эту тайну. Но вот если Хендрик Брасс умрет как можно быстрее, убийца будет единственным, кому известно местонахождение золота, и вот тогда-то он станет резко играть на повышение, причем на такое, которое сразу же перевесит все остальные соображения: он сам сумеет завладеть всем состоянием, а не довольствоваться всего-навсего одной шестой частью. Все, что ему нужно сделать, — это стать законным обладателем содержимого дома — и находящегося в нем золота — так, чтобы никто не догадался, для чего он это делает, или даже, как и оказалось, что он вообще это делает.

— Был только один человек, — раскаты его голоса звучали все мощнее, — готовый заплатить до смешного непомерную цену за содержимое дома, которое всем нам представлялось ничего не стоящим хламом. Это — тот самый человек, который нанял Гаррета для участия в аукционе, чтобы тот вздувал для него цену до — и свыше — невероятной суммы в двадцать пять тысяч долларов, на что я намеренно вынудил Гаррета. Когда я проделывал этот фокус, вы все видели, как Гаррет посмотрел вокруг и затем неожиданно начал, как сумасшедший, взвинчивать цену. С таким же успехом он мог бы нам прямо сказать, что ждал кивка от того, на кого работает, в знак разрешения повышать цену до тех пор, пока я не отступлюсь. И он дождался этого кивка, ибо именно это он и начал делать. Вам нужны более убедительные доказательства?

— Я показал вам, что убийца разгадал тайну состояния. И нам теперь известно, что человек, нанявший Гаррета для участия в торгах, должен был знать эту тайну. Таким образом, убийца и человек, стоящий за Гарретом, — одно и то же лицо. Человек, нанявший Гаррета, и есть тот, кто убил Хендрика Брасса.

— А сейчас ваш черед говорить, — инспектор на каблуках повернулся к Гаррету, и каждое произносимое им слово опускалось, как молот на наковальню, — если не хотите, чтобы вас привлекли за соучастие в убийстве. Кто нанял вас, Гаррет? Отвечайте, иначе начальник полиции арестует вас на месте!

Мистер Фил Дж. Гаррет, мелкий неразборчивый адвокатишка либо специалист по криминальным абортам, человечек с куриными мозгами, хрустя своими побелевшими пальчиками, отступил, насколько это было возможно, то есть к самому окну, покрытому пылью.

Он приоткрыл рот, готовясь ответить. Обретя наконец дар речи, Гаррет сказал:

— Об убийстве ничего не знаю. Я не взялся бы за эту работу за те гроши, которые…

— Кто? — прогремел инспектор, и от его голоса у всех задрожали барабанные перепонки.

Трясущийся указательный палец с трудом поднялся.

— Вот тот человек. Мистер Воун.

КТО ЕСТЬ КТО?

Ричард Квин никак не ожидал, что в поисках подставного лица Воун Дж. Воун опустился до такого субъекта, как Гаррет. Несмотря на свою оказавшуюся хрупкой челюсть, частный сыщик был человеком весьма неподатливым, трезво оценивающим людей и обстановку, умеющим собрать необходимую информацию. Когда в бой вступал блестящий аналитик Эллери, то своими мощными ударами он всегда вынуждал своего соперника в последнем раунде выбрасывать полотенце, однако с типами, подобными Воуну, Эллери даже не стал бы боксировать. Так что Квин-отец ждал, что его противник покинет ринг.

Однако Воун лишь коснулся пола коленями и психологически еще вполне держался на ногах.

— Чушь, — преспокойно изрек он. — Все это чушь, отец. Тоже мне, устроил дикую сцену. Она была бы хороша в кабинете у окружного прокурора или на суде. Ну, да. Ты здорово высек этого недоумка — ему только коридорным работать, двери отпирать, а потом башкой об эту же дверь и стучать — но я-то профессионал, папочка. Меня-то на мякине не проведешь.

Инспектор не стал ничего отвечать. Он выжидал, когда его соперник на ринге опять раскроется.

— Прокрути ты эту пластинку окружному прокурору, да он за порог тебя выставит. Ему улики нужны, а не красивые словеса.

Инспектору показалось, что Воун раскрылся.

— То, что Гаррет указал на вас, — это не красивые словеса. Или вы отрицаете, что наняли его для участия в аукционе в своих собственных интересах?

— Отрицаю? А кто это отрицает? Ясное дело, нанял подонка. Лично сам я никогда не ввязываюсь, если есть такая возможность. Теперь вы знаете, ну и что? Ничего противозаконного тут нет.

— Ничего нет? — вскрикнула Корнелия Опеншоу, — а как вы назовете попытку выкрасть шесть миллионов долларов?

— Ничего я не собирался красть, куколка. Это все дед наговорил. Вот пускай и доказывает на суде.

В проходе возникла фигура запыхавшегося аукционера Келлера. На этот раз он говорил, расставляя знаки препинания:

— Послушайте-ка. Когда все это кончится? Я же не могу больше задерживать здесь людей. Будут мистер Гаррет и мистер Квин продолжать торговаться или как? Мне нужно заканчивать аукцион.

— Окончания аукциона не будет, — прорычал начальник полиции. — Я его отменяю.

— Кто уполномочил вас? — вскричал адвокат.

— Я сам. Всплыло кое-что такое, что, по-моему — а я представляю здесь закон, — требует дальнейшего расследования. С аукционом придется обождать.

Сделав большой глоток, Воун опустил фляжку.

— Судья по наследственным делам тоже кое-что выскажет на этот счет.

— Угрожаешь мне? — взревел начальник полиции.

— Я-то? Да боже упаси. Но через пару деньков, шеф, всю эту кутерьму тебе припомнят. И здорово.

— А мой гонорар? — резко спросил Келлер.

— Выпишите себе обычный счет или что-то в этом роде. А теперь убирайтесь отсюда.

Аукционер убрался, взывая к законам, установленным богом и человеком.

Мистер Фил Дж. Гаррет, крадучись, бочком направился за ним. Когда человечек увидел, что никто не обращает на него внимания, он бросился на крыльцо и загремел вниз по лестнице, выбежав из дома во двор, очевидно, устремляясь в свой обжитой мир, где можно пуститься на поиски сомнительных клиентов, чтобы навязать им свои услуги, будучи вполне уверенным в конечном результате.

— И вновь мы возвращаемся к тому же вопросу, — подытожил инспектор. — Вы утверждаете, Воун, что ваши действия по найму этого подставного лица для повышения ставок на аукционе в собственных интересах являются законными. Этот ваш закон дурно пахнет. Согласно положению, распорядитель несет ответственность за вверенное ему состояние, которая заключается в том, чтобы оно не было никем похищено. Эта ответственность распространяется и на него самого. Вы здорово влипли, Воун. Мисс Опеншоу права: вы пытались присвоить эти шесть миллионов. В моем окружении это всегда именовалось попыткой совершения хищения в крупных размерах.

Частный сыщик задумался. Казалось, он взвешивал внешнюю оболочку аргументации инспектора, пытаясь определить, не содержится ли под нею золото.

— Допустим, принимаю, — произнес он наконец, — хотя это все для птенцов неопытных, как говорится, и готов исходить из такого допущения чисто теоретически. Единственное «но» здесь, отец, это то, что я ничегошеньки не знаю ни о каком золоте, покрытом латунью. И не знал никогда. Все, что я сделал, это — запряг какого-то Гаррета.

— Говорите нормальным языком.

— Я нанял Гаррета по указанию некоего лица, нанявшего меня для того, чтобы я нанял его.

— Опять непонятно.

— Я — посредник. Между мелкой сошкой и крупной шишкой. Так что ваш лакомый кусочек ой-ой как высоко.

Инспектор овладел собой.

— И кто же он?

Воун опять приложился к фляжке.

— Кто нанял вас, чтобы вы наняли Гаррета?

— Что ж, я вам отвечу, — Воун вытер тубы тыльной стороной ладони, — раз уж мне тут бросают обвинения в крупных хищениях. Это наш старый друг-приятель. Вот он. Элистер.

Глаза всех присутствующих устремились на Де Витта Элистера, который своими узкими щелочками сверлил Воуна Дж. Воуна со всем «дружелюбием» el toro[18], увидевшего перед собой блеснувшее лезвие la espada[19] в момент истины. Лицо его жены было просто ужасно.

— Грязный подонок! — вскричал Элистер. — Мерзкий предатель, вонючая крыса! Вот уж не знал, что твоим обещаниям хранить все в тайне верить нельзя ни на грош!

— Sauve qui put[20], приятель, — отмахнулся от него Воун. — Я не собираюсь получать по шее за какого-нибудь жирного кота, особенно вроде тебя.

— Прекрасно, — на лице инспектора засияла широкая улыбка. — Похоже, что мы наконец к чему-то приходим. Стало быть, именно вы, Элистер, вычислили, где находится золото, и попытались завладеть им с помощью двух посредников. Или ваша жена? Хотя если подумать хорошенько, у вас не хватило бы сообразительности. Вычисления наверняка производила миссис Элистер. Ведь правда, вы, миссис Элистер?

Узкие щелочки миссис Элистер прожгли его насквозь.

— Мой вам совет, — добродушно проговорил инспектор, — то ли одному, то ли обоим, отвечать поживее. Скажите им, шеф.

Флек приказал отнюдь не добродушно:

— Отвечайте!

Между двумя парами глаз супругов Элистер произошел молчаливый диалог, в ходе которого вопрос был решен. Отвечал Элистер, не с горечью, не воинственно, а неуверенно, запинаясь, словно его специально держали для этой цели в багажном отделении фешенебельного вокзала.

— Лиз, моя жена, вычислила. Да. Как-то ночью ее точно осенило. Разбудила меня. Я сразу понял: за что-то она зацепилась. В общем, мы встали и отвинтили одну из портретных рам. Сошлись на том, что рама не латунная, а гораздо тяжелее. Золото. Наверняка — золото.

— Стало быть, вы заключили сделку с Воуном, который заключил сделку с Гарретом насчет участия в распродаже содержимого дома, — сказал Ричард, — а от остальных решили избавиться, как от слепых котят. Великолепная комбинация!

Между Элистерами опять состоялся визуальный диалог. На этот раз, как бы не доверяя мужу принимать участие в этом разбирательстве, показания стала давать миссис Элистер.

— Допустим, заключили.

— В таком случае, кто-то один из вас или вы оба убили Хендрика Брасса.

— Ну, этого вы нам не пришьете.

— Я доказал это, миссис Элистер.

— Отвечу вам словами Воуна: не в суде.

— Пусть так. Но уж в это дело вы двое влипли по уши.

— Ни во что мы не влипли. И уж во всяком случае, не двое, а трое.

— Что? Как вы сказали? — удивился Ричард Квин.

— У нас был сообщник. И раз уж вы с такой легкостью швыряетесь обвинениями в убийстве, вам придется включить и его. — Такая речь была чересчур длинной для Элизабет Элистер. Она замолчала, тяжело дыша.

Этот удар послал инспектора в нокдаун, но он тут же вскочил на ноги и вновь ринулся в бой.

— Давайте-ка уточним позиции. Значит, вы и ваш муж захотели присвоить все шесть миллионов долларов и подключили к этому сообщника? А зачем?

— Затем, что у нас нет денег, чтобы осилить все самим, — быстро ответил Де Витт.

— Вот как? Но вы уверяли нас, что денег у вас вообще нет.

— Ну… кое-что у нас отложено, неприкосновенный запас. На случай, если всплывет крупное дельце. А это нам показалось настоящей золотой жилой. Решили рискнуть. А денег не хватало. Вот и пришлось сделать предложение ему, чтобы уж наверняка одержать победу на аукционе, если ставки пойдут резко вверх.

— Сделать предложение кому? — требовательно спросил инспектор.

— Доктору Торнтону.

Глаза всех собравшихся ошеломленно уставились на «Альберта Швейцера» из Южного Корнуолла. Целитель страданий человеческих опустился на кровать покойного Хендрика Брасса, жалобно скрипнувшую пружинами, словно издав погребальный аккорд, и скрыл лицо от своих могильщиков.

— Вы, доктор? — раскрыла рот Линн О’Нил. — Вы хотели оставить нас ни с чем? Я теперь в жизни ни одному человеку не буду верить.

А бедняге Джесси оставалось лишь кашлять и кашлять, заглушая урчание в животе.

Что до ее супруга, то теперь он, поверженный, уже без чувств распластался на ринге, и можно было вполне начинать счет. Доктор Торнтон — бесчестный обманщик! Вынести такой удар было явно не под силу. Удар этот не оставлял камня на камне от веры инспектора в свои способности судить о людях; веры, основанной на том, что всю свою жизнь он проводил исследования в лаборатории по изучению странностей и отклонений в поведении человека.

— Это правда, доктор? — Он все еще никак не мог поверить своим ушам.

Доктор Торнтон жевал свои усы, словно проголодавшийся морж. Когда он поднял глаза, Ричард понял, что лучше бы ему их не видеть.

