Виктор Киркевич

История Киева. Киев имперский

© В. Г. Киркевич, 2019

© Е. А. Гугалова-Мешкова, художественное оформление, 2019

© Издательство «Фолио», марка серии, 2015

Никто так не изменил историю человечества, как историки.

Когда выдумка несколько раз пересказана, она становится реальностью.

Жизнь прекрасна, если не вспоминать прошлое и не думать о будущем.

История Киева. Люди и судьбы Города от XVII века до второй половины XIX века

К моим читателям.

Описывая недавнее прошлое, испытываешь недостаток информации, которой считаешь возможным доверять. В этом случае всегда существует опасность немного отойти от фактов в сторону свободной интерпретации, лишь бы она не была скучной. Я пишу свои произведения, опираясь на вполне серьезную литературу. Причем пишу только часть того, что знаю, для пользы книги выбираю наиболее занимательную информацию. При этом стараюсь больше рассказывать о людях, чем пересказывать исторические процессы, которые и так постоянно на слуху. Читателю легче выразить антипатию к определенным персонажам, чем по отношению к социальным течениям и формациям. Если в первых двух книгах я больше внимания уделял «людям и годам», то в периоде, описываемом в этом томе, больше сведений из научной и художественной литературы, воспоминаний, полных житейских фактов. Поэтому в качестве иллюстраций больше используется портретная живопись. А это уже документы. События, происходящие 100–200 лет тому назад, исторически более выверены, чем подводные политические течения 15-летней давности. Не думаю, что на этом отразились временные искажения. Но вначале разберемся, что такое время. Насколько оно нам подвластно? Это сочинители песен о «строителях коммунизма» считали, что покорили его, что получили возможность поворота вспять сибирских рек или что изобрели «мирный атом».

Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо договориться, что именно мы будем понимать под временем. Вариантов множество. Астрофизик будет использовать это понятие для того, чтобы объяснить феномен расширения Вселенной. Биолог понимает время как жизнь, а историк – как смерть. С точки зрения классической физики, время – отдельное измерение, абсолютное и независимое от материального мира. Эйнштейн же признал, что время относительно и зависит от наблюдателя. А мне кажется, что оно уходит так быстро, потому что ему с нами неинтересно.

«Время идет медленно, за ним следишь… оно чувствует слежку. Но оно пользуется нашей рассеянностью. Возможно даже, что существуют два времени: то, за которым следим, и то, которое нас преобразует», – писал Альбер Камю. Но вспоминается услышанное когда-то: если всё время хотеть, на мочь уже не остается времени.

Время было всегда прерогативой власти. Календарь находился в сфере влияния сильных мира сего и служил идеологическим, политическим и религиозным оружием. Современные города – особый мир, сконструированный по аналогии с механизмом часов и календаря. Повсюду расставлены капканы и ловушки. Циферблаты часов украшают культовые места: центральные площади, административные здания, храмы, столы для переговоров. Отмечая Новый год, люди слушают бой курантов. А в старом Киеве в полдень стреляла крепостная пушка. Время – оно хитрое. Оно всех догонит и всем покажет, что нет коварнее палача и мудрее лекаря, чем время.

Объективное время, которое было когда-то великой идеей, с каждым днем теряет своих приверженцев. Однородное, неделимое, абстрактное время всемирной истории – успокоительная символика предопределения и судьбы. Прообраз безвременья – периода, когда время течет по каким-то иным, непривычным законам, можно обнаружить в любом календаре мира. В так называемое «свободное время», во «время праздника» или «карнавала», все правила отменяются. Время сходит с ума, пытаясь посмотреть на себя со стороны. Воланд изрек: «Час расплаты настал!» Михаил Бахтин, философ и теоретик искусства, предложил для объяснения этого феномена концепцию карнавализации. В центре этой концепции идея о том, что бинарные оппозиции перевернуты во время карнавала. Королем карнавала становится шут, мужчины надевают маски женщин, женщины – мужчин, а вместо благочестивых слов слышится площадная брань. «Маскарад» Лермонтова – история о невозможности возвращения к жизни после карнавала. Стихия карнавала захлестывает Москву в романе Булгакова «Мастер и Маргарита» – сначала представление в Варьете, а затем сатанинский бал. Как у Макаревича: «…лица стерты, краски тусклы…». Если у Лермонтова это трагедия, у Булгакова – сарказм, при этом – нечто шутовское, переходящее в фарс… Но карнавал – не безвременье, а особое, всё позволяющее время. Давно замечено, что посредственность озабочена тем, как убить время, а талант – как бы время использовать!

Главный праздник обновления времени – это, безусловно, Новый год. Изначально он был связан с празднованием урожая. В этот день римляне, которые и приучили отмечать Новый год 1 января, приносили жертвы двуликому богу Янусу – богу входов и выходов, дверей и всех начал. Бога Януса изображали с двумя лицами: одно смотрело вперед, а другое – назад. Это являлось символическим изображением его серединного положения во времени. Своеобразный миг между прошлым и будущим. «Есть только миг между прошлым и будущим…» – поется в популярной песне и предлагается держаться за этот «миг», что мы и стараемся делать. Подобно двуликому богу Янусу, который смотрит и в прошлое, и в будущее, мы являем собой хрупкое равновесие между жесткой структурой и текущей природой, а потому способны балансировать на лезвии времени. Для этого и пишутся исторические произведения (и мои, в частности)! Любое прошлое можно сделать темным, если его правильно осветить. Я, как оптимист, стараюсь сделать наоборот, так как уверен – времена не выбирают, в них живут и умирают.

Хотя цитаты не делают нас умней, они заставляют задуматься. Поэтому напомню три мысли Элеоноры Рузвельт:

«1) Великие умы обсуждают идеи, средние умы обсуждают события, а мелкие – людей. 2) Счастье – это не цель, это побочный продукт. 3) Делай то, что тебе хочется. Потому что тебя в любом случае будут критиковать. Будут ругать, если ты сделал это, и будут ругать, если ты этого не сделал».

Описывать минувшие события нашего Отечества, анализировать их – одно удовольствие. Это вам не история Швеции, Франции или Англии. Здесь всё свое, родное, до острой боли знакомое! В нашей стране при коренном изменении социальных формаций ничего не меняется. Воровали при царе – расхищали и при коммунистах. Все плакаты тех лет пестрели карикатурами на расхитителей социалистической собственности. Только масштабы краж другие: их объемы зависели от попустительства партийных органов. Когда Украина стала независимой, от народа уже тем более ничего не зависело. Несмотря на то, что каждая правящая группа утверждает, что она лучше ушедшей, предыдушей, мы постоянно видим и чувствуем обратный результат.

Спираль истории при повторении становится всё круче и «круче». В европейских странах властные структуры имеют много прав, но имеют и совесть, ответственность перед народом. У нас князья убивали друг друга за власть (см. первую и вторую книги цикла), чиновники воровали и притесняли купцов (об этом пойдет речь в третьей и четвертой книгах)… Ничего не изменилось.

Может ли народ любой из европейских стран, исключая СНГ, позволить такую беспардонную ложь, казнокрадство, обман своих граждан?! В любой стране – Польше, Латвии, Германии – привыкли из ошибок прошлого делать выводы, научились исправлять промахи, выходить из тупиковых ситуаций. А у нас читаешь о мздоимстве московских дьяков, путавших свой карман с государственным, о воровстве чиновников, казнокрадстве царских губернаторов, держиморд-полицейских и… видишь сегодня то же самое, но еще в бóльших масштабах. Как будто ничего не меняется со временем… Современные «власть предержащие», скорее всего, истории не знают, книг не читают и не делают соответствующих выводов. А ведь многие их предшественники плохо кончили.

Национальный характер – собрание общепринятых предрассудков народа о самом себе. А вот яркая черта жизни народов – это их привязанность, поэтическое восприятие, своеобразный культ своих старых исторических центров. Париж, Лондон, Рим, Краков, Вильнюс, Стокгольм – для их граждан не просто средоточие экономической и культурной жизни, организационно-политические центры, очаги гражданского строительства – это величественные реликварии их национальной жизни, светочи негасимой коллективной энергии, живые музеи прошлого, которые продолжают жить. А как у нас с этим обстоит дело? Как человек, который специализируется на исторических экскурсиях по Киеву, должен заметить, что наших соотечественников тоже интересуют воспоминания величественные и героические, романтические и сентиментальные, анекдоты и рассказы, связанные с памятниками и местами, курьезы, особенности быта и обычаев. Это волнует современников как свидетельство вечного, человеческого, неумирающего, бесконечно близкого, не считающегося с отдаленностью времени, с глубокой разницей в идеологиях, пониманиях, настроениях и критериях сегодняшнего дня. Отдаленность стирает остроту ушедших конфликтов и перебрасывает мостики понимания через идеологические различия, хотя, безусловно, каждый читатель, в соответствии со своими симпатиями, интересами и представлениями находит образы, события, ситуации, особенно близкие, созвучные и интересные именно ему. Но, в той или иной степени, всех интересует общее, если можно так выразиться, временное окружение. Надо только придерживаться критериев истинности, приступая к изложению.

Отдельно, в виде притчи, остановлюсь на понятии правдивости изложения. Однажды знаменитый греческий философ Сократ встретил знакомого, который сказал:

– Сократ, знаешь, что я только что услышал об одном из твоих учеников?

– Погоди, прежде чем ты мне это расскажешь, я хочу провести небольшой экзамен, который называется «испытание тройным фильтром». Было бы неплохо, чтобы ты минутку подумал и профильтровал то, что ты собираешься мне рассказать. Первый фильтр – на правдивость. Ты абсолютно уверен, что то, что ты собираешься мне рассказать, является абсолютной правдой?

– Нет, Сократ, я услышал об этом от одного знакомого и решил…

– Значит, ты точно не знаешь, правда это или нет. Тогда давай применим второй фильтр – добродетель. То, что ты собираешься мне сказать о моем ученике – это что-нибудь хорошее?

– Нет, как раз наоборот…

– Итак, ты хочешь мне сказать о нем что-то плохое, но ты не уверен, правда ли это. Однако ты по-прежнему можешь пройти испытание и сообщить мне эту информацию, если она пройдет через третий фильтр – полезность. Принесет ли мне то, что ты собираешься рассказать, какую-либо пользу?

– Скорее всего, нет…

– Таким образом, если ты собираешься рассказать мне что-то отрицательное, неправдивое и бесполезное о моем ученике, то зачем это рассказывать вообще?

– Да, Сократ, ты как всегда абсолютно прав.

Именно поэтому Сократа считали великим философом и за это уважали.

В этой книге будет немало персонажей, для которых честь была превыше всего. Эпоха рождала немало поборников чести. У В. Даля читаем: «Честь – нравственное внутреннее достоинство человека, доблесть, честность, благородство души и чистая совесть».

«Внешнее доказательство отличия; почет, почесть, почтение, чествованье, изъявление уважения, признание чего-либо превосходства».

«Достойные уважения и гордости моральные качества и этические принципы личности; хорошая незапятнанная репутация, доброе имя».

Потом пришло другое время и другие понятия: «В социалистическом обществе имеет место национальная, профессиональная, отчасти классовая честь (которая имеет в своей основе лишь трудовой характер), а также коллективная и индивидуальная честь. Последняя связывается с личными достоинствами человека, в основе которых лежат его реальные заслуги перед другими людьми или перед обществом».

О другом близком понятии Даль пишет так: «Достоинство – стоимость, ценность, добротность, степень годности». «Достойность – приличие, приличность, соразмерность, сообразность; чего стоит человек или дело, по достоинству своему».

Наше время стирает точность определений, поэтому теперь достоинство определяется как «категория эстетики, отражающая моральное отношение человека к самому себе и общества к индивидууму… Аналогично понятию чести».

И. Ильин в статье «О рыцарском духе» подчеркивал: «Во всей великой смуте наших дней, среди крушений, бед и утрат, в раздорах и соблазнах мы должны помнить одно и жить одним: поддержанием и насаждением духа рыцарского служения. Ибо этот дух есть как бы воздух и кислород русского национального спасения. Вне рыцарского духа национального служения – всё бесцельно, всё тщетно, всё вредно. Вне его никто ничего не освободит и не возродит, а создаст только новый раздор, новую смуту и новую гражданскую войну на погибель России и на радость ее исконным и всемирным врагам». Тут я, дорогой читатель, рекомендую взять паузу и призадуматься!

А как хорошо сказал Шота Руставели: «Будь не только сыном своего отца, но и сыном своего народа». Поэтому меня интересуют не только «преданья старины глубокой», но и вчерашний, а еще более сегодняшний день. Мои размышления касаются всех временных пластов моего горячо любимого Города. Меня интересует не столько архитектура Киева, как те, кто тут жил и какие поступки совершал. У меня есть свои предпочтения: кое-кого я прощаю, а кого-то из описанных ниже героев – нет. Для полного прощения всем нужно пройти Суд Господень. А он для всех, совершивших преступления перед Городом и его обитателями, неотвратим.

Наш прекрасный Киев, в отличие от других древних городов, сильно пострадавший, постаревший, покрытый морщинами, освещается яркими лучами разных эпох – от бесконечно далекого до недавнего прошлого, непосредственно связанного с нашими современными проблемами и достижениями. Чувственное отношение к ушедшему проявляется в многочисленных примерах собирания, описания и реставрации памятников прошлого, независимо от того, что перед нами: старая открытка или доходный дом.

В предыдущих частях «Истории Киева» я опирался на свидетельства летописей, хроник и археологического материала, недостаток которых приходилось восполнять утверждениями и выводами разных ученых, тщательно изучавших тот период. С этой частью было легче работать, так как сохранились различные указы, записки, литературные свидетельства, которые дают возможность показать описываемый период более зримо. Мне хочется и в последних двух книгах выступить историком-рассказчиком, ярко и образно выписать страницы истории своего города, на которых постепенно раскрывается развитие Киева со времен присоединения Украины к Московии и до распада императорской России. Показать характерные моменты политической, социальной и культурной истории древнего города, его топографию и монументальные памятники старины, его культурные и просветительские организации. Рассказать о героях и их антиподах, сыгравших важную роль в историческом процессе.

Это в советское время было принято писать только о хороших людях, поэтому становилось непонятно, с кем они боролись за «светлое будущее». Пишу, используя свое богатое собрание книг по истории, мемуарные сборники, коллекционные материалы, подбирая воспоминания современников, которые освещают, делают более зримой общую эволюцию киевской жизни, во многом отражающей переживания страны. Киев можно назвать нервным центром, который на протяжении долгого времени руководил культурной, общественной и интеллектуальной жизнью многонациональной страны. Перед вами пройдет длинная череда имен и событий, и только некоторым личностям будут посвящены отдельные очерки. Я расскажу не только о персонах, но и событиях, достаточно важных, однако мало освещаемых официальными историками, которые зачастую в угоду власти искажают историческую перспективу.

Сначала я хотел разделить эту книгу на несколько разделов (в соответствии с определенными временными отрезками), а именно:

Раздел 1. Киев во второй половине ХVII в.;

Раздел 2. ХVIII в. в Киеве;

Раздел 3. Первая четверть ХIХ в.;

Раздел 4. Вторая четверть ХIХ в.

Но передумал, представил, как отобьет охоту к чтению такое «сухое», почти математическое, оглавление. К тому же указанные границы даны приблизительно, потому что в каждом периоде органично переплетаются конец предыдущих и начало последующих событий. Тем не менее, постараюсь описать вереницу самобытных явлений, сохранивших и раскрывающих исторические и этнографические основы жизни моего города и его окрестностей.

Итак, в путь, который окажется не всегда прямым и логичным, часто с неизбежной путаницей и перескакиванием с одного события на другое, дат, но будет все-таки полезным и, гарантирую, увлекательным.

Как Киев стал московским

Радости и неприятие Переяславской Рады

Киев – как средоточие национальной, политической и религиозной жизни Украины – обрел вновь особое значение при Богдане Хмельницком, который справедливо считал, что только из Киева можно править всей Украиной, с гордостью, после первых же побед, заявляя: «Мой Киев! Я господин и воевода Киевский!» В 1649 году состоялся торжественный въезд гетмана через Золотые ворота, пусть и полуразрушенные. В то время они сыграли роль Триумфальной арки, несмотря на щербины от меча Болеслава! От Софии навстречу победителю поляков вышло всё духовенство во главе с митрополитом Сильвестром и Иерусалимским патриархом. Восторженными криками народ приветствовал Хмеля. Песнопения и «вирши» киевских студентов перекликались с украинскими героическими думами. Спустя год после Зборовского соглашения славный Богдан вновь повел себя как правитель освобожденной страны. И сейчас для многих граждан Украины непонятно, почему гетман Богдан Хмельницкий не провозгласил Украину независимой, прекрасно зная, что его народ не желает жить в Речи Посполитой? Напрасно православный киевский воевода Адам Кисель, понимая, что под Москвой будет плохо, пытался добиться автономии украинского казачества в пределах Польши. Это было невозможно из-за упрямого нежелания панов и шляхты отказаться от безраздельного властвования на украинских землях и признать равноправие православных. Так воинственная, с боевым задором шляхта, не одно столетие боровшаяся с врагами своей земли и самобытности, вдруг вспомнила о вере, увидав разницу в гвоздях распятия – «три или четыре» – начала жестоко и яростно убивать друг друга. Вот он – истинный гвоздь преткновения! Шляхта, которая всегда была украинской, так как защищала свою КРАИНУ, вдруг выяснила, что среди них есть православные и католики! Православные стали казаками, а католики остались шляхтой, а ведь жили на одной земле! Имели похожее воспитание, «восточное», а не «западное»! Вера, которая давала Надежду и Любовь, потеряла мудрость – Софию – из-за крестного знамения: двумя или тремя перстами! А ведь эти «лыцари степу», став зависимыми от незначительных атрибутов, убивая друг друга, подорвали силу и мощь своей земли, лишив ее возможного светлого государственного будущего, украинцы – так и не получив его, а поляки – через столетие потеряв надолго… И сейчас, обвиняя друг друга в трагических ошибках 1920–1930 годов, можем раскачать хрупкую «лодку исторического прогресса» с таким трудом полученной Независимости.

Кто в этом виноват?! Рим могучий, но ненасытный! Католическая экспансия на Восток. Но не на Ближний – там сильны турки, а на украинские земли, которые вроде бы их, но, если разобраться, – и не их вовсе. Всё уперлось в расхождение в догматах. Государство Речь Посполитая имело католического короля, но в ней не все были паписты: имелись ариане, лютеране, кальвинисты, но самыми страшными для ксендзов были схизматы, – среди них нет богатых, ну, почти нет, и они необразованы… Короче, «быдло»! Почему им не навязать знания и единственную правильную, истинную веру и отца – Папу, который из Рима позаботится об «окраинных», ограниченных людях… У которых нет школ, мало ученых, грамотных священников, да и храмов почти нет… Те, кто пошустрее, уже признали верховенство Папы после Брестской унии. Потеряв честь, старались не уронить достоинства. Остались самые упрямые, но к этим можно применить натиск и силу… И запылали не костры инквизиции, а крестьянские украинские хаты… Мещан трогать боялись, они были организованы, вооружены, у них были школы… Тут шляхта встрепенулась и стала выяснять, чью сторону выбрать… У схизматов денег не было, а у магнатов – много, да и финансовые потоки щедро полились из Рима. Стать католиком оказалось выгоднее… А шляхтич был во все времена ответственным: если начал служить хозяину, то исключительно верой и правдой. Так русько-литовско-польский шляхтич растерял первые две свои составляющие и стал чисто польским. И хоть не запятнал свое звание трусостью и предательством, но последующие поколения российских и украинских писателей и историков сделали свое дело – имя шляхтич, с прилагательным «польский», получило антиправославную, антиукраинскую, антинародную окраску, которую не отмыть, да и зачем это было власть предержащим? Шевченко в «Гайдамаках» с неприкрытой болью пишет о Гонте, убившем своих детей, получивших воспитание не в той вере: «Та благайте, просіть Бога, нехай на сім світі мене за вас покарає, за гріх великий. Просіть, сини! Я прощаю, що ви католики». Эта трагическая коллизия повторяется и у Гоголя в «Тарасе Бульбе». Как неприятны сегодня споры о том, на каком языке говорить! Главное – любовь к Украине, национальная идея, а на каком языке она выражена – не так важно! Умели же в ХVI веке любить Украину на латыни! На старославянском о любви тогда не писали.

Тому, кто глубоко изучил этот период войн украинцев с поляками, понятны причина и корень обид, а народу, по большому счету, всё равно, какого вероисповедания его сосед! Я не принадлежу к числу людей, считающих, что им не повезло с погодой, соотечественниками, эпохой и страной, поэтому и горжусь тем, что живу в Украине.

Когда пишутся эти строки, лучшие сыны и дочери народа обороняют свою страну от агрессии. А пять лет назад они защищали свой язык, стояли, митинговали, даже голодали возле Украинского дома в Киеве. Их понимали и поддерживали: закон, который с нарушениями приняли в Верховной Раде, был провокационным, его принимали по указке. Это не была защита русского языка и культуры. За закон боролись не «ревнители», а хулители, не знающие его и не читающие книг на русском языке, который отличается от «советского языка» (меткое сравнение В. Новодворской). Это грязная политика и непонимание привели к средневековой смуте, от описания которой я оторвался… Закончу свои размышления, отвлеченные от ХVII века, так: «Русского дома», откуда бы шло распространение достижений великой русской духовности – литературы и искусства – в Киеве нет!

365 лет назад Хмельницкий, хитрый политик и мудрый дипломат, рассчитал, что создать самостоятельное Киевское Великое княжество не представлялось возможным. В беспрерывной войне со шляхтой победителями чаще выходили казаки. Политика Крымского ханства была очень изменчива, а сама Украина не могла взять верх – на стороне Польши был весь католический мир. Для обеспечения постоянной помощи в борьбе за свои права Украине необходима была поддержка независимой державы. Для XVII в. государственный суверенитет был тождествен персоне законного, почитаемого монарха. Иного понятия просто не существовало. Славный Богдан при всей своей власти и популярности не имел такого признания, которое могло сформироваться только у его внуков и правнуков, то есть в случае существования династии. Даже «пихатi» польские магнаты для исполнения роли законного короля приглашали претендентов из Венгрии (Баторий) или Швеции (Ваза), вели переговоры с московскими царями и боярами. Вопрос о самоопределении украинских земель не стоял, потому что казачество на то время не понимало созидательного государственного строительства. Нужен был монарх, который смог бы обеспечить вновь сформированному и автономному обществу необходимую законность и защиту.

Самым подходящим был турецкий султан, достаточно сильный, чтобы защитить Украину от нападений, а удаленность его столицы исключала бы постоянное вмешательство. Определенные шаги в этом направлении были предприняты, и в 1651 году, после обмена посольствами, Оттоманская Порта формально признала своими вассалами гетмана и Войско Запорожское на тех же условиях подчинения, которые были у Крыма, Молдавии и Валахии. Но из-за распространенного среди православных неприятия «басурман» и внутренних неурядиц в самой Турции это соглашение стало фикцией и потеряло смысл. Более подходящим на роль покровителя Украины по всему стал царь Алексей Михайлович. Он – один из немногих царей – добрый и незлопамятный, считался «тишайшим» и истинно верующим, поэтому мудрый Богдан полагал, что с ним поладит, а московский самодержец не будет гнобить народ, который «волит под царя единого православного». Надеясь на незыблемость существующего положения вещей, гетман не мог представить всю алчность и ненасытность бояр, властолюбие грядущих российских монархов, которые, получив богатые и многолюдные земли, возомнили себя императорами, а из своего государства от Прикарпатья до Якутии стали формировать империю, включая в нее племена многих вероисповеданий и разные земли.

Как ни странно, сначала Москва особого желания принять Украину не изъявила. Держать в своем государстве таких подданных, как украинские казаки, она просто побаивалась, особенно после похода Петра Сагайдачного в 1618 году. В памяти старшего поколения были рейды казачьих ватаг по глубинкам царства. Но святой Киев – «Мать городов руських!» – очень уж хотелось видеть у себя. Там находилось столько православных святынь! После Переяславской Рады в состав Московии попала лишь незначительная часть земель современной Украины. Территория, которая была под контролем украинского казачества, в состав Московии не вошла.

Богдан Хмельницкий неоднократно обращался с предложениями присоединения к будущему «старшему брату». Так, в 1651 году гетман вместе с писарем Выговским посылал наказного полковника Полтавского полка Ивана Искру с тайной миссией в Москву, чтобы «він побачив царські очі» и передал ему: «…если царское величество гетмана и всё Войско Запорожское под свою властную руку принять не захочет, то их Бог рассудит. Казаки ни одному государству в подданство не поддадутся, венгерскому и крымскому правителям больше не верят, потому что они больше берут сторону польского короля, а к ним, казакам, относились неискренне. Теперь столько сил у казаков будет, что они крепко будут стоять против своих неприятелей, и отчизны своей и церкви Божьей не отдадут!» Но Москва по-прежнему действовала предельно осторожно, опасаясь принять новых подданных. Ощутив большие потери в войне с Польшей, московиты терпеливо выжидали, когда казаки и шляхта в своих постоянных стычках и сражениях не уничтожат друг друга, чтобы после этого завладеть обессиленной страной.

К 1653 году положение в Украине очень ухудшилось, оставалось только два выхода: или быть под чужим протекторатом или подчиниться Польше и распустить казацкое войско. Последнее решение больше всего не устраивало жителей Украины: за что тогда кровь православную проливали? Сокровенной мечтой каждого украинского юноши было стать членом славного запорожского рыцарства. А тут подчиниться ляхам!

Москва постоянно ощущала угрозу татарско-турецкого нападения, в составе войск которых всегда находились казачьи ватаги. Алексей Михайлович дал указание собрать Земский собор, чтобы получить одобрение на начало войны «за царскую честь». Но собор, состоявшийся 25 мая, ничего конкретно не решил: мол де это хорошо и нужно, но не время. Зачем нам этот вольный украинский люд? Что произошло, нам известно из письма царя: «Да будет вам ведомо: был собор на седьмой неделе в среду мая в 25 день и мы, Великий Государь с отцом своим и богомольцем Никоном патриархом московским и всея Руси, на том соборе многое время разговор чинили, и всех чинов людей допрашивали, – принимать ли черкас? И о том из всяких чинов и с площадных людей все единодушно говорили, чтоб черкас принять. И мы, Великий Государь за то, что они хотят располительными и самохотными сердцами нам служить, милостивым своим сердцем похвалили. И они, слыша наши милостивые государевы слова, наипаче обрадовались». Далее в послании сообщалось, что вопрос о присоединении будет решаться позднее. Но события развивались так стремительно, что 22 июня 1653 года Алексей Михайлович срочно послал сообщение о том, что берет Войско Запорожское «под свою руку» и собирает ратных людей ему в помощь для защиты «христианской веры».

В ноябре того же года московская делегация – Бутурлин, Алферьев, Лопухин – приехала на границу в Путивль и ждала указания на въезд на территорию Речи Посполитой. Основной причиной задержки было «образцовое письмо» – содержание церемониальных выступлений и «присяжные записи» – текст протокола присяги, которую должен давать украинский люд в случае перехода под московский протекторат. Этому придавали особое значение. Нужно было сделать всё поделикатнее, чтобы закабалить и при этом не обидеть. Текст неоднократно переписывали, посылая из столицы вдогонку всё новые и новые инструкции и варианты. Только в канун Рождества посольство добралось до Переяслава, где их встретил полковник Тетеря. Гетмана при этом не было. По словам полковника, «он не может перебраться через Днепр – лед пошел». На самом деле хитрый Богдан, получив от короля Яна Казимира обещанные заверения в вольности и автономии, стал задумываться о целесообразности вхождения в другое государство. Но сведения о том, как бояр чествовал народ в Переяславе и в населенных пунктах по пути к нему, перевесили его нежелание менять подданство.

Тем временем в переяславском соборе протопоп правил службу со своим московским коллегой – диаконом церкви Благовещения. Они оба провозглашали многолетие Алексею Михайловичу и всей его семье, и «многие люди мужского пола и женского радовались и молились Богу, чтоб дал им быть под царской рукой». А потом все в совместной процессии направились «на Йордан», которым в очередной раз стал Днепр.

Только 8 января появился гетман и начали съезжаться полковники – из Киева был Явтух Пишко. Сообщения московских послов стали главным свидетельством этих событий. Они полностью напечатаны в «Актах Юго-Западной Руси». Вот некоторые фрагменты: «Была у гетмана тайная рада с полковниками, судьями и войсковыми есаулами, которые под высокую царскую руку поклонились». После этого было приказано бить в барабаны и собирать народ. А когда собралась «велика сила всякого чину людей», гетман стал в круг и есаул приказал молчать. Обращение Богдана и реакцию народа привожу полностью:

«Панове полковники, есаулы, сотники и всё Войско Запорожское и все православные христиане! Известно вам всем как Бог освободил нас от врагов, что преследуют церковь Божью и кривдят всё христианство нашего восточного православия. Шесть лет живем мы на нашей земле без хозяина – в беспрестанных и кровопролитных войнах с гонителями и врагами нашими, что хотят уничтожить церковь Божию, а также чтобы имя руськое не вспоминалось на земле нашей. Это всем нам надоело, и мы видим, что не можем дальше жить без царя. Поэтому ныне собрали мы всеобщую народную раду, чтобы выбрать себе хозяина, кого захотите из четырех.

Первый – царь турецкий, много раз звал нас под себя через своих послов. Второй – хан крымский. Третий – король польский: если этого захотим, то и теперь он готов нас ласково по-старому принять. Четвертый – православный государь Великой России, которого шесть лет беспрестанно к себе выпрашиваем. Выбирайте, кого хотите! Турецкий султан – басурман, всем известно, какую беду терпят наши братья православные греки, как притесняют их безбожники. Крымский хан тоже басурман, поневоле получив его в приятели, мы накликали много бед! А какая неволя, какое нещадное проливание христианской крови и притеснение получили мы от польских панов, этому никому из нас не нужно рассказывать: вы знаете, что для них был лучше жид и пес, чем христианин – брат наш. Православный же великий государь, царь восточный, одного с нами грецкого закона, мы с православными Великой России одно тело церковное, которое возглавляет Иисус Христос. Этот великий государь смиловался над несносными кривдами православной церкви нашей Малой России. Не отказав нам шестилетних просьб, он снизошел до нас своим милостивым царским сердцем и прислал к нам своих больших близких людей с царской лаской. Когда мы его искренне полюбим, то кроме его большой руки мы получим благополучное пристанище. А если кто с нами не согласен, тому – куда захочет – вольная дорога!»

«На эти слова весь народ закричал: „Волимо под крепкой рукой царя восточного православного в нашей благочестивой вере умирать, чем ненавистнику Христовому поганому достаться!“ Потом полковник переяславский Тетеря, обходя круг во все боки, спрашивал: „Все так считают?“ Изрек весь народ: „Все единодушно!“ Тогда гетман сказал: „Пусть так и будет! Пусть Господь укрепит нас под крепкой царской рукой!“ Все присутствующие начали вслед за ним кричать: „Боже утверди, Боже укрепи, чтобы мы все навеки единодушные были!“»

Богдан Хмельницкий, произносящий речь в Переяславле 6 января 1654 года. Худ. Шарлемань, кон. XIX в.

Понятно, что это описание события в Переяславе неоднократно редактировали и исправляли москвофилы, поэтому еще в 1822 году у Бантыша-Каменского в его истории, вместо «Московии» появилась «Россия», вместо «Украины» – «Малая Россия», но так как первоначальный вариант этого текста до нас не дошел, ограничимся тем, что есть.

После такого «единодушного» согласия условно примем, что так и было, можно было доносить в Москву о благополучном окончании дела, но тут… Нет, давайте остановимся на этом подробно. Так вот, в тот момент, когда Бутурлин с боярами и московским дьяком приготовились принимать присягу, Богдан сказал: «Пусть Бутурлин с товарищами заприсягают за московского царя следующее: „Что он, государь, гетмана Б. Хмельницкого и всё Войско Запорожское польскому королю не отдаст и за них будет стоять, вольностей не нарушит, сохранит права и имущества и подтвердит это своими царскими грамотами“». Бутурлин начал категорически отказываться, считая, что это казаки должны присягать царю, а не он им! На что Хмель, багровея, ответил, что польские короли присягают своим подданным. Московиты, тоже выходя из себя, начали кричать, что «непристойно» царю-самодержцу давать подданным присягу, вполне достаточно одного его «доброго слова». На что полковники сказали свое веское слово: «Гетман и мы доверяем, но казаки не верят и хотят получить присягу от вас – за царя!» Увидав упрямство московитов, казачество решило на первый раз поверить, и присягнуло царю. После этого на соборном дворе, согласно с царской инструкцией, произошла передача гетману регалий власти, а именно: хоругви, булавы, кафтана и шапки. Тексты торжественно читали по писаному и утвержденному в царском приказе тексту. Речь боярина была настолько длинной, что слушатели уже в середине потеряли нить, а в конце и смысл провозглашенного. При передаче булавы было сказано: «Царь передал, пусть гетман счастливо властвует над благочестивым войском и всеми людьми». Вручая «ферязь», то есть символическую верхнюю одежду, которая надевалась поверх кафтана, Бутурлин пояснил ее смысл как символ царской опеки над Украиной. Он был в следующем: «Царь имеет в гербе орла и как орел хочет покрыть лаской свое гнездо и своих птенцов – город Киев с другими городами, что когда-то были гнездом его царского (гербового) орла, и с ними принять под оборону своих верных птенцов, что были в свое время под державой своих благочестивых царей».

И как это пошло еще от монголов-завоевателей, Богдану Хмельницкому Алексей Михайлович передал меховую шапку, потому что она должна была быть охраной гетманской голове, «наделенной от Бога высоким разумом, чтоб промышлять про оборону православия». Под этим головным убором «Бог хранил голову в здоровье и всяким разумом ее наполнял на хорошее управление православным войском, ибо православные под его гетманством могли взять верх над врагами и покорить его мудрой голове безумие чванливых». Пышный подарок – шапка – сможет держать «многоумную» гетманскую голову в покорности царю, сохранять в верности его вместе с войском.

Прощальная аудиенция состоялась 14 января 1654 года. И на этот раз гетман приехал к Бутурлину, а не наоборот. Он был в шапке и в ферязи. С ним прибыли Выговский и старшина. Хмельницкий заявил, что согласно присяге, он с войском будет верно служить царю. И без банкетов и обедов незамедлительно выехал в Чигирин. В тот же день Бутурлин с товарищами направился в Киев и после двух ночевок появился на левом берегу Днепра.

Там их встретили киевские сотники с тысячей казаков под девятью хоругвями, а переехав реку, «не доехав до городового вала, от Золотых Ворот версты с полторы, встретили они депутацию киевского духовенства: митрополита Сильвестра с владыкой Черниговским Зосимой и печерским архимандритом Иосифом Тризною с другими игуменами и наместниками монастырей». Митрополит Сильвестр (Косов) сказал приветственную речь, и все направились в Софию Киевскую. Туда торжественно внесли все иконы и «царского Спаса». В церкви митрополит, облачившись в ризу, провозгласил многолетие царю. После этих торжественных обрядов Бутурлин, не сходя с места, спросил митрополита, по какой причине он, в отличие от гетмана, не присылал царю прошения принять его под царское покровительство и почему владыка не искал государевых милостей? Митрополит ответил, что о Богдановых прошениях не знал, а теперь считает своей обязанностью молиться Богу за царя и его семью. На этом порешили и успокоились, а Бутурлин отправился отдыхать на предоставленную квартиру.

На второй день приводили к присяге мещан и на третий – казаков: наказного полковника Василя Дворецкого, 7 сотников, 3 есаула, 2 писарей, 338 казаков. Но митрополичьих и людей из Печерского монастыря не было, на что Бутурлин обиделся. Он послал к митрополиту стольника Кикина, а к архимандриту подьячего Плакидина с требованием отправить шляхту и слуг на принятие присяги Алексею Михайловичу. На что Сильвестр резонно заметил, что «они служат не Москве, а мне. Свободные люди, кому хотят, тому и присягают». В том же духе ответили и на Печерске. Царский посланник этого не ожидал, он с ужасом представил, как «московский тишайший владыка» станет его наказывать за частичное исполнение миссии, к тому же отказ иерарха приведет к затруднениям дальнейшего проведения присяги по всей Украине. Для Бутурлина, воспитанного в беспрекословном повиновении власти, отказ был просто немыслим. Поэтому он стал через своих дьяков убеждать митрополита и архимандрита, иерархов Руськой церкви, что им нужно стремиться к объединению православной церкви, а не вносить «розвратье». Посланник царя, с присущей московскому боярству спесью и хамством, приказал митрополиту немедленно для присяги прислать своих людей – «чтобы Божьему и царскому делу не было никакой задержки». Владыка, как будто предчувствуя будущие притеснения украинской церкви, по-прежнему упорствовал. К нему направился дьяк Лопухин и начал вычитывать и угрожать Сильвестру: «Если вы считаете, что правы, поезжайте к Бутурлину и объясняйтесь!»

Въезд Богдана Хмельницкого в Киев. Худ. И. Ивасюк, 1912 г.

Московский посол в Переяславе даже к самому гетману Богдану не ходил, чванливо оберегая свой авторитет. Сильвестр не поддался аргументам приезжего дьяка, который на него давил со всей присущей московской бюрократии твердолобой убежденностью, и отказался ехать к Бутурлину и скромно ответил: «Знается пан с паном, а мое дело молиться за здоровье хозяина. Слуги – шляхтичи, они привыкли сами решать, кому присягать. Им по нашим законам и король не указ!» Лопухину осталось только наговорить владыке всяких резкостей, что он и сделал, после чего, не попросив положенного благословения, хлопнул дверью и ушел. Позднее сложившиеся исторические обстоятельства вынудили иерархов украинской церкви все-таки принять верховенство Москвы.

После Переяславской Рады Киев становится первым городом, жители которого присягают на верность далекому царю. По данным, опубликованным в «Архиве Юго-Западной Руси», их было всего 1460 человек. Учитывая, что гетман с первых соглашений разрешал московским стрельцам стоять только в Киеве, это вызвало некоторое глухое недовольство жителей и вскоре стало причиной вереницы конфликтов. Первое появление военных московитов произошло в феврале 1654 года. Воеводам было строго приказано вести себя тихо, чтобы не настроить против себя население, всячески оказывать им ласку и при этом неустанно повторять, что они тут исключительно для обороны «от польских и литовских людей». У киевлян еще был в памяти разгром города, учиненный войском Януша Радзвилла три года назад, и они были согласны с такой защитой. Воеводам было приказано, чтобы «черкасам» от московских людей не было никакого «задору» и кривд, а если случится, то их, стрельцов, карать немилосердно. А если виноват местный житель, то его судит воевода только по согласованию с бургомистром и с товарищами. О временах пребывания московского гарнизона напоминают нам улицы Рейтарская и Стрелецкая.

Особое значение имело строительство новой крепости, планы которой составлялись в Москве. Она должна была охранять Киев от «литвин и татар». Сообщалось, что после постройки крепости ключи хранить у воеводы, обязанного постоянно держать связь с гетманом для обеспечения защиты от внезапного нападения. Более татар боялись чумы – «страшной заразы», – поэтому на заставах бдительные сторожа выпытывали приезжих, всячески проверяя их документы и багаж. Тех, кто прибыл из мест, внушающих подозрение, в Киев пропускали, но в «приказной избе» долго расспрашивали: кто, по какой надобности, куда путь держит, тщательно проверяли документы. Московское правительство в данном случае можно было понять: их граница передвинулась ближе к Западу и к Ближнему Востоку, где в обилии болезни и много «злодеев», вечно замышляющих что-то плохое против царя-батюшки. Крестьяне, ушедшие с польско-литовской территории, поощрялись закреплением земли в вечное пользование. Им давали возможность поселения, но не вблизи границы. Мещанам помогали селиться в городах, учитывая их пожелания, шляхте и вольным разрешалось становиться казаками. А если родовитые люди захотят служить Москве, то оказывать содействие, но бдеть, чтобы среди них не было шпионов и предателей. Занимательно, что при этом в конце инструкции было указание служилым людям выполнять разведывательные функции: «Находясь в Киеве, бояры-воеводы обязаны разузнать, где на черкасской территории были значительные владения короля, бискупов, ксендзов, панов и шляхтичей, какие города и местности, и кого поименно. Сколько в этих владениях крестьян и бобылей, какие с этих владений собирали налоги. Всё это выяснить и записать для отправки царю». В этом чувствуется желание Москвы прибрать к своим рукам все – и землю, и людей, и их имущество, не особенно считаясь с мнением гетмана и старшин.

Московскому гарнизону очень был по душе Киевский Софийский собор, и даже свой «острог» московиты планировали строить вблизи храма. Категорически против выступил Сильвестр: «Этому строению тут не бывать, а если начнете сооружать, то я буду с вами сражаться». Тут воеводы заговорили о непристойности данных речей, и сразу же напомнили, как Косов не хотел присягать царю: «Владыка, вы защищаете интересы Яна Казимира и хотите навлечь на себя гнев царя!» Мужественный иерарх гневно ответил московитам: «Я не просился под царскую руку! Раньше я был под властью короля, а дальше буду под той, которую Бог даст. Не смотрите на начало, а ждите конца, увидите скоро, что с вами будет». Воеводы, сказав, что митрополит им не указ и они будут строить крепость, где им вздумается, ушли. Потом в этот спор вовлекли старшину и гетмана. Но наши хитроумные земляки сумели повернуть дело по-своему. Когда причина спора дошла до Алексея Михайловича, он узнал, что суть конфликта в том, что Богдан Хмельницкий и Сильвестр Косов не хотят на святой древней киевской земле ничего строить, чтобы не ворошить кости предков царской династии. Государь прислал письмо: «Ты, гетман, писал к воеводам, чтобы на том месте острога не ставить, потому, что тут земля митрополичья – Софийская и святых церквей, и пошлешь о том к нам, Великому Государю гонца вскоре, что прав церковных и дарения православных князей ломать нельзя. Чаете того, что мы, Великий Государь, не токмо имели бы что отнять, но еще и над существующим прибавить велим». Тут явно прослеживаются корни будущих притеснений – не успели воеводы прибыть в Киев, как грубо обидели владыку. Теперь сам царь вынужден писать гетману, успокаивать митрополита, чтобы «он о том не оскорблялся».

В то время на нашей земле бытовало и утвердилось мнение, что «при ком Киев – при том в вечном подданстве быть». Особое значение Киева, как духовного центра, подтверждают условия Андрусовского перемирия, по которому «Киевский треугольник» отходит к Москве. Граница между государствами на правом берегу, который оставался за Польшей, проходила по р. Ирпень и так называемым Змиевым валам в районе с. Мытница. Поощрялось поселение греков, которые стали организовывать сады и посылать ко двору Алексея Михайловича грецкие орехи и вишни. В 1663 году епископ Мефодий писал царю: «В Киеве малолюдно, а город большой».

Давно замечено, что именно благодаря оборонительным войнам Московское княжество разрослось до размеров Российской империи!

Сильвестр Косов

Сильвестр, митрополит Киевский, родился в православной семье, в своем наследственном имении Жировицах, что в Витебском воеводстве, в конце XVI века. Окончил курс наук в Киевской Братской Богоявленской школе и принял постриг в Киево-Печерском монастыре. Петром Могилою, с согласия митрополита Иова Борецкого, отправлен с группой молодых людей за границу для получения образования. По возвращении в 1631 году стал преподавателем Киевской коллегии. Через два года Петр Могила назначил Сильвестра епископом на Мстиславскую кафедру. В первый же год он издал два замечательных сочинения на польском языке: «Сказание, или справа о школах киевских и винницких», в котором защищает православные школы от нападок униатов, и «Патерик, или Жития святых отец печерских». Оно появилось и на руськом языке. Сильвестр ревностно защищал православие в новой епархии, в чем встречал сильное противодействие. После смерти Петра Могилы Сильвестр 25 февраля 1647 года единогласно был избран Киевским митрополитом, и с самого начала поддержал выступление казачества во главе с Богданом Хмельницким, приветствовал их победы торжественной службой в Софийском соборе. Следует заметить, что митрополит неоднократно участвовал в переговорах польских эмиссаров с казаками. В те грозные годы собственность Киевской коллегии была разграблена, нуждалась в средствах к существованию, и митрополит Сильвестр заботился о ней. Он отправил в Москву по просьбе царя для перевода священные книги, «для справки библии греческие на славянскую речь», в 1649 году ученых монахов Епифания Славинецкого и Арсения Сатановского. Митрополит вместе с ректором Иннокентием Гизелем и находившимся в то время в Киеве патриархом Иерусалимским Паисием письменно просил царя Алексея Михайловича не оставлять без своего милостивого попечения коллегии, и разрешить монахам Киево-Братского монастыря приезжать в Москву за сбором подаяний. Царь дал грамоту, в которой без ограничений дозволялось монастырской братии приезжать в Московию за сбором подаяний; причем щедро наградил и монастырь и митрополита. В то же время Сильвестр обратился к православным епископам и магнатам с просьбой о пожертвовании на нужды коллегии. На этот призыв митрополита откликнулся и Богдан Хмельницкий.

Митрополит Сильвестр (Косов)

О натянутых отношениях митрополита Сильвестра с посланниками Москвы было уже сказано. Опасаясь столкновений московских бояр с Киевским митрополитом, царь писал Хмельницкому в грамоте от 27 марта и требовал прибытия митрополита в Москву, чтобы он «в том деле дал о себе исправленье». Но, одумавшись, через три дня государь писал воеводам в Киев: «Митрополиту Сильвестру и иных монастырей архимандритам и игуменам и всяких чинов людям, у которых земля их отойдет под город, скажите, чтоб митрополит о земле, которая у него взята под город, не оскорблялся; по нашему указу, вместо тех земель велено им дать из иных земель». Гетман вступился за митрополита. И когда киевское духовенство отправляло в июле 1654 года посольство к царю с просьбой об оставлении его в подчинении Константинопольскому патриарху и о подтверждении других прав и привилегий, гетман снабдил послов своими грамотами к царю, в которых оправдывал митрополита и его окружение в их поступках и просил оказать им милость. Что и было с «царской щедростью» на пожелания и повеления проявлено.

Попытка оставить Киевскую митрополию в подчинении Константинопольского патриарха, то есть независимой от Москвы, не увенчалась успехом, несмотря на хлопоты Сильвестра Косова. Такой образ действий Киевского митрополита вызвал недовольство патриарха Никона, и Богдан Хмельницкий защищал митрополита перед патриархом в письмах к нему. Митрополит Сильвестр скончался 13 апреля 1657 года. В Киево-Могилянской коллегии составили в память о нем обширный панегирик под заглавием: «Столп цнот знаменитых к Богу зешлого ясне превелебного, его милости, отца Сильвестра Косова, архиепископа митрополита Киевского, Галицкого и всея России, в коллегиуме братском Киево-Могиленском выставленный, ясне превелебному в его милости, отцу Дионисию Балабану, архиепископу митрополиту Киевскому, Галицкому и всея России от того ж коллегиум дедикованный 1658 г., януария 30».

Для характеристики взглядов, которых придерживался Сильвестр в своей деятельности на политическом поприще, следует отметить тот факт, что митрополит не оказал содействия посланцам царя в поимке самозванца Тимошки Акундинова, появившегося в Украине около 1650 года. Когда последний был в Киеве, то митрополит с киевским воеводой приняли его у себя и через несколько дней отпустили, несмотря на то, что московские поверенные просили и митрополита, и воеводу Киселя указать им местопребывание самозванца и помочь схватить его.

* * *

Об этом историческом персонаже, мелькавшем на Украине, более столетия не вспоминали, поэтому для полноты картины той эпохи я счел нужным напомнить о нем.

Тимофей, или, как тогда писали, Тимошка, сын Акундинов, родился в 1617 году в Вологде. Его отец Демид Акундинов, бывший стрелецкий десятник, торговал холстом. Мальчик отлично пел, потому его определили в певчие Вологодского епископа Варсонофия. Владыка, выделивший смышленого мальчишку, обучил его грамоте и греческому языку. В судьбе юного Тимофея приняли участие и другие известные люди Вологды – воевода князь Львов обучил мальчика латыни, а дьяк канцелярии Патрикеев взял его на службу. Когда в семье Акундиновых случилась беда – в пожаре сгорели и дом, и лавка с товаром – на помощь пришел епископ Варсонофий, приютивший семью погорельцев в своем доме. А вскоре он выдал замуж за Тимофея свою внучатую племянницу Татьяну, дав богатое приданное. Татьяна и Тимофей жили дружно. У них родился сын, а потом дочь. Родственники были рады за молодую семью, а воевода и дьяк были довольны служебными успехами Акундинова-младшего. В конце 1630-х годов Патрикеев (кстати, крестный отец Татьяны Акундиновой) назначается на должность дьяка в приказ Новой чети (так в 1619–1880 годах называли Кабацкий приказ). Он ведал сборами с питейных заведений Москвы и других городов, борьбой с корчемством. Нужно сказать, что для провинциального дьяка стать вторым человеком в приказе (начальными людьми там были бояре) – повышение по службе изрядное. Если мерить должность современными мерками, то Патрикеев стал первым заместителем министра. Перебравшись на новое место службы, он берет с собой и своего вологодского протеже, сделав его средним, а потом и старшим подьячим. Опять-таки, если перевести должность в современную «табель о рангах», то Тимофей Акундинов становится начальником департамента (или управления) министерства. Получить такую должность в двадцать пять лет даже сегодня – предел мечтаний! А жалованье составляло тридцать рублей в год! Если учесть, что ремесленник получал в день одну копейку (стоимость сотни яиц, пары кур или четверти ведра водки), то совсем даже неплохо. Вот только увлекся Тимофей азартной игрой в кости… Как результат – проиграл жалованье, влез в долги. Чтобы отыграться, «одолжил» у друга жемчужное ожерелье, взял в приказе казенные деньги. Потом продал всё приданое жены, включая дом. Недовольная жена пообещала пожаловаться на него крестному. Ну, а дальше… «Сердобольный» Тимошка отводит детей к соседям, а сам запирает жену в доме и сжигает ее живьем. Эта жуткая история, скорее всего, была придумана в Москве для того, чтобы опорочить Самозванца Тимошку… Прихватив с собой друга и собутыльника Костьку Конюхова, Тимофей бежит из Москвы. Но скрывается он почему-то не на Дону или в Запорожской Сечи, где прятались все беглые, а в Польше, у короля Владислава, которого бояре в 1610 году выбрали царем Московским. Живет Тимошка там три года, называя себя Иоанном Каразейским, наместником Вологодским и Великопермским. И может быть, жил бы себе припеваючи и дальше, но решил назваться сыном покойного царя Василия Шуйского. Видно, окружение короля его надоумило. Не учел он только одного – в Москве побаивались самозванцев. Тем более таких, которые в Польше выдавали себя за царских детей. Уже был печальный опыт… И в дело включилась специальная служба Посольского приказа, которая позже станет Приказом тайных дел, прототипом современной контрразведки. «Посольские псы», как их называли, напав на след, жертву уже не упускали… Тимофею пришлось спешно бежать. Вначале он оказался в Молдавии, у господаря Василия Лупы. Но тот, не желая связываться со злопамятной Московией, переправил нежданного «царевича» в Турцию. Изначально там приняли беглеца ласково. Еще бы! Османская империя, находившаяся не в самых лучших отношениях с Московией, была не против иметь возле себя царского сына. Однако турки неплохо разбирались в кремлевских интригах и потому стали задавать «неудобные» вопросы: как же так случилось, что у бездетного Василия Шуйского оказался сын? И почему «сыну», по мнению лекарей, лет двадцать семь – тридцать, а должно быть уже под сорок? В конце концов, не мудрствуя лукаво, Тимошку решили казнить. Но он моментально раскаялся и изъявил горячее желание принять ислам… Это вызвало умиление, поэтому «Лжеиоанна» простили и устроили обряд принятия веры в виде обрезания крайней плоти… «Новообращенному» нашли кров, приставили к нему учителя и даже пристроили на службу. Казалось – живи и радуйся. Но он умудрился пробраться в чужой гарем, обольстить чью-то жену, за что вновь был приговорен к казни. Ждать смерти Тимофея поместили в башню вместе с такими же бедолагами. Казалось, ничто не может его спасти.

Но Акундинов каким-то чудом сумел связаться с православными сербами, убедить их в том, что «злобные басурмане» держат в плену православного царевича. Сербы, которые всегда с благоговением относились к Московии, сумели выкупить «безвинного страдальца» у караульных и переправить в Сербию… Там Тимофей изображал из себя московского царя в изгнании, давал советы, наставления и в конечном итоге изрядно всем надоел. А тут еще и появление «посольских псов», которые шли по пятам… Сербы, щедро одарив «Иоанна», отправили его в Италию. В Италии Тимофей первым делом отправился к самому Папе. Его Святейшество благосклонно выслушал рассказ и милостиво разрешил облобызать свою туфлю, но признать официально Джованни Каразейского царевичем отказался. Не помогло и клятвенное обещание перекрестить всех православных схизматиков в истинную католическую веру в благодарность за помощь Ватикана. Чтобы улестить Папу, Тимофей сам принял католичество. Однако и Папа, и кардиналы оказались непреклонны. Единственное, чего удалось добиться Тимохе – это получить от Ватикана грамоту, согласно которой он назначался уполномоченным по обращению в католичество… запорожских казаков! Далее путь Тимофея лежал к гетману Богдану Хмельницкому. Гетман, который в тот момент размышлял, к кому бы ему податься – к султану, царю или королю, встретил самозванца благосклонно. Было не важно, царевич он или нет, но в любом случае можно попридержать Иоанна Каразейского-Шуйского для смягчения Алексея Михайловича… Но вот незадача: и у гетмана появились «посольские», которые потребовали выдачи Акундинова.

Гетман оказался в сложной ситуации. С одной стороны, выдать самозванца означало нарушить заповедь «с Дона да с Сечи выдачи нет». С другой – ссориться с царем, который поставлял казакам оружие и порох по льготной цене, тоже не хотелось… Посему гетман принял соломоново решение – отправил Акундинова своим посланником к князю Трансильвании Георгию Ракоци – склонять того к союзу против польского короля. В Трансильвании Акундинов подружился с князем, но, увы, помочь тот ничем не мог. Тогда, получив от Ракоци грамоту о дипломатическом иммунитете, Тимофей отправляется в Швецию, где правила юная и очень мудрая королева Христиана Августа. В приграничной полосе его дважды арестовывали и дважды едва не выдали московитам. Однако самозванцу везло, и Тимошка добрался до Стокгольма, где стал фаворитом самой королевы и доверенным лицом ее правой руки – канцлера Акселя Оксеншерна. Но шведский парламент и слышать не хотел о каком-то московском царевиче, а уж тем более о тратах денег на войну с Московией, тогда не имевшей выхода к внутреннему Шведскому (Балтийскому) морю. Не помогло и то, что Тимофей принял лютеранство – их государственную религию. Напротив – это оказалось ошибкой, потому что королева была поклонницей католичества. А тут еще в Стокгольм явился дьяк Посольского приказа, которому было поручено подписать выгодные для Швеции торговые соглашения при условии, что королевство выдаст самозванца… Словом, Акундинову вновь пришлось бежать. Он вдоволь поездил по Европе, покуролесил в немецких княжествах, стал протестантом и даже сподобился составить автобиографию («царя-философа»), на основании которой о деяниях «Иоанна» была написана книга! Решив немного отдохнуть, Тимофей отправился в Голштинию, завел знакомство с герцогом Фридрихом (прапрадедом будущего российского императора Петра III). Там удача от него отвернулась. Фридрих, будучи прагматичным человеком, соглачился выдать Акундинова московским властям взамен торговых льгот для голштинских купцов. Тимофея Акундинова доставили в Москву и подвергли допросу с пристрастием. Но даже на дыбе Акундинов не уставал повторять, что он законный царь. Ему устроили очные ставки с друзьями, родственниками (в том числе с матерью и сыном!), но он продолжал упорствовать. В декабре 1653 года Тимофей Акундинов был четвертован. Голова была выставлена на Лобном месте, а части тела развезены по городам. Левая рука была отправлена в Вологду, откуда и был Тимошка…

Алексей Михайлович – первый царь для киевлян

В советских исторических книгах, пережевывая события до и после Переяславской Рады, не вспоминали, что боярин Бутурлин подписывать соглашения с Богданом Хмельницким был послан государем. Московский царь Алексей Михайлович играл в тех событиях главенствующую роль, совершенно забытую дореволюционными историками и сознательно не упоминаемую современными исследователями.

Царь Алексей Михайлович в истории остался под прозвищем Тишайший, что на первый взгляд кажется абсурдным. Московское царство при нем сотрясали многочисленные бунты, произошел самый крупный раскол в православии, постоянно велись войны, где он как командующий принимал участие. А этот эпитет он получил за свой характер – добрый, незлопамятный, временами мягкий. Он отличался невероятной набожностью, самым большим его увлечением было звонить в колокола. Такой себе «царь-звонарь». Всем своим поведением и степенным видом он являл собой идеал правителя – хранителя устоев и традиций, ревностного христианина. С детства ему привили любовь к чтению, и его считают первым московским государем, начавшим писать письма без помощи дьяка. Хотя и Иван Грозный любил витийствовать в письмах, но чаще диктовал. Алексей Михайлович сочинял вирши, а долгие часы, проведенные с книгой, сделали его одним из образованнейших людей своего времени.

Парсуна царя Алексея Михайлови

В последнее столетие сложилось мнение, что читателя, а впоследствии и телезрителя, больше всего интересует интимная жизнь монархов. Мне кажется, в этом кроется недопонимание исторических процессов. Государи всех времен и народов, всё равно, коронованные или узурпаторы, относились к своим подданным как неверные мужья к супругам. Таким, и скорее и единственным, не был Алексей Михайлович. Он верно и преданно любил свой народ, поэтому с ним и решил заключить договор славный Богдан. Остальные владыки к своим подданным относились как к любовницам, а то и шлюхам – обманывали, изменяли, не платили, а то и продавали на сторону. Вот откуда корни современной российской политики, где всегда присутствуют ложь и алчность!

Богдан Хмельницкий 25 апреля 1654 года направляет киевскому магистрату свою рекомендацию в виде прошения московскому царю: «Жители города Киева очень обрадовались, что святые места наших преподобных отцов печерских и особенно Богохранимый город Киев, сбросив с себя тяжелое иго неволи короля польского, под крепкую и высокую руку благочестивого государя, твоего Царского Величества, поддались и на твою превеликую ласку себя отдали. Большое благодарение Богу, бьют они челом и тебе, очень утешаясь тем, что наделил правами нас и весь мир христианский. Теперь же посылаем посланцев своих, мещан киевских к пресветлому лицу твоему с просьбой, чтобы ты указал им милостиво пожаловать права, привилегии и вольности их стародавние, веками им данные от благочестивых князей и господ русских, и от королей польских, подтвердить и при всех судах и вольностях право магдебургское оставить, как впервые мы имели за короля польского. За это и мы, Богдана Хмельницкого и всё Войско Запорожское умаляем и за них хлопочем и просим: пожалуй всех милостивыми щедротами своими – чтобы все города и граждане и весь мир христианский с этого тешился, к тебе стремился и готов был верно служить и много доброго хотел. И при сем твоему Царскому Величеству желаем многих лет и благополучия, чтобы на всех неприятелей своих, как на львов, василисков и аспидов наступал и попирал, Господа молимо».

Подготовив это письмо, магистрат отправил в Москву делегацию киевлян, состоявшую из войта Богдана Сомковича, райца, двух лавников и одного цехмастера. В Москве они в иностранном приказе о цели своего приезда заявили: «Приехали к царю просить жалованных грамот на давние свои привилегии, на земли, что отобрали насильством от войта, бургомистра и мещан шляхта, ксендзы для своих кляшторов, а теперь этими землями владеют казаки. А эти владения достались городу еще от князей руських и королей литовских». Алексей Михайлович был на войне, а правил за него князь Пронский, который переслал челобитную царю и ждал указаний. Тут и выяснилась важная деталь, что московского царя просили принять «под свою руку Богдан Хмельницкий и Войско Запорожское», а вот киевляне не обращались с такой просьбой. И это было главным, даже многомудрые дьяки-московиты не могли понять, как быть с городами, селениями и всей Руськой землей по обе стороны Днепра – к Москве просилось войско, а не посполитые, то есть жители. Важно было и то, что забирать городское имущество приходилось у казаков, которые экспроприировали его у католиков. К тому же, согласно всем существующим до этого правилам, проживание казаков в городах было нежелательным. Но московские дьяки, поднаторевшие в бюрократических вывертах, обошли все «закавыки», и делегация вернулась домой удовлетворенная, хотя не без огорчений: оригиналы царских грамот Киеву остались в Москве, а войт с товарищами уехали с копиями, заверенными вислыми печатями. Так велел Алексей Михайлович.

Остановимся на некоторых привилегиях, которые от Алексея Михайловича получили киевские мещане. Их освободили от всех податей (подымного и чопового) на 10 лет; у них, согласно Магдебургскому праву, которое осталось за городом, сохраняется судебный иммунитет; пошлину с приезжих купцов собирает магистрат, а установленную часть передает воеводам; право беспошлинной торговли за киевлянами остается, но в пределах «черкасских городов». С городских доходов киевляне обязаны были отдавать воеводе 3 тыс. золотых. Депутация просила отсрочки выплат на 10 лет, но бояре отказали. Киевляне захотели возвращения окрестных сел от казаков, которые в свою очередь забрали их от ксендзов и шляхты. Киеву эти села были отданы руськими князьями «триста лет тому». Вот они: Дымер, Демидово, Козаровичи, Глебовка, Ясногородка, Холм, Туровче, Мокрец, Петровцы, Приорка, Мостыщи, Креничи, Крюковщина, Выгуровщина, Рожевка, Сырец-речка и Котыр-речка с мельницей. Так как подтверждающих документов в наличии не оказалось, то и тут бояре им отказали. Тогда выборные стали выпрашивать хотя бы Котыр-речку, которая была во владении киевского полковника. Бояре положили резолюции: «Как служба минет, тогда государев указ будет, а ныне для выполнения службы полковника оскорбить нельзя». И тут был применен лозунг: «Разделяй и властвуй!», столкнувший лбами новых подданных – мещан и казаков. Ведь правительству приходилось считаться с фактической государственностью Казацкой Украины, при этом царь, бояре и дьяки не хотели забывать, что в свое время это были Киевское и Черниговское княжества, которые в «белокаменной» считались вотчинами правящей династии. Это вносило определенную двойственность в государственно-правовую сторону объединения Украины с Москвой, превращая новые земли в простую провинцию царства.

О тяжелой внутренней обстановке Московского государства свидетельствует бессмысленный Медный бунт 1662 года, произошедший по причине обесценивания медных монет по сравнению с серебрянными; расцвет фальшивомонетничества, всеобщей ненависти к власти. Толпа разгромила дом купца Шорина, собиравшего «пятую деньгу» во всем государстве. Несколько тысяч человек отправились к Алексею Михайловичу в Коломенское, окружили царя, а когда тот дал слово расследовать дело, один из толпы бил с царем всея Руси по рукам. Но появилась новая толпа, настроенная более агрессивно и требовавшая выдать «изменников на расправу». Тогда стрельцы и солдаты по приказу царя атаковали угрожавшую ему толпу, загнали ее в реку и большинство людей перебили, часть взяли в плен, из которых полторы сотни повесили. Остальных били кнутом, пытали, «по сыску за вину отсекали руки и ноги, и у рук, и у ног пальцы», клеймили и сослали на окраины государства на вечное поселение. В 1663 году, по царскому указу, медного дела дворы в Новгороде и Пскове были закрыты, а в Москве была возобновлена чеканка серебряной монеты.

Киев во второй половине ХVII века

Богдан Хмельницкий всюду подчеркивал свое единство с Москвою. Так, осенью 1655 года, осаждая Львов, он требовал от жителей принести присягу Алексею Михайловичу. В ХIХ веке существовала легенда, что двуглавого орла на главном куполе Михайловского собора в 1655 году укрепили по повелению гетмана Богдана, который не преминул об этом сообщить царю, одарившего монастырь рядом сел. Алексей Михайлович для обителей ничего не жалел, тем более это были не его земли, а каких-то поляков.

Постоянные жалобы на постои воевод с гарнизоном и другие притеснения, часто граничащие с грабежами, продолжались беспрерывно почти полстолетия. Гетман Брюховецкий, заручившись согласием Москвы, 5 июля 1663 года писал, что виновных «в кривде мещан киевских… будут сурово горлом карати», что в переводе на современный язык означает отрубать головы. Но разве это пустяшное наказание могло остановить воюющих? Поэтому через несколько лет при избрании гетманом Демьяна Многогрешного киевляне вновь обратились к Алексею Михайловичу и выпросили следующие привилегии: 1) не давать подорожным телеги; 2) ослов и их слуг кормить с казны; 3) сенокосы, ловы оставить им; 4) ратные люди свой скот должны держать в крепости, а не у мещан; 5) прекратить принудительные работы мещан; 6) мещан судит ратуша, а не воевода; 7) мещанам торговать на Подоле, ратным людям в крепости. Но самой впечатляющей льготой, по свидетельству «Летописи Самовидца», была следующая: по грамоте царя в 1660 году евреи, армяне и поляки были удалены из города, что им, естественно, не понравилось. Эти народности-конкуренты стали настойчиво требовать отмены этого указа. Но вопли киевлян по этому и другим вопросам не прекращались. В конце концов, то ли они успокоились, то ли… Скорее всего, Москва перестала на них обращать внимание. Основная борьба между мещанами и поселившимися в городе богатыми казаками шла за возможность «шинкования горилкою». Наконец-то гетманская власть вспомнила, что у них, кроме служилых, есть еще и другие подданные – горожане. Она стала оказывать и им внимание, увеличивая поборы.

Зависимый от новой власти, Киев сохранил свое самоопределение, пользуясь Магдебургским правом, полученным от литовских князей, подтверждаемым королями и царями. Коренное население города выбирало среди своих войта и членов магистрата, которые управляли городом. Магистрат имел раду, управляющую делами административными, хозяйственными и судебными гражданского порядка, и лаву. Она вела дела уголовные и имела право наказывать виновных вплоть до отсечения головы. Должности войта, «райцев» и лавников были пожизненными. Мещане имели большие льготы. Они были освобождены от военной службы, а для охраны города формировали милицию – пешую и конную (Золотая корогва) с ружьями и пушками. В торговых делах их совсем не облагали пошлиной. Мещане устраивали в городе склады товаров, вели торговлю, организовывали ярмарки, гнали водку, благо вокруг были сады, поставляющие сырье и открывали шинки. Последнее приносило наибольшую прибыль городу, поэтому круто пресекались попытки чужаков пристроиться к этому промыслу.

Ремесленники имели свою организацию, разделялись на цехи, деятельность которых обеспечивалась различными привилегиями по сравнению с «портачами» (a parte), не принятыми в цехи. Цехов было около 15, точнее не определить из-за их постоянной трансформации. Один из них, швейный, существовавший с 1608 года, закрылся благодаря комсомольцам в 1924 году, а остальные – ранее, с развитием капитализма. Юридически защищенные цехи имели свои хоругви, кенотафы (или ипоклити) – пышно украшенные гробы для похоронных процессий особо отличившихся покойников, печатки и знаки. Автономию города никто не нарушал, даже гетманы, хотя один из полков носил название Киевского. Его территорию составляли поселения за пределами города, а полковым городом был Козелец. Киев был сотенным городом, а казаков в нем было мало, проживали они на Куреневке. Не подчинялось магистрату и духовенство, особенно Печерская обитель, жившая своими уставами.

Несмотря на пограничное расположение и частые разрушения, Киев в описываемый период прославился благосостоянием и даже роскошью жителей. Славящийся велеречивостью поп-старовер Иван Лукьянов в 1705 году восклицал: «В Киеве монастырей и около Киева зело много, и пустынки есть. Райские места! Есть где погулять! Везде сады, винограды, и по диким местам все сады. На Подоле строение узорочное: тщательны лихоманы хохлы». Киев занимал незначительную часть современного центра города и состоял из трех разрозненных частей: Старого Киева, Подола и Печерска. Между ними лежали поля, леса и яры. Были и предместья, где обитали ремесленники (Гончары, Кожемяки), казаки (Куреневка) и слободы, где жили крестьяне, приписанные к монастырям. Главным и наиболее заселенным местом торговли и ремесел, где находился магистрат, был Подол. Он соединялся с Левобережьем дорогой, начинавшейся от Свято-Духовских ворот и ведущей до мостика через Почайну на остров, а с него на большой мост через Днепр. Его построили московские «ратные люди», что затрагивало интересы магистрата, берущего деньги за перевоз. В Старом Киеве с использованием древних валов была сооружена крепость, где жили воеводы с «ратными людьми» – стрельцами и рейтарами, имевшими свои слободы. На территории Софийского монастыря была резиденция киевского митрополита. Печерск считался средоточием религиозной жизни.

Н. Закревский приводит «Роспись Киева», выполненную «Приказной избой» в 1682 году. Она очень пространная, с подробным описанием каждого сооружения, поэтому приведу лишь фрагменты: «Град Киев на высоких горах над рекою Днепр, основание земляной вал кругом». Ниже идет описание: «В меньшом Городе церкви каменные Рождества Пресвятой Богородицы, Десятинная, трапеза деревянная. В житном дворе церковь каменная ветхая, во имя трех Святителей: Василия Великого, Григория Богослова, Ивана Златоустого. На том же дворе с хлебными запасами 9 амбаров больших, 3 малых и 2 амбара с солью. Приказная изба. Около нее 6 погребов с выходами каменными, в том числе у одного погреба выход выкладен дерном, с денежной и с зеленой (пороховой) казной и 3 гранаты, 4 амбара больших, где устроены пушки и ружье. 4 колодца, глубиной 8, 9, 10 сажен. 3 двора, где ставятся бояре и окольничие, и воеводы. 2 двора, где ставятся дьяки… Против колодца Крещатика калитка, что ходят к малому Городку, что на Печерской Горе… Золотые проезжие ворота с подъемным мостом. У Золотых же ворот промеж каменных стен проезжие ворота, да сверху вставлена железная большая решетка… в Золотые ворота ездят к реке Лыбеди… Львовские проезжие ворота. Перед воротами за рвом вывод, вверху решетка большая железная… Дворы: Киево-Печерского монастыря, дан ему (в 1675 году) для осадного времени. 10 дворов, где стоят генерал-майор, стольники, полковники и подполковники. Двор, где делают зелень (порох) и фитили; кружечный двор. Почтовый двор, на нем 41 лошадь. Мельница ветреная. У начальных людей 33 двора, у подьячих 8 дворов, у рейтар 82, у жилых стрельцов 129, у солдат 86 дворов… Киев Нижний Город, где киевский войт и мещане живут, от Кисилевой горы до Крещатикской башни, по мере по осыпи и острогу кругом 1530 сажен с полусаженью; а огорожа острог, а инде забрало и забор досками. В том Нижнем Городе Кожемяцкие ворота к Щекавицкой горе, Ерданские ворота, ездят к Ерданскому и Кирилловскому монастырям… В Киеве в Нижнем Городе и в Кожемяцкой слободе мещанских и казацких 635 дворов. На пристани на берегу Днепра 3 парома перевозных. В прошлом году через реку Днепр и Черторию и на заливах наведен был мост на 96 байдарках и 39 плотах. Мост в длину 552 сажени, а в ширину 4 сажени… Киевопечерский монастырь и Местечко на высоких горах. От Киевского большого города и вала, от ворот, что словут Печерские, к Печерскому монастырю до каменного столба, что против Николаевского пустынного монастыря по мере 880 сажен. Каменный столб стоит посреди поля, на нем образ Святителя Христова Николая Чудотворца. От столба до башни, что слывет Киевской, 440 дорогою сажен. Пред Печерским местечком посад, где живут Печерского монастыря и других подданные, которые от воинских людей из деревень и из сел сбежав, поселились».

Тогда в Киеве появилось каменное здание магистрата, обращенное передним фасадом к Братскому монастырю, другим главным входом – к Успенской церкви, с башней и галереей на втором этаже, большой статуей Фемиды с мечом в одной руке и весами в другой. Особенно поражало гостей города медное рельефное изображение герба – архангела Михаила – который был устроен на часах башни. Во время боя фигура ударяла стальным копьем в кремнистую пасть змея, от чего сыпались из нее искры, а над часами, вокруг карниза башни, была надпись золочеными буквами: «Богом храним град Киев». Здание это сгорело 9 июня 1811 года во время пожара.

Так как в книге далее будет много о Могилянской академии, то напомню о возникшем в 1615 году Киевском братстве – национально-религиозной общественной организации. Братчики организовали коллегию, которая располагалась в Киево-Богоявленском Братском монастыре.

* * *

Смерть Богдана Хмельницкого в Субботове 27 июля 1657 года привела к охлаждению отношений между Московией и Украиной. Через три месяца гетманом стал Иван Выговский, которому присутствие воевод в украинских городах было явно не по нутру. Поэтому 6 сентября в Гадяче был подписан трактат с польским правительством о вхождении казацкой державы в состав Речи Посполитой – Великого княжества Киевского (Киевское, Черниговское и Брацлавское воеводства) на федеративных началах, но при сохранении гетманского правления. Церковная уния на этой территории не разрешалась, а православные уравнивались в своих правах с католиками. Автором этого проекта был Юрий Немирич. Гнев царя из-за потери Киева и Украины был страшным, но войска, отправленные на усмирение гетмана и старшин, терпели неудачу за неудачей. Особенно страшное поражение случилось у московитов 29 июня 1659 года под Конотопом.

Но, как и сегодня, в политике ничего нового придумывать не надо, царские дьяки свое дело вели профессионально, всеми способами, особенно ценными подарками, привлекая на свою сторону казацкую старшину и духовенство.