— Да, инспектор, — произнес доктор, задыхаясь. — Я так давно хотел создать что-нибудь стоящее. Имею в виду — в нашей клинике. На три миллиона… Я не для себя, видит бог. Хочу сказать, не для своего материального благополучия… Знаю, это не оправдание…

— Быть может, вы сочли, что, являясь сыном Брасса, вы имеете право на все его состояние? — Инспектор все еще пытался отыскать какую-нибудь уважительную причину поведения Торнтона, то ли ради него, то ли ради самого себя.

— Нет. Дело было не в этом. Они все могли оказаться его детьми и обладать таким же правом… насколько я знал… Теперь-то я понимаю, как пользующийся абсолютным доверием банковский кассир, честно проработавший двадцать лет, может в один прекрасный день украсть целый чемодан чужих денег. Я так виноват перед вами, Линн… Кит… Мисс Опеншоу.

Может, из-за того, что он разочаровался в Торнтоне, может, из-за того, что он представил себе, каким выглядит в глазах Джесси, но инспектор был вне себя от гнева.

— Я всю жизнь прослужил в полиции, но такой тепленькой компании еще не встречал. Черт подери, что за люди? Одна половина предпринимает все, что в ее силах, чтобы надуть другую…

— Давайте уж не будем о надувательстве, а? — резко взмахнула рукой Элизабет Элистер. — Вы сами-то кто такой, что считаете себя святее папы римского?

Джесси закрыла глаза. «Вот оно», — подумалось ей.

— Что? Что вы имеете в виду? — оскорбленно спросил Ричард, повернувшись на каблуках.

— Имею в виду, что рыльце и у вас в пушку, инспектор Квин!

— Это уж точно, — ухмыльнулся ее муж. — А вы и не знали, что мы знаем, а?

— Что знаете?

— Мы слышали, как вы с вашей женой обсуждали это. Дважды. Через стенку в спальне.

— Обсуждали что? — Лицо его только начинало наливаться краской, а вот Джесси уже побледнела.

— Что ваша жена — не настоящая Джесси Шервуд, вот что! — Элистер обратился ко всем присутствующим: — А вы не знали об этом? Она не та, за кого себя выдает. И насколько мне известно, он тоже. Инспектор! Эта женщина не может претендовать на наследство, Воун. Вы совершили ошибку, когда разыскивали Джесси Шервуд, нужную старику Брассу. Я слышал, как она сама говорила об этом. Отец у нее не был врачом, он был почтальоном.

— Не почтальоном. Он… он работал на почте! — единственное, что могла возразить Джесси.

— Как говорил бессмертный Фиорелло, «прекрасны все ошибки, свершаемые мною». — Воун вновь обрел утраченное было прекрасное настроение. — Так, так, значит, и вы, Квины, тоже мошенники. Ну, что стоишь, разинув рот, шеф? Надень на них браслеты.

Ричарду Квину и пяти отставникам потребовалось пятнадцать минут, чтобы убедить начальника полиции, что Квин — действительно бывший инспектор нью-йоркской полиции, и еще десять — чтобы разъяснить, по крайней мере Флеку, почему Ричард не раскрыл ошибку, допущенную Воуном.

— В этом случае нам пришлось бы уехать, Флек, — взмолился инспектор. — Войдите в положение, в котором я оказался. Все эти обстоятельства меня так заинтриговали…

— Хорошо же, — начальник полиции был явно раздражен. — Но ведь ни один из вас не подошел и не сказал честно. По крайней мере, мне! — Он говорил всем им прямо в лицо. — Итак, с чистосердечными признаниями покончено? Или еще кто скрывает от меня хоть что-то? Даю вам последнюю возможность, черт подери. Если сам узнаю, то, клянусь всем на свете, вы об этом горько пожалеете! Ну?

Линн О’Нил и Кит Палмер посмотрели в глаза друг другу, и Линн чуть заметно кивнула. Кит повернулся к начальнику полиции. Он мертвенно побледнел, но в остальном держался твердо и уверенно, как настоящий мужчина.

Кит Палмер отважно произнес:

— Я не Кит Палмер.

Начальник полиции Флек взвыл:

— Не Па-алмер?! Так кто же вы, черт вас возьми?

— Меня зовут Билл Перлберг, — сознался подставной Кит Палмер. — Кит — мой лучший друг, у нас с ним общий бизнес: металлолом, ну, там утиль. Вместе росли, вместе служили во Вьетнаме…

— Меня не интересует, где вы там околачивались вместе. Почему вы оказались здесь и выдаете себя за него?

— Объяснить будет сложновато, — извиняющимся голосом ответил Билл Перлберг. — Видите ли, он получил письмо от старого Брасса и хотел поехать сам, но не смог…

— Почему?

— Потому что у него есть жена по имени Джоанна и ребенок по имени Шмули, — я хочу сказать, Сэм — и он вернулся с войны сам не свой, не мог работать, не мог найти себя, пытался сбежать, как-то сумбурно женился, и Джоанна заявила, что если он еще раз бросит ее, то она сама бросит его и заберет с собой маленького Сэма…

— Понимаете, он любит ее, — сказала Линн с уверенностью человека, посвященного в высшие тайны, — и не захотел терять ее.

— Кто просит вас вмешиваться? — отрубил начальник полиции. — Так, Перлберг, ну и что?

— Ну и Кит уговорил меня поехать вместо него, — ответил Билл, лицо которого слегка порозовело. — Сказал, что займется нашим бизнесом, если я поеду вместо него. Заставил меня дать обещание, что я ни за что не раскроюсь, потому что в противном случае его могут вывести из игры. По письму выходило, что дело пахнет большими деньгами, в каком бы виде они ни были, и Кит, разумеется, нашел бы, на что их употребить. Своей жене он не мог об этом сказать, потому как Джоанна мыслит очень приземленно, и для нее это явилось бы еще одной из его заморочек. Почему я дал уговорить себя, не знаю. Вполне вероятно, что сейчас он гробит весь наш бизнес.

— А я не жалею, — мягко сказала Линн, прижавшись щекой к его плечу, — хотя поначалу мне было немного не по себе. Видите ли, Кит женат, а Билл — нет.

— Вот мое водительское удостоверение, — сказал Билл, — и карточка социального страхования, и членский билет клуба…

— А-а, черт с ними! — выругался Флек, постучал ладонью по подбородку, подошел к месту, где раньше стояла стена, и тяжело оперся на стойку.

— Что же еще на очереди?

То, что было на очереди, началось с мисс Опеншоу, которая произнесла несколько тщательно подобранных вступительных слов о некоторых мужчинах, завлекающих обманным путем женщин, выдавая себя не за тех, кем они являются на самом деле. Она была вне себя от злости на Билла-Кита и еще больше на Линн, так и не отпускавшую его руку, после чего перешла к вопросу о золоте.

— Что касается меня, — заявила мисс Опеншоу, — то я хочу все увидеть собственными глазами. Больше я не поверю ни единому слову о чем бы то ни было в этом кошмарном доме. Вы поведали нам восхитительную историю о том, что вся привинченная латунь — золото, инспектор Квин, и мне, конечно, хочется в это верить, но почему бы нам не убедиться самим?

— Конечно, убедимся, — голос инспектора Квина звучал неубедительно. Сейчас он не был убежден даже в том, что его зовут Ричард Квин.

— Почему бы нам не заняться этими панелями, содранными со стен? — предложил Билл. — Основной вес должны составлять они. Посмотрю, многое ли у меня осталось в голове после тех курсов по металлургии, которые я прослушал когда-то. Да и потом, мне уже давно не терпится взглянуть на здешнюю литейку. Как-то все времени не находилось.

При этих его словах всем было ясно слышно, как мисс Опеншоу пробормотала нечто вроде: «Любопытно, почему бы это?» — пожирая глазами Линн.

— Где Гуго?

— Здесь, — откликнулся Гуго с лестничной площадки. Все это время он стоял там, невидимый, не говоря ни слова.

— Не принесешь ли пару этих латунных листов из погреба, Гуго? В мастерскую, где я мог бы их проверить.

Тяжело ступая, Гуго спустился по лестнице и исчез в темноте. Элистер первым направился к крылу, где располагалась литейная мастерская, таким уверенным шагом, словно бывал там не раз.

Это было поразительное помещение, где громоздились печи для отжига, чугунные формы для литья, мульды, изложницы, термопары, весы, ведра, запасы меди, цинка, угля, канифоли, графита, свинца, шкаф с кислотами, главным образом серной (используемой, как сказал Билл, изумленно взирающий на все это, для процесса «травления»), — обстановка походила на диснеевскую интерпретацию кузницы Вулкана, тусклой и прокопченной, заполненной, будто призраками, суетливыми человечками.

— Меня удивляет, что старик смог научить Гуго изготовлять латунь, — заметил Билл. — Это процесс, требующий высокой точности. А-а, Гуго. Сваливай прямо сюда.

— Осторожнее! — воскликнула Корнелия.

Билл разыскал ножовку по металлу, отпилил кусок листовой латуни и приступил к работе, используя весы, напильник, азотную кислоту… пожираемый общими взглядами и не издавая при этом ни звука, если не считать прерывистого дыхания, вырывающегося у него из груди.

Спустя какое-то время он отпилил кусок от другой панели и повторил свои опыты.

— Принеси остальные листы, Гуго.

— Ну, есть что-нибудь, Билл? — вскричала Линн.

В ответ Билл красноречиво промолчал.

Весь этот жаркий вечер он продолжал подтаскивать листы, отпиливать, проверять… с каждым отбрасываемым образцом атмосфера в мастерской накалялась все больше. Когда были проверены все настенные панели, Билл велел Гуго принести портретные рамы. Затем — латунные лестничные перила. Затем — шары, спиленные с латунных кроватей. И так далее и тому подобное.

Когда Билл закончил и латуни для проверки больше не осталось, он задумчиво вытер ладони прямо о брюки и сказал:

— Тут есть и альфа и бета, но в основном — альфа, около шестидесяти трех процентов меди, остальное — цинк.

— А золота сколько? — жадно спросила Элизабет Элистер.

— Нисколько, — ответил Билл. — Здесь всё — чистая латунь.

— У меня во рту золотые коронки, — рассмеялся Воун. — Сколько мне за них дадите?

КОГДА, ГДЕ, КТО, ПОЧЕМУ?

Времена наступили тяжкие. Учитывая, что латунь так и оказалась латунью, было просто удивительно, что их группа не распалась и не разъехалась в разных направлениях, чтобы не встречаться уже никогда, за исключением Линн и Билла, между которыми, как теперь понимала даже Корнелия Опеншоу, установился прочный нерасторжимый союз.

Что прочно удерживало их у развалин обиталища Хендрика Брасса (кроме начальника полиции Флека, чья бульдожья хватка ослабла от одной только усталости и которого видели теперь крайне редко — да и как он мог удерживать их здесь?), — так это сама безнадежность поисков.

Они походили на племя израилево, к которому воззвал апостол Павел: «Вера есть сущность вещей, на кои надежду питаете, проявления же вещей да не узрите». Надежду они питали на золото, а оно было незримо. Отыскать его можно было лишь с помощью веры. Потому они еще и оставались.

С Квинами все обстояло иначе. Джесси давно бы уехала хоть в ад, при условии, что ее возлюбленный будет рядом с нею, согласная поджариваться на сковородке столько, сколько он захочет. И Ричард захотел. И это был ад. Уж Воун постарался. И эта змея Опеншоу. И Элистеры. И даже доктор Торнтон. Ричард захотел потому, что это был Ричард, el ingenioso hidalgo[21], такой же непоколебимый, как славный рыцарь из Ламанчи.

— Я должен услышать, как упадет ботинок, снятый со второй ноги, Джесси. Должен.

— Хорошо, милый.

Поскольку вера была теперь единственным пристанищем наследников, они предприняли еще одно наступление на дом, точнее, на то, что от него оставалось. Первыми в атаку двинулись ветераны. Подвал вскопали еще на два фута. Печь разобрали на составные части, а сами эти части разбили на куски. Литейную мастерскую подвергли особо тщательному досмотру: печи для отжига разобрали, все металлическое подвергли анализам, чтобы выяснить, не золото ли это, покрытое медью или цинком, или железом, или еще чем-нибудь. Золота не обнаружили.

Однажды в минуту озарения, после долгих часов размышлений Ричард воскликнул:

— Новые стальные перекрытия!

Все рванулись к ближайшей укрепленной стене, а Билл, разыскав где-то ацетиленовый резак, отрезал кусок от наиболее удобно расположенной балки. Но это была сталь, одна лишь сталь. Нет пророка в своем отечестве, и в Латунном Доме с Ричарда за все его пророчества живьем сдирали кожу. Он же страдал от несправедливости, не как пророк, не философствуя.