Т. Цюцюра, В. Золотаренко, Я. Сомко выступили против Выговского, и 17 октября 1659 года в том же Переяславе между московскими боярами и малолетним Юрием Хмельницким подписали договор (Переяславские статьи), в котором регулировалось политическое и правовое положение Казацкой Украины в составе Московии. Воеводы имели право стоять в Киеве, Нежине, Переяславе, Брацлаве и Умани. Другая часть казачества через год составила в Слободищах иной договор, в котором указанные выше воеводства входят на тех же условиях, но в Польшу. Так начался раздел казачества и подконтрольных ему земель на Правобережную (Польша) и Левобережную (Московия) Украину, что дало возможность этому временнóму периоду получить подтвержденное историками название – Руина. Казачество, несмотря на разделение украинских земель по Днепру, старалось подчинить себе жителей противоположных берегов, воюя между собой, избирая каждый на своей стороне гетманов: левобережные – И. Брюховецкого, правобережные – П. Тетерю. Тем временем в Москве понимали, что жизнь края зависит от бюрократов, и в 1663 году создали Малороссийский приказ, руководивший делами Левобережной Украины – как автономного государственного объединения в составе Московской державы. Время от времени это подтверждалось разными договорами. Тем не менее, спустя короткое время, соглашения в очередной раз нарушались, что не мешало воеводам нерушимо восседать в украинских городах. И не находилось силы, способной их оттуда выкурить!

Получив Киев в вечное подданство, Алексей Михайлович в 1669 году приказал учредить почту. Гонцов выбирали путем добровольного найма, и их содержание шло наполовину из казны. С 1674 года в Московии начали принимать письма в Киев, Нежин и Батурин, например, киевскому воеводе Г. Козловскому 5 апреля 1672 года вместе с разрешением мещанам и «всяких чинов людям с товарами в Польшу ездить». Тогда же царь дает грамоту на землю Киево-Братскому монастырю с его коллегией. Правителя можно понять, Московия на то время вообще не имела центра просвещения. Ртищев, Морозов, Никон вызывают из Киева образованных монахов для обучения в северо-восточных землях греческому и латинскому языкам, посылая со всего царства поданных на учебу в коллегию на Подоле, с которой на то время тесно связано зарождение народного духовного театра. Религиозные драмы и диспуты пользовались необычайной популярностью. На них была представлена пьеса об «Алексее, Божьем человеке», в честь царя – «в знамение подданства чрез шляхетную молодь студентскую в коллегиуме Киево-Могилянскому на публичном диалоге, 1674 года». Знаменитые выпускники первого учебного заведения восточного славянства: Епифаний Славинецкий (возглавил образовательный центр в Москве) и Симеон Полоцкий (он был учителем детей царя Алексея Михайловича, а потом стал духовным наставником царя Петра Алексеевича).

Московские правители исстари становятся главными жертвователями для киевских святынь. За это и славит их в своем «Киевском Синопсисе» архимандрит Киево-Печерского монастыря Иннокентий Гизель, в Киеве выпустивший первое издание в 1674 года, которое в отечественных школах почти на сто лет стало единственным учебником истории. При этом киевский воевода, князь Юрий Трубецкой пишет, что для вновь сооруженной на месте старой церкви Св. Георгия богослужебных книг «мало, потому что в Киеве многих церковных книг купить мы не добыли». Это продолжалось с первых контактов, еще со времен св. Петра Могилы, когда у московских царей, в виде «милостыни» выпрашивались книги. Как важное свидетельство уместно привести весьма красноречивые строки из «Описания Киева» Н. Закревского: «Набожность или тщеславие, добродушие или политика князей, государей или гетманов наполнили архивы магистрата и монастыри грамотами и привилегиями, но для просвещения жителей и улучшения города было очень мало сделано».

Вековой спор о принадлежности Киева

Спор о принадлежности Киева Московии или Польше шел почти полстолетия, эта неопределенность плохо сказывалась на жителях. В мирном договоре 17 марта 1670 Москвы с королем Михаилом Вишневецким было решено все спорные пункты, один из которых – принадлежность Киева – решить в будущем.

При царе Федоре Алексеевиче юридически и окончательно Киев отошел от Польши. Из-за того, что его короткое царствование, продолжавшееся всего шесть лет, пришлось на период между отцом и младшим братом Петром, про него все – от великих историков до простых людей, читателей романов о прошлом, – забыли. Царь Федор, умерший в 21 год, много знал про Киев, о котором ему часто рассказывал его учитель Симеон Полоцкий. Известно, что молодой царь любил петь во время службы на клиросе. Он по характеру очень походил на своего отца, иногда даже именовал себя «ваша тихость». Полоцкий приобщил Федора к западной культуре и внушил ему идею об особой гуманной роли царя – хранителя «истины и закона».

Федор Алексеевич всячески защищал киевских мещан. Стрельцы основали Стрелецкую слободу и, скучая без воинского дела, занялись торговлей, чему воспротивились местные жители. Приведу свидетельство протопопа И. Лукьянова: «В Верхнем городе живут воеводы, полковники и стрелецкие полки; в Нижнем городе все мещане; хохлы все торговые люди: тут у них и ратуша, и ряды все, всякие торги. Стрельцам в Нижнем городе не дают хохлы в лавках сидеть, только всякие товары в разнос продают. Утром все стрельцы сходятся на Подоле торговать. Вечером, перед вечернями, торгуют в Верхнем городе. Ряды у них свои и товара много». Подобное соперничество московитов не устраивало, поэтому они захватили несколько домов и устроили там торг. А одна команда стрельцов со своим командиром в течение года собирала с жителей налог и требовала подношений. Стрельцы захватили озера, не пускали рыбу ловить. Но весь ужас был в том, что они в центре Подола устроили баню, вода из которой стекала на улицы Нижнего города, и так постоянно находившегося в грязи. Как мы понимаем, деревянные тротуары из-за частых пожаров было запрещено выкладывать. Повсюду были «грязь и неподобство». Это изложили в кляузе царю в 1677 году. Он снизошел к киевлянам и приказал вывести стрельцов в Верхний город, бани снести и устроить там, где войт скажет, кроме того, сделать опись озер и распределить между жителями и гарнизоном. Дворы, захваченные стрельцами, продать мещанам, а если не захотят, поломать, уничтожить и место освободить. В общем, «права мещан никому не ограничивать». И это был чуть ли не единственный случай в истории, когда Кремль пошел навстречу киевлянам.

Киевскому воеводе А. Головкину 10 июня 1679 года пришел указ Федора Алексеевича о заготовке провианта на зиму с предупреждением, чтобы «в сенных покосах… киевским жителям обиды не было».

Продолжая дело отца Алексея Михайловича, царь Федор III, для мира с Польшей, возобновил переговоры с польским королем Яном Собеским, и 3 августа 1678 года было положено: «Андрусовский мир продолжить до 1693 г.: в продолжение сего времени обеим сторонам стараться о заключении вечного мира. В вознаграждение за Киев и Смоленск царь Федор Алексеевич обещал королю дать 200000 руб. и уступить города Небеж, Себеж и Велиж». Однако только по договору 14 апреля 1686 года царей Иоанна V и Петра I был заключен «Вечный мир», по которому Польша уступала Киев, но при этом Москва должна была выплатить контрибуцию 146 тыс. руб., что было громадной суммой. Это было вызвано тем, что шла затяжная война с Турцией и Ян Собеский понимал, что без помощи московитов ему не сдобровать. Поэтому после долгих колебаний и, как свидетельствуют очевидцы, «горьких рыданий», были направлены послы Гржимальтовский и Огинский в Москву.

В 1687 году гетман Мазепа вступился за права магистрата, город был обязан давать большой акциз в казну, а те, кто хотел увильнуть (имелись в виду казаки), получали «поругание и на шкуру наказание», то есть битье плетьми у позорного столба.

Киевские воеводы Речи Посполитой: Константин Острожский – 1569–1608; Станислав Жолкевский 1608–1618; Томаш Замойский 1619–1628; Александр Заславский 1628–1629; Стефан Хмелецкий 1629–1630; Януш Тышкевич Лагойский 1630–1649; Адам Кисель 1649–1653; Станислав «Ревера» Потоцкий 1655–1658; Ян «Себепан» Замойский 1658–1660; Иван Выговский 1660–1664; Стефан Чарнецкий 1664–1665; Михал Станиславский 1665–1668; Анджей Потоцкий 1668–1673; Юрий Трубецкой 1673–1682; Феликс Казимир Потоцкий 1682–1684; Мартин Контский 1684–1702; Юзеф Потоцкий 1702–1744; Франциск Салезий Потоцкий 1756–1772; Станислав Любомирский 1772–1793; Юзеф Габриэль Стемпковский 1785–1791; Антоний Протаций Потоцкий 1791–1793.

Киевские войты

Во 2-й книге цикла «История Киева» был рассказ о киевских войтах и их тяжелой судьбе. О войтах, как избранниках горожан, всячески старались умалчивать, поэтому постараюсь осветить их деятельность во славу города и его обитателей. Остановились на Ходыках, а последним киевским войтом при польском правлении был Богдан Самкович. Это был уникальный случай, может быть, во всей всемирной истории. Самковичу пришлось защищать интересы жителей при короле Яне Казимире, потом при гетмане Богдане Хмельницком и, в конце концов, перед царем Алексеем Михайловичем. И он устраивал этих владык, которые награждали Самковича поощрительными грамотами. Так Ян Казимир 28 марта 1650 года писал, что войт и мещане «показывали нам права и привилеи, городу Киеву наданные. И били нам челом униженно, чтобыих права и привилеи мы милостиво подтвердили». Король подтверждал все права и привилеи, и изъявлял желание, чтобы «место, в сие время нынешние войны и мещане изнищенное и изубоженное умножение свое повседневно принимало». Хмельницкий издал 8 июня 1652 года грамоту, в которой сообщил, что берет под охрану «место свое столичное Киев» и строго-настрого указал не обижать его жителей. Получил киевский войт и царское благословение.

Следующим войтом был Данило Полоцкий (1660–1667). Его деятельность совпала с тревожным временем Руины, когда судьба Киева была шаткой и население очень страдало от московских «ратных людей» и не меньше от казаков. Вот и приходилось войту, защищая киевлян, хлопотать перед Юрком Хмельницким (за свободный проезд и торг), Брюховецким (освобождение от подвод) и Алексеем Михайловичем. У царя он выпросил 29 ноября 1665 года подтверждение Магдебургского права. Остались свидетельства борьбы киевлян во главе с войтом и с воеводой В. Б. Шереметевым. Василий Борисович безвозмездно забрал лес и рабочие принадлежности у мещан для строительства киевской крепости.

После этого войтом был Ждан Тадрына (1667–1677), при котором киевские мещане отправили «просительные статьи» Демьяну Многогрешному с просьбой освободить их от «воеводиного суда и ратных людей». Этот гетман хлопотал за Киев и просил не отдавать его «ляхам». Время было сложное, но с помощью войта Тадрины киевляне смогли добиться определенных успехов. Но прошло время, и жители, как положено во все века, стали жаловаться в Москву «на многие неправды и злосотворенные дела бывшего войта Ждана Тадрыны, поделанные так през него самого, яко и през жену его, в преступлении убийственном». Цари Петр и Иван послали гетману Самойловичу грамоту, где указывали скинуть Тадрыну с должности и привлечь его к ответственности согласно «уложения военного права», а киевлянам избрать нового войта, которым стал Иван Быковский. Но отставной войт не успокоился и продолжал свои злодеяния («беззаконные и изменные дела»), за что генеральный суд присудил его «скарать на горло» – так на то время называли головоотсечение, но гетман его помиловал. Тадрына подал челобитную, где жаловался на киевлян за самоуправство. Дело приняло новый оборот… Мещане продолжали сообщать, что Тадрына удрал в Польшу, и теперь «заарендовал разом с жидами место Чернобыль за 80 верст от Киева», и поэтому киевляне боялись, что он принесет им много бед. Тут и его жена тоже проявила свои гнусные качества: «Бурмистрских жен бивала нещадно, пекла железом и мордовала, а иных и на смерть поубивала…». Чем это закончилось – стерло беспощадное время…

Демьян Многогрешный. Неизвестный худ., XVII в.

Когда в 1686 году Киев перешел под власть Москвы, широкое самоуправление города на основе древних грамот стало противоречить устройству Московии. Жалованные грамоты, которые вымаливали войты, слабо защищали права людей. Войт Иван Быковский получил 10 апреля 1699 года новую грамоту уже от царя Петра Алексеевича, и то благодаря гетману Мазепе. В ней среди прочего было указано на строгое пресечение непотребного поведения студентов Коллегии: разбирают крепостные стены на дрова, разрушают дома мещан, обывателей бьют и калечат. Затем новый войт после избрания с помощью гетмана Мазепы, «славного чина святого апостола Андрея кавалер», попросил царя подтвердить права города. Вскоре политическая обстановка изменилась, «славный гетман» стал «предателем». Однако 3 марта 1710 года, учитывая текущие события, царь подтвердил все свои предыдущие привилегии Киеву. Но и это не помогало киевлянам избежать трудностей из-за военных действий и экономической политики Петра I. Дмитрий Полоцкий оставался войтом и при его наследниках: Екатерине I, Петре ІІ и Анне Иоанновне. Киевом правил избранный жителями магистрат, и так продолжалось до 10 января 1733 года, когда Сенат издал указ «о сохранении киевским мещанам в прежних правах и вольностей и о бытии им под ведением гетмана и киевских губернаторов». Передача города под власть гетмана полностью лишала прав его жителей и давала возможность злоупотреблять властью. Возмущенный Полоцкий подал челобитную через гетмана на полковника Танского, пославшего 230 мещан на «линейную работу». Сообщил также о сильном пожаре и ратуше, находящейся в аварийном состоянии. К этой челобитной присоединили и другую, поданную бургомистрами Павлом Войничем и Кузьмой Кричевцем. Они тоже жаловались на Танского, требующего от обывателей собирать хлеб и налоги в войсковую кассу и отвозить это в Козелец. Солдаты киевского гарнизона захватывали квартиры, «гвалтовали» женщин, шинковали водку, на заставах брали деньги, рейтары захватывали сенокосы…

Некоторые жалобы были учтены и удовлетворены, а остальные рассматривал гетман. Полоцкий, по мнению митрополита Евгения, «издавна питал какую-то непримиримую неприязнь ко всему киевскому духовенству» – он требовал от архиерейских людей платить налоги, спорил с духовенством о территориальных владениях. Архиепископ киевский Варлаам Ванатович жаловался на войта гетману и Коллегии зарубежных дел, но Полоцкий нашел грамоты на городскую собственность и, чтобы избегнуть суда гетмана, поехал с ними в Москву, где донес на Ванатовича, что тот не отправил молебен в какой-то «высокоторжественный» день. Митрополита лишили сана и сослали в Кирилло-Билозерский монастырь, куда заключили до конца царствования Анны Иоанновны. Трудно нам судить о правильности поступков киевского войта, но единственное, что можно утверждать – никто больше и никогда так самозабвенно не защищал киевлян.

После смерти Дмитрия Полоцкого в 1733 году гетман Данило Апостол, под властью которого был тогда Киев, предлагал мещанам выбрать, по «старому обычаю», четырех кандидатов на войтовство, но сам указал на бургомистра Кричевца. А генерал-губернатор фон Вейсбах выставил другого кандидата – Василия Быковского, внука предыдущего. Получилось, что два высокопоставленных представителя власти вмешались в дело избрания войта. Сенат утвердил Кричевца, а Быковскому отказали, так как он был военным, но через месяц это постановление сената отменили, а мещанам указали провести новые выборы. При этом генерал-губернатору был послан секретный наказ, чтобы он «как возможно старался, чтобы выбран был из природных великоросских людей», но войтом все-таки стал мещанин Павел Войнич. И выбор был удачным, он работал, как мог, защищая права города. Кричевец, не став войтом, чернил киевлян перед гетманом, поэтому Апостол поручил ему контролировать прибыль и расходы города, что вызвало протест магистрата. Члены его были арестованы генералом Румянцевым и отосланы в Глухов. Имущество их опечатали и поставили охрану. Сменивший Румянцева князь Барятинский предлагал отобрать у мещан грамоты и лишить их дедовских прав. Дело попало в Сенат, который отменил указы гетмана и генералов, освободил членов магистрата, вернув их имущество, и вывел Киев из-под гетманской власти. Трудно сказать, как этого добился Войнич, но без него дело повернулось бы иначе.

Данило Апостол. Неизвестный худ., XVIII в.

Генеральная войсковая канцелярия, управлявшая после гетмана Апостола, игнорировала распоряжения сената и требовала от мещан всё больше и больше денег в военную кассу. Прилюдно арестовали войта, а освободили лишь по приказу традиционно защищавшего магистрат генерал-губернатора Сукина. Влиятельный фельдмаршал Миних дал указание проверять финансовые дела киевской власти. В начале правления Елизаветы Петровны, симпатизировавшей Украине, Павел Войнич направил челобитную и просил утвердить права Киева, при этом жаловался на постоянное давление. Незамедлительно 24 октября 1743 года грамота была подписана императрицей. Когда на следующий год Елизавета приехала в Киев, Войнич встречал ее в составе провластной верхушки. Но больше встреч не было, так как гетман Разумовский хотел подчинить город себе. В 1751 году Войнич умер. И лишь спустя два года мещане через Разумовского послали четырех кандидатов, из которых гетман рекомендовал «гренадера лейб-компании поручика Сичевского», которого 30 декабря 1755 года утвердила Елизавета. Он войтствовал до 1766 года, и, по мнению исследователей, это было «грустной страницей» истории Киева. Сичевский был подкаблучником Разумовского, врагом магистрата, обвинял его членов в злоупотреблениях. Императрица на просьбы гетмана взять Киев под свое управление навела справки о том, кто управлял городом при Петре I, и, узнав, что магистрат, отказала Разумовскому и подтвердила Магдебургское право. Киевляне недолго радовались. С кончиной покровительницы гетман выхлопотал у Петра III передачу Киева под свою власть, чему несказанно обрадовался Сичевский, бывший в это время в столице на чествовании нового царя. Получив эту весть, войт стал бить тростью депутатов, похваляясь: «Что я желал, то и получил». Но через месяц произошел переворот, к власти пришла Екатерина Алексеевна, и 29 сентября 1764 года исконные права Киеву вернули. Борьба магистрата с войтом набирала новые обороты. И «явного киевскому магистрату и гражданам недоброхота и вредителя» выгнали.

Назначили новые выборы, но они были особенными. К четырем представленным по традиции кандидатам генерал-губернатор Глебов приказал добавить прокурора киевской губернской канцелярии Пивоварова. Его не выбрали, а Глебов донес, что перед выборами в ратушу собрали старших мещан и запретили им подавать голоса за Пивоварова или любого неукраинца. Узнав об этом, Екатерина ІІ приказала собрать магистрат и объявить, что он «своим дерзким поступком заслуживает наш гнев, но мы на сей раз его прощаем, надеясь, что он впредь согласнее с должностью верноподданных поступать будет. Выбор же в присутствии их изодрать и приказать согласно намерению нашему сделать новый». Членам магистрата было что терять, и они «единогласно» избрали, конечно же, Пивоварова. И тут началось… «Избранник» потребовал увеличения платы, так как, будучи прокурором, он получал 450 руб., а войт довольствовался суммой в «100 рублев с некоторыми мелочными издержками по их Магдебургским правам обыкновенными доходами».

Магистрат пояснил, что войт, кроме денежного довольствия, имеет хорошие доходы с хуторов, мельниц, сенокосов, винокурен и т. п. Сенат решил, что доходы «по должности войта достаточно награждают» и, кроме этого, «никто не может по справедливости требовать, чтобы при переходе из одного места в другое производилось то же жалование, которое он, будучи на первом месте, имел». Кроме финансовых претензий Пивоваров ничем не отличился. Вскоре должность войта утратила свое первоначальное значение. В Киеве было введено «Городовое положение» 1785 года и основана Городская дума, а магистрат остался как отдельный суд для мещан и руководителей цехов. Войтом стал Степан Иванович Рыбальский, считавшийся значительным человеком. Он сумел выхлопотать у Павла І для Киева жалованную грамоту, а потом подтвердить ее у Александра I. В дневнике у митрополита Серапиона имеется сообщение о Рыбальском: «24 января 1813 года умер войт Рыбальский, старик почтенный, всеми уважаемый, любимый и умный». Далее повествуется о его похоронах, в которых участвовали цехи с 18 хоругвями и 12 кенотафами, а также 100 важных мещан верхом, в богатой одежде. Похоронили его на Щекавице, где благодаря его участию появилась церковь.

Столь подробный рассказ о киевском магистрате важен по многим причинам, и, в первую очередь, в связи с возрастающим в последнее время интересом к городскому самоуправлению.

Как Московский патриархат получилл власть над Киевом

После Крещения Руси Киевская митрополия охватывает все земли, на которые имел влияние правящий князь. Киевских митрополитов ставили, как правило, в Царьграде. После татарского нашествия и утраты независимости Киевская митрополия оказалась на территории Великого княжества Литовского, Короны Польской, Тверского и Московского княжеств. Киевские митрополиты привыкли жить под опекой власти и не могли, да и не хотели, отстаивать свои права. По этой причине в ХIV веке они перевели кафедру на север под защиту владимиро-суздальских, а потом и московских князей. Окончательное перенесение Киевской кафедры связывают с митрополитом Петром, который в 1325 году переехал в незначительный город Москву, где княжил Иван Данилович Калита.

Однако Петр и его преемники еще более века именовались киевскими митрополитами.

Воспользовавшись захватом Византии турками-османами в 1448 году, князь Василий Темный самолично возвел на митрополичью кафедру епископа Иону. Но Киевская кафедра, имеющая многочисленные приходы во владениях Польши и Литвы, находилась в юрисдикции Константинопольского патриархата, не признающего Иону и Москву.

Прошло 140 лет, и Константинопольский патриарх Иеремия прибыл в Москву просить о помощи. Дальновидный Борис Годунов решил этим воспользоваться. Гостей хорошо кормили, ухаживали, но не давали возможности встречаться с московскими иерархами, служить совместно в храмах. Причиной такого отношения было желание унизить Иеремию и добиться создания Московского патриархата. Это было невозможно без согласия Вселенского Собора… Освященная веками процедура поставления патриарха была существенно нарушена. Не было не только Вселенского Собора, но и Московского. Так митрополит Иов во время интронизации был не «возведен» в сан, а «посвящен». Патриарх Иов вскоре отблагодарил Бориса Годунова и венчал его на царство.

Постоянно не стихают страсти и споры о каноничности того или иного патриархата. Не высказывая своих симпатий, просто поведаю историю создания Московского патриархата. Вызывает удивление, но поставления патриархов в Москве нередко ознаменовывалась катаклизмами и государственной смутой. Некоторые утверждают, что на это назначение было наложено проклятие…

Выше сказано, что 26 января 1589 года Константинопольский патриарх Иеремия возвел на патриарший престол митрополита Иова, кандидатуру которого предложил царю Федору Борис Годунов. Путь к установлению Московского патриаршества начался с приезда в Москву в 1586 году Антиохского патриарха Иоакима. Впервые церковный деятель такого ранга приехал в Московию, чтобы получить гигантский по тем временам долг в 8 тысяч золотых антиохской кафедре. Борис Годунов и митрополит Дионисий решили использовать приезд восточного гостя в своих целях. Видимо, там был очень продуманный план. Неприятности для Иоакима начались со встречи с митрополитом Дионисием в Успенском соборе. Когда Патриарх Иоаким вошел в Успенский собор, он был встречен здесь митрополитом Дионисием. Но Иоаким не успел и глазом моргнуть, как вдруг его, Патриарха Антиохийского, благословил митрополит Московский Дионисий. Патриарх был шокирован и возмущен, но слушать его никто не стал, его даже не пригласили служить литургию, иначе ее пришлось бы возглавлять не Дионисию, а Иоакиму. Ему даже не предложили пройти в алтарь. Обиженный и оскорбленный, Иоаким простоял у заднего столпа Успенского собора всю службу. Дальнейшее обсуждение проблемы патриаршества с греками взял на себя Годунов, который и вел тайные переговоры с Иоакимом. Иоаким не был готов к столь неожиданному для него предложению об учреждении в Москве Патриаршего престола. Решить этот вопрос самостоятельно он, конечно, не мог, но обещал посоветоваться об этом с другими восточными патриархами.

В июне 1588 года в Москву прибыл очередной Константинопольский патриарх Иеремия. Ввиду перемен на Константинопольской кафедре пришлось все переговоры о Московском патриархате начинать сначала. Но изменения произошли не только в Стамбуле, но и в Москве. К этому времени конфликт между Годуновым и митрополитом Дионисием закончился в 1587 году низложением последнего. Дионисий вместе с противниками Годунова выступил перед царем Феодором с предложением развестись с Ириной Годуновой из-за ее бесплодия. На место Дионисия был возведен архиепископ Ростовский Иов, которому и суждено будет стать первым Московским патриархом. Патриарх Иеремия привез в Москву множество мощей, в том числе шуйцу апостола Иакова, перст Иоанна Златоуста, часть мощей св. царя Константина и прочие. Иеремию одарили ответно кубками, деньгами, соболями и бархатом. Но прежде этого, Иеремию просто оставили на его Рязанском подворье на довольно длительное время. Патриарх в итоге вынужден был пробыть в Москве почти целый год. Иеремия жил на царском содержании, в полном достатке и наверняка в гораздо лучших условиях, чем у себя в Стамбуле. Но никому из москвичей или иностранцев видеться с патриархом по-прежнему не дозволялось. Поначалу Иеремия, которому через посыльных от царя и Годунова настойчиво предлагали идею Московского патриаршества, наотрез отказывался, говоря, что без соборного обсуждения сам он такого важного вопроса решить не может.

23 января в Успенский собор прибыли Иеремия и члены Освященного Собора. Здесь в Похвальском приделе – традиционном месте избрания кандидатов в митрополиты, было совершено избрание на патриаршество. Затем все участвовавшие в выборах архиереи во главе с патриархом Константинопольским прибыли во дворец. Здесь патриарх Иеремия доложил царю о кандидатах, и Феодор из троих выбрал на Московское патриаршество Иова. Только после этого избранного патриарха Московского призвали во дворец, и он впервые в жизни встретился с Иеремией. Наречение Иова в патриархи было произведено в царских палатах, а не в Успенском соборе, как ранее планировал Иеремия. Это было сделано умышленно. Если бы наречение совершалось в соборе, то царь и Иов должны были бы благодарить Иеремию всенародно за оказанную им честь. Но чтобы избежать этого и не поднимать авторитет Константинопольского патриарха слишком высоко, наречение было произведено в царских палатах, а само поставление совершено в Успенском соборе Московского Кремля 26 января 1589 года.

В Успенском соборе посередине храма были поставлены сидения для царя (в центре) и патриархов (по бокам). Первым прибыл и облачился Иов, затем – Иеремия, после этого в храм торжественно вошел царь Феодор. Иеремия благословил его, после этого государь сел на свое место и пригласил Иеремию также сесть рядом, справа от себя. На скамьях восседало духовенство. Затем ввели Иова, который, как при архиерейской хиротонии, прочел исповедание веры и присягу. После этого Иеремия объявил его Патриархом Московским и всея Руси и благословил. Затем Иов также благословил Иеремию, они облобызались, и Иов обошел с целованием других архиереев. Потом Иеремия вновь его благословил, и Иов удалился в Похвальский придел. Началась литургия, которую возглавлял патриарх Иеремия. Центральным моментом поставления было следующее действие: Иеремия после Малого входа стоял у престола, а Иов по окончании Трисвятого был введен в алтарь через Царские врата. Иеремия совершил над ним вместе со всеми присутствовавшими архиереями полное епископское рукоположение вплоть до произнесения молитвы «Божественная благодать…». Далее литургию возглавляли уже два патриарха. После совершения литургии Иова вывели из алтаря на середину храма и произвели собственно настолование. Его трижды сажали на патриаршее место с пением. После этого Иеремия и царь вручили разоблачившемуся Иову по панагии. Иеремия также передал ему роскошный клобук, украшенный золотом, жемчугом и каменьями и не менее драгоценную и изукрашенную бархатную мантию. Всё это богатство должно было еще раз наглядно показать Иеремии, где теперь воистину пребывают Рим и империя. После взаимных приветствий все трое – царь и два патриарха – воссели на своих тронах. Затем царь, встав, произнес речь по случаю настолования и вручил Иову посох святого Петра, митрополита Московского. Иов отвечал царю речью. На следующий день Иеремия был впервые зван в палаты к Иову. Здесь произошел трогательный казус: Иеремия не хотел благословить Иова первым, ожидая благословения от нового патриарха. Иов настаивал на том, что Иеремия, как отец, должен его благословить первым. Наконец, Иеремию удалось уговорить, и он благословил Иова, а затем сам принял благословение от него. В этот же день обоих патриархов приняла у себя царица Ирина Годунова.

С началом Великого поста Иеремия начал проситься назад, в Стамбул. Годунов отговаривал его, ссылаясь на весеннюю распутицу и необходимость оформить документ об учреждении патриаршества в Москве. В итоге была приготовлена так называемая «Уложенная грамота». Характерным моментом этой грамоты, составленной в царской канцелярии, является упоминание о согласии всех восточных патриархов на учреждение в Москве патриаршества, что вообще-то не соответствовало действительности. Лишь после подписания грамоты обласканный и щедро одаренный царем Иеремия уехал домой.

В мае 1590 года в Стамбуле был собран Собор. На нем предстояло задним числом утвердить патриаршее достоинство Московского первосвятителя. На этом Соборе в Константинополе было только три восточных патриарха: Иеремия Константинопольский, Иоаким Антиохийский и Софроний Иерусалимский. Сильвестр Александрийский был болен и к началу Собора скончался. Замещавший его Мелетий Пигас, вскоре ставший новым Александрийским Папой, Иеремию не поддерживал, а потому не был приглашен. Но зато на Соборе было 42 митрополита, 19 архиепископов, 20 епископов, то есть он был достаточно представительным. Естественно, что Иеремия, совершивший такой беспрецедентный в каноническом отношении акт, должен был оправдывать свои действия в Москве. Отсюда его ревность в защите достоинства Патриарха Московского. В итоге Собор признал патриарший статус за Руськой Церковью в целом, а не за одним лишь Иовом персонально, но утвердил за Патриархом Московским только пятое место в диптихах. Это событие подтверждает, что московское патриаршество – творение власти, а не церкви!

Было ли древнее проклятие, неизвестно, но вскоре после установления патриаршества на Руси наступили смутные времена.

Когда на исторической сцене появился Лжедмитрий І, первый Патриарх Московский Иов твердо выступил против него. Он предал его анафеме и в своих посланиях доказывал, что Лжедмитрий – беглый чудовский монах Гришка Отрепьев. Заняв московский престол, самозванец свел Иова с патриаршества и отправил его в Старицу, где тот и умер 19 июня 1607 года. Формально Иов оставался главой Руськой церкви, но в 1605 году Лжедмитрий самостоятельно избрал нового патриарха. Им стал архиепископ Рязанский Игнатий, родом грек, до приезда в Московию занимавший епископскую кафедру на Кипре. Он признал Лжедмитрия царевичем и был лояльно расположен к католичеству. После свержения Лжедмитрия Игнатий был лишен сана и сослан в Чудов монастырь. Новым патриархом избрали митрополита Казанского Гермогена, который при Лжедмитрии был членом учрежденного царем сената и наиболее последовательно ему противостоял. Поговаривают, что поляки посадили патриарха под стражу и заточили в Чудовом монастыре, где он принял мучительную смерть от голода в 1612 году. В течение семи лет Руськая церковь оставалась без патриарха. В 1619 годуиз польского плена возвратился митрополит Филарет, отец вновь избранного царя Михаила Романова. Находившийся тогда в столице патриарх Иерусалимский Феофан IV рукоположил его в сан патриарха Московского. Воцарение Михаила Романова и интронизация патриарха знаменовали восстановление Московского царства.

Титул Киевского патерика. Гравюра, 1661 г.

Избрание Никона после смерти патриарха Иосифа в 1652 году ознаменовалось расколом в московском православии и противостоянием царя Алексея и патриарха Никона. В 1658 году Никон удалился в Новый Иерусалим; в 1664-м он попытался вернуться в Москву, но был отправлен обратно. Собор 1667–1668 годов, подтвердил никоновские реформы, и в то же время снял с их инициатора патриарший сан, причем главным обвинителем на соборе выступил сам царь. На соборе избрали патриархом Иоасафа ІІ. Его избрание ознаменовалась выступлением Стеньки Разина. После смерти патриарха Адриана в 1700 году царь Петр І своей волей поставил во главе управления церковью митрополита Рязанского Стефана Яворского с титулом местоблюстителя патриаршего престола, фактически упразднив институт патриаршества. Петр рассматривал церковь исключительно как институт правительственный, поэтому власть патриарха он впоследствии заменил Духовной коллегией (Святейший Правительствующий Синод), превратив церковь в один из государственных департаментов, находившихся под неусыпным контролем со стороны монарха. Вплоть до 1917 года Святейший Синод оставался высшим церковным и правительственным учреждением в России.

Восстановление патриаршества произошло после Февральской революции 1917 года. Святейший Синод обратился к архипастырям и пастырям Российской империи с посланием, в котором говорилось, что при изменившемся государственном строе «Российская православная Церковь не может уже оставаться при тех порядках, которые отжили свое время». Решением Синода был созван Поместный собор 1917–1918 годов, восстановивший патриаршество. Несмотря на все усилия патриарха, на церковную иерархию и верующих людей обрушилась невиданная волна репрессий. К началу Второй мировой войны церковная структура по всей стране была почти уничтожена. После смерти Тихона в 1925 году не могло быть и речи о созыве Собора для избрания нового патриарха, поскольку церковь существовала на полулегальном положении, а большинство иерархов находилось в ссылках и заключении. Вскоре после смерти патриарха Тихона к власти в России пришел тиран Сталин. В 1936 году патриархия (ввиду распространившихся слухов о кончине сосланного в Сибирь главного местоблюстителя, митрополита Петра Коломенского) издала акт о переходе соответствующих полномочий к Сергию Страгородскому. В 1943 году Сергия и других иерархов принял Сталин. Архиерейский собор избрал Сергия патриархом в 1943 году, но 14 мая 1944 года первосвятитель скончался в Москве. Новым патриархом был избран в 1945 году Алексий І.

После смерти патриарха Пимена (1970–1990) был избран Алексий ІІ. Через год прекратил существование Советский Союз. Наступили новые смутные времена, которые не прекращаются до сих пор…

* * *

Сразу после Переяславской рады Москва (трон и церковь в «симфонии») начала проводить курс на присоединение Киевской митрополии. Значительная часть украинских иерархов осознавала свои права и не хотела лишиться независимости. Для них важно было то, что «патриарх Константинопольский не вмешивался во внутренние церковные порядки в Украине, а Московский непременно начнет встревать». Решительно настроенное духовенство готово было запереться в монастырях и «лучше смерть принять, чем митрополита из Москвы». Наши «братские» соседи стали применять самый лучший прием во все времена – подкуп!

Окончательное подчинение Киевской митрополии Москве закончилось при гетмане Иване Самойловиче. А произошло это так. В 1683 году умер архимандрит Печерский Иннокентий Гизель. Нового Варлаама Ясинского «рукоположению благожеланно удостоил» и выдал грамоту на архимандрию патриарх Московский Иоаким. Так Киево-Печерский монастырь – сердце киевского православия – подчинился Москве. Первым «московским» митрополитом стал епископ Луцкий Гедеон, князь Святополк-Четвертинский, сват Самойловича, дочь которого была за сыном князя. Гедеон, хоть был и древнего рода, но отличался слабохарактерностью, пошел на увещевания гетмана и написал смиренное письмо в Москву о своем подчинении.

Иван Самойлович. Парсуна XVII в.

Выборы митрополита состоялись в Москве 8 июля 1685 года. Так начался долгий период «обмосковления» Киевской митрополии. Через пять лет на Московском соборе были высказаны сомнения относительно «правоверности» киевского духовенства – оно было обвинено в «хлебопоклонстве». По мнению московитов «неправильно» проводилось таинство евхаристии.

Лазарь Баранович – витиеватый поводырь Украинской церкви

Архиепископ Лазарь был более связан с Черниговом, чем с Киевом, но, тем не менее, сыграл громадную роль в духовном воспитании всего народа. Вообще роль таких светочей духа в процессе формирования украинского менталитета была недооценена. Напомню некоторые детали его насыщенной событиями биографии. В 40-х годах ХVII в. Лазарь Баранович становится наставником в Киево-Могилянской коллегии и игуменом Братского монастыря. Это было тяжелое время для студенчества, преподавателей и ректората. Студенты, во-первых, были бедные, как и само учебное заведение, а во-вторых, это был расцвет казацких войн, когда юноше трудно было удержаться от соблазна поменять длинную свитку ученика на пеструю одежду свободного казака и вольную жизнь. По словам ректора Лазаря, коллегия «умалілась, стала яко малий Закхей». Но Баранович был непоколебим к ученикам в своих требованиях необходимости получения знаний, поэтому студенты «тiкали» от экзаменов в классе к испытаниям на поле боя за волю Украины.

Лазарь Баранович, ощущая, что центр воспитания молодежи перемещается в другие, далекие от образования места, покидает любимое учебное заведение и с 1651 года становится сначала игуменом в Киево-Кирилловском, потом в Купятицком и Дятеловецком монастырях.

Московское правительство безусловно понимало, что пока в стране существует самостоятельная церковь, народ будет свободным и независимым. Богатый и влиятельный митрополит Сильвестр, единственный из иерархов, мог, не сдерживая бранных слов, выгнать прочь московских послов и царского воеводу. После его смерти 13 апреля 1657 года украинское духовенство, защищая свою независимость, тем не менее охотно покупалось щедрыми царскими милостями.

Самым влиятельным владыкой того времени стал Лазарь Баранович, чрезвычайно проницательный и умный. Воспитанный в шляхетских польских традициях, получивший образование, скорее всего, у иезуитов, этот властный и очень просвещенный иерарх длительное время управлял украинской церковью.

Лазарь Баранович. Худ. А. Тарасевич, 1693 г.

Получив рекомендательные письма Хмельницкого и Выговского, он принял от митрополита Гедеона хиротонию 8 марта 1657 года в Яссах. В то время был еще жив старый черниговский епископ Зосима (Прокопович). Баранович, поселившись в Новгород-Северском Спасо-Преображенском монастыре, развернул активную издательскую деятельность и еще два года, вместе с Зосимой, вплоть до его смерти, руководил Черниговской епархией. С перерывами в 28 лет был местоблюстителем Киевской митрополии и, учитывая тяжелое время Руины, мог как-то влиять на события. Его кандидатура выносилась на избрание в митрополиты Киевские, но постоянно выбирали кого-то другого. Часто бывая в Москве, не отказываясь от подарков и привилегий, он вел себя так пордуманно, что долго царь и московские владыки не могли разгадать игру влиятельного иерарха. Во всяком случае Баранович, привыкший к королевским милостям, в 1660 году просит Москву дать ему подтверждение на Черниговское епископство. Там только этого и ждали и грамоту дали, а в ней написали, что он «всякого добра большому государю хотел и во всем его повеление выполнял».

Архиепископ Баранович мог повлиять на выборы нового киевского митрополита. Из Москвы поступило указание, которое требовало, чтобы украинское духовенство было бы поставлено под «благословение», то есть в зависимость от патриарха Московского, но владыка мастерски обошел претензии заезжих воевод. Митрополитом был избран, не без интриг Барановича, Дионисий Балабан, епископ Луцкий, настроенный совсем не в пользу Москвы. Он, в знак благодарности за поддержку, уступил черниговскому владыке три подведомственные ему протопопии, но, самое главное, признал его епархию подчиненной исключительно только патриарху Константинопольському. Однако воеводы, подстегиваемые из Москвы, не хотели признавать Дионисия. Так, в феврале 1658 года окольничий Хитрово, в Переяславе, оставшись вдвоем с Балабаном, расспрашивал его, как тот стал митрополитом и «за кого он бил лбом?» На что получил ответ: «От начала Святого Крещения киевские митрополиты, один за другим, благословение принимали от Константинопольских патриархов на киевскую митрополию». Московское правительство устроило смуту в Украинской церкви, пренебрегая то одним, то другим претендентом. К тому времени только в приходах Черниговской епархии всегда были порядок и согласие. Поэтому в очередной раз украинское духовенство обратилось к Лазарю Барановичу, как к человеку независимому. Но старый хитрец всё рассчитал и, сославшись на болезнь, любезно отказался. Однако Москва уже не могла без украинских иерархов и на очередном Соборе 1666 года появилось трое епископов – Мефодий, Феодосий и Лазарь. На нем рассматривалось свержение Никона, в вину которому ставилась еще и его поддержка независимости Украинской церкви. Снова хитрость помогла Лазарю – он сумел повернуть дело так, что правительство снова осталось ни с чем, в очередной раз подтвердив права на особенности киевской и черниговской кафедр. В подтверждение этого поступило послание из Киева воеводы Шереметева: «Московскому митрополиту в Киеве ни в коей мере быть нельзя».

А после Андрусовского мира восточный сосед прекратил ставить вопросы о Киевской митрополии. И тут победила проницательность епископа Лазаря, предполагавшего, что при отходе Киева к Польше Чернигов становится центром церковного управления, и добившегося от Собора объявления его епархии архиепископией.

В 1668 году на митрополичий киевский престол сел искренний патриот Украины Иосиф Нелюбович-Тукальский, получивший благословение от патриарха Константинопольского. Он отказывался от всего, что связывало его с Москвой. В церквях поминали не царя Алексея, а гетмана Петра Дорошенко. Но это продолжалось недолго. После смерти в 1675 году Тукальского в очередной раз на 10 лет местоблюстителем стал архиепископ Лазарь. Способный всё улаживать Баранович очень много полезного сделал для Украины. Так, были убраны из украинских городов московские воеводы, решения принимались в пользу казаков и их ходатайств и многое другое. Приводил он к присяге и гетманов. Но когда в 1685 году митрополитом Киевским стал властный, не признающий авторитеты Гедеон Четвертинский, влияние Барановича значительно уменьшилось, да и годы брали свое.

Важнейшей заслугой Лазаря Барановича стало книгопечатание. Он устроил типографии в Новгород-Северском и Чернигове. Он был первым, кто обратил внимание на дар Дмитрия Ростовского. Тот в свою очередь чрезвычайно уважал Барановича и называл его «большим столбом церкви». Проповеди Лазаря собирали множество слушателей. В них он разоблачал проделки латинян, униатов и других отступников православия.

Умер Баранович 3 сентября 1693 года и с большими почестями был погребен в Черниговском Борисоглебском кафедральном соборе. Лазарь Баранович сыграл исключительную роль в истории Украины, об этом не следует забывать!

* * *

Еще один важный момент отечественной истории. Московский дворянин Иван Петров Савелов, постигая науки с юности, поступил в Киевскую Братскую школу, потом стал военным. Весной 1655 года пришел в Межигорье, где принял постриг под именем Иоакима. Спустя два года его посылают в Москву, где он подает челобитную Алексею Михайловичу, на которую царь накладывает резолюцию: «Государь пожаловал… на милостыню собольими на сто рублей». Через полгода этот же старец Иоаким просит у самого царя подводы, ибо «ныне данные деньги закончились, а одежда подралась. Царь Государь, смилуйся!» Резолюция: «Во 1657 году, апреля в 16 день, Государь пожаловал, велел тое монастырскую потребу сослать с капитаном Офанасьем Раздеришиным и дать подводки, на чем можно тое рухлядь поднять. А на одежду дать ему Савелову десять рублей в Приказе». В конце того же года монаха Иоакима (Савелова) вытребовали на послушание в Москву. Тогда же особой грамотой он был направлен в Иверский монастырь. Как бы то ни было, этот межигорский монах через 17 лет стал патриархом Московским и уделял много внимания Киевской митрополии, которую задумал присоединить к своей патриархии. Особенным его расположением пользовались насельники Киево-Межигирской обители, которым патриарх, по вполне понятным причинам, ни в чем никогда не отказывал. 28 февраля 1687 года монастырь получил ставропигию, что способствовало его обогащению.

Сарматское княжество, управляемое украинскими гетманами

Как уже говорилось, период в истории Украины во второй половине ХVII века получил очень характерное название – Руина.

В начале 1663 года гетман Правобережной Украины Дорошенко вместе с крымским ханом окружил польское войско коронного гетмана Яна Собеского возле Подгайцев. Но татары отступили, и будущий польский король спасся лишь благодаря временному соглашению с гетманом. Дорошенко понимал, что для получения независимости своих сил недостаточно и нужна помощь турецкого султана. Договор с ним поддержала казацкая рада возле Корсуня. На ней от султана Мехмеда IV гетману вручили булаву, бунчук, стяг, охранные грамоты Порты.

В фильме «Пан Володаевский» мы видим осаду Каменец-Подольского громадной армией турок и его сдачу. События, сыгравшие важную роль в истории Украины и определившие ее судьбу на десятилетия, происходили следующим образом. В августе 1672 года Мехмед IV во главе трехсоттысячной армии турок и казаков осадил город и неприступную крепость. Число защитников не превышало 1500 человек. Был порох и 400 пушек, но мало пушкарей, да и те неопытные. Турки взяли Новый замок и подвели мину в скалу под Старым. Через 10 дней осады, 28 августа, поляки сдали крепость к ликованию всей Османской империи. Падение этой твердыни вызвало ужас у всего христианского населения, от украинцев до армян. Польша была вынуждена заключить 18 октября 1672 года в городе Бучаче унизительный и позорный договор, согласно которому Турция забирала себе Подолию, а на Брацлавщине и Южной Киевщине образовывалось украинское «Сарматское княжество» под управлением гетмана Петра Дорошенко, вынашивавшего грандиозный план объединения и независимости Украины.

Захватив Каменец-Подольский, турки приступили к привычному своему занятию – сбору дани. В городе было проведено жестокое «девширме» (сбор мальчиков). У родителей отобрали 800 ребятишек для пополнения рядов янычар. Особым развлечением для захватчиков стала погоня за красивыми девушками и молодицами. Их отлавливали для гаремов султана, визиря и паши.

Около ста телег ценного имущества было вывезено в Турцию. Сам Мехмед IV с большими почестями прибыл в захваченный Каменец. Для полного триумфа в кафедральном соборе XVI века, переоборудованного в мечеть, перед довольным турецким владыкой провели обрезание восьмилетнего мальчика, демонстрируя тем самым полную победу ислама на подольской земле. Жителям оставили три церкви: православную, католическую и армянскую.

Рассказы об этих событиях произвели страшное впечатление на Москву. При этом сообщалось, что султан, татарский хан и Дорошенко намереваются идти походом на Москву. Это была не просто угроза – подобной Каменцу твердыни на их пути не было. По сообщению киевского воеводы князя Козловского, было только три крепости – Киев, Переяслав и Остер, да и то с малыми гарнизонами. На украинское население надежды было мало, так как им очень насолили московиты. «Лучше с басурманами, – говорят они», – доносил перепуганный воевода. Митрополит Иосиф Тукальский беспрестанно звал Дорошенко в Киев, сообщая о его слабой защищенности и обещанной поддержке мещан Подола. Сам Дорошенко называл себя подданным султана и воеводой Киевским. Правда, в городе постоянно пытались починить крепостные сооружения. Там, где осыпался вал – крепили лесом. Но это был Сизифов труд…

Царь Алексей Михайлович созвал на думу бояр, духовенство и дьяков и объявил о замыслах султана идти весной на Киев и Сиверскую Украину. Назначили чрезвычайные сборы со всех поместий и вотчин, по полтине со двора, а с горожан «десятую деньгу». И если султан двинется на Киев, то он сам, великий государь, пойдет на него. Для этого приказали построить в Путивле царский дворец.

К этому времени и подоспело известие о Бучачском мире, то есть Москва осталась одна. Нужно было договариваться с Дорошенко. Гетман, понимая безысходное положение царя, вел умелую игру, рассчитывая получить под свою булаву всю Украину, но ошибся. Московский двор во все века отдавал предпочтение слабовольным и покорным украинским правителям. Несмотря на протесты широких масс казаков, объявивших Дорошенко гетманом и Левобережья, там в 1669 году гетманом поставили Демьяна Многогрешного. Так что план Дорошенко о воссоединении Украины не был достигнут. Он остался гетманом Правобережной Украины под покровительством Турции, которая продолжала борьбу с Польшей. Всё это сулило бедствия местному населению. Украинцы возвращались в свои прежние поселения за Днепром, но московский воевода, опасаясь их непокорности, переселял их дальше, в глубь царства. За три-четыре года богатые и многолюдные города Ладыжин, Умань, Брацлав, Черкассы, Корсунь опустели. Трагические события сломали Дорошенко, вынудили отказаться от планов воссоединения и вернуть булаву народу, избравшему его, что в начале 1676 года под стенами Чигирина он и сделал.

4 августа 1677 года 120-тысячная турецко-татарская армия под командованием Ибрагим-паши подошла к Чигирину. Вместе с ними был и сын славного гетмана Юрко Хмельниченко. Он, величая себя князем Сарматским, прислал требование, чтобы ему подчинился «стольный город Чигирин». Но через 3 недели турки и самозванный князь бежали, оставив под городом тысячи трупов янычар. На следующий год турки жаждали реванша. 9 июля визир Кара-Мустафа с большим числом солдат осадил Чигирин, но только через месяц смог его взять и, сильно разрушив, покинул. Беды Украины этим не ограничились – Хмельниченко с татарами остался на западной стороне, заняв Немиров, Корсунь и другие города.

Набеги продолжались всю осень и зиму, а на лето ожидали похода на Киев самого султана. Москва опасалась этого, но и в Константинополе тоже жаждали мира, ощущая бесперспективность и затяжной характер войны. Начались переговоры через молдавского правителя. Его посланник передавал, что султан желает мира и «требует только части Украины, где бы жить Юраське Хмельницкому», далее он продолжал: «Турки рады были бы, чтоб его не было. Вся беда от него: по его словам, турки ждали, что казаки только заслышат о нем, так все к нему и пойдут; но теперь ничего этого нет. Когда я ехал сюда и заезжал к нему, то видел, что он беспрестанно пьян и безумен». Нужно отметить, что недалекий и слабохарактерный Юрий Хмельницкий сразу после смерти отца стал марионеткой в руках различных политических сил. Гетманом Юрия провозглашали в 1659 году в Переяславе, но через четыре года под давлением он отказался от булавы и постригся в монахи под именем Гедеон. В 1673 году его захватили татары и отправили в Константинополь, где Юрий пребывал архимандритом в одном из греческих монастырей. Султан решил использовать прославленное имя для своих целей.

Юрий Хмельницкий. Худ. Д. Б. Боначина, нач. XVII в

Только Бахчисарайский мирный договор 13 января 1681 года остановил московско-турецкую войну. Южная Киевщина, Брацлавщина и Подолия оставались под властью Турции. Татары получили полное право кочевать по южным степям Украины. Державы согласились не заселять земли между Бугом и Днестром. Москва обязалась ежегодно выплачивать крымскому хану «казну». Столь позорное соглашение бояре долго праздновали.

С 1672-го по 1699 год в Немирове и в других городах спешно строятся мечети и укрепляются бастионы. Особенно турецким поселенцам нравился Шаргород, который они называли Кучук-Стамбул, то есть Маленький Стамбул (сейчас это Винничина). Нужно отметить, что, несмотря на объявленное равенство вероисповеданий на захваченных землях, лучше всего было евреям. Они пользовались особой защитой турок. Это стало необходимым после того, как султан в 1685 году в последний раз назначил Хмельниченко гетманом на Правобережной Украине с резиденцией в Немирове, столице Сарматского княжества. Юрий вел себя безобразно. Об одном случае рассказывает «Летопись Величко»: Юрий подвергал евреев казни за малейший проступок. Богатый еврей Аарон женил своего сына, не испросив разрешения у гетмана. Последний велел привести купца к себе. Но тот успел скрыться. Тогда по приказу гетмана была «живая облуплена» жена Аарона (содрали кожу). По указу возмущенного султана, не исключено что и за щедрое подношение пострадавшего, «сарматский князь» был вызван в Каменец на очную ставку с Аароном. Суд был короткий. За жестокость Хмельниченко приговорили к смерти. По одним данным, он был задушен на городской площади и сброшен с моста. Но бытует другое мнение, что его живым, зашитым в мешок, сбросили с того же Турецкого моста в Смотрич.

Святой Димитрий Ростовский

В декабре 1651 года в Макарове у реестрового казака Саввы Григорьевича Туптало-Савича и жены его Марии Михайловны родился сын Даниил.

Восхищаясь жизнью и деятельностью той или иной знаменитости, задаешься вопросом, почему именно он прославился, стал особо почитаемым? Откуда появились силы для подвижничества и знания для творческой деятельности? Кроме Божьего вдохновения необходима соответствующая среда, и в первую очередь родительское благословение. Савва Григорьевич, родившийся там же, где и его жена Мария Михайловна, отличался особой набожностью, что благотворно сказалось на сыне и трех дочерях, впоследствии также принявших монашеский постриг. Когда Даниилу исполнилось 10 лет, мать научила его читать и писать. Тогда в Украине женщины были образованны. Отец, «честь и слава Запорожского войска», в эту смутную эпоху почти постоянно находится в гуще сражений за Отчизну. Сначала он был записан в реестр Войска Запорожского в качестве рядового казака Макарьевской сотни Киевского полка, а вскоре избран сотником.

В 1660 году семья Туптало, уже возглавившего Киевскую сотню, переехал в Киев и перевез туда семью, они поселились «на плацу неидысь Салтановским» у Флоровского женского монастыря. По желанию сына Савва Туптало отдал Даниила в Киево-Братский училищный монастырь, в котором ректором был выдающийся ученый и проповедник Иоанникий Голятовский. Даниил 9 июля 1668 года принял постриг под именем Димитрий в Киево-Кирилловском монастыре. Этот очень важный обряд совершил игумен Мелетий Дзика, патриот, сторонник гетмана Дорошенко и митрополита Иосифа Тукальского. Таким образом, Димитрий под влиянием отца примкнул к духовенству, самозабвенно берегущему независимость Украинской церкви. Патриарх Никон, их московский сторонник, был уже смещен. Его преемник Иоаким вел политику подчинения Киева Московскому патриархату, не признающему митрополита Иосифа, в окружение которого попал новопостриженный Димитрий. Опальный иерарх в Каневе посвятил Димитрия в иеродиаконы.

Киевский сотник Савва Туптало в то время находился в войске гетмана Дорошенко. Отцу святителя принадлежала мостовая пошлина от переезда через реку Ирпень у местечка Мостыще. Савва Туптало скончался в день Богоявления на 103-м году жизни. Погребен он в Троицкой церкви при Киево-Кирилловском монастыре, рядом с супругой.

Прошло шесть лет, и уже архиепископом Черниговским Лазарем Барановичем святитель был произведен в иеромонахи и быстро получил известность как талантливый проповедник.

Гетманом Украины стал Самойлович, которому очень импонировал молодой ученый монах. Он, вместе с митрополитом Киевским Гедеоном Четвертинским, получил из Москвы Макарьевские (Успенские) Четьи-Минеи и передал их св. Димитрию для написания «Жития святых», который посвятил этому всю свою жизнь. Дальнейшая работа велась под покровительством ревнителя православия, гетмана Ивана Мазепы. Первая часть на хорошем литературном языке поступила в 1688 году в типографию Киево-Печерской обители. Для Димитрия было настоящим наслаждением запереться в келье и писать. Великий труд был окончен 9 февраля 1705 года.

В июле 1693 года в Кирилловском монастыре, где находился прах его матери (†1689), святой произнес свое знаменитое «Слово на день Св. Троицы». Через четыре года Димитрий становится игуменом древней обители, где он принял постриг. Но его вновь забирают в Елецкий Черниговский монастырь, а оттуда в Новгород-Северский. Такие перемены отразились на здоровье 50-летнего монаха, который хотел только покоя и творческого созидания на духовном поприще. Петр I, восхищенный его проповедями, планировал поставить Димитрия в митрополиты Сибирские. Посетив в Москве больного святителя, царь понял, что до резиденции в Тобольске он не доедет. Поэтому поставил его на должность митрополита Ростовского и Ярославского, там святитель провел последние 7 лет жизни. Утром 28 октября 1709 года его нашли почившим на коленях во время молитвы. При епископе Арсении Мациевиче (впоследствии принявшем мученическую смерть по приказу Екатерины ІІ) тело Димитрия Ростовского было найдено нетленным, а 22 апреля 1752 года он был причислен к лику святых.

Димитрий Ростовский. Парсуна XVIII в.

Древнейший христианский миф о Киеве-Иерусалиме, воскрешенный в начале ХVIII века Димитрием Ростовским и Феофаном Прокоповичем, через полтора столетия перешел в религиозную литературу и дал начало выражению: «Киев – Иерусалим земли русской». Незабываемые ландшафты, вся история и топография города шли навстречу желанию народа видеть образ Киева-Иерусалима, здесь тоже были Золотые ворота, пещеры, Нижний (Подол) и Верхний город, Андреевский спуск, как Голгофа для многих страдников Средневековья и тому подобное. Паломник Климентий Фоменко писал: «Иерусалим приблизительно равен „старому Киеву“ в древних границах этой части Киева, т. е. от Десятинной церкви до „Золотых ворот“ и от памятника св. Ирины до „сенной площади“ включительно». Суть всех великих городов – обилие святых мест, поэтому многие завоеватели пытались если не уничтожить, то хотя бы нивелировать если не тело Города, то его Дух.

Святитель Феодосий Углицкий

А еще я хочу напомнить читателю, что чудеса особенно были присущи святителю Феодосию. Поэтому в надежде на исцеление уже не одно столетие к его мощам в Черниговском Свято-Троицком храме приходят страждущие.

Св. Феодосий Углицкий – из древнего рода. Один из его предков прославился в бою под Угличем, отсюда – происхождит фамилия и путаница, связанная с ней. Считается, что Феодосий родился в 1630-х годах в Уланове. Родители – священник Никита и мать Мария – с детства приучили его к благочестию, любви к Слову Божьему. В раннем возрасте он стал иноком. Учился юный Феодосий в Киево-Могилянской коллегии под наблюдением Лазаря Барановича, уже тогда разглядевшего в нем великого пастыря православия. Обучался он у знаменитого Епифания Славинецкого, затем продолжил обучение во Львове и Кракове, и это скорее для сравнения, так как полученная в Киеве наука не требовала усовершенствования. Завершив образование, он принимает постриг в Печерском монастыре под именем Феодосия и продолжает свою ревностную службу, на которую обратил внимание митрополит Дионисий Балабан. Его ставят архидиаконом Киево-Софийского собора, а затем и наместником митрополичьего дома. Но забота о большом хозяйстве и отсутствие возможности целиком отдаваться познанию и молитве побудили молодого подвижника оставить суматошный Киев и проситься в отдаленный монастырь. Дионисий посвящает его в сан иеромонаха и отправляет в Крупицкий Батуринский монастырь Черниговской епархии, а в скором времени Феодосий становится игуменом Корсунского монастыря.

Феодосий Углицкий. Икона, XIX в.

В 1664 году его направляют настоятелем в приходящий в упадок Выдубицкий монастырь. Много сил, понимания и практической сметки пришлось приложить Феодосию для возрождения обители, ее храмов и строений. Ревностному настоятелю приходилось защищать интересы Выдубичей против домогательств ненасытного могущественного Печерского монастыря (пахотные земли обителей соседствовали). Во время вспахивания земель рабочие от Лавры захватили территорию, им не принадлежащую. Выдубицкие оказали сопротивление, что привело к кровопролитию. На Феодосия была представлена лаврскими управляющими клеветническая жалоба, которую поддержал архимандрит Иннокентий Гизель, на имя местоблюстителя Киевской митрополии архиепископа Лазаря, повелевшего сделать дознание этого неприятного дела. На Выдубицкого игумена наложили суровое наказание – не касаться епитрахили, иначе говоря, запретили проводить богослужение. Трудно представить скорбь настоятеля, сознающего свою полную невиновность, но он безропотно подчинился этой незаслуженной епитимии. Вскоре правда восторжествовала. Вместе с киевлянами, полюбившими Феодосия, радовался и Баранович. Этот на первый взгляд незначительный эпизод киевской истории – пример христианского смирения ради высших церковных интересов, безропотное выполнение креста унижений ради торжества правды и истины. Как это достойно подражания и в наш трудный час непрощенных обид!

Киевским митрополитом избрали Гедеона (Четвертинского), с просьбой об утверждении выбора в Москву с другими лицами едет и игумен Выдубицкого монастыря: это был выбор Лазаря для демонстрации достоинств и знаний наших иерархов. В 1691 году архиепископ Лазарь, предвидя свою смерть и готовя себе преемника, назначил своего любимца настоятелем Елецкого монастыря.

Далее жизнь святого подвижника проходила на Черниговской земле. Слава о нем разносилась по миру. Он всегда сердечно и бдительно относился к нуждам церкви и людей, творя суд справедливый и милостивый, особенно в отношении беспомощных, сирот и обиженных. Св. Феодосий Углицкий, архиепископ Черниговский, блаженно почил 5 ферваля 1696 года и погребен в Борисоглебском соборе.

* * *

В отечественном искусстве и литературе часто вспоминают царевну Софью Алексеевну. Внешне некрасивая, она резко отличалась от своих сестер и сверстниц незаурядным умом и энергией, властным и жестким характером. Как и братья, она получила прекрасное образование у того же Симеона Полоцкого, сразу разглядевшего в девочке большие способности. Софья по характеру напоминала брата Петра, причем с присущим ей властолюбием не довольствовалась ролью обычной царевны и имела немало верных сподвижников. Среди них – мудрейший Сильвестр Медведев и европейски образованный красавец Василий Голицын, обладавший незаурядными способностями государственного правителя. Честолюбивая царевна добилась вершины власти после смерти брата Федора, за несколько месяцев устранив всех своих реальных и потенциальных противников. Первоначально царем, в обход старшего брата 16-летнего Ивана, был объявлен 10-летний Петр, причем Софья сумела добиться провозглашения соправительства – случай для того времени небывалый, тем более для женщины. Два ее сводных брата правили вместе 14 лет. Ситуация была абсурдной: недалекий Иван и не по годам развитый Петр сидели рядом на специально построенном для них троне, а властная сестра правила за них. Двойной трон с отверстием, через которое соправительница шепотом отдавала братьям приказы, сохранился в Оружейной палате в Москве. Стрелецкое войско помогало Софье бороться за власть. При малолетних и, казалось, беспомощных царях 29 мая 1682 года Софья официально стала правительницей Московии, то есть регентшей, сосредоточив в своих руках всю полноту власти. При ее правлении самым большим достижением было заключение «Вечного мира» с Польшей, окончательное закрепление за Москвой Киева и Левобережной Украины. Во время регентства Софии братья Софроний и Иоанникий Лихуды основали в Москве Славяно-греко-латинскую академию, значительная часть преподавателей была выпрошена из Киева. Как правительница государства Софья участвовала во всех официальных мероприятиях: организовала спор о вере, открытый диспут с раскольниками, после которого вожди Раскола были схвачены и казнены; с помощью подметного письма расправилась с главой Стрелецкого приказа князем А. И. Хованским; брата Петра с матерью Натальей Кирилловной отправила с глаз долой в с. Преображенское, а сени царя Ивана завалили дровами, хотя этот безвольный юноша и так ничего не мог сам решить и предпринять.

Софья Алексеевна. Худ. А. Тарасевич, XVII в.

Довольно забавный указ Ивана, Петра и Софьи Алексеевны вышел в 1684 году Он касался создания двух специальных стрелецких команд по 100 человек в каждой для наблюдения за Киевом, где «начали было мещане на Подоле и в Печерском народ бунтовать». А 12 мая 1687 года все трое «властелинов» утвердили Магдебургское право для Киева. Через два года те же цари и царевна подтвердили привилегии киевским мещанам. Заметим, что мелочных вопросов в Киеве для московских царей не существовало. Так, 12 октября 1689 года вышел указ Ивана, Петра и Софьи воеводе М. Ромодановскому о назначении дьяка И. Алферьева для расследования земельных разногласий магистрата с Кирилловским монастырем и размежевания спорных угодий под горой Щекавицей. Долголетний спор за эту землю не могли решить ни правительственные указы, ни многомудрые дьяки, пока не пришел через год окончательный царский указ.

Титул самодержицы 6 января 1686 года был закреплен за Софией официально. А за пять лет до описываемых событий утвердился Московский патриархат. В 1686 году патриарх Иоаким у патриарха Константинопольского Дионисия ІV (Музелина) за 120 соболей и 200 руб. золотом узаконил передачу Киевской митрополии патриарху Московскому, что имело важное идеологическое значение и укрепляло царскую власть в Украине. Поэтому Киевской коллегии разрешили расширить прием учеников из Польши и других западных земель, безусловно, не без тайного умысла – готовить приверженцев московского православия. Грамотой царей Петра и Иоанна Алексеевичей от 11 января 1694 года киевским мещанам запрещалось препятствовать автономным правам ректора, профессоров и студентов. С тех времен дошла до нас гравюра Щирского, где на фоне панорамы Киева изображены цари Иоанн и Петр. Наверху в овале нет никого. Там должен был быть портрет их сестры Софии, к тому времени заключенной в монастырь.

Голицын Василий Васильевич. Худ. А. Тарасевич, XVII в.

Правление Софьи не могло продолжаться долго: в Преображенском подрастал царевич Петр. В январе 1689 года по настоянию матери он женится. Вскоре, ночью 8 августа, в его резиденции получили сообщение о сборе стрелецких полков в Москве. Царевич в одной рубашке ускакал в Троицко-Сергиевский монастырь, который вскоре стал опорной базой сопротивления Софье. Там собрались служивые люди, бояре, среди них – Нарышкины, подошли потешные полки, остался посланный Софьей с мирными предложениями патриарх Иоаким. Осознав, что ее сторонников все меньше и меньше, царевна предложила брату заключить мир. Но Петр уже тогда был непреклонен – «третьему зазорному лицу» у престола делать нечего. И Софья была сослана в Новодевичий монастырь.

Не многие знают о том, что стрельцы, квартировавшие в Киеве, поддержали бунт в Москве. Причинами этого были тяготы службы в пограничных городах, в том числе и Киеве, изнурительные походы и притеснения со стороны полковников и, как следствие, дезертирство стрельцов и их совместный мятеж с посадскими людьми. Поэтому стрельцы сместили своих начальников и направились к Москве. На подходах к ней восставшие были разбиты правительственными войсками. Через несколько дней по приказу Шеина были повешены 56 «пущих заводчиков» бунта, 2 июля – еще 74 «беглеца» в Москву, 140 человек были биты кнутом и сосланы, 1965 человек разосланы по городам и монастырям. Этого было недостаточно. Петр I возглавил новое следствие – «великий розыск». Всего было казнено около 2000 стрельцов. Пятерым стрельцам Петр I отрубил головы лично. Подворья стрельцов в Москве были розданы, строения проданы. Следствие и казни продолжались еще десятилетие. В Киеве казнили два десятка стрельцов. Местом казни стала гора над Днепром.

Студенты Киевской академии. Худ. И. Щирский, 1697–1702 гг.

ХVIII век. Чья власть в Киеве – Мазепы или Петра?

Гетман Мазепа – легенда, подвиг или предательство?

Личность Ивана Мазепы уже не одно столетие будоражит воображение множества как специалистов, так и просто любопытных. Всё способствует сохранению ореола особой таинственности вокруг Мазепы: рождение, любовные похождения, карьера, смерть, вопросы о том, есть ли могила, где спрятаны богатства…

Многолетнее изучение этой эпохи и научных трудов позволяют мне высказать свое мнение об этом историческом деятеле. Могу утверждать, при всем многообразии противоречивых суждений о Мазепе, что он выдающийся человек, давший название целому периоду духовной жизни – «мазепинская эпоха». Отказываюсь понимать тех, кто произносит ему анафему в храмах, построенных попечением славного гетмана. Эти церкви нет возможности перечислить. Только в Киеве их десяток, а еще сотни в иных местах. Имя Мазепы стало символом многих поколений в борьбе за независимость и государственность Украины. У «сiчових стрiльцiв» головной убор назывался «мазепинка». Еще большим является вклад гетмана в формирование украинской культуры, потому что его время считается национальным Возрождением. При нем после почти полутысячелетнего застоя расцвела духовность и культура Киевской Руси – литература, изобразительное искусство, просвещение, наука, а еще больше архитектура. Украина становится частью интеллектуальной Европы. Сегодняшние достижения на этом поприще были заложены Мазепой!

Западно-европейские писатели умели найти возвышенное и мистическое во многих странах, особенно восточных. О Мазепе написано много. Его возвышенный образ привлекал писателей Польши и Франции, Швеции и Германии.

Этот интерес закономерен, тем более что среди авторов, писавших о Мазепе, такие литературные титаны, как Пушкин, Словацкий, Вольтер, Мериме, Байрон… Не ищите в этих шедеврах документальные свидетельства, они отсутствуют даже у современных ученых, тем более писателей. Например, у В. Сосюры, который, как и Пушкин, резиденцию Мазепы, где возник любовный роман, разместил в Белой Церкви. А на самом деле описанные встречи престарелого гетмана происходили в Батурине, и у Александра Сергеевича избранницу зовут Мария, а не Матрена. Образ романтического Мазепы будоражит умы не одно столетие. Поэтому и я постараюсь поведать о славном гетмане в возвышенном духе. Какая история Киева без него!

Гетман Мазепа, по словам «Самовидця», был «рода шляхетного, уезда Белоцерковского». Ведомости об этой семье находим уже в середине ХVI века, где первым по документам упоминается Николай Мазепа-Калядинский, который в 1572 году приобрел хутор Каменец, позднее ставший Мазепинцами. Отец гетмана, Степан-Адам Мазепа, был горячим парнем, его в 1637 году за убийство шляхтича приговорили к смерти. Но, добившись отсрочки, он договорился с родственниками убитого, а потом, через 8 лет, король возобновил его в правах. Это неприятное приключение привело Степана к Богдану Хмельницкому и сделало активным участником тех событий. Гетман Иван Выговский направил его к королю Яну Казимиру с важной миссией, который и простил шляхтича, заслужившего характеристику «мужественный и отважный». В 1665 году Степан Мазепа умер.

Мать – Мария, урожденная Мокиевская, много сделала для развития духовности Мазепы. Она посвятила свои молодые годы воспитанию двух детей – Ивана и Александры, а после кончины супруга полностью отдалась общественным и церковным делам. С 1666 года Мария Мазепа – член Луцкого братства, позже принимает постриг под именем Магдалины; с 1668 года была игуменьей Киево-Печерского Вознесенского, а потом и Глуховского женского монастыря. Она – постоянная советница своего сына-гетмана. Умерла в конце 1707 года в глубокой старости. Младшая сестра Александра настолько прониклась православием, что разошлась с мужем Яном Войнаровским, который пытался склонить ее к католицизму.

Несмотря на разночтения в месте и дате, принято считать, что Иван Мазепа родился в марте 1639 года в с. Мазепинцы. Учился он в Могилянском коллегиуме, где прошел курс всех положенных наук, который продолжил в других странах, в том числе у иезуитов. Об их значительной роли в просвещении в отечественной литературе говорят много и негативно. Но отцы-католики делали свою работу весьма успешно, того, что наука и воспитание у них были на высоком уровне, нельзя отрицать. Образование, полученное у иезуитов, помогло ему при королевском дворе. Гетман любил вспоминать, что «учился в обращении с людьми возле королевской особы, а не где-нибудь в корчмах». Молодой Мазепа стал «постельничим» у короля Яна Казимира, который послал его совершенствовать образование за границей. С 1656 года юноша побывал в Германии, Италии, Франции, Нидерландах. Эти знания впоследствии пригодились в жизни и для службы при королевском дворе, где он получил основательный опыт политической деятельности, всегда связанной с интригами. Иван этим впоследствии неоднократно пользовался, став хитрым, осмотрительным, коварным и решительным политиком.

Именно тогда сложилась репутация Ивана Мазепы как человека, склонного к авантюрам и любовным похождениям. Таким героем и показали его в разных, в основном основанными на фантазиях, рассказах современники. Им вторили романтические легенды, овладевшие умами многих поколений писателей, художников и даже историков, оказавшихся в плену этих вымыслов. Вот как описал 70-летнего Мазепу дипломат Бонак: «Как я слышал… гетман Мазепа, кроме других своих свойств, привлекает к себе своим шармом женщин, если захочет этого». Ему вторит в «Полтаве» и великий Пушкин!

Приведу высказывание Вольтера: «В то время эту должность занимал польский дворянин по имени Мазепа, родившийся в Подольском воеводстве; он воспитывался в качестве пажа Яна Казимира и получил при его дворе некоторое поверхностное образование. В молодости он имел интригу с женой одного польского дворянина; когда она обнаружилась, муж велел привязать его голым к дикой лошади и выпустить ее. Лошадь была с Украины и вернулась туда, принеся Мазепу полумертвым от усталости и голода. Несколько крестьян помогли ему. Он долго оставался среди них и отличился в небольших выступлениях против татар. Превосходство его познаний создало ему большое влияние среди казаков; с каждым днем упрочавшееся положение побудило царя назначить его князем Украины. Однажды, обедая с ним в Москве, царь предложил ему дисциплинировать казаков и более их подчинить. Мазепа ответил, что положение Украины и дух ее жителей являются непреодолимым препятствием к этому. Царь, уже разгоряченный вином и не умевший сдерживать свой гнев, назвал его изменником и пригрозил посадить на кол. Вернувшись на Украину, Мазепа задумал план восстания; он надеялся на помощь шведской армии, которая появилась поблизости его границ. Он принял решение стать независимым и организовать могущественное королевство из Украины. Это был человек храбрый, предприимчивый, неутомимый, несмотря на свою старость. Он тайно соединился с Карлом ХІІ». Легендарную историю о диком коне любили описывать и изображать на картинах, а еще более – на гравюрах. На одной из них от пут Мазепу освобождают евреи. В других вариантах, в частности, в работе Яна Пасека, конь довез обнаженного любовника жены графа Фальбовского через чащи к его личной усадьбе.

Но не придворные интриги и любовные приключения прервали карьеру Мазепы при короле, а иные обстоятельства. Осенью 1663 года Ян Казимир пошел походом на Московию, чтобы отвоевать Левобережную Украину. В королевском войске был и наш герой, но, не желая участвовать в непопулярной войне, он отпросился к больному отцу в Белую Церковь, где и остался. А королю было не до него, так как пришлось отражать агрессию шведов под командованием Карла Х на Польшу.