После этого они обследовали землю вокруг дома. Отставники и здесь работали в поте лица, хотя Билл с Торнтоном взяли лопаты и тоже принялись за дело засучив рукава, и даже Де Витт Элистер снизошел до того, чтобы запачкать свои руки. Они сняли остатки кирпичного покрытия с дорожки и вскопали землю под ней на глубину нескольких футов. Они копали за домом, по обеим сторонам от него и вокруг каретного сарая. В конце концов они разломали и снесли сарай, несмотря на то, что как-то ночью Ричард тщательно давно уже (так казалось) обыскал его. И вот наконец им пришлось признать тот неутешительный факт, что ни в самом здании, ни поблизости золота Хендрика Брасса попросту не было.

— Единственное место, где оно еще может быть закопано, — заявил Билл, — это в лесу, вон там, за домом.

Он мог направить Воуна по ложному следу, просто так, исходя из своего мрачного чувства юмора.

— Но Билл, дорогой, — возразила Линн, — нельзя же перекопать весь лес. Тут же целые гектары земли.

— Металлоискатель! — произнес Билл, навел нужные справки, проехал двадцать восемь миль в один конец за этим прибором и взял его напрокат на свои деньги («Я должен сохранить капиталы Кита», — пояснил он). После этого можно было видеть, как он лазил по лесу с металлоискателем (а за ним лазили наследники) днем и даже два раза в сумерках. На второй день металлоискатель что-то обнаружил. Элистер с доктором Торнтоном принялись яростно копать и извлекли из земли металлическую пластину с выбитой надписью «Запатентовано в 1864 г.». Даже эта находка (она уже стала рыхлой на вид, и когда Билл попытался взять ее в руку, рассыпалась от первого же прикосновения в ржавую пыль) вызвала оживленные восклицания, и поиски возобновились с удвоенной энергией.

Тем временем межличностные отношения становились день ото дня хуже (а в одном случае, как обнаружил Ричард, они приобрели характер личной заинтересованности). Вот типичный обмен колкостями между персонажами:

Де Витт Элистер: — И куда девалась моя газета с результатами последних скачек, черт бы ее побрал?

Корнелия Опеншоу: — Не смотрите на меня так, будто это я взяла вашу мерзкую газетенку!

Воун Дж. Воун (Де Витту Элистеру): — И куда только твой британский акцент подевался, ин-Ди-Витт недоделанный?

Де Витт Элистер (Воуну Дж. Воуну): — Захлопни пасть, бездельник! (Раздается смех Воуна, который вслед за тем делает большой глоток из фляжки.)

Корнелия Опеншоу: — Ах, до чего же я от всех устала. Особенно от вас, Элистеров, да от этого подержанного доктора Айболита.

Доктор Торнтон (устало): — Нет, вы только посмотрите, кто бросает в нас камень! Полагаю, здесь всем известно, что именно беспокоит вас, мисс Опеншоу.

Корнелия Опеншоу: — Ах, вам, значит, известно! В Американской ассоциации врачей с большим удовольствием узнают, насколько этично поведение одного из членов этой организации.

Лиз Элистер (ядовито): — Старая дева!

Корнелия Опеншоу (желчно): — Может, сравним наши метрики о рождении, дорогуша?

И все в таком же духе до поздней ночи, когда инспектор и обнаружил эту самую личную заинтересованность. Латунная кровать превратилась для него в невыносимую пытку, и, страдая от бессонницы, он привык вставать посреди ночи и бродить взад-вперед. В ту ночь, обойдя восточную пристройку и свернув в коридор главного здания, он услышал, как где-то впереди неожиданно и загадочно скрипнула дверь. Он застыл на месте, как вкопанный. Светила луна, и все было хорошо видно. Открывшаяся дверь вела из спальни, которую Воун Дж. Воун занял после смерти Хендрика Брасса.

Показался Воун. На нем были одни трусы. Он стал на цыпочках красться по коридору. Ричард последовал за ним: в своих войлочных тапочках он ступал столь же бесшумно, как и Воун босиком. «Что ему нужно?» — в какой-то момент инспектор чуть было не бросился на него, но Воун, даже не взглянув на дверь, за которой спала Джесси, прошел мимо и завернул за угол.

К своему изумлению, Ричард увидел, что Воун остановился перед дверью Корнелии Опеншоу. Воун огляделся по сторонам — Ричард спрятал голову за угол, — и Старый Сыщик услышал, как Молодой Сыщик тихо, но уверенно постучал в дверь старой девы: тук-тук, тук-тук-тук, тук, тук-тук. Невероятно, но этот сигнал явно был обговорен заранее. Затем — тихий звук открывшейся и закрывшейся двери. Затем — никаких звуков.

Ричард ждал криков насилуемой женщины о помощи. Какую же еще цель мог преследовать Воун? Однажды он уже попытался совершить нечто подобное, но получил отпор, а ведь его либидо никак не могло оставаться неудовлетворенным в течение слишком долгого времени.

Но криков не последовало. Слышались некоторые другие звуки: опасливый шепот, нервный смех, учащенное дыхание и осторожный скрип кроватных пружин. После чего Ричард отошел и вернулся к себе в спальню.

Однако ложиться он не стал. Шагал по комнате под ритмичное дыхание Джесси.

«Я должен был это предвидеть, — говорил он себе. — К этим нетронутым девицам «мисс неприступностям» можно подобрать ключик, если точно знаешь, как добиться, чтобы данная конкретная «мисс неприступность» превратилась в твоих руках в податливый материал, в сухое печенье, опущенное в кипяток. Подход, очевидно, был предпринят тайно от остальных — «мисс неприступность» наверняка оговорила это условие, и вот свидание было назначено».

На рассвете он услышал, как Воун возвращался к себе. Инспектор видел его в щель, образованную двумя висящими одеялами, когда тот проходил мимо. Частный детектив зевал и почесывал свою покрытую капельками пота грудь.

Sic transit virtus[22].

Однако ночное бдение принесло Ричарду Квину нечто большее, чем только повышение своей квалификации в сфере слабостей человеческих. Шагая по спальне, он одновременно размышлял, и его мыслительная деятельность произвела на свет совершенно замечательное дитя.

Он все еще осматривал его, будто новоиспеченный отец, как вдруг природа случайно преподнесла ему свой подарок.

Джесси отыскала его в лесу, где он рассеянно бродил за металлоискателем, сопровождаемым кладоискателями.

— Угадай, что я сейчас услышала по приемнику Билла?

— Гм? — буркнул Ричард.

— Надвигается буря. Сильная. Предполагают, что будет ураган. Ричард!

— Да, дорогая?

— Ты же не слушаешь меня. — Она повторила сообщение, переданное по радио, и он внимательно выслушал ее.

— Что тебе известно об этом? Объявили, в какое время он должен начаться?

— Примерно в полночь.

— Это же превосходно!

— Что тут превосходного? Ведь от дома остался один каркас. Если ветер подует как следует…

— Именно, — ее муж энергично потер руки. — В том-то и дело.

— Да в чем?

Но он ничего не ответил ей. «Может статься, это у меня очередной прокол, — подумал он, — я и без того довольно низко упал в ее глазах».

В этот раз он не стал бросаться в бой очертя голову. Он отступил, выжидая.

Члены поисковой партии прекратили работу и поодиночке потянулись в дом, не дожидаясь захода солнца. Небо было хмурое, лес стоял темной стеной, поднимался завывающий ветер, крупные дождевые капли уже стучали в окна, слышались отдаленные раскаты грома, в черном небе вспыхивали сполохи.

Все начали быстро закрывать окна, запирая ставни. Женщины нервничали. Видно было, что даже Воуну не по себе.

— Не вижу оснований для особых волнений, — успокоил Ричард собравшихся. — Внешние стены еще крепкие, а случись самое худшее, укроемся в подвале. Единственное, что опасно, так это трубы на крыше, которые могут рухнуть, но раз мы будем в подвале, они не причинят нам вреда. Ну и потом, ведь на днях дом все равно будут полностью сносить, так какая нам разница?

После ужина, приготовленного кое-как, на скорую руку, отключили свет. Словно по сигналу, ветер затих, и опустилась сгустившаяся мрачная тишина.

— Да, надвигается ураган, это точно, — сказал Ричард, когда Гуго начал раздавать свечи. — Если он будет действительно сильный, спускайтесь в подвал. Что до меня, то я не желаю сидеть тут весь вечер при свечах. Иду спать. Пошли, Джесси?

Процессия с горящими свечами потянулась на второй этаж. Гуго остался внизу, чтобы убраться. Закончив, он задул канделябры и тоже ушел.

— Джесси, — окликнул Ричард, расталкивая ее.

Джесси вздрогнула и проснулась. Он держал в руке горящую свечу, тени плясали по стенам спальни. Джесси могла поклясться, что весь дом ходит ходуном. Снаружи доносился равномерный гул.

— В чем дело, Ричард? Мы… Уже?..

— Быстрее одевайся, дорогая. Надень пальто, сапожки и что-нибудь на голову. Мне нужно разбудить остальных. Встретимся в коридоре.

— Но… который час?

— Около двенадцати. Только что Джонни подал мне сигнал.

— Сигнал?..

Но Ричард уже ушел.

Когда Джесси вышла в коридор, она увидела, что собравшиеся там настроены довольно воинственно, некоторые держали свечи. Все надели пальто и плащи. Ричарда нигде не было видно.

— Где мой муж? — спрсила Джесси.

— Ушел будить Билла Перлберга, — ответил доктор Торнтон. — Что у него на этот раз, миссис Квин?

— Не имею представления. Вот они.

Из-за угла вышли Ричард и Билл. Все сразу же обступили инспектора.

— Постойте, постойте, — говорил он вместо ответа. — Нет времени на объяснения. Выходим во двор.

— В такую бурю? — взвизгнула Корнелия Опеншоу.

— В бурю. Уберите, пожалуйста, свечи. Не хочу, чтоб был виден свет.

Билл и Линн на ощупь стали спускаться по лестнице. Доктор поколебался, но последовал за ними. У Элистеров нервно затрепетали ноздри, но и они пошли.

— Очередной закидон, отец? — поинтересовался Воун.

— Надеюсь, последний. Пойдемте скорее. А то не увидим спектакль.

Корнелия взяла частного детектива под руку и застенчиво сказала:

— Я пойду с вами, Воун… мистер Воун.

— Беда в том, отец, — сказал Воун, — что ты никак не угомонишься. — Тем не менее он задул свою свечу и повел Корнелию вниз по лестнице.

Ричард кивнул Джесси. Он погасил свечу, только когда они дошли до парадной двери, где их ждали остальные.

— Каждый пусть держится за идущего впереди, — сказал инспектор. — Пригибайтесь от ветра. Я иду первым.

Он распахнул дверь, и гул ворвался в дом. Убедившись, что Джесси крепко держится за него, он наклонил голову и ринулся в бурю. Все промокли, не сделав и трех шагов.

Казалось, ревело все вокруг, гул стоял повсюду. Сквозь рев доносился стон деревьев, будто протестующих против насилия над собой. На мгновение они столкнулись со стеной из ветра, которая остановила их. Приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы заявить протест, даже если бы их протест и мог быть услышан. Возглавляя цепочку ссутулившихся людей, Ричард с трудом вытаскивал ноги из раскисшей грязи, в которую превратилась подъездная дорожка, ведя их за собой по направлению к деревьям, растущим между домом и шоссе. Когда они подошли и первые ветви укрыли их, он услышал, как где-то позади Корнелия вскрикнула от ужаса.

Оказалось, однако, что там всего-навсего стояли пять машин отставников, борт в борт в боевом порядке развернутые к дому. Из-за уклона местности капоты задрались кверху. Яростные порывы ветра били в ветровые стекла, словно стремясь опрокинуть машины.

Ветераны сидели в автомобилях, только Джонни Крипс вышел навстречу пришедшим. С трудом дотянувшись ртом до уха инспектора, он что-то прокричал тому, показывая на дом. Инспектор кивнул и, собравшись с силами, обошел свое промокшее воинство с криком:

— Держитесь за машины и повернитесь к дому! Повернитесь к дому и смотрите!

И когда они, вымокшие, вне себя от ярости, растерянные, укрылись между автомобилями, он махнул рукой Крипсу, который забрался в свою машину и просигналил, после чего отставники, все как один одновременно включили фары, и крыша Латунного Дома предстала их взорам, словно в волшебном иллюзионе, раскачиваясь за завесой дождя.

И в этих десяти слепящих пучках света они увидели фигуру человека, пробирающегося по крыше между грибовидными трубами, отбрасывающими, будто в опере Вагнера, тени на фоне черного неба, подсвеченные снизу. Человек то перепрыгивал, то спотыкался и падал на скользкую от дождя кровлю, то маневрировал, напрягши ноги и продвигаясь по дюйму, то вставал на корточки, крадучись, словно чудовищный, расставляющий свою паутину паук.