Анна Фридрикевич, вдова храбреца, погибшего за Украину, стала женой Мазепы. Она была старше его. О семейной жизни гетмана известно мало, детей у него не было, а супруга вела лишь домашнее хозяйство, не вмешиваясь в государственные дела. Она умерла в 1702 году, когда гетману было 63 года.

Мазепа и волки. Худ. О. Верне, 1883 г.

В конце 1669 года Мазепа поступает на службу к гетману Правобережной Украины Дорошенко. Вначале он был ротмистром гвардии, а вскоре становится генеральным есаулом, ловко выполняющим разные щекотливые поручения. В июне 1674 года Дорошенко отправляет его с тайной миссией в Крым, дав ему в сопровождение татар. На отряд напали запорожцы, перебив крымчаков, они хотели расправиться и с есаулом, но атаман Иван Сирко узнал его и забрал на Сечь. Иван Самойлович, промосковский гетман Левобережья, потребовал у Сирка выдать ему Мазепу, тот нехотя подчинился. Так Мазепа оказался в Батурине, ожидая казни, но во время короткого разговора с гетманом сумел доказать, что он может пригодиться, поэтому последний сменил «гнев на милость». Не по своей воле попав в Батурин, Мазепа оказался в центре событий государственной жизни. В первую очередь, пригодилась образованность молодого Ивана, которому Самойлович поручил воспитывать и обучать своих детей. Потом последовала его миссия в Москву, где Мазепа хорошо проявил себя, получив не только «государево жалование», но и право торговать там водкой, что приносило немалую выгоду.

Но особым его достижением стала дружба с князем Голицыным – любовником царицы Софьи, вершителем судеб Московии. Так Иван Мазепа стал одним из самых влиятельных и богатых старшин. Особый талант привлекать, вызывать симпатию у людей очень пригодился ему, стал причиной его невиданного политического успеха. Филипп Орлик свидетельствовал, что «…никто не умел лучше обворожить человека и вызвать у него симпатии. Не добившись сразу цели, он никогда не складывал оружия, не переставал обрабатывать человека, пока не делал его своим».

Много трудностей и опасностей, нередко смертельных, было на пути Мазепы, но благодаря настойчивости и невероятным способностям он их преодолевал. В своей карьере гетман был обязан, прежде всего, удаче и уму. Он был высококультурным и образованным человеком, свободно владел польским, украинским, татарским языками, а также читал и вел разговор на латыни, по-итальянски и по-французски. Прекрасно разбирался в искусстве, любил окружать свой быт красивыми вещами, а его библиотека считалась одной из самых больших. Сочинял он и стихи. Мазепинский период был плодотворным, неспроста историк Д. Антонович охарактеризовал его, как «вторую золотую эру украинского искусства».

После установления «Вечного мира» Московия, в состав которой уже входила Левобережная Украина, начинает войну с Турцией и Крымом. В поход отправилось 100 тысяч московских стрельцов под командованием фаворита Софии, князя Василия Голицына, и 50 тысяч казаков во главе с гетманом Самойловичем. В гетманской свите был Мазепа. Он дружил с Голицыным, их сближал культурный уровень, европейское образование, любовь к книгам и искусству. Крымский поход оказался неудачным. Объединенные силы не дошли даже до Перекопа, поэтому князю нужен был «козел отпущения». Им стал Иван Самойлович, обвиненный во всевозможных злоупотреблениях. В военном лагере 22 июня 1687 года на р. Коломак решили лишить Самойловича гетманства и избрать его преемника. На эту должность было два претендента: Иван Мазепа и Василий Дунин-Барковский. По М. Грушевскому, Голицын захотел от кандидатов за содействие 50 тыс. злотых. Дунин-Барковский, очень богатый, поскупился их дать, а Мазепа быстро сориентировался, взял взаймы у своего конкурента и отдал князю. Таким образом, кандидатом стал Мазепа, а тех, кто пытался предлагать другого, моментально отодвигали за «коло» – место избрания гетмана. Так Мазепа добился своего и после шумного пиршества торжественно отправился в Батурин.

Москва воспользовалась моментом и подписала «Коломацкие статьи», значительно ограничившие статус гетмана. Но они так и не вступили в силу благодаря политическому и дипломатическому таланту Мазепы, умело использовавшего шаткость во внутренних делах Московии. В условия самоопределения Левобережной Украины гетман сохранял в своих руках политическую, административную и судебную власть, даже утверждал претендентов на высокие церковные должности. Когда царем стал Петр Алексеевич, гетман смог и его обаять. Сильный и мудрый политик поддержал Петра, позабыв о друге Голицыне.

Видимо, причиной разрыва Мазепы с московитами стало укрепление самовластья Петра, не пожелавшего делить славу и достижения со стареющим украинским гетманом. Пока молодой государь боролся с внутренней смутой, он остро нуждался в Мазепе, а когда стал самодержцем, решил подавить вольность и в Украине. Царь не желал терпеть двоевластия, и украинцев стали лишать исконных прав на их земле. С ростом своих амбиций, окруженный льстецами, Петр І перестал нуждаться в Мазепе, он задался целью его убрать и поставить послушного и не столь мудрого гетмана.

В Украине была установлена четкая система полкового управления, при которой военные органы власти: правительство, казацкое войско и старшины – были одновременно и органами административного управления. Гетман руководил войсковой радой, возглавлял генеральный секретариат, утверждал приговоры генерального и полковых судей по особо важным делам. Символы гетманской власти – флаг, бунчук, булава, печатка – вручались от имени московского царя.

О внешности И. Мазепы имеется много сведений, но весьма противоречивых. Достоверного его портрета нет. Те изображения, которые дошли до нас, на самом деле – парсуны – достаточно условны. Остаются свидетельства современников, с большим уважением описавших гетмана. Шведский офицер: «Стройный, с суровым взглядом, носит усы по польской моде, симпатичный». А посол Франции Жан де Балюз: «Он очень любит свою речь наполнять латинскими выражениями… Его язык правильный и изящный; хотя он больше любит молчать и слушать других… У князя Мазепы взгляд строгий, глаза блестящие, руки тонкие и белые, как у женщины, хотя его тело крепче, чем тело немецкого рейтара, он прекрасный наездник».

С семьей Кочубеев гетман имел дружеские связи. Иван Мазепа был крестным отцом Мотри – второй дочки генерального судьи Василия Кочубея. Где-то в 1704 году «старик» влюбился в крестницу, которая ответила ему взаимностью. Пылко влюбленной Мотре было чуть более 20 лет. Но они не имели права венчаться, так как согласно традиции запрещались браки между крестными отцом и крестницей. Позволение можно было получить лишь у высоких церковных лиц, но главное – родители не давали благословения по важным причинам. Василий Кочубей – из-за зависти и ревности к власти, а его жена Любовь Федоровна из-за неразделенной любви к своему бывшему любовнику. Мотря проявила твердость характера, убежала из родительского дома к возлюбленному, но высокоморальный христианин Мазепа вернул ее родителям. Это не помешало утверждать матери, что гетман «чародейством привернул» дочку к себе и «обесчестил ее блудом»; при этом домочадцы утверждали, что Мотрю жестоко избили и посадили в «холодную». Сведения о ее дальнейшей судьбе имеют скорее художественное происхождение: она от отчаяния то ли утопилась, то ли ушла в монастырь, то ли обезумела и до старости бродила по руинам не приютившего ее батуринского дворца, то ли сопровождала Мазепу после бегства из Украины.

Иван Мазепа. Немецкая гравюра XVIII в.

В 1700 году началась Северная война, которая на много лет определила судьбу украинского и других народов Восточной Европы. В противостоянии двух воинственных великих держав – могучей Швеции и молодой, набирающей силы Московии, преобразующейся в Российскую империю, столкнулись два амбициозных и молодых правителя – Карл ХІІ и Петр І. В сентябре 1708 года шведы заняли часть северных земель и планировали поход на Москву.

Петр І, понимая, что его царство, в которое он столько вложил, становится ареной войны, решил пойти на переговоры. Но Карл ХІІ, который привык заключать мир со своими противниками в их столицах, ответил: «Я буду вести переговоры с царем в Москве». Когда царю передали этот высокомерный ответ шведа, он произнес: «Мой брат Карл хочет разыграть Александра, льщу себя надеждой, что он не найдет во мне Дария!». Отступая, царские войска постоянно терпели неудачи, но, тем не менее, наносили урон противнику. Карл ХІІ понимал, что без складов провианта и боеприпасов, находясь далеко от Швеции, входить в глубь «дикой» страны опасно. Король решил не рисковать и опереться на помощь гетмана Ивана Мазепы. Вот почему Карл ХІІ повернул на Сиверскую Украину, где соединился с ним. Украинцы были полностью дезориентированы таким развитием событий, да что там, не подготовлены к сотрудничеству с теми, с кем почти 8 лет воевали, хотя и по принуждению. И этот противник вдруг появляется на территории Украины, чтобы оказаться союзником в борьбе за независимость. А гетман, который неоднократно призывал быть бдительными в отношении шведов, как-то октябрьским днем оказался со всем правительством и частью своего войска в лагере Карла! Не стоит удивляться, насколько неожиданна и вопиюща была эта метаморфоза для украинского населения, не сумевшего это психологически выдержать и правильно понять.

Период до знаменитой Полтавской битвы хорошо известен, поэтому на нем останавливаться не буду. В битве шведский король за один день потерял плоды 9-летних трудов и сотни сражений. Карл ХІІ не хотел бежать, но и защищаться не мог. Генерал Понятовский собрал 500 человек, обожавших короля и готовых отдать за него жизнь. С ним был и Мазепа с несколькими сотнями казаков. Они сумели пробиться через 10 полков противника. Чтобы спастись, нужно было переплыть Днепр. В лодку король сел вместе с Мазепой, а у того – несколько сундуков с деньгами. Рассказывают, что течение усилилось, подул ветер, пришлось гетману 3/4 своих сокровищ сбросить в воду. Следующая река, которую им пришлось пересечь, был Буг, так они оказались в Оттоманской Порте. Беглецов приняли в Бендерах, где для них была резиденция. О дальнейшей судьбе И. Мазепы сказано немало. Хотя депрессия, овладевшая гетманом, была очень сильной, ни он, ни его соратники не сложили оружия, надеясь на решительность хоть и раненого, но уверенного в окончательной победе Карла ХІІ. Но дни гетмана Мазепы были сочтены. Он, лежа в постели, до последней минуты был в сознании. В ночь на 22 сентября 1709 года великий защитник украинского народа умер. Тело гетмана было временно погребено в приходской церкви с. Варница. Потом его отвез в Галац Григорий Герцик с двумя челядниками. Похоронный обряд в монастыре Святого Юрия выполнил местный митрополит. Опасаясь, что над прахом славного гетмана совершат глумление, его перезахоронили, и где его могила сейчас – неизвестно.

Несмотря на политическое поражение, деятельность самого знаменитого гетмана благотворно сказалась на духовной жизни Украины. До сих пор радуют глаза и душу построенные им храмы, гармонирующие с природой нашей страны. В своем произведении «Дума» он писал: «За Веру хоть умрите, но вольность защищайте!» Этот призыв до сих пор не услышан в Украине, ее граждане по-прежнему не умеют объединяться для защиты и процветания своей страны!

Если одним из творений царя Петра был Санкт-Петербург, то Киев ХVIII в. многим обязан Ивану Мазепе. В первую очередь храмы, построенные в, так называемом, «мазепинском» стиле, традиционно относят к «украинскому барокко».

Киев в ХVIII веке

Украинская культура, расцвет которой пришелся на время Мазепы, стала приходить в упадок после ряда ограничений имперского правительства, начиная со времен Петра I. Несмотря на то, что царь для Киева сделал немало, сведений о его роли в судьбе древнего города маловато. Считается, что основные места деятельности «великого преобразователя Московии в Россию» проходили не в наших краях.

О Петре много различных мнений, часто в корне противоречивых: для одних он «кат», для других – благодетель. Уж очень он был быстр в действиях, да и на расправу. Постараюсь быть не предвзятым, хотя осуждение на смерть своего сына не делают меня его поклонником, несмотря на многие действительно значимые деяния первого российского императора. Советские историки почему-то по-разному относились к разным царям. В энциклопедиях нет портретов императоров, кроме Петра I и Екатерины II, никто другой из монархов этой чести не удосужился. Обо всех самодержцах даются лишь недобрые сведения, хотя, как ни странно, именно тираны, «купавшиеся в крови», в СССР характеризовались положительно. Безусловно, эта традиция идет с 1930-х годов, когда политический террор и репрессии воспринимались как обычные явления и даже поощрялись.

Всё то, что совершил Петр I, было подготовлено предшествующими периодами отечественной истории, поэтому эти деяния нельзя рассматривать однобоко, особенно для Московии и для Украины. Тот, для кого идеал – громадное централизованное государство со столицей в Петербурге или в Москве, вне зависимости – имперское или социалистическое, – тем Петр I по душе. Кому важнее «матінка Україна з козацьким устроєм та вільним людством», – тот выделит в деятельности только отрицательное. Тарас Шевченко метко охарактеризовал царя: «Скаженний Петро». Петр I стремился в Европу, но при этом перескакивал через интересы Украины, которая уже издавна имела разносторонние связи с Западом. При нем началось жесткое подчинение украинского народа единоличной власти царя. Поэтому вполне понятна политика Мазепы, пытавшегося с помощью Швеции получить поддержку и при этом добиться независимости. Хотя история не признает сослагательного наклонения, чтобы было, если бы… Есть ли уверенность, что моя Родина, как перекресток Европы, смогла бы сохранить свою независимость, обеспечить духовное развитие своего населения? Вот Венгрия и Польша, при наличии бесчисленных патриотов, мужественно шедших на самопожертвование, так и не смогли добиться свободы, реальной возможности строить свои государства до ХХ века.

Для московитов государь был всегда кем-то вроде небожителя. Для них царь требовал постоянных молитв и поклонения. А Петр I снизошел к народу, был среди него. При этом Петр I никогда не забывал, что он – государь, самодержавный властитель, отец своих подданных. Он хотел превратить в европейскую державу Россию, но не Украину, которая была для него «окраиной». А ведь для жителей ее были открыты университеты всех европейских стран. В Киев, в Академию поступали лучшие творения ученых того времени, но они были на латинском языке, который в Московии был под запретом. Писать можно было только по-гречески, но что нового или важного могла дать страна, не одно столетие находящаяся под турецким игом?

В своем государстве правителю пришлось столкнуться с косностью. Но для Петра I люди были, прежде всего, материалом, который, если не поддавался, приходилось ломать. Это было жестоко, но других методов в Азии тогда не знали. Это не оправдание, просто потом оказалось, что и методы тех, кто в 1917 году принялись ломать «старый мир», такие же. Недаром Максимилиан Волошин писал: «Петр I был первый большевик…».

Петр I. Худ. Поль Деларош, 1838 г.

Монарх мечтал из Московии сделать нечто похожее на Голландию, которой восхищался, проведя там немало времени.

Имеются ли во всемирной истории подобные примеры? Нет. Петр I хотел превратить свою страну в могучую империю, и нужно сказать, что это ему удалось. Он своей непреклонной волей сумел придать ей толчок, и Россия двигалась по инерции до самой Екатерины II, которая повела державу в том же направлении. Недаром на памятнике в Санкт-Петербурге написано «Первому – Вторая».

Но было ли это преображение страны подлинным? Ведь население империи не восприняло идеи царя. Петра I считали антихристом, подмененным в Голландии.

Только после Полтавы он стал великим для «русского человека», его стали хвалить и возносить. Но только не в Украине, хотя разве у Петра или Екатерины было мало сподвижников из наших просвещенных земляков, которые самоотверженно выполняли волю самодержца, чтобы подчинить свою Родину воле царя? И сейчас можно услышать обвинения Петра Румянцева и хвалу Феофану Прокоповичу, у которых были схожие административные устремления, но один – плохой, потому чьл был «москаль», другой – свой, хороший, потому что украинец. И неважно, что они лично сделали для Украины! Ведь если разобраться… Мазепа, в отличие от Петра І, стремился, чтобы его народ получил гуманитарное просвещение, хотел сделать людей более духовными, поэтому строил не казематы, а храмы и школы.

Личность Петра I, как и всё его правление – одни противоречия: пробиваясь в Европу, он хотел сохранить исконную природу своей страны; издеваясь над церковью, он часы проводил на богослужениях и благодарил Господа за то, что Он его «сподобил». Царь стоял у истоков разночинной интеллигенции, которая формировалась не только из грамотных монахов, как было до него у московских царей, а также из служилого люда. Но даже всей энергии Петра и последующих Романовых не хватило для образования большинства народа. Обученное наукам «меньшинство» и создало ту великую русскую культуру, основы которой заложил Петр I, а украинцы напитали ее духовными соками, истоки которых были еще в Киевской Руси, и впоследствии ими насытили все народы, большие и малые, вошедшие в империю.

Петр I воплотил мечту Владимира Святого, Ярослава Мудрого и своего отца, Алексея Михайловича, – создать мощное, единое, неделимое государство, которое объединяет все народы, вне зависимости от национальности и вероисповедания. При нем имперская идея, впервые изложенная Прокоповичем, получила свое законченное воплощение. 22 октября 1721 года, после победоносного окончания Северной войны, Сенат преподнес Петру титул императора, и звание «отца Отечества». После Петра Россия надолго стала одной из величайших мировых империй, держащихся на трех китах: всемирное влияние, громадная территория, многочисленное население. Прошло неполных три столетия, и Рейган, незадолго до развала, называет СССР «империей зла». Мне кажется, что корни этого далеко не надуманного определения были заложены еще Петром. А сейчас Украина уже несколько лет воюет за свою целостность с этой «империей»!

На заре своего царствования Петр I заинтересовался Киевом как религиозным центром. И киевские монахи считали его главным благодетелем: «1700 года, апреля 1-го дня прославленный и великоименитый Царь Петр… пожаловал Захарию Корниловичу, игумену Михайловского, а Переяславского епископа, грамотою подтвердительною…» на всё имущество, до этого приобретенное. Подношения от царя продолжались…

Петр Алексеевич, вспоминая лекции своего наставника Феофана Прокоповича, заинтересовался Киево-Могилянской коллегией и 26 сентября 1701 года даровал ей имя «Академия, равное оным академиям во всех городах иноземческих» и право собственной юрисдикции. В грамоте монарх, между прочим, указал: «… учителя и студенты били челом, что Академия их, Киево-Могилянская, от прежнего основания, будущая равными привилегиями, как обыкновенно оным Академиями, право свободности иметь подтвержденною,… просят… освобождения от бесчинства и дерзости мещан киевских, а какая де случается вина, суд бы был в Академии…».

После длительного и тщательного расследования «кривд», которые причинил воевода П. Хованский киевским мещанам, 10 апреля 1699 года в Москве царь дал жалованную грамоту, подтверждающую Магдебургское право Киева. Там был ответ на всё, что волновало жителей города: запрет торговать «ратным людям», казацкой старшине захватывать земли в Кожемяках и Приорке, митрополиту снимать пошлину с мещан в пользу Софийского монастыря, студентам Киево-Могилянской коллегии – наносить урон своими «бесчинствами».

Война со Швецией и боязнь враждебных действий со стороны Турции заставили царя наконец-то навестить Киев. 4 июля 1706 года он прибыл сюда из Гродно, встреченый пушечной стрельбой. На второй день он посетил Софийский собор, где Феофан Прокопович «Великого Петра дел славных проповедник» произнес пространную проповедь, пришедшуюся по душе царю. А иначе и не могло быть! Это была речь, доселе неслыханная. Красноречивый проповедник образно выразил свои чувства радости по случаю прибытия молодого, но, тем не менее, прославленного государя. В проповеди не было отвлеченных и сухих рассуждений, в ней отсутствовала примитивная аргументация и нудная назидательность – блистательное выступление витии, основанное на схоластической риторике. После той памятной речи Прокопович становится верным помощником царя во всех его делах, и не только церковных. После смерти Петра Феофан до конца старался сохранить направление преобразований своего государя. Политику царя в проведении церковных реформ внедрял другой выпускник Академии – Стефан Яворский.

Стефан Яворский. Гравюра Г. А. Афанасьева, XIX в.

В тот же день Петр Алексеевич навестил митрополита Варлаама, успел побывать и в Академии, и в Печерском монастыре. Когда московский государь с трудом карабкался по извилистым дорогам и тропинкам от Днепра в монастырь, у него созрел план расположить грандиозную крепость именно на Печерске. Тут только в 1679 году был насыпан вал казаками гетмана Ивана Самойловича. Киевская допетровская твердыня, находившаяся на Подоле, не выдерживала никакой критики и была в неудовлетворительном состоянии.

Мазепа, царь Петр Алексеевич и «дела Киевской фортеции»

Посетители Киево-Печерской Лавры обращают внимание на окружающие ее мощные крепостные стены. Расскажу об их появлении. О строительстве Киевской крепости неоднократно писалось, но как-то кратко, без подробностей. Пожалуй, трудно найти подобную в Европе, – ее возводили полтора столетия и ни разу не осаждали! Пик работ по созданию громадной твердыни выпал на начало ХVIII века, когда Украина вновь стала местом кровопролитных сражений. Угроза для Киева могла быть от Польши, Турции, Швеции (а не исключено, что и от Московии). В связи с теми или иными военными и историческими событиями, Украину нельзя было оставлять без надлежащей опеки. Приходилось содержать немалые гарнизоны, укреплять ее крепости и границы.

В начале 1703 года отношения с Польшей сложились неопределенными, и гетман Мазепа, обращаясь в Москву, не преминул напомнить об «укреплении монастыря Печерского, где по его гетманскому указанию от Дальней пещеры ограда каменная учинена, а ныне от башни Киевской что строить? А каменщики спрашивают, прислан ли будет какой-нибудь инженер, или строить как есть?» На это был получен краткий ответ: «Ждать», так как «укреплять будут». Вскоре гетман отправляет второе послание: «Об укреплении монастыря Киево-Печерского, и великий государь, его царское величество попечение о святом православном месте имеет, токмо строение каменное не без пользы истощевалось и фортеция устроена была крепкая и правильно сделанная, и если можно, отложить строение до следующего лета». Тогда шведский король Карл ХII был далеко от Украины, острая опасность не возникала, а отношения с Польшей нормализовались. Но спустя три года, когда шведы появились возле Гродно, было решено укрепить Киев, особенно место возле Днепровской переправы. Об этом писал царю Меншиков, покидая город: «И еще полк отпустил к Припятьскому устью, куда сего числа послал двух инженеров, которым велено строить небольшую крепость на здешнем берегу, на Днепре, чтобы задерживать неприятеля, если захочет водой к Киеву идти или провиант возить». Но во время тщательного осмотра Меншиков начинает иначе оценивать гетманские требования. Поэтому и пишет царю: «Киев, как мы по приезде своем высмотрели, зело плох и небезопасен и с одной стороны могло во всю линию стрелять. Однако мы еще будем высматривать, и где что для лучшей безопасности надлежит сделать, о том милости вашей буду доносить впредь». И вскоре 12 мая 1706 года фаворит сообщает царю: «Сегодня ездил я вокруг здешнего города и около Печерского монастыря. Все места осмотрел. Точно не знаю, понравится ли вашей милости здешний город, а в нем не обретаю никакой крепости. Что ж Печерский монастырь зело потребен и трудов немало нужно к нему приложить, понеже город изрядно каменный, немного не доделан, и, хотя он староват, но с него можно добрую фортецию учинить, что будет благонадежна. Вообще место нарядное, и церквей каменных довольно много. В Киеве в городе каменного строения только соборная церковь и монастырь». Необходимо пояснить, что на то время городом считался лишь Подол, а описанная церковь – это восстановленный Софийский собор.

Генералиссимус Александр Данилович Меншиков. Худ. Ж. Симона, после 1710 г.

Прошло два месяца. 4 июля в Киев приезжает Петр I, а Меншиков направляется на запад, откуда сообщает царю о необходимости укрепления обороноспособности города. На что последовал незамедлительный ответ: «О Печерской фортеции зело изрядно, разве что для этого дела гетмана со всеми взять сюда. Без них ничего не получится, а в Василькове стоять, чаю немного в них дела. Если он не нужен тотчас за ним пошлю и делать начнем». Поэтому Петр просит Мазепу прибыть в Киев для строительства. Осмотрев Киев, царь согласился с мнением инженеров. 15 августа 1706 года «Государь фортецию измерял и заложил». При отъезде царя из Киева Мазепа запросил от него инструкций о своем пребывании, а также и о крепости. Ответ был таков: «В первую очередь сделать всё для фортеции, а потом можно будет съездить в Батурин. Для распорядка Печерской фортеции оставить подполковника Гейсона».

Крепость постоянно находилась под пристальным вниманием царя, писавшего 20 ноября 1706 года Ромодановскому: «В Киев в новопостроенную Успенскую крепость изволь взять 136 пушек у господина адмиралтейца в Воронеже, и чтобы у каждой пушки было по 150 ядер, и чтобы пороху было не скудно…» Безусловно, государю при его активной деятельности и постоянных разъездах было сложно следить за всем, что происходило в его развивающейся и постоянно воюющей стране, поэтому все дела вели помощники. А он их подбирал весьма умело! Для каждого направления создавалась специальная управа. Определив в Киеве место, Петр поручил Мазепе следить за строительством. Более детальную работу проводили урядники под наблюдением гетмана, что приводило к некоторым недоразумениям между ними. Особенно это касалось возводящих крепость казаков, которые, несмотря на непогоду, оставались на рабочих местах. Это вызвало негодование Мазепы, писавшего царю, что измученные непосильным трудом казаки не смогут эффективно воевать.

Можно понять гетмана, он выполнил приказ и послал людей на работы. Но что потом было с ними? Да и как за всем мог уследить Мазепа, учитывая его многочисленные обязанности? В ХVIII веке распорядители были пришлыми, они не беспокоились о каких-то казаках, тем более что урядники и инженеры сплошь были иноземцы. Вот и получалось, что на строительстве Печерской крепости, охраняющей самую главную православную святыню – монастырь, гибли украинцы. Вот и пишет Орлик Яворскому: «Полковники со старшиною своей часто к гетману приходили жаловаться, что приставы у фортификационного дела казаков палками по головам бьют и всякое поругание чинят». И Мазепе не всегда удавалось приструнить царских урядников.

Новый этап Северной войны стал неожиданным для московского царя. С началом 1707 года можно было ожидать очередного нападения Карла ХII. Нужно позаботиться о границах, указывает царь Апраксину, а также о состоянии и обустройстве укреплений. 17 января Петр пишет гетману: «Чтобы заранее к походу изготовиться и чтоб по самой первой траве в мае под Киевом стать, как для совершения начатой фортеции, а паче для обороны от неприятеля своего края. О нем сказано, что он намерен в первых числах мая идти к нашим краям, для чего надлежит в наших войсках приготовление иметь. Надобно знать, что войско малороссийское нерегулярное и в поле против неприятеля стать не может, для чего советую вам довольное число лопаток и заступов взять с собою, а также добрую полковую артиллерию, дабы возможно у Днепра, ежели неприятель будет, в удобных местах шанцами и окопами укрепиться и тем возбранить неприятелю ход в свою землю».

Через 10 дней царь поручил киевскому губернатору Д. М. Голицыну: «К будущему лету всякое приготовление учинить и к нам писать, а именно в управление артиллерии и магазинов, а Печерского города дело вручено гетману и его людям». Через три месяца специальная инструкция царя: «1) собраться с войском у Киева и Печерский монастырь укрепить, хотя не так, как надлежит быть совершенной фортеции, но так, дабы можно было сей город при приходе неприятеля удержать… 4) во время неприятельского прихода, осады и управляя Печерский монастырь, уступить за Днепр, а старый Киев оставить пуст; 5) и того ради надлежит зело трудиться, дабы Печерский монастырь как поскорее укрепить и артиллерию управить». Это было велено исполнять совместно Мазепе и Голицыну, которому царь постоянно наказывал: «Дабы во всем заранее в Киеве осмотрели вы, паче же новую Печерскую крепость, которая весьма требует к завершению работников, которых обещал прислать господин гетман. Если их будет недостаточно, то надлежит взять из Украины, тех городов, которые у вас ведомы». В письме Головкину, отправленному по указанию Петра, упоминается о постройке магазина и «два моста судовых, кроме настоящего через Днепр плотового моста». Неоднократно царь вспоминал о монастыре-крепости, уделял ему много внимания, подчеркивая, что его надо держать до последнего, а вот Старый Киев, то есть Подол, можно отдавать неприятелю, но «пустым». Сжечь его, что ли? Скорее всего, это и имел в виду Петр Алексеевич.

Князь Дмитрий Михайлович Голицын. Неизвестный худ. XVIII в.

После Полтавы острая опасность осады Киева исчезла, но работы не прерывались, хотя велись менее интенсивно. Как же иначе, Карл ХII сидел в Бендерах, а украинские казаки, затаившись после зверств в Батурине, лояльности к московитам не испытывали. Поэтому спустя год после Полтавской баталии было приказано под Киев прислать 6 тысяч «человек, полки регементу своего» «ради строения фортеции», но из-за массовой болезни их распустили. Как и куда именно, в исторических материалах не сказано.

Шведский король не успокаивался, а ждал войны Оттоманской империи с Московией. И она была не за горами. А Киев – пограничный город, граница находится сразу за Васильковым. Нужно было думать об обороноспособности города, монастыря. Головкин в письме от 31 января 1711 года пишет гетману, на этот раз Скоропадскому, чтобы он дал киевскому губернатору «к городовому управлению и для привоза леса две тысячи человек с лошадьми». Но кампания с Турцией закончилась позорным Прутским миром, и работы замедлились. Тем не менее, в 1712 году имеется резолюция Правительственного сената об удовлетворении просьбы губернатора послать к нему инженера из Азовской губернии «для дела киевской фортеции».

Гетман войска Запорожского Иван Ильич Скоропадский. Неизвестный худ. XVIII в.

Через год Шереметев пишет гетману, что царь «в диспозиции и рассуждении о турецкой войне соизволил проложить линию. Которая сделана от Печерской крепости к старому Киеву, поправить и сомкнуть с обеими…». Для этой цели собирались обыватели, с лопатами, кирками, топорами и мешками, чтобы землю носить. Им помогали «Киевской губернии гарнизонных полков солдаты».

В 1715 году царь сам выдает полный план строительства: «Киевскую фортецию – достроить, Черниговскую и Неженскую поправить по рассмотрению, а вместо Полтавы сделать замок в Переволочне и там быть главному месту полка Полтавского, и делать гетману и прибавить великороссийских солдат, сколько возможно». Голицын приказал: «Пятьсот человек послать в Черниговский полк для приготовления леса и спроваживания в Киев водой».

Можно еще подобрать примеры внимания к Печерской крепости в Петровскую эпоху, но и так достаточно, чтобы понять, как Московское государство использовало казаков для строительства. Да и многое другое, что мешало простым людям жить спокойно. Например, Северная война. Зачем она была населению Украины – казакам и посполитым, крестьянам и духовенству? Им выход к Балтийскому морю абсолютно не был нужен, – вполне достаточно было Черного моря.

Это для Московии важно было прорубить «окно в Европу», а для сынов Украины уже давно туда все двери были открыты. Сколько украинских сынов в Европе получило образование! Один из них, Юрий Катармак из Дрогобыча стал ректором Болонской академии! Украина, как и Польша, были европейскими странами, одновременно развивающимися в социальном и духовном направлениях. Так что война, проводимая московитами на севере, была чужда украинскому народу, также как и всем простым людям в государстве Петра I. Когда она шла далеко за пределами Украины, участвовали посланные на войну казаки, для них было привычно воевать за чужие интересы, тем более, когда за это платили деньги. А их у царя не было, вот служивые и роптали… Когда же боевые действия перешли южнее и приблизились к украинским землям, то завыли, зароптали крестьяне и посполитые, которых загоняли не только на строительство крепостей, но и дорог, переправ. У них забирали подводы, лошадей, провиант, лодки для переправ. Причем, если это делали захватчики-шведы, то они исправно платили, их король строго следил за выполнением этого предписания. Северные же братья по вере, наоборот, даже не думали рассчитываться, а скорее брали лишнее, чтобы выгодно продать. Судьба ограбленных украинцев или поляков их ничуть не волновала. Строительство было тяжелым принудительным трудом, даже без военных нужд, неважно где – в Азове, в Воронеже, но это были еще цветочки. Далее украинский народ ждало осушение болот Петербурга, рытье Ладожского канала… Так, борясь за свободу и социальное равенство в Освободительной войне 1648–1654 годов украинцы попали в кабалу еще более страшную, чем у поляков-католиков.

Киевская крепость. Фотография конца XIX в.

* * *

Вернемся к Киеву. Еще при Петре было решено создать в самом южном городе шелковый завод. В 1725 году был выписан из-за границы мастер этого дела с определенным жалованием, а на Подоле куплено два двора со строением и мастер занялся выделыванием шелка, но затраты не оправдали результат.

При строительстве Печерской крепости вместе с поселениями киевлян разрушили строения женского Вознесенского монастыря. На этом месте был сооружен Арсенал. Насельниц монастыря перевели на Подол и переселили во Флоровский, который улучшил свое материальное положение за счет угодий и поселений, принадлежащих Вознесенской обители. Их было немало, так как настоятельницей его была Мария-Магдалина Мазепина, мать знаменитого гетмана.

Как относился тот или иной самодержец к Украине и ее народу? Чисто субъективно ни один из них не имел, да и не мог иметь каких-то чувств к определенным национальностям. Но для них существовали какие-то определенные привязанности. Петр ценил мужество казаков и старшин, Анна Иоанновна восхищалась глуховскими певчими, Елизавета любила украинские песни, Екатерина II в государственных делах надеялась на образованных выпускников Академии. Поэтому можно сказать, что они использовали своих инородных подданных только для своих прихотей – Феофан ладно проповедует, калмычка хорошо чешет пятки, Разумовский красиво поет… Сохраняя свою империю, дом Романовых, как и прочие царские дома во всемирной истории, подавлял всякие сепаратистские поползновения, применяя хорошо известный девиз «Разделяй и властвуй» не хуже Британской империи. Национальные устремления украинцев, не успев развиться, были задавлены не без помощи своих же представителей. Кроме этого, выбирались специальные народы, которые можно было обвинять во всех бедах, якобы они приносили бедствия государству в силу своей «национальной испорченности». В империалистической державе этот принцип сохраняется и по сей день. Для Российской империи такими народами сначала были украинцы, потом поляки, мусульмане Кавказа и Средней Азии, всегда евреи, в последние два десятилетия ХХ века – чеченцы. Вспомним Лермонтова: «Злой чечен ползет на берег…» Ах, да! Позже пришла очередь грузинов… В последнее десятилетие «злейших притеснителей русского» россиянам удалось найти в украинцах!

Хочу отметить, что в названии «Россия» два «с» появились по подсказке Прокоповича при Петре. Царь словно предчувствовал, что самым главным, активным, и особенно эффективным будет СССР (с тремя «с»), проводящий империалистическую, захватническую политику, начатую Петром I.

«Полтавскую викторию» правитель по политическим причинам счел нужным отпраздновать торжественно именно в «Матери городов». 10 июля Феофан Прокопович, на то время уже префект Академии, в присутствии государя произнес «всенародный» на эту победу панегирик, который был вскоре напечатан в Киево-Печерской типографии на русском языке с латинским переводом. В декабре того же года просвещенный Феофан приветствовал светлейшего князя Меншикова, не забыв при этом выпросить воспомоществование для Киево-Могилянской академии. Петр сделал Прокоповича ректором Академии, и тот прилагал все силы для подготовки студентов, предназначенных для светской жизни и работы на благо государства.

Феофан Прокопович. Парсуна. Середина XVIII в.

Украинское духовенство в лице киевских митрополитов пыталось не подчиняться Москве. Часть паствы оставалась на территории Польши, также появилось опасение лишиться своего автономного положения и поменять фиктивную зависимость от Константинопольского патриарха на беспрекословное подчинение Московскому патриархату. Это особенно хорошо проявилось в мазепинский период. В 1695 года старый митрополит Варлаам Ясинский попросил, чтобы его заменил ректор академии Иоасаф Кроковский. Тот направился в Москву, чтобы его высвятили в сан митрополита, но ректор не понравился Петру Алексеевичу, и он решил повременить. Пришлось ждать 12 лет, пока царь не поменял свое решение и не утвердил Кроковского митрополитом, хотя тот уже продолжительное время замещал умершего Варлаама. Государя уговорил гетман Мазепа. Но вскоре из-за излишнего соблюдения церковного регламента Петр опять разгневался. На самом деле причиной злости было смелое высказывание владыки по поводу насильственной смерти царевича Алексея. Кроме того, царь считал Иоасафа ставленником Мазепы. Митрополита вызвали в Петербург, по дороге в Твери его задержали, арестовали, заключили в монастырь и там отравили. После смерти Иоасафа Кроковского киевская кафедра освободилась, а вскоре по указанию царя она была совсем ликвидирована. В 1722 году архиепископом Киевским стал Варлаам Ванатович, при котором в нашем городе было построено немало церквей, но и ему довелось пострадать от Романовых, только позднее – при Анне.