Ибо еще ранее он наспех натянул между основаниями двух труб страховочную веревку и сейчас быстро пробирался вдоль этой линии, точь-в-точь как паук, держась за спутанную, трепещущую на ветру веревку, обматывая ее за трубу здесь, закрепляя там, шлепая по воде от трубы к трубе, раскачиваясь так, что женщины вскрикивали, восстанавливая равновесие, дергая, перехватывая и натягивая эту паутину из веревок, в то время как ночь разрывалась на куски, небо обрушивалось на землю, ветер рвал его одежды, а сам он с триумфом возвышался над всем этим.

Он, похоже, не замечал огней, высвечивающих его. Возможно, он думал, что свет исходит от бури, а может, он уже перестал ориентироваться во времени и пространстве. Казалось, он целиком был поглощен выполнением одной отчаянной, безумной, почти священной миссии — закрепить трубы так, чтобы они не рухнули, а ветер не разметал их на куски и не унес в неизвестном направлении.

Внезапно все вскрикнули, испугавшись за его жизнь. Он припал к углу крыши, привязывая веревку. Весь этот угол приподняло бешеным порывом ветра и разнесло на мелкие кусочки, моментально унеся прочь. Человека тоже чуть было не снесло, точно щепку. В какое-то мгновение они увидели, что под ногами у него ничего нет, рот открыт, как у Эола, руки тщетно цепляются за воздух в поисках опоры… и он полетел вниз.

Он исчез из потоков света, рухнув в черную пропасть. Веревка же, которой он был обвязан, опять попала в их поле зрения своим разлохмаченным концом, как бы танцуя над исковерканной кровлей, то исчезая, то появляясь, будто радуясь, что освободилась от своего груза.

Пятеро отставников направили свет фар вниз. По этим лучам света все собравшиеся, преодолевая порывы яростного ветра, двинулись к месту падения человека.

Наконец они обнаружили его за углом здания, где он лежал, погребенный под обломком крыши, не выдержавшей его веса. Видны были лишь его туловище и голова, причем голова была вывернута под совершенно неестественным углом. Дождь смывал кровь с его намокших волос, которая стекала по его гротескному лицу, впитываясь в землю.

— Сломал шею, — крикнул доктор Торнтон и посмотрел на них. — Он мертв.

В эту самую минуту, по какой-то прихоти природы, словно она ожидала развязки, ветер стих, рев прекратился, звуки дождя превратились в шорох, и Ричард Квин отчеканил:

— Может, так и лучше. Хендрика Брасса убил он.

Перед ними лежал дворецкий Гуго.

Из города приехал мистер Пилинг и с присущей ему добротой похоронил Гуго Зарбуса рядом с его хозяином, изобличив тем самым во лжи тех, кто дурно отзывался о его профессии гробовщика, и уехал, чтобы уже никогда больше не возвращаться в Латунный Дом. Только тогда Ричард Квин удовлетворил давно уже раздававшиеся требования всех во главе с начальником полиции Флеком, и приступил к своему повествованию.

— Мы давно поняли, — начал инспектор, — то, что старый Хендрик укрепил стены и полы потому, что предполагал создать на них дополнительное напряжение — лишний вес, на который они не были рассчитаны первоначально. А также то, что этим лишним весом и должно быть его состояние — в золоте. Вопрос стоит так: почему же мы не нашли его? Почему все, что было закреплено, — настенные панели, портретные рамы, кровати, ванны — оказалось не из золота, покрытого латунью, а чистой латунью? Почему мы не можем отыскать золото ни в какой форме в этом доме, где, как сказал Воуну Брасс, находится его состояние. Может быть, Брасс лгал? А может, он говорил правду — такую правду, какой он ее себе представлял?

— Вы хотите сказать, — воскликнул Билл, — что старик думал, будто золото находится в доме, в то время как на самом деле никакого золота там не было?

— Я хочу сказать, — мрачно ответил Ричард Квин, — что старика одурачили, именно так. И когда я понял это, все сразу стало на свои места. Слепого довольно легко одурачить в таком деле, особенно если постараться как следует. После того, как вся работа завершена, и рамы, например, привинчены к стенам, как, спрашивается, Хендрику отличить их от золотых? Химического анализа провести он не может. Единственное, что ему остается, это только прикасаться к этим предметам, а ведь на ощупь такой обмен обнаружить невозможно.

Кто же мог обмануть его? Только Гуго Зарбус. Кроме Гуго, в доме никто с ним не живет. Все тяжести поднимает и перетаскивает Гуго. Всю работу с металлами в мастерской выполняет Гуго! Поэтому не выполнить распоряжения Хендрика и приготовить все из чистой латуни мог только Гуго! Хендрик же так и не заметил этой разницы.

Де Витт Элистер отпустил что-то непочтительное в адрес покойного, но быстро умолк, ловя каждое движение губ инспектора, словно глухой.

— Когда я понял это, — продолжал инспектор, — я понял и то, что теперь мне нужно искать тайник, принадлежащий не Хендрику, а — Гуго.

Где же Гуго мог спрятать золото? Разумеется, оно могло быть спрятано где угодно: в лесу, на семейном кладбище, на дне Гудзона, рядом с берегом, или, если хотите, вообще миль за двадцать отсюда. Но тогда я еще раз проанализировал ход наших поисков. Действительно ли мы обшарили все возможные места, в которых могло быть укрыто золото? Безусловно, нет. Мы искали в самом доме, под домом, вокруг дома — везде и повсюду, только не над домом, на крыше!

Едва только я понял это, тут же нашлось и подтверждение. Помните сумму, в которую подрядчик Слоун оценил ремонт некоторых труб, снесенных ураганом? Хендрик заявил Слоуну, что слишком дорого, и не стал поручать ему этой работы, хотя Слоун и назначал самую низкую цену. Получается, что Хендрик подряда на эти работы ни с кем не заключал. Но ни я, ни миссис Квин, приехав сюда, не заметили и следа разрушенных труб. Стало быть, кто-то отремонтировал их бесплатно. Сам Хендрик этого сделать не мог. Кто же остается, кроме Гуго? А раз эти трубы отремонтировал Гуго, то я сразу же полез на крышу, где мы еще не искали.

В общем, я занялся там поисками, — продолжал инспектор, — в ту же самую ночь, когда догадался, в чем дело, в ночь перед ураганом, влез по лестнице и осмотрел эти трубы. Никто, даже моя жена, ничего об этом не знала. И вот образец того, что я там нашел.

Перед ними лежал побеленный кирпич от трубы. Инспектор надавил обеими руками и разделил его надвое, очевидно, заранее разломив его на две части. Все увидели, что внутри кирпич — полый. В полости — все столпились, пораженные настолько, что могли лишь пожирать глазами то, что предстало их взорам, — лежал слиток металла с тускло-желтоватым отливом.

Прошла целая вечность, прежде чем кто-то — это была Линн О’Нил — прошептала:

— Золото.

А еще кто-то — это была миссис Элистер — проговорила:

— Берем две сотни кирпичей на одну трубу. Тридцать труб. Получается шесть тысяч кирпичей… если в каждом только два фунта золота, это составит двенадцать тысяч фунтов. Шесть тонн[23]. Миллион за тонну? Боже мой, кто бы мог подумать!

— Постойте, — остановил их инспектор. Будто встревоженная стая диких гусей, они, все как один уже было рванулись к двери. — Я не кончил. Вчера ночью я сказал, что старика убил Гуго…

— Да-а, — тяжело протянул начальник полиции Флек. Он не сводил глаз с содержимого разломанного кирпича, словно никак не мог наглядеться. Резкая отрывистая речь инспектора вновь заставила его нарисовать в своем воображении пресс-конференцию и день его лучезарной славы. — А если он украл золото у старика из-под носа, чего же он ждал все это время? Мог бы кокнуть Брасса несколько лет назад…

— Даже Гуго со своим неразвитым интеллектом — хотя он не был и наполовину столь туп, как внушил нам, — понимал, если б он это совершил, шеф, ему крышка. Раз они живут одни, только вдвоем, кого же еще остается подозревать с точки зрения элементарной логики?

Но когда Брасс собрал здесь столько народу, Гуго тут же смекнул, что все золото само плывет ему в руки. Они — наследники состояния. Поскольку золото надежно укрыто в трубах, а под рукой куча простаков, как нельзя лучше подходящих на роль подозреваемых, Гуго начинает свою игру. Проникает в спальню Брасса и наносит ему по голове удары латунной кочергой, думая, что покончил с ним. Потом он действительно потрясен, но вовсе не тем, что кто-то из нас покушался на жизнь старика, как мы с вами думали, а тем, что сорвалась его собственная попытка.

Предпринимая второе покушение, он уже исключает все случайности. Как вы помните, дело происходит ночью, на которую он берет один из своих немногих выходных и едет в пивную. Он, должно быть, принимает порядочно, для того чтобы его алиби по пьяной лавочке на следующее утро выглядело убедительным.

Гуго проникает среди ночи в дом, подкрадывается к Воуну, наносит тому удар латунным ножом, выдергивает нож, входит в спальню к старику и на этот раз действует уже наверняка. Намеренно бросает мотоцикл в кустах у дороги и забирается в постель прямо одетым — в подтверждение своего пьяного алиби.

— Этот кусок мяса? — недоверчиво переспросил Воун. — И он все это прокрутил?

— Вам придется поверить, Воун. Он всем нам пустил пыль в глаза, в том числе и слепому Брассу.

— Но доказательства? — раздраженно проговорил Флек. — Мне нужны доказательства.

— Кто же еще это мог быть, шеф? Возьмите первое его покушение с кочергой, которое сорвалось. В то время оно казалось бессмысленным. Мы, естественно, сочли, что его совершил один из наследников. Но покушение произошло до того, как старик составил завещание. Я выстроил запутанную версию об убийстве, мотивы которого — ненависть и месть, но я ошибся, распространив ее на наследников шестимиллионного состояния. Совершенно бесспорно, что именно тогда ни один из возможных наследников не стал бы убивать человека, посулившего ему не менее одного миллиона долларов, во всяком случае, не имея хоть какого-то запасного варианта. Так что наследники отпадают. Отсюда следует, что преступление совершил кто-то другой, не наследник. А кто среди нас был не наследником? Я, моя жена, миссис Элистер и Билл Перлберг. Воун тогда еще не приехал. Моей жене и мне, разумеется, не было никакого резона покушаться на жизнь старого Брасса. Миссис Элистер скорее отрезала бы себе руку, но не стала бы мешать своему мужу унаследовать золотую жилу. Билл Перлберг? Он не имел к этому личного отношения, охраняя лишь интересы Кита Палмера.

Не осталось никого, это мог быть только Гуго.

— Мне не все понятно, — с сомнением проговорил Де Витт Элистер. — Для чего Гуго понадобилось вообще убивать старика? Золото уже было у него в руках, и Брасс никак не смог бы догадаться об этом. Все, что Гуго оставалось делать, — это ждать, когда старик сам отбросит копыта…

— Ненависть, — ответил инспектор, — приходится опять выдвигать этот мотив, после того как наследники отпали. Долгие годы Гуго был фактически рабом Хендрика Брасса, который обращался с ним из рук вон плохо, оскорблял, заставлял работать, как ломовую лошадь… презирал его настолько, что по своей старческой злобе отписал Гуго лишь не стоящий и гроша ломаного дом да заложенный-перезаложенный участок земли, который банки отобрали бы у него сразу же. Наш приезд лишь подхлестнул ненависть Гуго к старику. Он увидел для себя шанс и воспользовался им.

— Но когда вы разгадали тайну и узнали, где Гуго спрятал золото, — даже обрадовавшись Корнелия не могла говорить без возмущения, — почему вы не сказали нам тотчас же?

— Потому что я искал рычаг, для того чтобы подтолкнуть Гуго. Я был доволен, что версия моя подтверждается тем, что золото в кирпичи заложил не кто иной, как Гуго. Но все, чем я располагал, — был лишь ход моих умственных рассуждений. Преступления же — связаны с живыми людьми, а не с умственными упражнениями. Услышав о надвигающемся урагане, я понял, как можно заставить Гуго выдать себя. Я специально сказал каждому, включая и Гуго, что во время бури трубы могут рухнуть. Меньше всего Гуго хотел, чтобы ураган разметал по округе все его золото и оно потом пропало. И не только из-за желания, чтобы к золоту никто не прикасался, а еще и из-за того, что он хотел сохранить в тайне его местонахождение. Я знал, что если он и предпримет такую попытку, то только после того, как мы ляжем спать, и он будет уверен, что никакой опасности нет. Я предупредил пятерых моих друзей, и они, увидев, как он взбирается на крышу со своими веревками, подали мне фарами условный знак, ну, а остальное вам уже известно.

Все протяжно вздохнули.

— Итак, — в глазах доктора Торнтона снова затеплилась жизнь и даже любовь к роду человеческому, — может быть, леди и джентльмены, мы поднимемся на крышу за нашим золотом?

На этот раз воцарилась отнюдь не тишина. Напротив, все повскакивали с мест.

— Стойте, — опять сказал инспектор. — Не кажется ли вам, что раз уж у нас здесь имеется образец, Биллу стоит провести анализ на качество? Посмотрим, какой пробы, ну и так далее.