Лаврское духовенство особо не надеялось на щедроты царя, понимая, что его более привлекает фортификационное, чем духовное значение монастыря. Внимание монахов привлекли другие государственные деятели – Шереметевы и Голицыны. Некоторые из рода Шереметевых были в Киеве воеводами: Василий Борисович (1658–1661), Петр Васильевич (1665–1669), Федор Петрович (1684–1687). Знаменитый фельдмаршал Борис Петрович, один из ближайших соратников царя, часто бывал в Лавре и делал богатые подарки. Так, в 1713 году он подарил серебряные вызолоченные царские врата. Потом, благодаря взносам его сына Сергея Борисовича, их увеличили. Дочь фельдмаршала Наталья, вытерпевшая страдания за мужа, Ивана Долгорукова, приняла постриг во Флоровском монастыре. Похоронена она возле Успенского собора. Старый фельдмаршал в последние годы царствования Петра I был в опале из-за вражды с Меншиковым и дружбы с Мазепой.

Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе. Худ. Николай Ге, 1871 г.

Однажды, по случаю рождения наследника царя (будущего Петра II) 27 ноября 1715 года, после обильного возлияния, Б. П. Шереметев извещает Петра I: «И умысля над нами Ивашко Хмельницкий, незнамо откуда прибыв, учал нас бить и по земле волочить, что друг друга не свидели. И сперва напал на генерал-майора Леси, видя его бессильного, ударил его в правую ланиту и так его ушиб, что не мог на ногах устоять. А потом генерал-майора Шарфа изувечил без милости. Репнин хотел им оказать помощь, и тут Хмельницкий воровско сделал, под ноги ударил – и на лавку не попал, а на землю упал. И я с Глебовым, видя такую силу, совокупившиеся, пошли на него, Хмельницкого, дескурацией и насилу от него спаслись, ибо, по счастию нашему, прилучились дефилеи надежные. Наутро опамятовался я на постели в сапогах без рубашки, только в одном галстуке и парике. А Глебов ретировался под стол и, пришедши в память, не знал, как и куда выйти».

Не пытайтесь узнать, кто такой Ивашко Хмельницкий и является ли он родственником гетману или предком украинского советского лидера. Нет… Так красиво называли… алкогольные, хмельные напитки.

При Петре I в Киеве были разбиты виноградники. Да и не могло быть иначе. На то время Киев был самым крупным южным городом Российской империи.

В течение всего царствования Петра в Киеве шла борьба за право гнать водку. Приведу фразу из универсала И. Мазепы от 16 июля 1694 года о запрете казацкого шинкования спиртными напитками за исключением пива, меда и браги, а также разрешение киевского магистрата на конфискацию тайно изготовленной водки только в присутствии казацкого есаула с наказом: «скромно при обыске такой горилки обходиться».

Четверть века шла тайная и явная борьба за право торговать и изготовлять спиртные напитки. Лишь указ Петра I от 28 марта 1721 года закончил эту «веселую песню».

Петр I не любил князя Д. М. Голицына, организатора боярской партии, а затем главу «верховников». 12 лет (1707–1719) Дмитрий Михайлович командовал войсками Киева и окрестностей, сначала как воевода, а потом как генерал-губернатор. Он был одним из самых высокообразованных людей того времени, владел латынью и многими европейскими языками. В Киевской академии Голицын усовершенствовал свое образование. Общая страсть к книгам и обладание замечательной библиотекой сблизило его с Феофаном, который часто бывал у него, пользовался его книгами. В «Описании Киева», составленного в 1753 году, сказано: «Он же Голицын вновь австерии завел и виноградный сад, которого прежде не бывало». В «австериях» обыкновенно держались водка, табак, карты… Д. М. Голицын и должен был управлять империей при Анне, он основал и руководил Верховным Тайным Советом. Но его планы сорвало молодое дворянство – «шляхетство». Они не допустили ограничения власти императрицы Анны Иоанновны. Дмитрия Голицына в Киеве заместил родственник – князь Петр Алексеевич Голицын (1719–1723).

Местоположение Киева делало его то провинцией, то прифронтовым городом. Петр I сначала уделял городу много внимания, и не надо думать, что из-за симпатии к местным жителям. Своенравный, вспыльчивый и несдержанный в гневе, царь хотел добиться от киевских мещан, как и от казачества, покорности и беспрекословного выполнения монаршей воли. При этом, понимая значение духовенства как идеологической силы самодержавия («Один Бог на небе, и один на земле»), он старался осыпать дарами все важные монастыри и храмы, чего не делал на других землях своего царства. Особенно это касалось обителей, следующих его «монаршей воле», тогда они получали «царские милости» в первую очередь. Межигорью в награду за попытку склонения запорожцев к преданности Москве Петр 11 марта 1710 года вернул все права патриаршей ставропигии. А до этого повелел высвятить в Межигорье архимандрита, которого кроме Лавры в присоединенной Украине не имел ни один монастырь. Царь повелел рукоположить Ирадиона Жураковского за то, что тот «…показал Нам, Великому Государю, верность свою яко ревнитель Православия и Веры нашей святой». Когда Запорожье, которое всегда покровительствовало монастырю, выступило против, разгневанный Петр I приказал туда не пропускать никакого товара и учредить заставы. Было указано: пойманных с намерением пройти в Запорожье ссылать в Сибирь «на вечное житье».

Довольно часто можно слышать о том, что Петр I запретил печатать книги «на украинском языке». Как мог царь это сделать, ведь такого понятия как Украина, а тем более ее язык, для него не существовало? Давайте разберемся с этим вопросом, тем более что тот злополучный указ Петра I касался собственно Киево-Печерской типографии. Традиционно книги печатали по усмотрению архимандрита Лавры. Но по причине вопиющего различия в изданиях только церковных книг (выпуск других лишь начинался), Петр I указом от 22 декабря 1720 года повелел: «Вновь книг никаких, кроме церковных прежних изданий, не печатать; и оные церковные старые книги, для совершенного согласия с великоросскими такими же церковными книгами, прежде печати справлять; дабы никакой розни и особого наречия в оных не было. А других никаких книг, ни прежних, ни новых изданий, не объявляя о них в Духовной коллегии, и не взяв от оной позволения, не печатать; дабы не могло в таких книгах Церкви Восточной никакой противности и с Великороссийскою печатью произойти». Как видим, запрета печатать книги светской тематики, тем более на другом языке, просто не существовало. Окрик царя не подействовал, поэтому киево-лаврская типография печатала всё без оглядки на столицы, пока не вышли запрещающие указы от 7 ноября 1766-го и повторно от 25 мая 1772 года.

В 1718 году страшный пожар испепелил весь Подол и Лавру. Восстановление монастыря пришлось на недолгое царствование его преемника – Петра II.

Мне, как человеку, носящему бороду, автору, хочется остановиться на борьбе царя Петра с растительностью на лице. Кстати, эта кампания продолжалась и в СССР в 1970-х годах, и чтобы вступить в партию, мне пришлось сбрить бороду. В 1705 году ввели налог для сбора денег и подстегивания московитов к избавлению от растительности на лице. Оплату взимали, в отличие от современности, с учетом платежеспособности «бородоносителя»: гости и торговые люди 1-й статьи гостиной сотни должны были платить по 100 руб. в год, служилые люди гражданских чинов, торговцы 2-й и 3-й статей гостиной сотни и посадская верхушка – 60 руб., остальные посадские и боярские холопы – 30 руб. Таким образом пополнялась обнищавшая казна. Официально отменили налог на бороду 2 апреля 1722 года.

А теперь следует сказать о предполагаемом политическом завещании Петра I, напечатанном в книге «Проблемы, методология и источниковедение в истории внешней политики России». М.: Наука, 1986) Известный польский патриот и поэт Адам Мицкевич в своей книге «Славы» (1849 г.) дословно повторил все его 14 пунктов. Итак, этот приказ:

«Во имя Святой и Нераздельной Троицы, мы, Петр, император и самодержец всея России и проч., всем нашим потомкам и преемникам на престоле и правительству русской нации…

I. Поддерживать русский народ в состоянии непрерывной войны, чтобы солдат был закален в бою и не знал отдыха; оставлять его в покое только для улучшения финансов государства, для переустройства армии и для того, чтобы выждать удобное для нападения время. Таким образом, пользоваться миром для войны и для мира в интересах расширения пределов и возрастающего благоденствия России. II. Вызывать всевозможными средствами из наиболее просвещенных стран военачальников во время войны и ученых во время мира для того, чтобы русский народ мог воспользоваться выгодами других стран, ничего не теряя из своих собственных. III. При всяком случае вмешиваться в дела и распри Европы, особенно Германии, которая, как ближайшая (страна), представляет более непосредственный интерес. IV. Разделять Польшу, поддерживая в ней смуты и постоянные раздоры, сильных привлекать на свою сторону золотом, влиять на сеймы, подкупать их для того, чтобы получить возможность участвовать в избрании королей, проводить на этих выборах своих сторонников, оказывать им покровительство, вводить туда русские войска и временно оставлять их там, пока не представится случая оставить их там окончательно. Если же соседние государства станут создавать затруднения, то их успокаивать временным раздроблением страны до тех пор, пока можно будет отобрать назад то, что было им дано. V. Захватить как можно больше областей у Швеции и искусно вызывать с ее стороны нападения, дабы иметь предлог к ее покорению. Для этого изолировать ее от Дании, и Данию от Швеции и заботливо поддерживать между ними соперничество. VI. В супруги к русским великим князьям всегда избирать германских принцесс для того, чтобы умножать родственные союзы, сближать интересы и, увеличивая в Германии наше влияние, тем самым привязать ее к нашему делу. VII. Преимущественно добиваться союза с Англией в видах торговли, ибо это именно та держава, которая для своего флота наиболее нуждается в нас и которая может быть наиболее полезною для нашего флота. Обменивать наш лес и другие произведения на ее золото и установить между ее и нашими торговцами и моряками постоянные сношения, которые приучат нас к торговле и мореплаванию. VIII. Неустанно расширять свои пределы к северу и к югу, вдоль Черного моря. IX. Возможно ближе придвигаться к Константинополю и Индии. Обладающий ими будет обладателем мира. С этой целью возбуждать постоянные войны, то против персов, основывать верфи на Черном море, мало-помалу овладевать как этим морем, так и Балтийским, ибо и то и другое необходимо для успеха плана – ускорить падение Персии, проникнуть до Персидского залива, восстановить, если возможно, древнюю торговлю Леванта через Сирию и достигнуть Индии как мирового складочного пункта. По овладении ею можно обойтись и без английского золота. X. Установить и старательно поддерживать союз с Австрией, поощрять для виду ее замыслы о будущем господстве над Германией, а втайне возбуждать против нее недоброжелательство в государях. Стараться, чтобы те или другие обращались за помощью к России и установить над страною нечто вроде покровительства (протектората) с целью подготовки полного ее порабощения в будущем. XI. Заинтересовать австрийский дом в изгнании турок из Европы, а по овладении Константинополем нейтрализовать его зависть, или возбудив против него войну, или дав ему часть из завоеванного с тем, чтобы позднее отобрать это назад. XII. Привлечь в свою сторону и соединить вокруг себя всех греко-восточных дезунитов (grecs desunis) или схизматиков, распространенных в Венгрии, Турции и южной Польше, сделаться их средоточием и опорою и предуготовить всеобщее господство над ними посредством установления как бы духовного главенства; таким образом, приобрести столько союзников друзей, сколько окажется их (дезунитов) у каждого из наших врагов (ce seront autant d’amis, qu’on aura chez chacun des ses ennemis). XIII. Когда Швеция будет раздроблена, Персия побеждена, Польша покорена, Турция завоевана, армии соединены, Черное и Балтийское моря охраняемы нашими кораблями, тогда надлежит под великой тайной предложить сперва Версальскому двору, а потом и Венскому, разделить власть над Вселенной. Если который-либо из них, обольщаемый честолюбием и самолюбием, примет это предложение, что неминуемо и случится, то употребить его на погибель другого, а потом уничтожить и уцелевшего, начав с ним борьбу, в исходе которой уже будет нельзя сомневаться, ибо Россия в то время уже будет обладать всем Востоком и большей частью Европы. XIV. Если, паче чаяния, тот и другой откажутся от предложения России, то надлежит искусно возжечь между ними распрю и истощить их во взаимной борьбе. Тогда Россия, воспользовавшись решительной минутой, должна устремить свои заранее собранные войска на Германию и одновременно с этим выслать два значительных флота, один из Азовского моря, другой из Архангельска, со своими азиатскими ордами под прикрытием вооруженных флотов Черноморского и Балтийского. Выйдя в Средиземное море и океан, они наводнят, с одной стороны Францию, с другой – Германию, и когда обе эти страны будут побеждены, то остальная Европа уже легко и без всякого сопротивления подпадет под наше иго. Так можно и должно будет покорить Европу».

Наших пророссийских соотечественников прошу внимательно прочитать завещание Петра I, – слишком много здесь опасных для Украины планов. Отношение российских официальных и научных кругов к политическому завещанию Петра I было всегда резко негативным. Они, разумеется, этот секретный документ считают вымышленным. В течение всех 200 лет этому вопросу посвятили всего лишь несколько статей, и те весьма слабые с научно-исследовательской точки зрения.

Культура Украины второй половины XVII–XVIII века

Во второй половине XVII столетия условия для развития культурного процесса в украинских землях несколько улучшились. При многих церковных парафиях и монастырях действовали приходские школы, где странствующие дьяки учили детей письму, чтению и счету. В XVIII веке начальных школ в Украине оставалось еще достаточно: в Нежинском полку их действовало 217, Лубенском – 172, в Миргородском поменьше – 37. С 1789 года начали открываться, как и по всей империи, народные училища, в которых обучение велось на русском языке, именно этот подход стал причиной существования в селах Украины так называемой вторичной безграмотности. В Восточной Галиции после 1772 года начали открывать одно-четырехклассные школы с немецким языком обучения, а в селах – приходские. Основными учебниками служили: «Букварь языка славянского» С. Полоцкого, «Грамматіки славенския правилное синтагма» М. Смотрицкого, «Синопсис» И. Гизеля, излагавший историю Украины с имперской точки зрения, а также часословы и псалтыри. С 1769 года по распоряжению Синода русской Православной церкви украинские буквари были изъяты из школ Малороссии, а через шесть лет закрыты школы при полковых казачьих канцеляриях – шла унификация системы просвещения на всей территории Российской империи. По инициативе киевского митрополита Самуила Миславского (автора первого описания Киева) в 1784 году русский язык был введен в богослужения. Среднее образование давали коллегиумы в Киеве, Переяславе, Чернигове, Харькове. Харьковский коллегиум был открыт в 1727 году, здесь впервые в Украине стали изучать инженерное дело, артиллерию, геодезию. Тип высшего учебного заведения в Украине был представлен с 1661 года Львовским университетом, а с 1701-го – Киево-Могилянской академией. Хотя в последней с начала XVIII столетия изучались такие предметы как французский, немецкий, древнееврейский языки, естественная история, география, математика, архитектура, живопись, сельская и домашняя экономика, медицина. Эпоха Петра I наложила специфический отпечаток на саму систему и стиль обучения. Отсутствовал научный поиск истины, под образованностью понималась, прежде всего, начитанность, грамотность, причем с уклоном в богословие.

Распространенная германская структура образования нацеливала на подготовку узких специалистов, а не на получение элитарного, разностороннего университетского образования. В коллегиумах учились спудеи самого различного возраста – от 18 до 29 лет, хотя были и 10-14-летние дети. Курс обучения продолжался от 5 до 10 лет, в зависимости от успехов учеников. Характерны оценки: «понят.», «непонят.», «средствен», «туп». И всё же, несмотря на открытие в 1640 году в Яссах, а в 1685-м в Москве славяно-греко-латинских академий, авторитет Киево-Могилянской продолжал привлекать многих интеллектуалов из славянских регионов, в том числе болгар и сербов. В Киеве учились такие деятели России, как А. Ромодановский, Б. Шереметев, К. Зотов, К. Истомин, П. Зеркальников, болгарин В. Черняев, серб А. Стойков, в 1733–1734 годах здесь слушал лекции М. Ломоносов. Уже в 1715 году в Киево-Могилянской академии насчитывалось 1100 студентов (спудеев), большинство их являлось разночинцами. Библиотека академии считалась одной из лучших в Европе. К сожалению, пожары 1780-го и 1811 года уничтожили более 10 тысяч книг, погибли уникальные источники по истории Украины.

Здание Харьковского коллегиума (1721–1840). Рисунок современника. Около 1810-х гг.

Из стен академии вышли С. Яворский – автор учения о пирамиде власти в Российской империи, Ф. Прокопович – создатель концепций о божественном происхождении царской власти, феодальной структуры общества в России, и другие деятели.

Во второй половине XVII – первой половине XVIII века развивается жанр историко-мемуарной прозы. К ней принадлежали «Кройника» Ф. Сафоновича, «Синопсис», «Летописец се ест Кроника» и другие произведения. Написанный несколькими авторами и отредактированный архимандритом И. Гизелем «Синопсис» (известны три его редакции – 1674, 1678 и 1680 годов) излагал схоластическую политико-религиозную программу иерархов Киево-Печерской Лавры в форме исторического труда. В нем поддерживалась идея автономии Украины в едином Московском государстве, оправдывалась и популяризировалась политика царизма, проводилось резкое противопоставление между «добродетельным» славянским и «греховным» турецко-татарским обществом. В 1690 году Священный Синод запретил работу И. Гизеля «Мир с Богом человеку», как не отвечавшую догматам православия. Автор защищал постулаты общественного договора и природного права, законность восстания народа против властителя, нарушавшего условия договора с населением. Осуждены церковной властью также труды П. Могилы, Л. Барановского, С. Полоцкого и других киевских авторов, на них было наложено «проклятство и анафему не точию сугубо и трегубо, но и многогубо». Необходимо вспомнить имя Иоаникия Галятовского, потому что он был очень популярным автором отечественных книг во второй половине XVII столетия, и чтобы вникнуть в ту эпоху, нужно познать не только мир Хмельницкого и Выговского, а и интеллектуальные горизонты киевских книжников и их читателей.

В указанный период создавались казацкие летописи, продолжавшие традицию, заложенную в Густинской летописи «Кройника» (ее автором мог быть З. Копыстенский). Сюжеты в ней оказались доведены до 1597 года, причем одна из частей летописи носила название «О начале казаков». Наиболее известные казачьи летописи – «Летопись Самовидца» анонимного автора (охватывает события 1648–1702 годов), летопись гадячского полковника Г. Грабянки за 1648–1708 годы, «Сказание о войне с поляками чрез Б. Хмельницкого» С. Величко, «Краткое описание о казацком малороссийском народе и о военных его делах…» П. Симановского. Самым монументальным (четыре тома) является больше мемуарный, нежели летописный, труд С. Величко – канцеляриста Главной войсковой казачьей канцелярии. Рассказывая о событиях 1648–1700 годов, он демонстрирует свои познания предыдущих летописей, включает много доступных ему документальных материалов. Выступая в качестве идеолога старшины, С. Величко дает исторические портреты десяти гетманов, с любовью отзывается об украинской земле, ее народе. Автор сравнивает Б. Хмельницкого с А. Македонским, считая гетмана величайшим деятелем украинского движения, называет его «Одонацорем Земли Руськой», имея в виду правителя Рима Одоакра, о котором я писал в «Киеве Руськом».

Страницы Летописи Самуила Величко

В конце XVIII столетия в Санкт-Петербурге А. Безбородко и В. Рубан (автор первого путеводителя по Москве) издали «Краткую летопись Малой России», в которой освещался период с 1506 до 1776 года. В качестве архивного источника остался написанный А. Безбородко труд «Экстракт малороссийских прав», где проводились мысли о необходимости особой правовой системы для Украины как основы независимости украинской шляхты, что, по его мнению, укрепило бы русско-украинский симбиоз.

Представителями украинской барокковой философии были Г. С. Сковорода (1722–1794) и К. Транквилион-Ставровецкий (?-1649). Григорий Савич более 40 лет своей жизни отдал путешествиям и «хождению в народ». Еще в 23-летнем возрасте, оставив место певчего придворной капеллы в Санкт-Петербурге, он в 1745 году в составе миссии генерала Ф. Вишневского уехал в качестве учителя его сына Гавриила в Токай (Венгрия). Миссия закупала по заказу Елизаветы Петровны токайские вина. Жажда познания новых впечатлений приводила Г. Сковороду вторично в Венгрию, затем в Словакию, Австрию, немецкие земли, возможно, в Италию. В центре его философского кредо находился человек, общественная жизнь. Внутреннюю сущность человека он трактовал как непрестанную борьбу двух начал – добра и зла, придавая последнему социальное содержание. Спасение от несправедливостей Г. Сковорода видел в самопознании, добропорядочности и неустанном труде. Социальный прогресс для философа – в познании мира, усовершенствовании духовного потенциала человека, в накоплении и передаче знаний новым поколениям. Работая на рубеже эпох, Г. Сковорода отстаивал приоритет внутренних переживаний над внешними действиями, склонялся к воспеванию покорности, терпимости, веры в лучшее будущее как непременной потребности человека. В то же время он «реабилитировал» античность, находя в греко-римской культуре основу для формирования педагогических идей, использовал теорию Платона о «биологическом аристократизме», т. е. согласовании природы «человека и его социальной функции».

Портрет Григория Саввича Сковороды с его подписью. Неизвестный худ., XIX в.

Сын сотника Полтавского полка Я. П. Козельский (1729–1795) издал «Статьи о философии и ее части из французской энциклопедии». Он защищал естественные права человека, осуждал крепостничество, будучи в этом предшественником А. Радищева.

В 1680-х годах некоторые киевские интеллектуалы стали идеологами династий Рюриковичей, и впоследствии – Романовых. Если до лета 1705 года Ф. Прокопович называл И. Мазепу великим наследником князя Владимира, то 5 июля этого же года в храме святой Софии воспел прибывшего в Киев Петра I, как потомка и наследника не только Владимира, но и Святослава, Ярослава, Всеволода и Святополка. С 1716 года, будучи фактическим руководителем православной церкви Московии, а потом империи, реорганизовал ее, полностью подчинив светской власти. Как и С. Полоцкий, С. Яворский переходил из православия в униатскую веру и наоборот, поэтому вера для него стала подчиняться знанию. Превратившись в придаток государственной машины, православная церковь не только теряла авторитет, но и запятнала себя преступлениями против собственной паствы, приняв участие в системе доносительства. Определенную лепту в этот процесс внес и С. Яворский, получивший в декабре 1700 года пост «экзарха святейшего патриаршего престола».

Дмитрий Степанович Бортнянский. Худ. М. И. Бельский, 1788 г.

Известно влияние и взаимопроникновение украинской и московской культур, интенсивно проходившее со второй половины XVII столетия. За 1701–1762 года из 21 ректора и 25 префектов Славяно-греко-латинской академии в Москве (открыта С. Яворским на базе академии братьев Лихудов) соответственно 18 и 23 являлись выпускниками Киево-Могилянской академии, а 95 выпускников работали профессорами. Многие украинцы стали епископами и митрополитами, основателями школьной сети на территории империи. С. Полоцкий, будучи учителем наследника престола, написал ряд пьес религиозного содержания, положив начало русской драматургии.

Фундаментальные изменения внесли в музыкальную культуру М. Березовский, Д. Бортнянский, оказав влияние на стиль хоровой и инструментальной музыки в России и Украине. В 1736 году в Глухове была открыта первая в Украине школа певцов и музыкантов для хоровых оркестров. Лучшим оперным певцом в Российской империи второй половины XVIII столетия был уроженец Черниговщины М. Полторацкий, на равных соревновавшийся со знаменитыми итальянскими артистами. Являясь директором придворной певческой капеллы, он способствовал росту профессионализма певцов и музыкантов, обогащению репертуара. Отметим, что еще в середине XVII века киевские песнопения и соответствующая нотная запись были заимствованы церковными хорами России и заменили устаревшую систему «крюков». Внедрение этих элементов в светскую музыку ознаменовало начало русского лирического вокала.

С середины XVIII столетия украинская культура, потеряв значительную часть интеллектуально-творческих личностей, отданных имперским центрам, становится всё более провинциальной, теперь на нее воздействует русская культура. В Украину едут российские архитекторы, инженеры, художники, медики, учителя. Так, в Глухове первую архитектурную школу в 1760–1780 годах создали А. Квасов и М. Мосципанов. Аналогичных примеров много. Однако, как и ранее, из-за инертности и консерватизма украинского общества новые идеи и направления искусства, архитектуры, литературы находили в нем слабый отклик.

Киев после «Первого»

Это история, а не военный плац, где можно услышать команду: «На первый-второй рассчитайсь!» Но, кое-что в этом есть. После смерти первого императора Киеву внимания уделяли мало. Во-первых, началась эпоха его наследников, с дворцовыми переворотами и засильем временщиков. Все основные события государства происходили исключительно в Петербурге, изредка в Москве. После Петра I в истории России началась совершенно особая эпоха, когда судьбу страны вершили военные, сажавшие на престол женщин в надежде, что теми будет легче управлять. Петр I просидел на троне 43 года – дольше, чем кто-либо из Романовых. После него быть мужчиной на российском престоле стало опасно. Неспроста, по словам Федора Тютчева, «русская история до Петра Великого – одна панихида, а после Петра Великого – одно уголовное дело!» Быть царем всея Руси было просто-напросто вредно для здоровья, даже жизни, судите сами: Петр I убил своего сына, хотя и не собственноручно, как Иван Грозный. Петр II умер очень молодым, пробыв у власти всего три года – впрочем, естественной смертью. Иван VI «правил» чуть больше года. Его лишили престола в год и три месяца от роду, остаток жизни он провел в заточении, а убили в возрасте 24 лет. Петр III пробыл царем полгода и тоже был убит. Павел I правил 4 года и его убили. Насколько известно, Павла лишили жизни с молчаливого согласия его сына Александра, а Петра III по приказу жены. Таким образом, на совести Екатерины ІІ два цареубийства, ибо с ее же ведома насильственной смертью закончил дни несчастный Иван VI Антонович. Воистину столетие было несчастным для российских правителей мужского пола. А на предвзятое утверждение, будто бы мир стал бы лучше, если бы им правили женщины, вспомним правления Екатерины I Алексеевны и Анны Иоанновны.

Киев в царстве женщин

Вдова Петра I, которая правила Российской империей 28 месяцев, оставила нам несколько указов о нашем городе. Так, 8 апреля 1725 года Екатерина I повелела организовать почтовый двор под ведением почтмейстера из магистратских урядников и передачу содержания почты киевским мещанам от рейтар, которых оставлено полсотни для перевозки заграничной корреспонденции. В годовщину своего воцарения 12 января 1726 года царица освободила киевлян от ярмарочного налога. В память о своем муже она жалованной грамотой подтвердила права киевских мещан на рыбные ловы по всему Днепру и вольное пользование лесами на 5 миль вокруг Киева. Эти распоряжения из Петербурга исполнял генерал-губернатор Трубецкой.

С формальной точки зрения, Петр II был наиболее законным наследником, Екатерина I заняла престол благодаря поддержке гвардии. Ее главный приближенный А. Д. Меншиков, конечно, понимал, что Петр станет императором, поэтому договорился с императрицей о браке наследника и своей дочки Марии. Незадолго до кончины Екатерина I подписала завещание в пользу 12-летнего Петра – и он стал императором. Воспитание юноши до этого было поручено А. И. Остерману, проводившему свою игру. В первое время Меншиков настолько опекал своего будущего зятя, что даже поселил его в собственном дворце, сам добиваясь мыслимых и немыслимых почестей. Так 13 мая 1727 года он стал российским генералиссимусом! Наверное, заслужил это за сожжение Батурина и уничтожение его жителей, включая женщин и детей, так как других самостоятельных военных операций за Александром Даниловичем не замечено. Мария Меншикова возомнила себя императрицей. Но хитрая политика Остермана принесла свои плоды. С помощью Долгоруких Меншиков был низвергнут и вместе с несостоявшейся Романовой сослан.

Страстью Петра II была охота, на которой он пропадал неделями. Даже иностранные дипломаты сокрушались, что месяцами не могут попасть к императору на прием. Как ни странно, но на Киев у юного охотника нашлось время. Поэтому приведем два указа относительно нашего города: от 31 ноября 1728 года, где Петр ІІ указал гетману Д. Апостолу расследовать жалобы В. Вонатовича на киевский магистрат о захвате монастырских угодий, тяжелые поборы монастырских подданных и сбора с митрополита подорожных, «хотя он по своей должности ехал». Указ от 16 октября того же года был о расследовании разногласий между магистратом и Межигорским монастырем. Митрополита Петр II осчастливил 31 марта 1729 жалованной грамотой с подтверждением его прав сбора «рыбной десятины» с киевских мещан. Нельзя обойти молчанием вмешательства юного императора в вечную тяжбу между мещанами и казаками о праве гнать водку.

12 декабря Петр II подтвердил киевскому полковнику А. Танскому приговор Генерального войскового суда в споре Киевского магистрата с сотником Я. Жилою. Там говорилось о запрете казакам в розничном шинковании и записывании мещан в их реестры. Кроме этого казаки были обязаны платить налог на ратушу.

Анна Иоанновна, став императрицей и обманув ожидания «верховников» во главе с Д. М. Голицыным, «изодрала» Кондиции, которые ограничивали монархию, и стала самодержицей, последней чистокровной славянкой. Расставив нужных людей на ключевые места в государстве, в первую очередь, своего любовника Э. Бирона, императрица Анна перестала беспокоиться о своем будущем. В управление страной она почти не вмешивалась. Будучи ленивой и не блистая умом, она всё правление передала министрам. Вступив на престол в 1730 году, императрица, подтвердила права Киева. Ее фаворит фельдмаршал Б. Миних обратил внимание на стратегическое расположение города и решил его полностью фортификационно преобразить. Он объединил ретраншементами Старокиевскую крепость с новосозданной Печерской. При этом по его приказу были засыпаны остатки Золотых ворот. В Киеве из-за войны с Турцией держали много войск. Тем самым постои, излишние поборы тянули город в нищету. Вздорное предложение Миниха держать в Киеве до 20 тысяч солдат окончательно бы его загубило. Населения в нем было меньше. Скорее всего, по стратегическим причинам, при Анне в 1731 году была заложено самое высокое сооружение города – Большая Лаврская колокольня. С нее планировалось наблюдать далекие окрестности и границу – «не приближается ли враг». В этом вопросе очень хотел отличиться Д. М. Голицын, на то время уже не генерал-губернатор, а член Верховного государственного совета. Он пригласил известного архитектора И. Г. Шеделя, который решил «удивить мир» своим сооружением. Когда на «верховника» Голицына после его интриг обрушились репрессии, Шеделю едва удалось отбиться от ложных подозрений в соучастии. Россия воевала с Турцией и за «польское наследство», поэтому скучающая Анна Иоанновна иногда обращала свой взор на пограничный Киев. Ее слабостью были горячительные напитки. Поэтому первый ее указ относительно нашего города был принят в Москве 8 июня 1730 года о запрете продажи казаками крепких алкогольных напитков, за исключением меда, пива и браги. Тогда в 1733 году учреждается полиция. Через два года выборный войт был заменен коронным, и лишь при Елизавете магистрат вернул себе право выбора. В 1737 году была достроена ратуша, главные улицы вымощены и проведены канавы. Тогда на Подоле насчитывалось 2140 обывательских домов. Прибавим, что в 1727 году «евреев было выведено из Киева без остатков».

Стоит хоть вкратце остановиться на непростых взаимоотношениях евреев и Запорожской Сечи в XVIII столетии, гайдамаках-выкрестах и на других мифах вокруг этого периода. При вступлении в казачество вера не играла большой роли. Об этом писал и П. Кулиш, и хорошо помним по фильму «Богдан Хмельницкий». «Подбор и расстановка кадров» были демократическими и проводились с уважением к личности. Как в фильме: «В Бога віруєш? Горілку п’єш? А ну перехрестись!» – вопрошало духовное лицо, и этого было достаточно. Поэтому среди сечевиков было немало татар, евреев, московитов… Как и представители любой этнической группы, которые соглашался принять православие, то есть выкреститься-перекреститься, еврей также мог стать и нередко становился запорожцем. Казаками становились представители различных слоев населения. Причин было множество: от социальных до криминальных. А в первую очередь из-за неустроенной жизни и жажды приключений. Безусловно, большинство было этническими украинцами.

В XVIII веке мир еще не знал расовой теории, поэтому отношение к евреям или другим этносам ни в коем случае не обуславливалось религиозной, и тем более национальной принадлежностью, характерной для второй половины XIX–XX столетия, когда вероисповедание играло важную роль. Изменив ее, человек становился равным своему новому окружению, таким же «достойником».

У читателя вполне будет уместен вопрос, а почему ничего не пишу о казачестве. Отвечу, что, в первую очередь, меня интересует Киев и его население. А уходя на покой, казаки селились на Куреневке, и об их влиянии на городскую жизнь в моих книгах сказано немало. К тому же об украинском казачестве написано много, в отличие от городской культуры и быта. Вот об этом моя книга.

О Киеве при Анне Иоанновне вспоминали лишь при появлении ходоков-просителей. Но до имперской столицы могли добраться лишь богатые, такие, как греческие купцы, а их в Киеве было 22. От них и прибыла к Анне Иоанновне депутация за позволением устроить свою церковь на Подоле. После хороших подношений, среди которых преобладали грецкие орехи, гости получили «монаршее соизволение». Вскоре в 1748 году православные греки преобразовали церковь в Екатериновский монастырь, подчиненный Синайской горе.

Для защиты южных границ империи от Днепра до Северского Донца на границах Полтавского и Харьковского полков создавалась украинская защитная линия. На этих работах устроители жаждали видеть и киевлян, но вспомнив их права, императрица указала генерал-губернатору И. Вейсбаху освободить киевских мещан от работы на линии, нарядов, излишних квартирных и почтовых повинностей с отдачей магистрату пастбищ на Оболони. Согласно указу от 1733 года императрица Анна подтвердила права исключительного шинкарства мещанам и запретила старшине вмешиваться в городские дела, нарушая порядок подчинения киевлян непосредственно гетману, как того захотел Даниил Апостол. Чтобы привлечь на свою сторону киевское духовенство, он приказал на свой кошт построить колокольню в Выдубицком монастыре.

Анна Иоанновна недолюбливала архиепископа Варлаама Вонатовича за его чрезмерную энергичную деятельность. Он в Софийском монастыре поставил митрополичий дом и трапезную. В пригороде Шулявка построил для себя двухэтажный деревянный дом и начал разводить сад вокруг (впоследствии Кадетский гай). Но кто-то в Петербурге сказал: «Слово и дело!» и владыку вызвали в Тайную канцелярию, лишили сана и отправили простым иноком в Кирилло-Белозерский монастырь. Он там провел 11 лет до воцарения Елизаветы Петровны, которая его сразу же освободила, захотела вернуть сан, но Варлаам отказался и принял схиму. Фактические причины этого странного ареста по сей день не выяснены.

Следует назвать тех, кто проводил «монаршую волю» во всей Киевской губернии. В Киеве после Д. М. Голицына губернаторами были: князь П. А. Голицын (с 1719), князь И. Ю. Трубецкой (с 1723), генерал-лейтенант В. П. Шереметев (с 1730), богемский граф фон Вейсбах (ген. губернатор с 1731), генерал Матюшкин (генерал-губернатор 1731), генерал-майор С. И. Сукин (1736–1737), генерал А. П. Румянцев (1737–1738), генерал-лейтенант М. И. Леонтьев (губернатор 1738–1740, генерал-губернатор 1741–1753), губернатор И. И. Неплюев (1740–1741), военный губернатор Костюрин (1753–1758), генерал-аншеф Глебов (генерал-губернатор 1762–1766).

Ах, этот Кирилл Разумовский, или О влиянии токайского на судьбу Российской империи

Петр I очень любил свою «лапушку». Так он называл Лизавету. Она получила неплохое образование, говорила по-французски в совершенстве, а по-немецки вполне сносно. Хорошо танцевала и ездила верхом, но притом не ведала, что Англия находится на островах. Да и зачем это было светской прелестнице, которая больше всего любила шумно играть и красиво наряжаться. Ее планировали сделать женой французского короля Людовика XV, но смерть отца спутала все планы. За ней, цесаревной, которая имела больше прав на престол, чем Анна Иоанновна, тем более Анна Леопольдовна с малолетним наследником Иоанном Антоновичем, шла значительная часть общества. А Лизавета по-прежнему наслаждалась жизнью. Легкая на подъем, веселая и шаловливая, она украшала двор Петра II. Когда же на престол вступила Анна, то цесаревне стало неуютно, так как императрица недолюбливала свою кузину, к тому же, что и говорить, завидовала ее красоте и женственности. Ее мать, Екатерина I, настаивала на браке Елизаветы с Карлом-Августом Голштинским. Жених приехал в Россию, но внезапно умер от оспы летом 1727 года. Память о милом осталась навсегда и выразилась в покровительстве голштинской династии. Оттуда были не только племянник-наследник Петр, но и будущая его жена Екатерина, мать которой приходилась кузиной Карлу-Августу.