— Отличная мысль, — прохрипел Элистер. — Я принесу все твое оборудование из мастерской, Билл. — С этими словами он выбежал из зала.

Стали ждать. Со странным выражением на лице Билл поворачивал в свете ламп желтоватый слиток. Когда влетел Элистер, Билл сразу приступил к работе с кислотой и весами.

Наконец он оторвался и посмотрел на остальных.

— Это не золото, — объявил он. — Латунь!

— Я это знал, — произнес инспектор в полной тишине. — Я проделал анализ в ту же самую ночь, когда обнаружил тайник. А также еще в нескольких кирпичах из других труб, взятых наугад. Все оказались из латуни.

— Шести миллионов долларов в виде золота или в каком-либо ином виде не существовало никогда, — заявил Ричард Квин. — Все это розовая мечта, ребятки. Фантазия сумасшедшего и мечта полоумного. У старого Хендрика, должно быть, оставалось несколько тысяч долларов наличными, и по своему старческому слабоумию он вообразил себе, что обладает таким огромным количеством золота. Я уверен, что он и впрямь считал всю свою латунь золотом. И бедняга Гуго тоже попался на этот крючок — ну что мог Гуго знать о золоте, или латуни, или еще о чем-нибудь? В общем, сумасшедший одурачил полоумного, а полоумный провел сумасшедшего, и оба они сделали из вас мартышек. Хендрику удалось повести вас по нужной ему тропе, размахивая перед вашими носами латунью, которую он считал золотом, и располагая уймой времени. Ну, а то, что золото шута сделало с каждым из вас, вы еще не раз будете заново переживать в своих ночных кошмарах.

Итак, ответ был дан на все — когда, где, кто и почему.

КТО И ПОЧЕМУ?

Исход возглавили Элистеры, покинувшие землю обетованную, не дожидаясь угроз язычников. К тому времени, когда Ричард и Джесси упаковывали вещи и укладывали свои сумки в «мустанг», Элистеры уже укатили даже не попрощавшись, только их и видели.

— И скатертью дорожка, — напутствовала их Корнелия Опеншоу, но без присущей ей обычно злобы, а как бы рефлекторно или просто желая что-то сказать. Она стояла во дворе со своим чемоданом крокодиловой кожи у ног, напудренная, нарумяненная, с ярко накрашенными губами, сильно подведенными и оттененными глазами, словно видение, пригрезившееся наркоману, находящемуся в состоянии эйфорического транса. И все же мисс Опеншоу расцвела за время, прошедшее после той ночи, когда состоялось ее Посвящение в Жизнь. Расцветшей розой ей, очевидно, уже не суждено было стать, но, по крайней мере, она походила на более или менее сформировавшийся бутон. Джесси надеялась на ее возрождение, хотя и не могла не задаваться вопросом, как долго продлится это ее состояние, учитывая, каков был ее мужчина.

— Подвезти вас, мисс Опеншоу? — спросила Джесси, к ужасу инспектора.

— Или прислать за вами такси из Филлипскилла? — продолжил он вопрос, избегая встречаться взглядом со своей любимой, догадываясь, что он услышит впоследствии о собственной невоспитанности.

— Ах, нет, спасибо, — с нежностью ответила Корнелия. — Мистер Воун весьма любезно предложил отвезти меня в Манхэттен. Вот и он.

Показалась разбитая вздрызг машина Воуна. Сидевший за рулем отнюдь не выглядел весьма любезным. Более того, вид у него был мрачным. Выскочив из машины, он зашвырнул в нее элегантный чемодан мисс Опеншоу и прыгнул назад за баранку, не удосужившись даже открыть для женщины дверцу. Сквозь густой слой косметики было видно, как мисс Опеншоу покраснела. Однако она уселась рядом с ним, гордо подняв голову. Джесси пришлось отвернуться, чтобы этого не видеть.

— А я-то думала, вы еще останетесь, Воун, привести дела в порядок.

— В какой там порядок? — рявкнул Воун. — То, что надо закончить по имуществу — по некоторому имуществу! — я и в городе сумею сделать, у себя в конторе. Если, конечно, мне вообще вернут бумаги. Этот болван Флек забрал у меня весь портфель, сказал, что это часть проходящей по делу документации, и что он вернет его мне, когда все благополучно завершится. Да уж, когда я брался за эту работенку, то покупал кота в мешке, это точно. Гроша ломаного не заработал. Ты готова, Корни?

— Да, доро… мистер Воун.

— Ну, держи свои причиндалы, чтоб не вылетели. — И он со злостью поднял колесом фонтан грязи, заставивший Квинов отскочить назад.

— Медовый месяц, похоже, подошел к концу, — заметил Ричард.

Подъехал доктор Торнтон и притормозил. Лицо у него было выбрито, рыжие усы подстрижены, в глазах сверкал огонек озабоченности. Сейчас он походил на себя прежнего.

— Я рад, что возвращаюсь, — сказал он, — в нормальный мир орущих детей и женщин, вызывающих меня среди ночи из-за нарушения менструального цикла. Но каков старый дьявол!

— Позвольте, доктор Торнтон, — упрекнула его Джесси, — он же был вашим отцом.

— Мне было бы лучше, если бы я никогда не знал об этом. Что только делает с человеком запах денег! Ну, теперь-то с этим покончено.

— Но мистер Брасс был болен.

— Миссис Квин, — возразил ей Торнтон, — вся моя жизнь состоит из больных. Ради полного удовлетворения дайте мне хоть на денек одного здорового, хотя бы себя самого. Впрочем, проблемы моей психики вас не интересуют. Прощайте. Если в этом доме и было что-то светлое, так это — вы двое. Спасибо за все. — И он уехал.

Ричард и Джесси уже садились в машину, когда появились Лини О’Нил и Билл Перлберг.

Билл нес два чемодана, а Линн приникла к нему, не отрываясь.

— А вы, — Ричард высунулся из машины, — вы что собираетесь делать?

— Сначала, — Билл поставил чемоданы, — поеду домой и задам Киту хорошую трепку за то, что он пропустил меня через такую мясорубку. Ну, а потом отвезу эту крошку к первому попавшемуся падре и скрепим наш союз.

— Билл хотел, чтобы нас поженил раввин, — пояснила Линн, — а я хотела по мормонскому обряду, вот мы и заключили компромисс: пойдем к католическому священнику.

— Она собирается стать первой женщиной — государственным секретарем, — усмехнулся Билл.

— И мы хотим иметь четверых детей.

Билл испуганно посмотрел на нее.

— В среднестатистической американской семье — два с половиной ребенка.

— Четверых, — твердо сказала Линн. — Двоих мальчиков и двух девочек.

— Четырех мальчиков.

— Дорогой! Я не знала, что ты настроен против девочек.

— Только маленьких, а не взрослых.

Оба рассмеялись. Линн подошла поцеловаться на прощание с Джесси, затем с Ричардом, и те уехали, оставив молодых продолжать свой нескончаемый спор о том, что же такое брак в демократическом обществе. Казалось, что Хендрик Брасс со своими липовыми шестью миллионами долларов уже находится от них за несколько световых лет.

И последнее, на что они бросили взгляд, — был частокол труб, сложенных из залитых латунью кирпичей на гонтовых крышах.

Как было условлено, Квины встретились с отставниками в гостинице «Над Старой Рекой», чтобы перекусить перед возвращением в город.

— Можно бы, конечно, подчистить хвосты, — сказал инспектор за кофе. — Но нет смысла, ребята, продолжать поиски настоящей Джесси Шервуд, кто бы она ни была. Наследовать ей нечего — все, что будет выручено за этот хлам, отойдет к кредиторам. А что касается самого дома и земли, то с ними сейчас такой кавардак, что сам черт ногу сломит. В общем, об этом голова пусть болит не у нас, а у Воуна и судьи по наследственным делам. Единственное, о чем жалею, так что вас втянул в эту переделку.

— Жалеешь? — воскликнул Эл Мэрфи. — Да это было забавнее, чем два выводка цирковых обезьян!

Все четыре седеющие головы энергично кивнули в знак согласия.

— По-моему, это прекрасно, что все вы сразу бросились на помощь Ричарду, — сказала Джесси. — Жаль, что вы не можете и дальше работать вместе.

— Еще бы, — с сожалением произнес Вез Полонский, — а здорово, если бы… мы сумели…

Джонни Крипс заметил:

— А может, и сумеем. Вернее, сумели бы, если бы эти шесть миллионов оказались настоящими. Один из наследников мог бы подкинуть нам с Диком тысчонок десять-пятнадцать за все наши хлопоты, и тогда мы смогли бы открыть свое агентство.

— Слушай! — воскликнул Пит Анджело. — А ведь это мысль. «Детективное агентство Ричарда Квина» со штатом в шесть человек… Что скажешь, Дик?

— Скажу, что звучит великолепно, — усмехнулся Ричард. — Могли бы снять контору на Мэдисон-авеню…

— И показать этим зеленым прохвостам с Сентер-стрит, — фыркнул Хью Гиффин, — что жизнь в шестьдесят три года только начинается.

— На шестерых у нас наберется около двухсот лет профессионального стажа и опыта, — кивнул Эл Мэрфи. — Чем больше думаю об этом, тем сильнее эта мысль согревает мне душу.

— Возможно, возможно, — пробормотал Ричард в атмосфере всеобщей эйфории.

— Двести лет стажа, — вздохнул Полонский, — и ни гроша за душой.

Это вернуло их в действительность. Они сидели, уставившись в свои чашки. У Джесси на глаза навернулись слезы. Ей хотелось приголубить всех шестерых и как-то подбодрить их, но что она могла сказать? Старый Вез прав: для бизнеса нужен капитал, а все, что у них есть, это пенсия по старости, на которую они живут. Общество отбросило их, отказав им в работе, которую они еще вполне способны выполнять, и в средствах, на которые можно было бы начать свое собственное дело.

— Послушайте, — резко сказала Джесси, — мне непонятно, почему мы сидим, будто с похорон пришли…

— Так оно и есть, — мрачно ответил ей муж. И в эту самую минуту богиня возмездия Немезида, преследовавшая его на протяжении всей этой фантастической истории с Брассом, нанесла ему еще один удар.

Она явилась в образе начальника полиции Виктора Флека, отдувающегося краснорожего Флека, который всей своей массой навис над их столиком, словно желая арестовать всех за оскорбительное поведение.

— Получил по рации сообщение от моего сотрудника Лу, — тяжело дыша, проговорил Флек, с грохотом придвинув себе стул. — Он видел, как вы останавливались у гостиницы. Это как раз хорошо! У меня для вас новость.

— Да? — вымолвил Ричард Квин. Сердце у него опустилось куда-то очень низко, пытаясь что-то подсказать ему. — Что случилось, шеф?

— Случилось то, что я чертовски устал вас слушать, Квин. И как только вы ухитрились дослужиться до звания инспектора в управлении полиции — не представляю. С вашей квалификацией вас регулировщиком у школьного перекрестка и то не возьмут!

— Что же я сделал на этот раз? — побледнел инспектор.

— Направили меня по ложному следу, вот что. Своим трепом, про то, как старого Брасса пришили…

— Я доказал вам это.

— Не намерен объяснять вам, что именно вы мне доказали, Квин, потому что здесь присутствует дама, хоть она вам и жена.

— Что я сделал? — повторил Ричард.

— Я собирал свои записи по делу Брасса у себя в кабинете, соображая, как мне сообщать обо всем этом в газеты, то есть что убийца у меня умер и все такое да еще без единого доказательства, если не считать той лапши, что вы мне на уши вешали, которая вообще никакое не доказательство, любому недоумку ясно. Короче, держу я эту папку в руке, а документов в ней полно, толстенная, и выпадает оттуда бумажонка — поднимаю, гляжу, как вы сейчас на меня. Ей-богу, ничего интереснее сроду не видел. Черт бы их всех побрал, никто мне ничего об этом не доложил. Боб просто сунул ее в эту папку. И уж конечно, дружище Квин, вы о ней тоже ничегошеньки не знали, иначе не наговорили бы такой ерунды.

— Какой ерунды? — Сердце у него летело куда-то вниз. Джесси закрыла глаза. Затем открыла и нащупала под столом его руку. Он схватился за нее как утопающий.

Отставники молчали как мертвые.

— Помните, когда Гуго провел ночь в городе и нагрузился в пивной? Вышло так, что мою тещу в ту самую ночь прихватило, думали, сердечный приступ, и мне пришлось везти жену на Лонг-Айленд, к черту на кулички, в Пэтчот — старуха там живет, — и выяснилось, что старая дура наелась на ночь жареных венерок[24], а ей ничего жареного вообще нельзя, и у нее оказалось всего-навсего острое несварение. В Филлипскилл вернулся засветло, и у меня уже лежал вызов по поводу убийства старого Брасса. Утром я был сильно занят, и записи за ту ночь в журнале регистрации происшествий смотреть не стал, а потом так закрутился с этим делом, что вообще не до журнала мне было. И очень жаль! Если бы эта бумажка, которую Боб сунул в папку с делом Брасса, у меня случайно не выпала, я так и не знал бы ничего об этом.