Как и отец, Елизавета была очень подвижна и нетерпелива. По отзывам современников, у нее не хватало терпения даже выстоять церковную службу, императрица перемещалась по храму или покидала его, не дослушав литургию. Была легка на подъем, часто и подолгу путешествовала. При дочери Петра строилось большое количество дворцов – путевых, зимних, летних. Многие были из дерева, поэтому дворец в Перово под Москвой, где она жила после предположительного венчания с Разумовским, был деревянный, а его копии в Козельце и в Киеве – уже комбинированные, из камня и дерева. Елизавета I имела обыкновение спать в разных местах, поэтому трудно было определить, где будет ее ночлег. В 11 вечера она только отправлялась в театр, и кто из придворных не сопровождал ее, того штрафовали на 50 рублей. Только в 5 утра императрица укладывалась спать, не вставала до полудня, пытаясь заснуть под монотонный рассказ торговок и прочих базарных баб, которых специально для этого набирали с площадей. Те, кто был побойчее, тараторили без остановки всякую околесицу, а те, кто не владели затейливостью разговора, чесали дочери Петра пятки. Так она и засыпала.

Отечественные историки Елизавету Петровну считают покровительницей Украины. Вскоре после воцарения она 24 октября 1743 года подтвердила все привилегии, данные ее отцом Киеву. Незадолго до этого дала жалованную грамоту Киевской академии о запрете киевским мещанам ущемлять интересы преподавателей и студентов. Жители города неоднократно обращались за справедливостью в Петербург к царице, поэтому вышел указ, подписанный ею, где было и об освобождении от военных постояльцев, и о строительстве магазина на Подоле. В нем был запрет «кабацким головам» вмешиваться в магистратское шинкарство, а также о привлечении населения Старокиевской и Печерской части города к выполнению городских (Подольских) повинностей. Это последнее было важно, так как жители развивающихся пригородов Киева игнорировали распоряжение магистрата, расположенного на Подоле.

Прежде всего люди интересуются Разумовским. При этом не обязательно выяснять, каким. О каждом представителе этого рода можно говорить часами, писать серьезные или просто авантюрные романы. Все они замечательные личности! Да и какое у них потомство! Из рода Разумовских – Алексей Константинович Толстой, Антон Погорельский, София Перовская и многие другие пробуждающие интерес личности… О каждом из них написано столько, что нельзя ничего нового, интригующего добавить, приукрасить их жизнь. Это касается и знаменитой авантюристки отечественной истории княжны Таракановой, выдававшей себя за дочь Алексея Разумовского.

Портрет императрицы Елизаветы Петровны. Худ. Вигилиус Эриксен, 1757 г.

А так как я пишу документальное исследование, то для освещения жизни одного из родоначальников прославленных Разумовских отбрасываю все сказания, легенды и перехожу к его величеству факту, насколько позволят придерживаться достоверности биографы их семейства. Таких заинтересованных лиц было довольно много, в первую очередь, причастный к Разумовским и даже их родственник князь Васильчиков, написавший пятитомную историю знаменитого рода.

В ней мы узнаем, что полковник Вишневский, возвращаясь из Венгрии, куда ездил договариваться о закупках токайского вина для петербургского двора, остановился в с. Чемер. В церкви он обратил внимание на красивого молодого парня с мягким бархатным голосом и забрал его в Петербург для певчей придворной капеллы. Это был Алексей Розум, сын реестрового казака Григория. Его полюбила цесаревна, «дщерь Петрова» Елизавета. Образ ее жизни в играх и невинных забавах устраивал фаворита императрицы и фактически правителя государства – Бирона. Всех кавалеров Елизаветы он убирал самым жестоким образом. На простолюдина-казачка он не обратил внимания. И напрасно! Елизавета Петровна согласилась на уговоры французского посланника маркиза де Шатарди и возглавила переворот, приведший ее к власти. Алексея она сделала своим приближенным, а по некоторым данным даже обвенчалась с ним. Своего любимого и его родственников она вводит в дворянское достоинство. Алексей всю дальнейшую жизнь провел в праздности и в пении украинских песен. Несмотря на свое весомое положение и любовь императрицы, политикой и вообще государственными делами совсем не занимался.

Кирилл Григорьевич Разумовский. Худ. Луи Токке, 1758 г.

А вот его родной младший брат К. Г. Разумовский стал важнейшей фигурой отечественной истории. Кирилл Григорьевич, как и брат, родился в Лемешах на Черниговщине 18 марта 1728 года. Благодаря брату он внезапно возвысился до одного из самых влиятельных сановников Российской империи. Кирилл вместе с матерью Натальей Розумихой и сестрой был вызван в Санкт-Петербург. Здесь его поручили Г. Н. Теплову, сыну жены истопника псковского архиерейского дома. Григорий Николаевич был любимым воспитанником знаменитого Феофана Прокоповича, которого напоминал умом и гибкостью характера. И не только этим, что наводило окружающих на далеко идущие подозрения, поэтому и логично звучит «сын жены». В сопровождении Теплова 16-летний Кирилл был отправлен за границу, «дабы учением вознаградить пренебреженное поныне время». Через два года, проучившись в Кенигсберге у знаменитого математика Леонардо Эйлера и продолжив образование в Страсбурге, пожалованный за это время в графское достоинство, Кирилл вернулся вполне европейски образованным. Сказалось ко всему и природное дарование. Научившись прекрасно танцевать, свободно вести беседу по-немецки и по-французски, Разумовский увлеченно окунулся в вихрь развлечений и празднеств при дворе, где все петербургские красавицы были от него без ума. В 21 мая 1746 года Кирилла назначили президентом Академии наук «в рассуждении усмотренной в нем особливой способности и приобретенного в науках искусства». Продолжая совершенствоваться в куртуазности, являясь президентом не хуже своих немецких предшественников, он вел дела так же плохо, но зато много сделал для защиты Михаила Ломоносова и развития национальной науки. К тому времени камергер и Александровский кавалер Разумовский женился на Екатерине Ивановне Нарышкиной.

А теперь о самом главном для Украины. Кирилл Разумовский стал тем человеком, который смог полностью изменить строй и правление своей родины и вернуть ей столь дорогой казачий уклад. В феврале 1750 года он был избран в Глухове в гетманы. Сам Кирилл не питал особых иллюзий в отношении своего назначения и поэтому последним гетманом считал Ивана Мазепу. Несмотря на указание сделать резиденцией Глухов, не пошел на поводу у царской администрации, а стал строить свой гетманский дворец в Батурине, как бы в память об очень почитаемом им предшественнике. Избрание происходило необычайно пышно, с присущей казачеству и вообще украинцам тяге к декоративности и излишней театральности. Но, с другой стороны, ведь этого торжественного момента они ждали долгие годы. Широкие слои общественности при каждом удобном случае обсуждали возможности возвращения гетманства, искренне мечтали о нем, можем сказать, без особой уверенности, в свершении своей большой мечты. При проведении торжества… Стоит ли описывать действие, в нем было всё по украинским традициям, но с добавлением великолепной блистательности, присущей этому веку. Воодушевленный происходящим, новоизбранный гетман отправился в Батурин, а в Глухове остался выполнять административную работу его моложавый и деятельный учитель Григорий Теплов. Вот тут подданные гетманской Украины и застонали. Толпами рванули к пану гетману просить защиты и справедливости, а с ними и те, кто хотел и должность. Еще в свое время его мать, казачка Розумиха, научила сына обходительности и умению общаться. Вот Кирилл тому обещает, тому помогает, а тому дает совет, что все от него уходили довольные, хотя у Теплова всё шло без изменений и улучшения жизни в Украине не предвиделось.

В начале 1752 года граф Кирилл получает высший орден Российской империи – Андрея Первозванного. Несмотря на то, что фаворитом императрицы Елизаветы стал вскоре после ее воцарения граф Иван Иванович Шувалов, последний, тем не менее, будучи доброжелательным, являясь противником ссор, нашел общий язык с братом своего предшественника, такого же душки и милейшего человека. Тем более что это были родственные души – любители покутить, попеть песни и потанцевать. Но эта обоюдная страсть к развлечениям не мешала им заниматься государственными делами, думать о судьбе молодого поколения, а для Разумовского не забывать о дорогих его сердцу земляках. Имея врожденную тягу к прекрасному, друзья организовали Академию художеств. Свое детище они холили и нежили, подбирая туда способных юношей со всех регионов государства. Не без хитринки Разумовский из Батурина отправлял одного за другим способных юношей в Санкт-Петербург и всячески помогал им. Когда Шувалов стал организовывать Московский университет, гетман посоветовал взять как можно больше преподавателей из Киево-Могилянской академии и после согласия столичного друга отослал туда еще и самых способных студентов. Специально отправляя этот отряд перспективных светил украинской науки, Разумовский приговаривал: «Едете туда ненадолго, вот создам университет в Батурине, всех сюда переведу». Гетман всячески способствовал появлению центров просвещения в Украине. А основной целью его была организация высшего учебного заведения, готовящего научные кадры именно для его родины. Как жаль, что этим мечтам не суждено было осуществиться!

Иван Иванович Шувалов. Худ. Ф. Рокотов, 1760 г.

Но, пожалуй, не было равных этому вельможе в развитии и распространении непревзойденных образцов церковного пения и музыки. Разумовский приложил максимум усилий к созданию школы певчих и театра. В школе ученики достигали совершенства в исполнении духовного пения, создавали новые непревзойденные образцы церковной музыки. Великие украинские музыканты и композиторы Максим Березовский и Дмитро Бортнянский учились там и за деньги гетмана могли продолжить свое обучение в Италии. Сам Разумовский предпочитал приезжать в Глухов – послушать свою придворную певческую капеллу, а не заниматься какой-либо административной деятельностью. Созданный в 1751 году театр имел богатый репертуар. Библиотека графа была одной из самых больших за всё столетие. Только более 2300 музыкальных произведений теперь хранятся в фондах ЦНБ им. Вернадского.

При всем этом Кирилл Разумовский оставался простым казаком, несмотря на придворный лоск и зарубежные манеры. Он любил повторять, что когда слышит звуки бандуры, то должен взять себя в руки, вспомнить, кто он есть, потому что ноги сами просились танцевать гопак. Своим не в меру кичливым сыновьям он любил показывать сбереженные им с юности лохмотья пастуха, призывая их к скромности. На что один из них, Андрей, известный впоследствии дипломат, ответил: «Между нами громадная разница: вы сын простого казака, а я сын русского фельдмаршала».

Краткое царствование Петра III заставило гетмана отказаться от его, прямо сказать, «хуторской жизни». Кириллу Григорьевичу пришлось стать главнокомандующим российской армии в войне против Дании. Разумовскому претила и сама бивуачная жизнь, и необходимость посылать на смерть за какие-то чужие интересы сыновей своей страны. Но особенно его коробила роль шута, марширующего на плацу пред Измайловским полком. Он сделался ревностным сторонником Екатерины Алексеевны, в которую, по ее признанию, был ранее влюблен. Императрица считала, что «он был хорош собой, оригинального ума, очень приятен в обращении и умом несравненно превосходил своего брата, который тоже был красавец».

Казалось, всё развивалось по плану, разработанному патриотически настроенными сторонниками гетманства. Но это не совпадало с самодержавными амбициями Екатерины II. Ей была неприятна даже мысль об автономии гетманской Украины, а существование Запорожского казачества выводило из себя. Но нужен был повод. На помощь пришел двуличный Теплов. Он начал подбивать простодушного обитателя батуринского дворца попросить у императрицы преемственности гетманского наследия. Что и было нужно самодержавной правительнице! Изобразив гнев, она приказала отменить гетманское управление. Но, увидев покорность и смиренность Кирилла Григорьевича, высказала милосердие, дав миролюбивому подданному звание фельдмаршала, абсолютно ему ненужное. На том он и успокоился. Но истинному патриоту Украины, в письмах всегда применявшиму украинские, любимые с детства слова и выражения, стыдно было смотреть в глаза своим землякам. И он отправился в двухгодичное странствие по Западной Европе, где с воодушевлением приобретал антиквариат, картины признанных мастеров и книжные редкости. Во всех его покупках чувствуется присутствие природного вкуса и безошибочного понимания. С покупками, Разумовский возвратился в свой петербургский дворец.

Граф К. Г. Разумовский умер 9 января 1803 года. Похоронен в Вознесенской церкви. Надгробие сделано его почитателем, известным скульптором Иваном Мартосом. Но могила в Батурине, как и имя, в бурном ХХ веке не обрели покоя. В советское время вновь созданный краеведческий музей в Конотопе не блистал впечатляющими экспонатами. Когда вскрыли могилу Разумовского, то оттуда изъяли полуистлевшее одеяние гетмана, которое и экспонировалось в музее. Музей был разрушен в военные годы. В церковь попала авиабомба, сильно разрушив надгробие. Библиотека была вывезена в Конотоп, впоследствии нераспечатанная, в прекрасно подготовленных ящиках отправлена в Киев. Но ее странствия не закончились на этом. Началась война. Оборона Киева. Эвакуация. Приказ о вывозе библиотек. А тут имеется хорошо упакованное книжное собрание. Отправили и отчитались. Блуждала библиотека по всем глубоко тыловым дорогам. Долгое хранение в Средней Азии и возвращение. Из ящиков книги никто не вынимал. Да и кому нужны, пусть и редкости, но на иностранных языках. Их, в отличие от бывшего пастуха, тут не знали. Хранились книги в подвалах Исторического музея, чем досаждали руководившей тогда директору Полупановой (дочке известного «революционного» матроса). Она приказала перевезти эти ящики в склад-церковь. Французы неоднократно обращались с просьбой продать это книжное сокровище, еще в ХVIII веке описанное. Им ответили отказом, мол, мы теперь другие и сами знаем, что делать с редкими книгами. И дождались… пожара. В огне сгорела и память об удивительном патриоте и интеллектуале, с которым ушли надежды возродить гетманство.

* * *

Итак, в «позапрошлом» нашем государстве каждый должен был знать свое место. Я хотел сказать общественное место, но боюсь, неискушенный читатель неправильно поймет это определение. Всё в империи было по рангу, скорее, по чину. Они разделялись на 14 классов с подробно обозначенными правами. У маркиза де Кюстина читаем: «14 класс – самый низкий… Числящиеся в нем люди именуются свободными. Свобода их заключается в том, что их нельзя побить, ибо ударивший такого человека преследуется по закону». Гоголь вышел из Нежинского лицея с правами 14-го класса.

Чины можно было получить лишь в результате службы, все они имели наименования – от канцлера для 1-го класса, до коллежского регистратора в низшем классе. Дворянин мог перейти в следующий класс лишь после 3-4-летней службы. Учитывая особые заслуги, срок мог быть сокращен, но об этом сообщали официально с указанием, как и за что военный получает внеочередное звание. Тогда не было принято сержанту сразу становиться генералом армии, как происходило потом после у нас после большевистского переворота

Офицеры получали потомственное дворянство вместе с эполетами. Служба в армии была весьма почетна, хотя не приносила прибыли. Военнослужащий, по крайней мере, гвардии, за свой счет заказывал обмундирование, покупал коня и содержал денщика. Даже количество лошадей в упряжке нормировалось. Генералы имели право запрягать цугом 6 лошадей, полковники и майоры – 4, младшие офицеры – пару. То же касалось и гражданских лиц. Система была далека до идеала, но обозрима с явными привилегиями и четким соблюдением порядка. Были внеочередные повышения, но полученные без оснований вызывали обсуждение в обществе. Выскочек тогда не жаловали. Подвиги на военном, как и на гражданском поприще, вызывали восхищение. Алексей Разумовский поэтому проявлял скромность, а его брат Кирилл завоевал уважение. Но всё равно пересуды оставались, и даже Пушкин в «своей родословной» не удержался от упреков. Лица недворянского происхождения, поступив на службу, могли получить 14-й класс не раньше, чем через 10 лет, но в дальнейшем, продвигаясь по служебной лестнице, они могли утверждаться и даже претендовать на потомственное дворянство. С начала ХІХ века для этого стало необходимым и университетское образование. Чины полагалось уважать, они были обязаны к оглашению, мундиры обязательны к ношению, также существовали награды разных степеней и различной престижности…

До учреждения орденов Петром І, а их было всего восемь, существовали денежные отличия. С введением орденов и до 1845 года любая степень каждого ордена приносила потомственное дворянство, а после указанной даты – лишь высшие степени. В отношении чинов и званий в Российской империи царил полный порядок. Еще при введении Табеля о рангах первый император издал указ, гласивший «Если кто выше своего ранга будет себе почести требовать или сам место возьмет выше данного ему ранга, тому за каждый случай платить штрафу – два месяца жалования». Как же необходимо возвращение хоть подобного порядка в наши дни, где деньги и случайно, необоснованно полученная должность делают особу «сильным мира сего», но без всякого почитания, даже подобия маломальского уважения. Так бывало во всех обществах, где играют роль не классы, а кланы… А внеклассовые понятия – нравственность, благородство напрочь отвергнуты.

* * *

На основании присяжных листов великому князю Петру Федоровичу в 1742 году в Киеве числилось: высших чинов (светских и духовных) – 11, лиц духовного ведомства – 3812 (в том числе монахов и послушников в 9 монастырях – 815, приходского духовенства – 122); служащих в разных управлениях, гражданских и военных – 351; мещан Нижнего города – 2575 (в том числе ремесленников по цехам: кравцов – 362, рыбаков – 234, кушнеров – 310, шевцов – 485, ткачей – 76, маляров – 69; бондарей – 148, музыкантов – 35, ковалей – 180, резников – 140, гончаров – 78); в пяти казацких сотнях – 460; купеческих и ремесленных людей в предместье – 29; в Верхнем городе – 70; великоросских купцов – 13. Общий итог всех присягнувших и неприсягнувших – 8294, а присоединяя женщин и пашенных крестьян, обыкновенно неприсягавших, по приблизительным расчетам принимают цифру всего населения свыше 20 тыс., не считая войска (до 5 тыс.). На Печерске числилось 480 домов, причем в основном это были курные избы, и многие не имели «печей и труб». Была еще Зверинецкая слобода, где спустя сорок лет насчитывалось 35 дворов, кирпичный завод и три шинка, дававших 250 руб. дохода с водки, причем замечено, что пива и меду совсем не производили. Отсюда следует, что в то время Киев был город отчасти промышленно-торговый, а преимущественно – духовный.

Заслуживает внимания состав Фроловского монастыря (1777), куда попадали женщины из высшего общества (кн. Долгорукова, Апраксина, Глебова, Головина и др.). На 118 монахинь было 15 уроженок Великороссии и 96 грамотных. Другое дело в Иорданском женском монастыре – все монахини были из Украины, ни одной из высшего класса, на 97 приходилось 22 грамотных и 27 малограмотных.

Киевские восторги Елизаветы

Посещение Елизаветой I Киева в 1744 году стало первым визитом в город и для двух будущих российских правителей – Петра III и его супруги Екатерины II. Тогда они были великими князем и княгиней и попали в состав свиты, насчитывающей 230 человек, на кортеж было выставлено 23 тыс. лошадей. Основной целью путешествия было поклонение киевским святыням. Камер-юнкерский журнал, неоднократно опубликованный, дает полное описание этого довольно важного посещения. 25 августа после долгой дороги Елизавета Петровна издали увидела купола храмов. Она приказала остановиться, вышла из кареты и троекратно перекрестилась на кресты церквей. Потом по Наводницкому мосту императрица со свитой пересекла Днепр. На правом берегу их ожидал пышный, костюмированный прием и толпа местных жителей, военных, приезжих из окрестных городов и деревень. Там, согласно «Истории русов», «с помощью выписанных из заграницы машин и своего изобретения произведены были разные удивительные явления к ея удовольствию». Особое восхищение императрицы вызвал «старик самого древнего вида, великолепно убранный и украшенный короной и жезлом». На самом деле этот «старик» был студентом Академии. В колесницу его наподобие «божеского фаэтона были запряжены два пиитических крылатых коня, специально подобранные из крепких студентов. Старик представлял собою баснословного Кия, основателя и обладателя древнего Киева. Он встретил императрицу на берегу Днепра, по переезде через мост приветствовал речью со значением, и, называя ее своей наследницей, просил в город, как в свое достояние и поручал его и весь народ русский в милостивое ея покровительство».

Императрица остановилась в Печерской Лавре и была в Киеве по 12 сентября. Самым необходимым для нее, кроме храмов, было посещение Академии. В летописях сохранились сведения о том, что императрица посещала ее два раза – 5 сентября – в день своего тезоименитства, и спустя три дня для присутствия на специально устроенном для нее диспуте. Ректор, архимандрит Сильвестр Думницкий произнес торжественную речь, в которой говорилось, «какое счастие государству бывает, где свободных учений любитель государь». Не забыли и наследника престола, – профессор греческой словесности иеромонах Варлаам Лящевский поднес будущему царю Петру IІI переведенную им книгу «Зерцало должности государей». В перерывах между диспутами студенты-пииты читали свои стихотворные приветствия.

Во время визита книги подносились в качестве подарков неоднократно. Лаврский архимандрит Тимофей Щербацкий вручил государыне 54 книги, наследнику и великой княгине по 24 книги прекрасной лаврской печати, среди которых было и шикарное, так называемое, «Елизаветинское Евангелие». Нужно отметить, что и Елизавета I в долгу не осталась, пожаловав Щербацкому 3000, на братию – 10000, на Голосеевскую пустынь – 600, а на Китаевскую пустынь – 1000 рублей. Почему последней обители досталось больше? Мне кажется, это вызвано душещипательной беседой со схимомонахом Досифеем, имя которого чтят и по сей день в этой обители (популярная легенда утверждает, что этот монах был женщиной). Императрица доброжелательно относилась ко всем просьбам киевлян, особенно если они исходили от духовенства. Узнав о бедности Петропавловского монастыря (на Подоле), кстати, возобновленного ее отцом, она пожаловала на окончание строительства церквей 2500 рублей. Братия решила на эти деньги устроить предел на честь благодетельницы и соорудить колокольню, что и было исполнено. Это изумительное сооружение в барочном стиле сохранилось только на картине Г. Лукомского.

Нужно сказать, что пребывание императрицы Елизаветы положительно сказалось на внешнем облике города. Она пожаловала деньги на строительство каменной церкви Св. Георгия вместо деревянной, построенной в 1674 году князем Ю. П. Трубецким и московскими ратниками на месте монастыря, названного в честь патрона Ярослава Владимировича Мудрого (при крещении Георгий). Эта церковь, как и стоявшая рядом Св. Ирины, были разрушены в 1240 году ордами Батыя.

Специально перед прибытием «августейшей особы» привели в порядок базары и лавки на Печерске и в Старом городе, который заново стал застраиваться лишь за столетие до этого. С Подола были удалены водяные мельницы, обезобразившие пристань, проведены очистные работы на улицах и в реках. Камер-юнкерский журнал отмечал все восторги императрицы, которые в последующем сказывались на благосостоянии города. Она восхищалась знаменитыми киевскими кручами.

В 1753 году по распоряжению Елизаветы была учреждена особая контора по укреплению «киевских гор», при этом было обращено особое внимание «на укрепление пещер и предупреждение обвалов со стороны Днепра». Также по повелению из Петербурга был организован госпиталь для «калек и убогих», а красноречивым указом императрицы от 15 ноября 1748 года вводилось в обязанности киевского магистрата организовать на улицах «обывательские караулы и закидные рогатки» и содержание «потребных пожарных инструментов». Не без просьб своего певучего супруга Елизавета Петровна дала льготы всем певчим придворной капеллы, освободила их усадьбы от налогов и постоев военных в Киеве и на Левобережной Украине.

Самым ярким напоминанием о пребывании Елизаветы Петровны в Киеве является жемчужина архитектуры – Андреевская церковь. Она была заложена 8 сентября 1744 годасобственноручно императрицей, которая от отца наследовала почитание св. Андрея Первозванного. Поэтому на том месте, где по преданию ученик Иисуса воздвиг крест и произнес пророческие слова, была поставлена церковь по проекту выдающегося архитектора Бартоломео Растрелли. Работами руководил известный мастер-строитель Иван Мичурин. Освятили храм в 1767 году, хотя строительство было завершено на два десятилетия раньше. Необычайно удачно размещенная над Подолом и Днепром, церковь и сегодня напоминает и о Святом пророчестве, и об императрице. Купола церкви украшены вензелями Елизаветы I. Как память о царствующих особах Андреевскую церковь по всемирной известности можно сравнить даже с пирамидой Хеопса.

* * *

Несколько слов о Рафаиле Заборовском.

Брама Заборовского правомерно считается памятником искусства и архитектуры. Когда-то она являлась главным входом к Митрополичьему дому Софийского монастыря, сооруженного по проекту Иоганна Шеделя в 1748 году. Отрадно то, что памятник культуры прославляет имя заказчика. Рафаил, митрополит Киевский и Галицкий, родился в 1676 году в Зборове, возле Львова. Первоначальное образование Михаил, так звали его, получал в иезуитских школах, а после смерти отца поступил в Академию. Но проучившись в Киеве, перешел в Московскую Заиконоспасскую академию, где в процессе обучения принял постриг с именем Рафаил. По окончании полного курса назначен там же учителем риторики, затем служил некоторое время обер-иеромонахом на флоте, а потом был архимандритом Троицкого Калязинского монастыря и асессором Святейшего Синода. Рафаил Заборовский хиротонисан в епископа Псковского, а вскоре стал советником Святейшего Синода. 13 апреля 1731 года его назначили архиепископом Киевским, Галицким и всея Малыя России. Он обратил пристальное внимание на состояние дел в Киево-Могилянской академии и в Братском монастыре, своей альма-матери. Всё тогда находилось в весьма печальном состоянии. Феофан Прокопович в ответном письме Рафаилу в 1736 году собщает: «Писал ко мне преосвященство Ваше, через господина Величковского, что училищный у нас монастырь Братский пришел в крайнею скудость, и токовую, что и к повседневному пропитанию не имеют довольства учители и прочая братия, и не могло уже место оное в состоянии пребыть, если бы особливым святыни вашей призрением снабдеваемо не было».

Владыка Рафаил Заборовский устроил сбор в пользу Академии, жертвует свои 1640 руб., и за короткое время появляются новые здания и общежития воспитанников и церковь в честь Покрова Пресвятая Богородицы, которая и была освящена 1 ноября 1740 года. Помогал нуждающимся воспитанникам, посылал некоторых из них, закончивших курс Академии за свой счет за границу для продолжения образования, заботился о более успешном преподавании, о привлечении лучших учителей. Благодаря ему, в Академии были открыты кафедры греческого, немецкого и еврейского языков.

Киевская Академия, как пишет митрополит Евгений, «прославилась многими вышедшими из нея знаменитыми учеными людьми, отличившимися во всех состояниях, и в его время она из благодарности называла себя Киево-Могило-Заборовскою». 16 июня 1743 года, по докладу Священного Синода, Императрица указала быть в Киеве митрополии, а архиепископу Рафаилу именоваться митрополитом Киевским и Галицким.

Рафаил скончался в Киеве 22 октября 1747 года и был погребен 30-го ноября, то есть в сороковой день его кончины. При погребении надгробную речь говорил Георгий Конисский: «Кто не видел беспримерную милость его к учащимся, кому неведомо было великое призрение его к учащимся? Не хочу я о сем многа слова простирать, лучше за меня проповедуют, хотя и безгласная оная нововодруженная, царским чертогам подобающая, училищная здания, многим иждивением преосвященного архипастыря состроенная! Недоволен един язык того исповести; нехай убо многочисленный оный дом, общее учащихся нищих прибежище, бобиле, глаголю, бурсацкие, безгрунтовии, безденежние чрез 16 лет милостию преосвященного архипастыря оправляема, огреваеми и многообразно ежечастным его знанием, подаянием снабдеваеми!».

* * *

Киев в 1735-39 годах во время Русско-турецкой войны был не только пограничным, но и прифронтовым городом. В это время начиналось массовое переселение различных христианских народов, живущих под турецким игом на Балканах. В основном сербы целыми родами стремились служить в Российской империи, а их семьи селились в разных городах Левобережья. В 1750-е из них был сформирован гусарский полк в 1000 человек, который заявил о себе постоянными столкновениями с жителями. Потребовалось вмешательство властей. Елизавета Петровна указала обеспечить провиантом, фуражом и жильем сербских офицеров. Их жены и дети своим особым бытом вызывали непонимание обывателей в нашем древнем городе, за что последовал грозный окрик киевскому магистрату из Петербурга от императрицы о запрещении мещанам «ругательного посмеяния» над сербами. Этот народ считается устроителем в Киеве казенных виноградников. Елизавете Петровне по душе пришлось киевское варенье, которое заготовлялось в большом количестве для двора. С этой целью в город на Днепре был послан «конфектный подмастерье» Франц Андреас с учениками. Екатерина II впоследствии упрочила славу киевского варенья и содействовала значительному распространению этого сладкого промысла.

В пограничном Киеве, по требованию Сената, был устроен хлебный магазин. В это каменное с железной (!) крышей для пожарной безопасности здание на Подоле было закуплено 2 тыс. четвертей немолотой ржи.

В то время для населения самой тяжелой была постойная повинность. На основании высочайших грамот киевский магистрат считал мещан Подола свободными от означенной повинности. В 1763 году временно-инженерная команда была выведена на Печерск. Допуская предоставление квартир проезжающим через город правительственным чинам и переходящим командам, магистрат и мещане всячески противились постоянному размещению воинских частей, что заставило магистрат провести опись дворов. Вот эти данные: на Подоле – 2139, на Сырце – 28, на Приорке – 148 и на Куреневке – 94, а всего 2454 двора, на которых можно было назначить постой. Тем не менее дело не закончилось мирно: оно сопровождалось произвольным захватом и повреждением жилищ, столкновением и насилием. Некоторые гусары заводили у себя шинки, что вызвало неудовольствие мещан и студентов, – пришлось вмешаться генерал-губернатору Воейкову, приструнившего военных.

* * *

У Елизаветы Петровны была сестра Анна, вышедшая замуж за герцога Гольштейн-Готторпского. Их сын, Карл Петер Ульрих, стал наследником русского престола, а его жена впоследствии Екатериной II. Петр III, следовательно, был внуком Петра I, но он был не Романовым, а Гольштейн-Готторпом. Он стоял у гроба Елизаветы I и не верил, что стал всероссийским императором Петром III. На похоронной процессии он шел, то, убыстряя шаг, то замедляя. В этих дивных скачках отразилось всё его недолгое, довольно странное царствование. Политика императора была стихийной, а не безумной, как утверждала Екатерина II и ее окружение. Она только продолжила и завершила многое из того, что он начал для блага своих подданных. Петр III начал восстанавливать и укреплять российский флот; потом его воссоздала вдова, царь издал Манифест о вольности дворянства, – Екатерина II только впоследствии подтвердила его «Жалованной грамотой». То же можно сказать о секуляризации церковных владений, указ о которых он провел, а считается, что это заслуга «Великой» императрицы. Поэтому в народе жила легенда о спасенном царе Петре, которой воспользовался Емельян Пугачев.

Анна Петровна. Худ. Луи Каравак, 1725 г.

Император Петр III. Худ. Л. К. Пфанцельт, 1762 г.

Киеву и нашему краю при Петре III было неплохо. И не потому, что он симпатизировал ему, нет, просто он правил немногим более полугода. Хотя указ 8 мая 1762 года, не без его участия, вновь призывал к порядку проживающих казаков, которым запрещалось гнать водку и торговать в Киеве, а при нарушении было приказано беспощадно выселять их из города. А через две недели еще указ о передаче Киева из-под наблюдения генерал-губернатора «в ведение гетманское» и о включении мещан в «подушный оклад». Это привело к тому, что гетман Разумовский прислал ордер войту Сичевскому о направлении на рассмотрение гетманом копий магдебургских привилегий, жалованных грамот и универсалов киевского магистрата. Гетман, безусловно, хотел влиять на город, но эти права утвердил лишь вступивший на престол «1762 г. мая 20 дня государь император Петр Федорович, по направленному бывшего малороссийского гетмана гр. Кирилла Григорьевича Разумовского прошению, прародительскую государеву отчину, Богом спасаемый и Богом хранимый город Киев Подол отдал в команду онаго гетмана с таковым повелением, чтобы мещане здешние вольные шляхетные под таковым его игом были, как и все малороссияне, и подати платили, чему наущали и способствовали малороссийская генеральная старшина Василий Гудович и бывший киевский войт майор Иван Сычевский».

Екатерина II презирала своего мужа и готовилась лишить его трона, понимая, что этим она спасает себя. Последней каплей стал грубый окрик мужа: «Folle!» – «Дура!» в присутствии множества высокопоставленных лиц во время торжественного обеда 9 июня 1762 года. С помощью преданных гвардейцев, недовольных действиями императора в армии, через 20 дней она прервала царствование Петра III.

От «Первого» – «Вторая»…

Влияние «Екатериновской эпохи»

Читая записи сановников и путешественников XVIII века о царствовании Екатерины II, создается впечатление, что при описании ими кипучей придворной жизни в самом Петербурге, по всей стране была тишь и гладь, да полное властвование всеобщего безмолвия, на короткое время прерванное бунтом Емельяна Пугачева. Для большинства граждан, особенно имперских окраин, шестимесячное царствование Петра III вообще не было замечено. Им было всё равно, кто там царствует. Обыватели в большинстве своем верили, что правит ими всё та же жена Петра I – Екатерина.

Более двух столетий прошло с того времени, как умерла Екатерина ІІ, но до сих пор у многих она вызывает самые противоречивые чувства. Украине, с рвением, присущим российским самодержцам, она сделала немало хорошего, но еще более – плохого. Поэтому от патриотов страны, начиная с Великого Кобзаря, лестной характеристики ей не существует. Чаще ее называли резким, как пощечина, коротким нецензурным словом. Но не всё так просто. «Великодержавные» семена, посеянные «Второй» после «Первого», кружат сегодня головы многим гражданам нашей страны, и особенно в городах, основанных по ее повелению – Одессе, Симферополе, бывшем Екатеринославе. И придает им работы – то сносить, то восстанавливать ей памятники.

Сразу после коронации императрица, окружив себя помощниками, в основном образованными украинцами, своей твердой и независимой политикой смогла поставить Россию в ряды первых держав Европы. Отторгнув Крымское ханство от Турции и начав присоединять Черноморское побережье к своей стране, Екатерина ІІ мечтала об изгнании турок с Балкан и создании Славянской империи типа Византии. В административной и гражданской деятельности, она, несмотря на болезни и впоследствии возраст, была неутомима.

Украинские историки обвиняют императрицу в разрушении Сечи и отмене гетманства. Но кто из российских самодержцев или секретарей ЦК КПСС лояльно воспринял бы автономию какой-то части своего государства? Обвинять ее в нелюбви к Украине бессмысленно. Она даже понятия о ней не имела! Что взять с чужестранки! И ни один из ее многочисленных любовников-фаворитов не был нашим земляком, как у Елизаветы, ну разве что П. Завадовский, но это была кратковременная связь. Но она, писавшая о Рюрике и Олеге, должна была любить хотя бы Киев. Но даже этого не замечено!

Вечное мздоимство и процветание винокурения

Киев до определенной поры не вызывал особого интереса императрицы, хотя какие-то смутные воспоминания о нем все-таки остались, когда она была здесь вместе с Елизаветой. В начале своего царствования Екатерина II дала Киеву жалованную грамоту, в которой подтвердила права горожан, а со структур имперской власти на местах требовала с ними обращаться согласно их правам и привилегиям. При этом не преминула заметить, чтобы магистрат постоянно был под контролем генерал-губернатора. С ее ведома в 1778 году опубликовали указ Сената об определении сумм «с прибавлением противу прежнего» на содержание киевских магистратских урядников. Тогда установились такие штатные оклады: войту – 400, двум бурмистрам – по 250, трем ратсгерам – по 200, лавнику – 100, писарю – 300 рублей. Как видите, деньги немалые, но и они прилипали к рукам, и кому сколько – история умалчивает. Так, 19 августа 1780 года в Царском Селе на докладе Сената сообщалось о «ссылке киевских магистратских урядников М. Гудимы и Масловича за присвоение 7895 руб. 75 коп. с городских денег». Киевский губернатор Воейков поручил распорядителю вялотекущих дворцовых работ архитектору Карину сделать обследование находящейся в запустении Андреевской дворцовой церкви и исчислить необходимую сумму на ее починку. Карин представил смету на 2115 руб. В ответ был получен приказ: «Денег нет и освящать храм в существующем состоянии». Делать было нечего, и храм в жалком состоянии освятили 19 августа 1767 года.

Нужно отметить, что одна из крупнейших психиатрических клиник им. Академика Павлова была основана в 1787 году по указу Екатерины II. Можно это событие подать иначе – закрыли монастырь, где в части помещений расположили лечебницу.

Для обывателей Киев – это лишь замкнутая община, более похожая на круг друзей, чем на избранное общества. Со временем старые устои расшатались, а новые, такие как введение учреждений с 1782 года, не смогли дать особо ощутимых результатов. Развивающаяся экономика города как всегда являлась отражением положения страны в «уменьшенном виде», а именно непреодолимое мздоимство и массовое производство и потребление алкоголя.