— Что за бумажка, шеф? О чем?

Но Флек в своем уязвленном тщеславии предпочитал излагать события в хронологической последовательности.

— Гуго отправился в пивнушку к Бруки и очень быстро накачался там под завязку. У этих здоровых бугаев никогда не поймешь: вроде бы с такой массой им можно литрами глотать и ничего, но Гуго сразу вступило в голову, ну и в общем, где-то в полночь Бруки велел ему отправляться домой. Ладно. А теперь самое интересное. В районе двух ночи он опять заявляется к Бруки и требует еще пива. На вид он вроде бы протрезвел, ну Бруки решает, какого черта, деньги есть деньги, и наливает ему опять столько же, повторяет по новой. Не проходит и получаса — тот опять в дымину. И уже не слушается, стучит по столу своим кулачищем, орет, что есть силы, лезет ко всем драться…

— Гуго? — переспросила Джесси.

— А-а, вы не думали, что он такой, да, миссис? И ваш муженек, наверное, тоже, — Флек метнул на Ричарда враждебный взгляд, — уж он-то тем более. Короче, никто не посмел скрутить эту гориллу, и он принялся за мебель, тогда Бруки звонит в полицию, ночной дежурный сообщает по рации Бобу в патрульную машину, тот подъезжает, забирает Гуго, доставляет в отделение, и они вдвоем, Боб и дежурный, запихивают его в камеру.

Инспектор провел языком по пересохшим губам.

— В котором часу зарегистрировано задержание?

Флек ответил с горьким удовлетворением человека, которого давно уже водят за нос:

— В два часа сорок шесть минут ночи.

Молчание.

— Но через час или около того его отпустили, ведь так? — резко спросил Джонни Крипс. — Обязаны были.

— Да-да, его отпустили, все верно, — ответил Флек еще резче. — Его отпустили в семь утра, вот когда, дружище. И он все еще еле держался на ногах, как утверждает Боб. Боб хотел отвезти его домой, но Гуго настаивает, что ему нужно забрать свой мотоцикл, который он поставил у Бруки, и Боб подбрасывает его туда. Гуго садится на «Хонду» и едет домой. Вот и выходит, что ваш убийца, инспектор Квин, — ей богу, ваш, а не мой! — просидел у меня в камере всю ночь, с двух сорока шести до семи утра. А в какое там время, по свидетельству врачей, старого Брасса подкололи? Между четырьмя и шестью, не так ли? И как же Гуго мог сделать это? Я вас спрашиваю!

Они сидели в оцепенении еще долго после того, как Флек, громко стуча своими каблучищами, вышел из гостиницы.

— Дорогой, — Джесси все сильнее сжимала его руку. — Дорогой, это ведь не конец света.

— Очень похоже, Джесси, — ответил ей муж, — очень похоже. — Он мягко отстранил ее руку и резко откинулся на спинку стула.

— Не знаю, как вам, ребятки, — обратился он к отставникам, — а мне, мне остается покуривать свою трубочку и шаркать в домашних тапочках, — видно, это все. К черту Латунный Дом. С меня хватит.

На этом Ричард Квин — как ему казалось — поставил точку на деле Хендрика Брасса с его призрачными миллионами и неразгаданной тайной его состояния. Оставив без ответа два главнейших вопроса, на которые, как он было решил, ему удалось дать исчерпывающий ответ:

Кто?

И почему?

КТО, КАК И ПОЧЕМУ, НАКОНЕЦ

По словам Сэма Джонсона, мудрец никогда не удивляется. Но инспектор давно уже поставил под сомнение эту мудрость, поэтому неудивительно, что он был удивлен, причем удивлен приятно, тому, что он обнаружил, отперев дверь в квартиру Квинов и пройдя за Джесси из прихожей в гостиную. Обнаруженный им и Джесси сюрприз — расположившийся на диване с рюмкой хереса в одной руке и с записной книжкой, страницы которой были испещрены каракулями, — в другой, — был самым удивительным из всех возможных.

— Привет! — воскликнул Эллери.

Инспектор был удивлен настолько, что лишился дара речи. Отложив книжку и рюмку, Эллери обнял их обоих со всем пылом блудного сына, ничуть не сомневающегося в том, какой прием его ожидает. После чего он отстранил их от себя на расстояние вытянутой руки, окинув обоих критическим взором.

— Отец, ты выглядишь ужасно. Джесси, а вот вы — прямо воплощенный образ невесты. Где же, бога ради, вы оба пропадали? Я писал, отбивал телеграммы, звонил два раза — никто не отвечает. Хотел уже обращаться в Бюро по розыску пропавших граждан. Чем же вы занимались? Ездили проводить второй медовый месяц?

— Сын! — Ричард оперся на руку Эллери. — Сын! Когда ты приехал домой?

— Три дня назад. Что происходит?

— Ничего, — мягко ответила ему Джесси, — в данный момент.

— Значит, произошло. Давайте ваши вещи, освежитесь с дороги и все рассказывайте. Я сварю кофе.

— Только не у меня на кухне, — заявила Джесси. — Я уже выяснила это с твоим отцом, Эллери. Холостяки, как видно, никогда не дают женщине заниматься своими прямыми обязанностями.

— Я хороший ученик, — Эллери поцеловал ее и, улыбаясь, посмотрел ей вслед, когда она, взволнованная, уходила в кухню. — Не понимаю, отец, почему ты не женился на этой женщине несколько лет назад.

— Я не знал ее несколько лет назад, — ответил инспектор. — И очень жалею об этом.

— В таком случае, у вас все идет к концу?

— Я в жизни не бывал счастливее.

— По тебе не скажешь.

— Джесси тут совершенно ни при чем. По правде говоря, не знаю, что бы я без нее делал. Сын, ты для меня как раз то, что мне прописал бы врач. Я так рад, что ты дома.

— Ты говоришь так, словно побывал в хорошенькой переделке.

Отец состроил гримасу.

— Жаль, я не знал, что ты вернулся, Эллери. Я бы сначала позвонил тебе насчет этого, а уж потом бы стал делать из себя посмешище.

— Насчет чего, отец? Давай все обсудим.

Но инспектор подождал, пока не вернулась Джесси с кофейником.

Только когда она села на диван рядом с Эллери, он приступил к патрулированию самой заповедной территории за всю свою полицейскую карьеру, изложив сыну происшедшее с ними со всеми мыслимыми подробностями и тончайшими нюансами.

Свое повествование Ричард Квин завершил далеко за полночь. Джесси дополняла его рассказ деталями, о которых он успел забыть, и вдвоем они во всех тонкостях поведали Эллери об этом деле.

— Это все? — спросил Эллери. Ноздри его подрагивали, что неизменно способствовало его мыслительной деятельности.

— Это все, сын. Я был уверен, что нашел ответ. Но из-за алиби, которое Флек раскопал на Гуго, все мои построения рассыпались, как карточный домик. Ты можешь сказать, с какого момента я пошел по неверному пути? Где ошибся?

На вопрос Эллери ответил вопросом. Получив ответ, кивнул и задал еще вопрос, ответ его не удовлетворил, он задал по-другому, нахмурился, опять выразил неудовлетворение, поставил его в иной плоскости и нахмурился еще сильнее.

— Будьте так добры, Джесси, сварите нам еще кофе, — наконец сказал он. — Думаю, это займет у нас остаток ночи.

Уже рассвело, когда Эллери завершил свой анализ. Инспектор не переставал покачивать головой, поражаясь своей слепоте. Было видно, однако, что он обрел покой и даже приободрился, а это для Джесси было самым главным.

— Да, все сходится одно с другим, — пробормотал инспектор. — Но чего я до сих пор не могу понять, так это — почему. Что же за мотив лежал за всем этим?

Эллери криво улыбнулся.

— Знаешь, я рад, что ты спросил. Отец, ты, помнится, говорил, что папка с документами по имуществу Брасса — все бумаги, касающиеся его имущества, — была конфискована начальником полиции Флеком? — Ричард кивнул. — Значит, сейчас они по-прежнему должны находиться в распоряжении Флека.

— А в чем дело, Эллери?

— Хочу просмотреть всю документацию. Как можно быстрее.

— Это уж чересчур быстро, — Джесси поднялась со стула. — Твой отец не спал как следует, Эллери, я не знаю, сколько ночей подряд. А сегодня вообще глаз не сомкнул. Ричард, ты ложишься спать сию же минуту.

— Нет, дорогая, нет! Уснуть я не смогу. Во мне клокочет энергия. Сын, — инспектор помолодел на несколько лет, — а что, если нам взять и поехать в Филлипскилл сразу же? Прямо сейчас!

— Ричард! — простонала Джесси.

— Дорогая, мне очень хочется! Я просто должен снять с себя этот груз. Если только… — он обнял ее. — Извини, Джесси. Я совсем забыл о тебе. Думаю, мне многое еще предстоит узнать о супружеской жизни. Ты, должно быть, устала — все время на ногах. Отложим это до тех пор, пока ты отдохнешь.

— Я? Ни чуточки не устала, — быстро ответила Джесси. «Слава тебе, господи, за то, что ты наделил нас еще и даром кривить душой, — подумалось ей, — когда ты наделял нас даром любить».

— Почему бы тебе не прилечь, пока Эллери и я…

— Ричард Квин, вы пытаетесь избавиться от меня?

— Денек впереди что надо!

— Тогда поедем все. Вместе, как и полагается, всей семьей.

— Джесси, — торжественно провозгласил Эллери, — я люблю вас. Идите и приведите себя в порядок перед дорогой.

Они забрались в «мустанг», купленный Джесси, и Эллери повез их назад в край Вашингтона Ирвинга. Проехали ненадежный мостик над почерневшей водой, оставили позади покосившийся раскрошенный дорожный столб, на котором едва можно было разглядеть надпись «Филлипск… 2 ми…», миновали гостиницу «Над Старой Рекой» и выехали на проселочную дорогу, ведущую к Латунному Дому. Дальше — в городок Филиппскилл, который после того, как в течение одного века в нем предпринимались все усилия, для того чтобы стереть с лица земли трехвековую историю Америки, выглядел так, словно это почти удалось: каменные дома, выстроенные владельцами голландских поместий, которые давали пристанище воинам-патриотам эпохи революции, были теперь противоестественно начинены пиццериями, сосисочными, котлетными и пивными барами; ссудными кассами, конторами по торговле недвижимостью, салонами, превращенными в гриль-бары, все это в броском разноцветье неоновых вывесок. История их непреднамеренно стиралась с лица земли автостоянками или заштукатуренной лепниной, покрытой пылью и грязью славного настоящего.

Отделение полиции и камеры для задержанных размещались в еще нетронутом здании, построенном в начале восемнадцатого века и сложенном из голландского кирпича и песчаника. Когда Эллери выруливал к площадке с объявлением «Стоянка категорически запрещена», инспектор показал:

— А вот и он.

И Эллери увидел краснолицего раскормленного здоровяка в голубой форме и фуражке с золотым кантом, вылезавшего из полицейской машины, которая стояла перед зданием.

— Это Флек.

— Дай ему как следует, Эллери, — в голосе Джесси звучала явная жажда семейной мести. — Я никогда не прощу ему тон, которым он говорил с твоим отцом!

Эллери вышел из машины. Начальник полиции встал и воззрился на него.

— Вы что, не видите знака «Стоянка запрещена», уважаемый? Ваши водительские права!

— Пожалуйста, — ответил Эллери и протянул удостоверение.

— Эллери Квин… Эллери Квин? — Начальник полиции раскрыл рот, и дымящаяся сигара повисла, прилипнув к нижней губе. В красной машине он разглядел инспектора и Джесси. — Какого черта вы опять тут делаете? Ведь вы уже уехали!

Ричард усмехнулся, помогая жене выйти из машины.

— Сами знаете, шеф, какие в жизни накладки получаются. Это мой сын. Только что вернулся из Европы, и я ему все рассказал о деле Брасса. Первое, что он заявил мне, было: «Отец, срочно едем в Филлипскилл вправлять мозги Флеку!»

— Вы опять за свое? — прорычал Флек.

— Это наверняка в последний раз, — мягко улыбнулся Эллери. — Шеф, у меня к вам разговор. Но прежде мне хотелось бы ознакомиться с документацией по имуществу Брасса в портфеле распорядителя завещания, который вы у него конфисковали. Вы не возражаете?

— Вы тот самый Эллери Квин, который…

— Ну-у, другого я не знаю, — ответил Эллери.

— Что ж, — Флек вынул сигару изо рта, — рад с вами познакомиться.

— Спасибо.

— Пожалуй, я могу немного отступить от инструкции и предоставить вам возможность взглянуть на эти документы, мистер Квин. Входите. О, извините, миссис Квин, — и он открыл перед нею дверь со всей галантностью, на которую только был способен. Джесси прошла мимо него, как настоящая леди, полная достоинства, даже не попытавшись выцарапать ему глаза. Инспектор подавил смешок. Ему-то Флек не простил. Он вошел последним.

Начальник полиции извлек бумаги по имуществу Брасса из сейфа, установленного в его кабинете, проделав это со строгим и таинственным видом, словно доставал документы с грифом «Строго секретно». Эллери схватил разбухший портфель, сел за письменный стол Флека и со сводящей с ума медлительностью стал тщательнейшим образом просматривать содержимое. Он просмотрел каждый листик в отдельности, тщательно проверяя большим и указательным пальцами страницы, чтобы не пропустить ни одной. Все это продолжалось целых десять минут, по ходу которых надежды и сердечности на лице и в манере осанистого начальника полиции оставалось все меньше.

— Не понимаю, что вы хотите в них найти, — проворчал он, когда Эллери просматривал несколько листков, зажатых скрепкой. — Там же одни только налоговые квитанции.

— Не только, — буркнул Эллери, ловко выдернув из бумаг один листок, не убрав скрепку, — не только, шеф. Хотя не сомневаюсь, что именно так вы и думали. Вы просматривали их? Я хочу сказать, действительно просматривали?

— Конечно. Ну, я пробежал их…

— Как и любой другой, кто не искал бы в них ничего особенного. Вот он, отец. Мотив.

Инспектор, Джесси и начальник полиции Флек склонились над столом.

Инспектор произнес благоговейно:

— Черт меня подери.

На этом можно было бы поставить точку.

Но не таков был Эллери.

Прошло несколько дней. Все это время Джесси Шервуд-Квин накладывала присущий только ей отпечаток на сложившийся и уже отпечатанный бытовой уклад Квинов. «Я одна из тех редких медсестер, — призналась она своему пасынку, — которые не выносят беспорядка в доме». (Замечание, сделанное с таким невинным очарованием, что он опять не мог удержаться и не поцеловать ее.) Инспектор и Эллери отсутствовали по каким-то таинственным делам, после чего однажды утром, полистав телефонный справочник, инспектор нашел нужный номер и набрал его.

— Детективное агентство Воуна, — ответил ему слишком, чересчур, увы, знакомый голос.

Хотя инициатором звонка в данном случае был сам инспектор, он, тем не менее, весь напрягся от неприязни. Даже отвечая по телефону возможному клиенту, Воун словно ухмылялся в трубку.

— Говорит Ричард Квин.

— Ха-а, привет, папочка, — ответил Воун. — А я-то думал, ты забился к себе в нору со своей старухой. Что же еще у тебя, с позволения сказать, на уме?

— Послушайте, Воун, — рявкнул инспектор. — Я на дух вас не переношу, и мне чертовски жаль, что я вынужден звонить вам. Но по закону вы все еще остаетесь распорядителем имущества Брасса, и у меня нет выбора. Вы хотите опять подключиться к этому или нет?

— Подключиться к чему?

— В деле Брасса появилось кое-что новое.

— Ты неудачник с рождения, отец, тебе известно? Что на этот раз? Еще какая-нибудь латунь в небесах?

— Мы обнаружили записку, оставленную Гуго Зарбусом, в которой он пишет, где спрятано состояние. Точнее, обнаружил ее мой сын Эллери — он только что вернулся из-за границы, и когда я ему все рассказал, он поехал и извлек эту бумажку из одного места, будто сам ее туда и положил.

— Ты с ума сошел!

— Ну, что ж, Воун. Приятно было побеседовать.

— Не клади трубку! Мне нужно закругляться со всем этим имуществом. Где, ты сказал, этот твой гений нашел записку?

— Где, я не говорил, — сухо ответил инспектор. — Мы сейчас собираемся в Филлипскилл проверить информацию Гуго. Хотите выяснить, можете приезжать туда, хотя не попадись вы мне больше на глаза, я проживу лишних лет десять.

— Это золото?

— Нет, не золото. Потому-то мы и зашли в тупик. Слушайте, я хочу покончить с этим.

— Опять бьешь мимо, — рассмеялся Воун. — Хорошо, папочка, увидимся.

Видавшая виды машина стояла на покрытой засохшей грязью подъездной дорожке, кирпичи из которой были выворочены. Облокотившись на капот, Воун курил бесформенную дешевую черную сигару. Сузив глаза, он смотрел взглядом Эллери, когда Квины выходили из «мустанга».

— Так ты, значит, Элмер.

— Эллери, — поправил Эллери.

Они посмотрели друг на друга, как два готовых сцепиться пса.

— Ты вообще-то не очень тянешь на знаменитость, — сказал наконец Воун.

— А вот вы — да, — любезно ответил Эллери. — Вы, безусловно, блистаете.

— Я… что? — уставился Воун. — Слушай, ты это серьезно?

— Попробуйте выяснить сами, — сказал Эллери, подождал ответа и, не дождавшись, направился в дом Брасса. Усмехаясь, инспектор пошел следом. Воун нахмурился и, отшвырнув сигару, поспешил за ними.

Эллери стоял в коридоре, осматривая то, что осталось от дома.

— Хочу посмотреть на эту записку Гуго, — сказал Воун.

— Зачем? — спросил Эллери.

— Зачем? А вдруг это фальшивка.

— Если фальшивка, то мы скоро узнаем это. Либо латунная шкатулка там, где говорится в записке, либо ее там нет. Сейчас уже все дело в шкатулке, а не в записке.

— Значит, шкатулка, — пробормотал Воун. — Тогда это, должно быть, налоговые казначейские сертификаты, ценные бумаги, возможно, драгоценности! — Он потер руки. — Похоже, что так. Пойдем, Элмер. Где она?

Квины зашагали по лестнице в сопровождении Воуна.

— В комнате Гуго, — ответил инспектор.

— Что вы мне мозги-то пудрите? Да комнату Гуго обыскивали миллион раз, как и весь этот клоповник!

Не оборачиваясь, инспектор пожал плечами.

— Так говорится в записке.

— Тогда это фальшивка, — заявил Воун, когда они поднялись на лестничную площадку и инспектор повернул налево, идя первым.

— В комнате гориллы ее не может быть.

— Нет, может, — возразил Эллери.

— Как? Где она по записке?

— У него в матраце.

— Ну, ты даешь, отец. Ты же сам в этот матрац лазил.

— Знаю, что лазил, — огорченно ответил инспектор. — Точно так же, как и остальные, Воун, включая и вас. — Он задержался в дверях у входа в спальню Гуго, крошечную комнатушку на самом верху, под свесом крыши. В ней стояла жара, и было полно насекомых, налетевших в распахнутое окно. Вынесена была вся мебель, за исключением привинченной к полу латунной кровати с комковатым продранным матрацем и огромного встроенного платяного шкафа мореного дуба в полстены, дверцы которого были неплотно притворены и слегка поскрипывали от дуновения ветерка. В распахнутое окно был виден Гудзон, болотистый запах которого доносился и сюда. «Здесь сын должен дать объяснение».

— Поиски велись поочередно, то в одной комнате, то в другой, как я понимаю, — сказал Эллери. — Они постоянно прерывались: еда, сон и прочее. Гуго достаточно было все время опережать вас всего на один шаг, Воун. Зная, что вы все сейчас направитесь в его комнату, он спокойно извлекал шкатулку из матраца и прятал ее в другом месте, возможно, даже в комнате, которую вы обыскивали только что. Когда обыск в его комнате заканчивался, он при первом же удобном случае доставал шкатулку, и вновь прятал ее к себе в матрац. Во время второго обыска своей комнаты — или третьего, или десятого — он попросту повторял свой фокус. Удивительно, что никто из вас не догадался, в чем дело.

Воун широко раскрыл рот. Инспектор покачал головой.

— Так чего же мы стоим? — спросил Воун.

Но Эллери схватил его за руку. Воун недоуменно посмотрел на него.

— Я думаю, — пояснил Эллери, — будет лучше, если ее достанет отец, а не мы.

Под ногами инспектора захрустела штукатурка, густым слоем покрывавшая темно-коричневый пол. Взятые наугад и неаккуратно пригнанные старые доски, настеленные бригадой Трафуцци, прогибались под ним то там, то тут, делая его путешествие небезопасным. Но он не обращал на это внимания, целиком сосредоточившись на кровати и на продранном матраце, как и двое его стоящих в дверях спутников.

Ричард Квин наклонился и ощупал матрац по всей поверхности.

Внезапно руки его остановились.

— Боже мой, — произнес он, запустил их внутрь матраца и не без усилий вытащил оттуда внушительных размеров плоский латунный ящик. Положив его на кровать, он воззрился на него, будто не веря собственным глазам. Подбежал Эллери и быстро осмотрел ящик-шкатулку. Вся она была покрыта резьбой с семейной символикой Латунного Дома Брассов и заперта на латунный замок.

— Ну, этот замок труда для нас не составит, — сказал Эллери. — Найдется тут где-нибудь инструмент, чтобы поддеть его?

— Не утруждай себя, Элмер, — раздался вдруг голос Воуна. Сын и отец Квины, обернувшись, увидели в руке у Воуна револьвер тридцать восьмого калибра, направленный инспектору прямо в живот. Его лицо словно на карикатуре, исказилось от алчности и жестокого торжества.

— К окну оба. Живее!

Посмотрев в глаза друг другу, отец и сын молча повиновались. Осторожно ступая по шатким доскам, Воун подошел к кровати, не спуская с обоих глаз. Ему было несподручно брать ящик одной рукой. Однако ему удалось проделать это. Обхватив его и прижав к себе, он рассмеялся.

— Судя по весу, в этой «шкатулочке» в основном драгоценности. А может, найдутся и наличные — на первые расходы. Всего, стало быть, на шесть миллионов долларов! А вы бы, наверное, не прочь дожить до того момента и убедиться собственными глазами.

— Собираетесь убить нас? — спросил Эллери.

— Да, уж извини, приятель.

— Повремените с исполнением приговора. Раз уж нам все равно не суждено свидетельствовать против вас на суде, Воун, то терять вам нечего. Хендрика Брасса убили вы, правда?

Воун опять рассмеялся.

— Ну конечно, старого ублюдка замочил я. А что? Четырнадцать с лишним процентов от шести миллионов сумма тоже приличная. Только уж теперь-то, Элмер, благодаря твоим стараниям, я загребу все. Главная проблема сейчас для меня — это куда девать ваши трупы. Пожалуй, обоих сброшу в Гудзон.

— Боюсь, что перед вами есть еще и главнейшая проблема, — возразил ему Эллери ровным тоном. — Думаю, шеф, вам и вашему сотруднику можно выходить.

Воун резко обернулся. Дверцы шкафа распахнулись, и оттуда вылезли начальник полиции Флек и его сотрудник Лу с револьверами в руках.

— Брось пушку, Воун! — рявкнул Флек.

Указательный палец Воуна дернулся на спусковом крючке, и три раздавшихся одновременно выстрела оглушили Квинов.

Пуля, выпущенная Воуном, отколола щепку от передней стенки дубового шкафа. Пули Флека и Лу попали Воуну прямо в сердце. Он кувыркнулся, сделав обратное сальто, точно дрессированная собачонка, отлетел к дальней стене, сполз по ней и с глухим стуком ударился об пол, оставшись лежать там, где упал, неловко изогнувшись, а из пробитой груди забили два фонтанчика. Спустя минуту фонтанчики перестали бить, и кровь потекла медленнее. А еще через какое-то время она совсем остановилась.

В звенящей тишине Лу подошел к трупу, поджал губы, его косые глаза округлились, и он набросил на него матрац Гуго.

Эллери поднял латунный ящик, тот валялся поодаль, и кровь на него не попала.

— Слышали его признание, шеф? — спросил инспектор.

— Каждое слово. — Флек отер струившийся по лицу пот. — Знаете, мне ни разу еще не доводилось ни в кого стрелять из этого револьвера. Интересное ощущение… Лу, запиши все слово в слово…

Начальник полиции пристально посмотрел на матрац и покачал головой. Видно было, что случившееся его потрясло. «Сейчас ему уж точно не до репортеров, — подумал инспектор, — но дайте ему только срок, дайте только срок».

— До какого-то момента я разделял ход рассуждений отца, — сказал Эллери. — Он правильно определил, что первое покушение на жизнь Брасса — неудавшееся, с применением кочерги — раз оно произошло до того, как Брасс составил завещание, могло быть совершено кем угодно, только не наследниками, а это выводит нас на Гуго. И с мотивом, который выдвинул отец, я согласен — только ненависть. Ошибаться, отец, ты начал тогда, когда предположил, что, раз Гуго совершил первое покушение, он должен был совершить и второе. Гуго не убивал Брасса — это ты узнал, когда начальник полиции Флек поставил тебя перед фактом его алиби. Поскольку Гуго не мог совершить второе, на сей раз удавшееся, покушение, то кто же мог это сделать?

Они сидели, уединившись в обеденном зале гостиницы «Над Старой Рекой»: трое членов семьи Квинов, пятеро отставников, начальник полиции и его сотрудник Лу, который вел записи и чью фамилию они так и не узнали. Всех их пригласил Флек, который, разумеется, уже оправился от потрясения, вызванного стрельбой, и сейчас готовился к пресс-конференции, которую он уже наметил провести на следующее утро.

— Но как же вы узнали, что это Воун, мистер Квин? — обеспокоенно спросил начальник полиции. — Лу, обязательно запиши ответ.

— После того, как Гуго был исключен из числа возможных убийц Брасса, — отвечал Эллери, — меняется вся картина. Вот как должно было все происходить: в тот вечер Гуго берет выходной, едет в пивную, притворяется, что перепил, и около полуночи его выгоняют оттуда. На своей «Хонде» он тут же возвращается домой с целью убить Брасса — это его вторая попытка. На этот раз ему приходится считаться с присутствием Воуна, который спит на раскладушке под дверью старика. Оказывается, что никаких трудностей устранение Воуна не представляет. Гуго берет с письменного стола внизу латунный нож для вскрытия писем и поражает спящего красавца в спину. Однако он не идет в спальню старика, чтобы зарезать и его, и мы знаем это, поскольку Брасс был убит между четырьмя и шестью часами утра, а эти два часа, равно как значительное время до и после этого отрезка, Гуго был заперт в камере для задержанных в отделении полиции Филлипскилла. По всей вероятности, после того как Гуго нанес удар Воуну, он перепугался, струсил и вновь поехал в пивную, где на этот раз действительно напился и оказался в камере.

В результате Воун остается один у дверей в спальню Брасса с ножом в спине.

Выражение «с ножом в спине» создает впечатление серьезного ранения, выводящего человека надолго из строя, и в девяноста девяти процентах случаев так оно и есть. Но было ли это так в случае с Воуном? Нет. Когда утром отец обнаружил его, тот довольно интенсивно двигался. Был в сознании. Спустя незначительное время уже мог сидеть в кровати. Фактически он уже встал на ноги и восстановил свою прежнюю форму поразительно быстро. Другими словами, рана его оказалась поверхностной.

Таким образом, вполне возможно, что Воун очнулся, скажем, около четырех часов утра и сполз со своей раскладушки. Каким мог быть ход его действий? Понимая, что на него совершено нападение, означающее лишь одно — попытку устранить телохранителя Брасса, он, естественно, пробирается в спальню, чтобы проверить, стал ли жертвой нападения и старик. Однако нет, старый Брасс мирно спит, целый и невредимый. И, словно в озарении, Воун осознает, что по совершенно невероятному счастливому стечению обстоятельств ему предоставлена идеальная возможность совершить убийство. Положение раны, нанесенной ему в спину таково, что сам себе нанести ее он никак не мог. Если он убьет старого Брасса тем же самым ножом, а затем опять ляжет на раскладушку и притворится, что он без сознания, то кто заподозрит его в убийстве старика? И отец и Флек станут думать, что на Воуна и на Брасса напало какое-то третье лицо.

Так вот, именно это проделал Воун, и именно таков был ход таких рассуждений, отец, когда утром ты обнаружил его в коридоре, а Брасса в спальне с ножом в сердце.

— Но зачем? — спросил Джонни Крипс. — Зачем ему вообще было убивать старика, Эллери? Вот чего я никак не могу себе уяснить. Что рассчитывал Воун от этого получить?

— Очевидно, Джонни, что получить от этого он рассчитывал многое, — ответил ему Эллери. — Единственное ценное, что было связано с Хендриком Брассом, — это те шесть миллионов, которыми он размахивал у наследников перед носом. Поэтому Воун наверняка имел право законно притязать на это состояние. Именно поэтому я и решил искать какой-либо документ, подтверждающий это, в бумагах по имуществу. И когда я нашел такой документ — нотариально заверенное заявление некоего Хардинга Бойла о том, что он тот самый Хардинг Бойл, упоминаемый в завещании Брасса как один из наследников, с подтверждением, удостоверенным Воуном Дж. Воуном, распорядителем по имуществу, — я получил бесспорное доказательство заинтересованности Воуна в совершении преступления и его вины.

— Бойл, — задумался начальник полиции, — наследник, который так и не объявился. Вы хотите сказать, мистер Квин, что Воун был как-то связан с этим Бойлом?

— Мне представлялось более вероятным, шеф, — мягко ответил Эллери, что Воун и был Бойлом, как подтвердил мой отец, который последние несколько дней занимался изучением прошлого Воуна.

— Точнее, занимался этим Хью Гиффин, — сказал инспектор. — Расскажи им, Хью.

— Хардинг Бойл — его обычно звали Хард[25] Бойл — было настоящее имя Воуна, — начал Гиффин. — Вырос в чикагских трущобах, попадал в разные переделки, имел задержания, обвинялся в мелких преступлениях, ну и в таком роде; его фото имеется в полицейском архиве. Диплом юриста, который у него якобы был, — фальшивка, потому что единственно, где он мог получить знания по юриспруденции — это в тюремной библиотеке, во время очередной отсидки. Сменил фамилию на Воун, чтобы стряхнуть с себя прошлое. Иначе ему никогда бы не получить лицензию на открытие частного детективного агентства.

— Вы мне прямо скажите, — сказал начальник полиции, — он ведь тоже был незаконным сыном Брасса, так? Ненавидел старика, так?

— Убежден, что да, — ответил Эллери, — хотя для Воуна, учитывая всю его грязную жизнь, месть стояла далеко не на первом месте, по сравнению с призом в шесть миллионов долларов.

— Запиши это, Лу.

— Но если Воун и был Бойл, — возразил Эл Мэрфи, — почему же он не назвался Бойлом? Черт возьми, он же действительно упоминается в завещании. Почему не сделал все открыто и явно?

— Как Бойл он подлежал аресту по ордеру, выданному штатом Иллинойс, — ответил инспектор. — Он играл наверняка, Эл. Пока шли поиски шести миллионов, он прятался под фамилией Воун. Если бы их так и не нашли, он не стал бы снимать с себя этого прикрытия. А если бы нашли, он сделал бы это. Помнишь, он подстраховал себя, спрятав в документах по имуществу нотариально заверенное заявление, удостоверяющее — рукой распорядителя Воуна, — что он, Бойл, заявил о своем существовании и признан в качестве законного наследника.

— Тут есть еще один момент, — заявил Пит Анджело. — Как же Воун мог так сглупить, спрятав этот документ в портфель. Даже при том, что запрятал в каких-то счетах, среди которых, как он думал, отыскать этот документ будет нелегко? Для чего вообще было это делать? Ты говоришь, подстраховывался. Такая подстраховка — штука чертовски опасная.

— И она действительно оказалась опасной, — сказал Эллери. — Но ему необходимо было прикрытие, Пит, на тот случай, если состояние все же отыщется. На этот риск ему нельзя было не пойти. Помни, он ведь не мог знать, что начальник полиции заберет у него портфель. Этот ход был что надо, шеф.

Флек расплылся в улыбке.

— Так я и рассчитывал.

При этих словах его сотрудник Лу внимательно посмотрел на него и вновь склонился над листом бумаги. Флек кашлянул и вылил остатки нью-йоркского шампанского себе в бокал.

— Остается еще одно, чего я никак не могу понять, — извиняющимся тоном сказала Джесси. — Ну, хорошо, Воун был Хардингом Бойлом, одним из наследников. Но как же он вообще оказался «адвокатом» — телохранителем — распорядителем, которого нанял мистер Брасс? Не многовато ли для случайного совпадения, Эллери?

— Никакого совпадения и не было, дорогая моя, — ответил Эллери. — Не Брасс нашел Воуна, все было как раз наоборот. Воуну либо уже было известно, либо он узнал недавно, что Брасс — его сбежавший отец, разузнал о нем кое-что — в газетных архивах россказней о Брассах полным-полно — и намеренно повел игру, чтобы заполучить эту работу. Ему не составляло труда втереться к старику в доверие со всеми полномочиями частного детективного агентства, со своим якобы юридическим образованием, бойким языком и готовностью работать на Брасса за небольшой гонорар.

Он мог быть уверен, что ему достанется по крайней мере одна седьмая от этих шести миллионов, ведь он и впрямь верил в их существование: этот старый шут одурачил Воуна, как и всех вас, — но не сомневаюсь, что он только ждал удобного случая, чтобы найти состояние и самому попытаться целиком завладеть им. Именно на это я и рассчитывал, когда ставил свою ловушку. Не было, разумеется, никакой записки Гуго и никакого состояния, но я рассчитал, что Воун, который из-за этих денег пошел на убийство, схватит любую наживку, сулящую ему тот приз, с самой мыслью о которой ему пришлось расстаться. И все сработало, благодаря поддержке начальника полиции Флека. Ну, что ж, шеф, полагаю, вы получили все необходимое. Благодарим вас за ужин. Будем двигаться в город.

Но первыми ушли начальник полиции и Лу. Живот у Флека колыхался, когда он спешил к двери, рукавом голубой рубашки он машинально протирал козырек фуражки, словно специально начищая его до блеска перед предстоящей наутро встречей с представителями прессы.

— Да, отец, и еще одно, прежде чем уедем. — Эллери полез под стол и, приложив значительное усилие, извлек латунный ящик, который он вместе с инспектором спрятали в матрац Гуго Зарбуса, чтобы ввергнуть в искушение душу и испытать на твердость руку Воуна Дж. Воуна.

— Храни его вместе со своими сувенирами, — усмехнулся Эллери.

Инспектор посмотрел на ящик с несчастным видом.

— Что вы с Эллери положили в него, Ричард? — нетерпеливо спросила Джесси.

Замок сняли, Ричард вдруг улыбнулся и поднял крышку.

Джесси ослепило сокровище, состоящее из совсем недавно отполированного металла: болты, гайки, насадки для труб, пепельницы, формы для литья пуль, сбитый от употребления пестик, трое щипцов для подрезания сгоревших фитилей, семь чашечек от сломанных ювелирных весов (а где же восьмая?), несколько погнувшихся насадок для шлангов, побитый отчеканенный портрет Джона К. Колхауна, россыпь скрепок для бумаг, совок с выбитой датой «1850», военная сигнальная труба без раструба, набор ручек для выдвижных ящичков, самых разнообразных, и одна сломанная пружина от мышеловки.

И все из латуни.

Примечания

1

Непереводимая игра слов: «латунь», «латунный» — по-английски Brass. «Латунный дом» и «дом Брасса» звучит и пишется одинаково: The House of Brass. (Здесь и далее прим. перев.).

2

Так в печатном оригинале. (Прим. книгодела).

3

Имеется в виду не европейский, а американский футбол — силовой вид спорта, занимаются которым, как правило, люди атлетического телосложения.

4

Речь идет о рассказе американского романтика Вашингтона Ирвинга «Легенда Сонной лощины».

5

Фантастический роман Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818 г.), многократно экранизированный.

6

150 фунтов = ок. 68 кг.

7

Рассказ Эдгара По «Колодец и маятник».

8

1 фут = 30,5 см. 6 футов = около 183 см.

9

Шайенн — столица штата Вайоминг.

10

В Трансильвании жил граф Дракула, герой одноименного романа В. Стокера.

11

Памфлет Э. Золя в защиту Дрейфуса.

12

У. Шекспир. Гамлет. Акт 3, сцена 3. Перевод Б. Пастернака.

13

Положение обязывает (франц.).

14

То есть 0,38 дюйма = 9,65 мм.

15

Bizarrerie — здесь: неожиданность, странность (фр.).

16

Рассказ основоположника детективного жанра, американского писателя Эдгара По «Украденное письмо».

17

245 фунтов — 110 кг.

18

Быка (исп.).

19

Шпага (исп.).

20

Спасайся, кто может! (искаж. франц.).

21

Настоящий идальго (исп.).

22

Так приходит конец добродетели (лат.). Парафраз ритуальных слов, произносимых при избрании папы римского: Sic transit gloria mundi — «так проходит мирская слава».

23

Имеются в виду единицы измерения США: 1 фунт = 453,59 г; 1 тонна (малая) = 2000 фунтам = 907,18 кг; 6 тонн = 5443 кг.

24

Венерка — промысловый съедобный моллюск.

25

Hard (англ.) — твердый, жесткий, неуступчивый.

Content

Эллери Квин
Латунный дом

ЧТО?

ГДЕ?

ПОЧЕМУ?

ЧТО?

КАКОЙ?

КТО?

И ОПЯТЬ — ГДЕ?

И ОПЯТЬ — ПОЧЕМУ?

И ОПЯТЬ ЧТО?

ЧТО И ГДЕ?

ИЗ-ЗА ЧЕГО ЖЕ?

КТО ЕСТЬ КТО?

КОГДА, ГДЕ, КТО, ПОЧЕМУ?

КТО И ПОЧЕМУ?

КТО, КАК И ПОЧЕМУ, НАКОНЕЦ

Примечания