В ХVIII в. в Киеве основным источником доходов было винокурение. 7 августа 1787 года императрица издает указ о передаче в распоряжение Киевского магистрата казенных шинков в городе с правом отдавать их на откуп. В 1780-х годах на Подоле и в его предместьях было 28 магистратских шинков и 34 казенных. Общая сумма прибыли города с продажи напитков составляла 59 708 рублей. Изготовление напитков, как и их реализация, становятся основной формой фабричного производства. Крещатик был превращен в сплошную винную слободу. На одном Подоле в магистратских шинках выпивалось ежегодно 25–30 тыс. ведер водки, приносящих доход магистрату до 10 тыс. рублей. Из-за массы шинков, украшавших тогда все немногочисленные улицы города, а также на почтовых трактах, понятной становится фраза уже упомянутого протопопа Ивана Лукьянова: «На Подоле строения узорчатые, тщательны, лихоманы хохлы и много у них чудотворных икон, а письмо иное кажется живописью; сердечная вера у них великая к Богу; и к нищим податливы вельми. Да шинки их в конец разорили. Да кабы из того у них сильно скаредно; и добрый человек худым будет». Гетман Кирилл понимал зло и губительность пьянства, и в своем Универсале от 6 июля 1761 года пытался положить конец столь распространенному вредному обычаю: «Малороссияне не только пренебрегают земледелием и скотоводством, от которого протекает богатство народное. Но еще вдаваясь в непомерное винокурение, часто покупают хлеб на торгах по дорогой цене не для приобретения себе каких-либо выгод, а для одного пьянства; истребляя лесные свои угодья и нуждаясь от этого в дровах, необходимых к отапливанию их хижин. Во избежание происшедших от сего беспорядков определяем: 1) чтобы винокурением занимались одни лишь владельцы и казаки, имеющие грунты и лесные угодия, кроме духовенства, купечества и посполитого народа. 2) полковникам и сотникам, под опасением в противном случае лишения мест, надзирать за точным исполнением сего. 3) запрещается иметь винокурни и шинки великороссиянам и вообще не тамошним владельцам, в особенности купцам и крестьянам. 4) возбраняется также полковникам и полковым старшинам нанимать бедных, хотя и имеющих грунты, казаков для произведения под их именем винокурения и шинкарства, но каждому представляется производить онные на своих землях и из собственного имущества».

Казалось эта пространная, хотя и любопытная цитата не имеет отношения к нашей теме, но нет! Уже в 1816 году император Александр I во время своего пребывания в Киеве строго заметил: «Винокурение привело Малороссию в совершенное изнеможение; она находится в таком положении, как человек расслабленный. Но нельзя пенять на помещиков, что они обратили внимание на сию отрасль промышленности, казна дает им в сем пример: главнейший доход ее состоит в откупе; министр финансов называет онный жемчужиной наших доходов». Пили достаточно много и часто. Об одном из киевских персонажей писали: «Граф так опузатился от вина, что ему любо». В какой-то мере из-за этих привычек киевского населения 11 апреля 1787 года Екатерина II заметила: «Здесь на улицах небезопасно: грабят и бьют людей. Сказать должно фельдмаршалу Румянцеву, чтобы приказал городничему умножить о сем бдительность». На этой весьма красноречивой фразе перейдем к рассказу о пребывании сына императрицы в Киеве.

Пышная встреча будущего императора Павла Петровича

В 1781 году, по пути за границу, 11–15 октября Киев посетил будущий император Павел Петрович со своей супругой Марией Федоровной. Наместник Малороссии граф Румянцев устроил им пышную встречу. Современник подробно сообщает, что подошли «господин войт с членами и поднесли подданническое свое поздравление». Далее рассказывается о дефилировании магистратской реестровой конницы под предводительством райца. Все всадники – купцы и цеховики – были одеты одинаково, в схожих черкесках темно-зеленого сукна, с золотым балетом и кафтанах красных, шелковых. На них были бархатные шапки малиновой окраски с серебряными кистями, с серыми крымскими околицами. Сабли они держали наголо. В Киеве еще сохранялось Магдебургское право самоуправления, поэтому 12 цехов «со знаменами до 1000 человек, между которыми в средине изволили ехать Их Высочества, а цеховые сделали на караул по примеру карабинеров ружьем; во дворец ехали с теми же конвойными командами и между цехами, до дворца построившимися шеренгами». «По выходу в залу Их Высочества жаловали всех к руке» – вначале двух фельдмаршалов – К. Разумовского и П. Румянцева, а потом племянника польского короля князя Понятовского и других генералов. «Причем Ея Высочество каждого подходящего к руке изволила целовать в щеку, а граф Румянцев подходящих представлял, кто такой, в том числе и киевского войта с членами».

Император Павел I. Худ. В. П. Боровиковский, 1800 г.

Уже в то время большое внимание уделяли иллюминации. Во всех трех частях Киева, и на лаврской колокольне горели огни, а в царском дворце был сад «разных цветов фонарями и плошками». Как и все приезжие, будущий император с супругой оказывали большое почитание храмам, которым посвятили целый день 12 октября. Были они в Лавре три раза, причем каждый раз посещали пещеры «с лобызанием мощей святых», после чего отправлялись на трапезы с архимандритом.

Вечером того же дня был устроен пышный прием в магистрате, который находился на Подоле. Там их ожидали «дамы и кавалеры», приглашенные по билетам от магистрата, госпожа войтша с дочерью, а также все жены и дочери чиновников. Перед магистратом «стояли цеховые с ружьями и другие с факелами», вся округа была иллюминирована. Сегодня – это часть Контрактовой площади. Участникам встречи выдавалось памятное издание с напечатанными вензелями государыни и членов царствующей фамилии, в нижней части – храмовый жертвенник. На нем – 13 пылающих сердец, по числу членов магистрата, что символизировало их преданность. По обе стороны этой композиции – 6 ремесленников, стоящих парами, держащих в руках также пылающее сердце, в ногах инструменты, характерные для их специальности. Выше жертвенника, с одной стороны, высочайшая грамота, жалованная Киеву, с вислой печатью и кистями, а с другой – магистратский герб. Когда наследник с супругой зашли в магистрат, бургомистр разразился напыщенной пространной речью. Потом Павел Петрович расспрашивал присутствующих о времени постройки магистрата, о порядке избрания его членов. После расспросов высокого гостя о давних традициях владения и судейства его провели в магистратский архив, где показали привилегии, данные Киеву литовскими и польскими королями. Жалованная грамота Алексея Михайловича вызвала неприкрытый интерес Великого князя, а при рассмотрении грамот Петра I и Екатерины I «подпись обоих целовать изволили». Потом августейшая чета спросила: «Кто в подданство России прежде вошел – Киев или Малороссия?» На что голова ответил, что одновременно. В зале был накрыт стол на 50 персон, а у кресел именитых гостей стояли жены членов магистрата. Приветствовать Павла Петровича собралось всё местное дворянство, оставшееся на вечер в магистрате, где после продолжительного ужина было представление, а потом – непринужденная беседа. Всеобщее внимание привлекла Мария Федоровна, которая в беседе четко различила особенности национального украинского одеяния. Ее прельщала простота, не требующая больших забот, и самое главное – булавок. «Всегда ли вы ходите в таких одеждах?» – спросила Великая княгиня. – «Нет», – ответили киевляне. – «Старые придерживаются еще сего природного платья, а молодые и дочери их переоделись в немецкое». Из магистрата гости отбыли около полуночи. Подробно остановимся на этом приеме, потому что последствия его были необычайно важны для Киева. Вскоре Екатерина II лишает Киев Магдебургского права, а Павел I, став на престол и вспоминая теплый прием, устроенный «городскими мужами», возвращает его Киеву. Киевская администрация всегда сожалела о недолгом правлении императора Павла I, который осчастливил их своим посещением, а впоследствии и дружеским участием в городских делах.

Мария Федоровна. Худ. И.-Б Лампи, 1795 г.

Тогда же великокняжеская чета посетила Братский монастырь и Академию. Их встретили монахи, преподаватели и студенты. Семь юношей-академистов по очереди произносили приветствие на русском, польском, латинском, немецком, французском, греческом, немецком, еврейском языках. Ректор, архимандрит Кассиан (Лехницкий) поднес почетным гостям каллиграфически выписанные оды. Вечером того же дня прием организовал в губернаторском доме граф П. Румянцев-Задунайский.

Особо торжественным был день 14 октября – день рождения Марии Федоровны. Супруг устроил званый обед в царском дворце, в то время недостаточно просторном, поэтому гостей собралось меньше чем в губернаторском дворце, что не помешало веселию. Мария Федоровна часто вспоминала это день рождения над Днепром.

Через день состоялся отъезд из Киева. И тут чины магистрата и «мещанский корпус» отбывали строевую службу, согласно указанному порядку. Трогательное прощание с Киевом навсегда осталось в памяти будущего императора. Особое чувство вызвали слова митрополита Гавриила, которым в такт кивал головой Павел Петрович. С сожалением расставаясь с Киевом, он, отъезжая, сказал своей супруге: «Вот это город, где я был бы всегда счастлив! Воистину истинная столица нашей державы!» Свои чувства и благодарность за прием он выразил в специальных рескриптах, которые отослал с границы графу Румянцеву. Это описание взято из дневника бургомистра Дмитрия Александровича.

Граф П. А. Румянцев-Задунайский

Чтобы лучше понять эпоху Екатерины II, нужно остановиться на ее помощниках. Недаром же их довольно часто изображали на памятниках, где она возвышается над ними. Одним из ее надежных сподвижников являлся граф П. А. Румянцев. Сразу хочу предупредить, что особых симпатий к Петру Румянцеву не испытываю, в отличие от его сына, интеллектуала Николая – организатора музеев и библиотек. Необходимо владеть информаций обо всех лицах, сыгравших важную роль в развитии общества. А то получается, как в советской исторической науке – присутствие лишь темного замалчиваемого и светлого выпяченного, – никаких промежуточных оттенков, а вся отечественная история состояла из белых пятен и черных дыр как непознанная Вселенная. Петру Александровичу Румянцеву-Задунайскому повезло меньше всех. При царизме он, как ревностный служака, ничем особенным себя не проявил, поэтому писать о нем было скучно. При социализме он «царский сатрап», при Независимости он остался, «з 1764 – президент ІІ Малоросійської колегії, генерал-губернатор Малоросії. Обіймаючи ці посади, проводив політику ліквідації політичної автономії Лівобережної України, примусової русифікації і національного гноблення українського народу».

Опишу его биографию, в первую очередь, опираясь на моменты, связанные с нашей страной, особенно с Киевом. П. А. Румянцев родился от брака денщика Петра І Александра Румянцева с графиней Марией Матвеевой. Будущий граф появился на свет 15 января 1725 года в молдавском селе Строенцы, когда его мать (одна из любовниц царя) спешила в Константинополь к давно не видевшему ее мужу. Так и пошла слава о Румянцеве, что он государев сын. Екатерина І была его крестной матерью. В 15 лет молодого человека отправили в Берлинское посольство для приобретения «дипломатических навыков», но вскоре оттуда выпроводили из-за «мотовства, лености и забиячества». Переданный от отца буйный нрав не позволил Петру обучаться в Шляхетском корпусе, и он поступает на действительную военную службу. Вот тут Румянцев был в своей стихии, и через 4 года стал полковником. При этом он не пропускал ни одной юбки. Иногда приходилось оскорбление чести супруга гасить деньгами. Однажды утром, получивший сполна возмещение супруг, вечером вновь застал со своей женой Румянцева, который взбешенному рогоносцу доходчиво объяснил, что возмещение было за многократное пользование. Возмущенная этим поступком императрица Елизавета немедленно отослала Петра к отцу, а тот – за поведение, порочащее звание полковника, – сначала сына публично высек, а потом женил. В Семилетнюю войну, отличившись при Егерсдорфе и Кольберге, Петр Румянцев стал любимцем Петра ІІІ, который пожаловал его в генерал-аншефы, награждая при этом орденами. Румянцев одним из немногих сохранил ему преданность во время лишения его власти. Императрица Екатерина ІІ, которая была не прочь воспользоваться талантами генерала, поспешила разубедить Румянцева в том, что «бывший его фавер ему в порок служить будет», и отозвала его из армии. Он не спешил, развлекался с прелестницей в Данциге, а когда все-таки прибыл в столицу, то заслужил отзыв: «Румянцев с его надменным нравом и решительным тоном едва ли удержится». Это не оправдалось, своенравная, но практичная императрица более не выказывала своего неудовольствия. Причиной этого, мне кажется, была якобы текшая в Румянцеве царская кровь. Он получил назначение правителя Малороссии вместо гетмана Разумовского, откланялся 21 декабря 1764 года Екатерине ІІ и отбыл, чтобы 30 лет править самым непростым краем Российской империи. По дороге карета опрокинулась и военачальник, который и до и после был неуязвим даже в гуще боя, получил телесные повреждения, от которых не сразу оправился. Поэтому первым делом во вверенном ему крае стало приведение в порядок дорог.

П. А. Румянцев. Худ. Т. Г. Шевченко, 1844 г.

Много сил и энергии у Румянцева забрало Генеральное описание Левобережной Украины, проводимое почти 5 лет. Но, несмотря на благие намерения, оно вызвало большой интерес лишь спустя сто лет, да и то – у историков. Большое значение имело введение конной почты, которая не только перевозила конверты с посланиями, но даже и небольшие грузы (не более 10 пудов). Особенно благодарны мы правителю Украины за внедрение в нашей стране как основного продукта питания… картофеля. Сенат указом 31 мая 1765 года прислал подробное наставление, как разводить «земляные яблоки», а вскоре было получено 12 пудов самого продукта. Граф, проштудировав инструкцию, понял, что садить ее не время. Заморский продукт сгрузили в казенный погреб, где он немного подмерз, но удалось спасти два пуда, которые раздали для посадки. Граф эту важную операцию держал под личным контролем. Результаты вы вкушаете. Так что grande merci графу!

Румянцев уделял внимание всем вопросам, стараясь искоренить бытующие в народе суеверия, предписал в 1767 году разослать по всему краю разъяснение, что все чародейства, внушения, колдовства силы не имеют и не опасны. На следующий год правитель провел целую серию мероприятий против пьянства, «порока столь мерзкого, от которого текут наибольше злые дела», а именно драки, беспокойства, ночной шум. Граф пытался ввести порядок, равенство по взиманию налогов. Также в корне пресекались неоправданные поборы с приезжих, мздоимство при судах и делопроизводствах.

В то же время события в Польше, а особенно война с Турцией надолго отвлекали Румянцева от «малороссийских дел». Не могу не остановиться на одной военной операции, которая прославила его на века, сделала фельдмаршалом, а Суворова и Кутузова вдохновила в будущем называть Румянцева своим учителем. Это битва при Кагуле 21 июля 1771 года, когда полководец вступил в битву с десятикратно преобладающим противником, вышел победителем, к тому же без значительных потерь. При этом Румянцев, увидев дрогнувшие российские части, со словами: «Стой, ребята!» сам повел их в контратаку. Эта победа и ряд других, им достигнутых, в конце концов привела к Кючук-Кайнарджийскому миру, в результате которого Крым стал независимым от Порты, а Россия получала выход к Черному морю в виде трех портов, одним из которых стала Одесса. Сам виновник торжества занемог и пожинал плоды победы, лежа в постели. По выздоровлении на Румянцева посыпались награды и отличия. К его фамилии прибавлялась приставка Задунайский; дозволено писать свое отчество с окончанием «-вич» (только Потемкину и Разумовскому были позднее даны такие привилегии). Ему жаловались: за разумное командование – бриллиантами украшенный повелительный жезл; за храбрые предприятия – шпага, алмазами украшенная; за победы – лавровый венок; за заключение мира – масличная ветвь; в знак монаршей ласки – орден Св. Андрея Первозванного; для увеселения – пять тысяч душ в Гомеле; для построения дома – сто тысяч; для его стола – серебряный сервиз; для убранства дома – картины… Из всего перечисленного меня, как патриота Киева интересует одно: где жезл фельдмаршала? Его после смерти отца Н. П. Румянцев передал на вечное хранение в Киево-Печерскую Лавру. Он там был до 1921 года, откуда его забрали в Москву. Что было далее… Об этом история умалчивает.

Покончив с турецкой армией, Румянцев взялся за разрешение проблем в подвластном крае, к тому же наступило время разделения империи на губернии меньшего объема с населением от 300 до 400 тыс. душ, а их в свою очередь на уезды от 20 до 30 тыс. душ. Пока шла подготовка к созданию новых административных регионов, Румянцев проживал в д. ишенки на Черниговщине (сохранился дворец, где сейчас приют престарелых), наслаждаясь сельской жизнью с небольшим числом приближенных, и с большим – женского пола (общение с турками не прошло даром). Граф, живя с женой Екатериной Голицыной только для продолжения рода (у них было три сына, каждый из них – замечательная личность), был всегда окружен своеобразным гаремом. И, не смотря на это, ни одна из прелестниц не смогла оторвать Румянцева от выполнения им в крае прямых обязанностей: охранять землю от разбойников, бороться с пожарами, нищими, которых было не счесть, особенно возле святынь Киева. Не было того дела, вне зависимости от важности, которое бы игнорировал правитель: от приведения к нормам применяемых купцами мер и весов до прокладки дорог, чистоты улиц и освещения их, укрепления мостов, посадки различных насаждений возле домов и вдоль дорог, чтобы движение проезжего проходило в тени. Тогда и был проложен тот путь, по которому мы отправляемся из Киева в Глухов, а там и в Москву. Через территорию края пролегали основные дороги в Европу, поэтому всем обывателям было введено обязательное «воздержание от пьянства и бесчинства, ласковое и дружеское обхождение с соседями и гостеприимное с приезжими». Так что порядок в наших землях начался не столько с приходом Рюриковичей, сколько с назначением Румянцева. Но если в крае стало спокойно, то на свои имения у графа не хватало времени, о чем он сетовал в письме к Репнину: «У меня ничего не растет, не зреет и не собирается». Он был одним из крупнейших в России землевладельцев, и после смерти оставил всё незаложенными, при этом очень крупную сумму наличных денег держал в своем главном имении Ташане (возле Яготина), где для него был построен дворец.

В Киеве Румянцев жил подолгу. Обязанности эти его утомляли больше, чем баталии, поэтому в июле 1791 года он перебрался в свою любимую Ташань. Дворец пустовал, так как фельдмаршал выбрал для жилья две комнаты. Любимым занятием было чтение книг. «Вот мои учителя», – говорил Румянцев, указывая на них. Часто, в простой домотканой одежде, сидя на пне, удил он рыбу. Однажды приезжие, отыскивая в саду выдающегося полководца, чтобы поглазеть, наткнулись на него. На заданный вопрос: «Как бы увидеть графа?» – герой Кагула ласково ответил: «Вот он, наше дело – города пленить да рыбу ловить!» Он старался не покидать имения и тогда, когда его назначали командующим войсками «по усмирению Польши». Знаменитый А. В. Суворов незамедлительно прибыл в Ташань для надлежащих объяснений о предстоящих военных действиях. Получив благословение, нет, извините, указание, будущий генералиссимус уехал пожинать новые лавры. Румянцев остался на Киевщине из-за своих болезней. Тем не менее, по окончании кампании он получил дом в Петербурге, перед которым поставлен обелиск «Победам Румянцева-Задунайского», а также еще имения с 7099 душами. Эти награды заставили забыть фельдмаршала о недугах. Он вдруг вспомнил, что вдовец, и решил жениться, тем более что Екатерина ІІ дозволила ему выполнить это намерение. Но пока шла подготовка к браку, императрица умерла, следом за ней и наш герой – 8 декабря 1796 года.

При погребении в Успенском соборе Киево-Печерской Лавры был составлен протокол описания склепа покойного. Возле левого клироса на доске надпись: «1797 года месяца генваря 8 дня в сем месте под спудом в каменной палатке для вечного покоя положено тело мудрого и славного Российских войск полководца графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского, родившегося 1725 года». Скульптура на могиле выполнена прекрасным мастером из Ични Иваном Мартосом, а надгробие из разноцветного мрамора исполнили по проекту француза Тома-де-Томон. Оно было взорвано в 1941 году.

В завершение приведу слова Петра Румянцева, характеризующие его и как великого полководца, и как мудрого администратора: «Источник благоденствия государства есть народ, который надо держать в приличном состоянии и весьма уважать его».

«Кулинарные» воспоминания Фонвизина об Украине

Как-то мне попалось старое издание сочинений Дениса Ивановича Фонвизина. Судя по пометкам, оно было из личного собрания профессора Л. Хинкулова. Не знаю, то ли уважаемый ученый, активно разрабатывающий тему «Известные писатели в Киеве», пропустил путевые записки драматурга-классика, то ли из-за нескольких кратких, но весьма нелицеприятных характеристик евреев в них не счел нужным освещать пребывание Фонвизина в Киеве. Я решил наверстать упущенное и принес в газету «Прапор комунізму» небольшую заметку «Фонвізін у нашому місті». Ее опубликовали буквально через пару дней – 21 ноября 1982 года и с этого началась моя журналистская деятельность.

Фонвизина забыли в школах, не вспоминают в гимназиях, не изучают в институтах, то бишь академиях, задаешь вопрос: «Почему?» Ответ лишь один: «недоросли», так ярко высмеянные Денисом Ивановичем, пришли к власти и не собираются ее отдавать.

Строки из пьесы «Недоросль», написанной в 1782 году, когда-то вызывали смех у школьников, в частности, слова Митрофанушки: «И теперь как шальной хожу. Всю ночь така дрянь в глаза лезла». Его мать, госпожа Простакова: «Какая же дрянь, Митрофанушка?» – «Да то ты, матушка, то батюшка». Разве за 235 лет что-нибудь изменилось?! Не менее актуален отрывок из дневника (журнала путешествий): «Приехали в Киев. У самых киевских ворот попался нам незнакомый мальчик, который захотел показать нам трактир. И так мы с ним отправились, а вслед за нами догоняла туча, у самых ворот трактира нас и достигла. Молния блистала всеминутно; дождь ливмя лил. Мы стучались у ворот тщетно: никто отпереть не хотел, и мы, простояв больше часа под дождем, приходили в отчаяние. Наконец вышел на крыльцо хозяин и закричал: „Кто стучится?“ На сей вопрос провожавший нас мальчик закричал: „Открывай, родня Потемкина!“ Лишь только произнес он сию ложь, в ту минуту ворота отворились, и мы въехали благополучно. Тут почувствовали мы, что возвратились в Россию». Это было 18 августа 1787 года, но разве в нашем обществе по-прежнему не процветают ложь и чинопочитание, усугубленное алчностью и мздоимством?! Очень актуальный автор!

Денис Иванович Фонвизин. Неизвестный худ., 1893 г.

Считаю необходимым напомнить некоторые биографические данные писателя, с творчества которого в прошлом у школьников начиналось изучение курса русской литературы. Знаменательно то, что, зная дату рождения фон Визина – 3(14) апреля, биографы путались в годе – 1745-й или 1744 год? Да и писали его фамилию по-разному: фон Визин, Фонъ-Визин, а с 1914 года (его одновременно с Петербургом и по тем же антигерманским причинам и настроениям переименовали) – Фонвизин. И это написание сохранилось поныне. Один из его предков, рыцарь Ливонского ордена Меченосцев, барон Петр Фанфисин попал в плен при Иване Грозном, а бывший при нем сын Денис уже оказывал Московскому государству ряд услуг и посему поступил на службу. Во время осады Москвы королевичем Владиславом, в войске которого был гетман Сагайдачный, Денис Фан-Висин, «помня Бога и Пречистую Богородицу, против немецких людей и черкас стоял крепко и мужественно, на боях и приступах бился и ни на какие королевичевы прелести не прельстился». Его сын в царствование Алексея Михайловича принял православие, был назван Афанасием и произведен в стольники.

Писатель родился в Москве в богатой семье. Воспитание того времени осветил в своих записках князь Петр Вяземский: «При недостатках своих [воспитание] имело и свойственные ему выгоды: ребенок оставался более на русских, более окружен был русской атмосферой, в которых знакомился с языком и обычаями русскими». Дальнейшее образование Дениса Ивановича происходило по заведенному обычаю: только что открытая дворянская гимназия, а потом Московский университет. Учили в те времена довольно плохо, однако драматург всегда с благодарностью вспоминал свою альма-матер. В 1758 году директор университета Мелиссино, отправляясь в Петербург для личных объяснений с куратором учебного заведения графом Шуваловым, взял с собой для представления десять лучших гимназистов, среди которых были братья Фонвизины и Григорий Потемкин, впоследствии прославленный князь Таврический. Северная столица произвела на них впечатление не столько двором и европейским размахом, сколько театром, которым молодой Денис заболел на всю жизнь. Возвратившись в Москву, Фонвизин в день коронации Елизаветы Петровны со своими товарищами был «произведен в студенты» и стал слушать лекции на философском факультете. У него проявилась склонность к стихам, но и они нелегко давались молодому автору, тем не менее, он «наделал довольно шума». Этот период московской жизни знаменателен появлением ряда журналов, да и литература в древней столице расцветала интенсивнее, чем в новой, сказывалась отдаленность от имперской власти.

Первыми произведениями Фонвизина стали переводы басен, а потом и пьес. Он – член литературного кружка в доме Мятлевой. Если Елизаветинское время сформировало Дениса Ивановича как личность, то творчество выпало на эпоху Екатерины II, к началу царствования которой он закончил университет. Военная служба, которой посвящали жизнь все его предки, не прельщала юношу. Тут в Москву переехал двор, и канцлеру М. В. Воронцову понадобился знающий переводчик. Фонвизина назначают или, как тогда говорили, определяют переводчиком в 1762 году в Коллегию иностранных дел. В Петербурге началась «чиновничья» карьера Дениса Ивановича, а слава появилась после восторженного чтения пьесы «Бригадир» 29 июня 1764 года самой Екатерине ІІ. Наследник престола Павел Петрович незамедлительно пригласил драматурга к себе, где тот познакомился с близким другом и воспитателем наследника, министром Н. И. Паниным. Никита Иванович вскоре становится начальником и постоянным покровителем Фонвизина. Начинается его обеспеченная жизнь. Панин, получив от благодарной императрицы в награду 9 тысяч крестьян, поделился с подчиненными, отписав Денису Ивановичу пятую часть. А Фонвизин женился на состоятельной вдове и мог не думать о литературных заработках, хотя пьесы стали приносить немалый доход. Так, в 1782 году, во время первых постановок «Недоросля», публика «аплодировала эту пьесу метанием кошельков с деньгами» на сцену. Как жаль, что этот обычай канул в Лету! Современники поговаривали, что в то время всесильный Потемкин сказал своему соученику: «Умри, Денис, или больше ничего не пиши». Действительно, последующие произведения драматурга менее достойны нашего внимания. Так бы и остался Фонвизин автором «Бригадира» и «Недоросля», если бы не его путевые заметки. Написанные живым, образным языком, они стали первыми достижениями этого направления в отечественной литературе.

После смерти Панина в 1783 году Екатерина ІІ развернула войну против вольнодумства: Радищев – в ссылке, Новиков – в тюрьме, вновь стала процветать Тайная канцелярия с ее пытками и бичеванием. А тут еще какой-то Фонвизин печатает обидные памфлеты, да так завуалированные, что непонятно, когда смеяться и когда плакать, да при этом не разобраться, где кто и что?! Правительнице доносили, что он – «мартинист», то есть масон. Фонвизин начал ее раздражать и гневить. Писатель поспешил уехать за границу, тем более что его здоровье, а также его супруги всё ухудшалось и ухудшалось. 13 июня 1786 года Фонвизин пишет в своем дневнике: «Будучи в тяжелой болезни и с растерзанным горестью сердцем выехал я из Москвы». На второй день путешествия состояние здоровья стало критическим: «Хотя московский мой врач, филолог и мартинист, уверял меня, что в дороге кроме кузнецов, лекарей никаких нет, однако в Тихвине сыскали мне лекаря Нетерфельда, который пустил у меня кровь поискуснее самого филолога». В утомительной и дальней дороге у Фонвизина кровь и портили, и пускали еще много раз. Например: «Брился у пьяного солдата, который содрал было с меня кожу. Великая беда, кто сам в дороге бриться не умеет!»

Обложка первого издания «Недоросля», 1783 г.

На 11-й день путешествия писатель уже был в Украине: «Около обеда приехали в Глухов и стали было у попа; но как квартира была плоха, то перевезли нас к Ивану Федоровичу Гум… Он с женой своей Марфой Григорьевной суть подлинные Простаковы из комедии моей „Недоросль“. Накормили нас изрядно, да и по всей Малороссии едят хорошо. Весь день пробыли мы у них в превеликой скуке». Видимо, и в те времена в Москве были проблемы с качественной едой, так как большинство страниц дневника путешествия Фонвизина посвящены перечислению и описанию трапез. 15-й день путешествия: «К обеду приехали в город Батурин и стали у жидовки. Она женщина пожилая и знаменита своим гостеприимством; накормила нас малороссийским кушанием весьма хорошо».

Через день путешественники были в Нежине: «Больше часа шатались мы по улицам, не находя квартиры. В рассуждении сего русские города не имеют никакого еще устройства: ибо весьма в редких находятся трактиры, и то негодные. Наконец пустил нас к себе грек Антон Архитекторов, у которого мы и ночевали».

Так наступило 2 июля: «В Семиполках встретили мы графиню Катерину Васильевну (К. В. Скавронская, урожденная Энгельгардт, племянница Потемкина, впоследствии графиня Литта – В.К.). Свидание наше было весьма жалостное. Она плакала, видя меня в столь жестоком состоянии, а я от слез слова промолвить не мог. Ночевать приехали в Бровары; спали в карете. Бровары есть последняя деревня до Киева, принадлежала Лавре. Здесь прежде от монахов оказываемо было всевозможное гостеприимство приезжающим в Киев богомольцам; но мы приехали после отнятия деревень от Лавры и, следовательно, были свидетелями одного токмо негодования».

3 июля: «Целое утро ехали песками, насилу к обеду дотащились до Киева. Стали против монастыря Николаевского в доме перевозчицы Ульяны Ефремовны Турчаниновой. Старуха предобрая, но личико измятое. Весь день были дома».

4 июля: «Поутру был у меня с визитом киевский почтмейстер Адриян Павлович Волховский. После обеда, наняв карету и лошадей, ездил я с женой в Печерский монастырь. Соборная церковь прекрасна. Но весьма далеко отстала от римской церкви святого Петра; оттуда ездили мы в монастырь Софийский, где нашел я несколько прекрасных мозаичных работ». Опускаю бытовые подробности, они не настолько образно описаны, как персоны, встречаемые писателем. А виделся он со многими занимательными лицами и, как и положено, трапезничал. Он отобедал с любимцем Екатерины ІІ архиереем Виктором, епископом Переяславским и знаменитым витией Иоанном Левандой.

Каждый день пребывания семейства Фонвизиных в нашем городе был отмечен посещением киевских святынь: «Не описываю пещер, ибо есть печатное оным описание, но могу сказать, что они вселяют в душу благоговение. После обеда ездили мы в Михайловский монастырь великомученицы Варвары, где служили молебен. Оттуда ездили в монастырь Флоровский, где обитают благородные монахини. Вечером посетил меня старый мой знакомец Иван Григорьевич Туманский». Он тогда занимал должность губернского прокурора в счетной экспедиции Казенной палаты в Киевском наместничестве. С Фонвизиным общалась и Анна Николаевна Энгельгардт, родная сестра Ивана Николаевича Корсакова, в то время уже бывшего любимчика императрицы.

Наступило 10 июля: «Перед обедом в 11 часов выехали мы из Киева и до Василькова (до 1795 г. граница с Польшей в течение более столетия проходила в нескольких километрах после него), то есть тридцать три версты, тащились ровно четыре часа. В Василькове были осмотрены таможней без всякой обидной строгости, выехали за границу, и я возблагодарил внутренне Бога, что Он вынес меня из этой земли, где я столько душевно и телесно страдал. Переехав за границу, мы очутились вдруг в стране Иудейской. Кроме них, до самой Варшавы мы почти никого не видали». Далее идут оскорбительные для евреев комментарии, присущие практически всем представителям российского дворянства. В пограничных и придорожных районах всех восточно-европейских стран лишь еврейское население занималось извозом, торговлей, держало корчмы и постоялые дворы. Крестьяне не имели на это права, а шляхта и казачество считали подобную деятельность ниже своего достоинства. Эту особенность юго-западной части Российской империи отмечали многие путешественники, в частности, спустя 60 лет, и Оноре де Бальзак.

Вот и вспомнили мы крупнейшего драматурга XVIII в., создателя социальной комедии, блестящие страницы которой вдохновили Грибоедова и Гоголя, Старицкого и Квитку-Основьяненко.

Екатерина II в Киеве

Киев до Третьего раздела Польши был в 40 км от границы, поэтому все направляющиеся за рубеж, особенно из центральных губерний или по пути в Австрию и Францию, обязательно останавливались здесь на несколько дней, в зависимости от цели и надобности путешествия. С 14 мая 1780 года в Киеве 5 дней находился австрийский император Иосиф II. Он, один из влиятельнейших царственных особ Европы, путешествуя под именем графа Фалькенштейна, отправился на свидание с Екатериной II в Могилев, а оттуда в Москву и Петербург для обсуждения совместных действий против Турции.

Император Иосиф II. Худ. Карл фон Сэйлс, 1823 г.

Выехал Иосиф II из своих территорий – Галиции и Трансильвании – с небольшой свитой, стараясь избежать излишних церемоний и обрядов. Генерал-губернатор Малороссии П. А. Румянцев встречал его у самой границы, у Василькова. Он был извещен, что австрийский император в путешествиях неприхотлив, довольствуется простой пищей, обедает раз в день, и обязательно пьет кофе со сливками по утрам. Спиртного не употребляет, предпочитает лишь колодезную воду. Ему не страшны дорожные неудобства, а от привычной быстрой езды Иосифа II останавливает лишь российское бездорожье. Петр Александрович приготовил для приема в Василькове монастырский дом, в Киеве – императорский дворец, в Чернигове – архиерейский дом. Было составлено расписание, где на пути должны быть обеды, ужины, ночлеги, где сосредоточить войска для почетных караулов. При этом Румянцев приказал на всех станциях ледники наполнить пивом, медом, разными съестными припасами, перевезти серебряный сервиз из своего имения Вишенки в Киев. С присущей ему солдатской прямотой (недаром его считали внебрачным сыном Петра I), Румянцев обратился к Екатерине II с особой просьбой. Она заключалась в следующем: доставить из Петербурга поваров и «ординарных вин», так как ни тех, ни других в Киеве не имелось. Румянцев не знал, что граф Фалькенштейн квартировался в частных домах по выбору своего квартирмейстера и занимал самые неприхотливые помещения. Иосиф II все необходимые продукты покупал сам; и не только ни у кого не столовался, но вообще ничего не ел заранее заготовленного. Может быть, он боялся типичного для Европы отравления ядом. Сам Румянцев намеревался ехать из Вишенок в Киев для должных приготовлений, а направил в Броды, что были в Австрии, людей, которые должны были уведомить его о точной дате приезда императора. В мае того же года прибыл в Киев посланный Иосифом II офицер, некто Кавалло, который сообщил о скором прибытии своего повелителя. Но, вопреки предложениям Румянцева поселить графа Фалькенштейна в Царском дворце, Кавалло отказался и выбрал на Подоле греческий трактир, где 14 мая и поселился прибывший инкогнито высокий гость из Вены. Разместившись в трактире в 2 часа дня, император, дожидаясь своей единственной за день трапезы, послал гонца к недоуменному Румянцеву с известием, что будет у него на следующий день в 10 утра. Но Иосиф II не на того напал, фельдмаршал сел на коня, и, словно по другим делам, случайно, направился на Подол, где как бы ненароком оказался у трактира, встретился со свитскими, напросился к императору. Тот радушно принял Румянцева и сразу потребовал четкое расписание и разнарядку по ближайшему пути до Могилева. Герой Кагула, победитель турок, нашел общий язык и с императором, признав его довольно снисходительным и разговорчивым. На каком языке они разъяснялись неизвестно, но можно смело предположить, что не на турецком. Иосиф II с удовольствием осматривал Киевские святыни, а также сам город, крепость, цейхгауз. Фельдмаршал, используя свой малый гарнизон, произвел даже небольшие маневры. Иосиф II уехал 18 мая в сторону Могилева, а Румянцев сопровождал его до самых Броваров. Несмотря на отказ австрийского императора от конвоя, наместник настоял и сделал всё, чтобы император не подозревал о нем. Солдаты ехали на отдалении, по обе стороны от кортежа, близко приближаясь только в лесу. Эта предосторожность была вызвана недавним ограблением близ Киева графа Потоцкого. 19 мая австрийский гость прибыл в Чернигов, где намеревался остаться на день для отдыха и осмотра достопримечательностей. Но, получив эстафету из Полоцка, что российская государыня планирует прибыть в Могилев ранее, отменил свое решение, и после ремонта экипажа немедленно отправился в путь.

Я подробно описываю этот визит в Киев, потому что значительная часть Украины долгое время находилась в правлении Иосифа II. Историки свидетельствуют, что украинское население во время царствования этого монарха процветало, получая послабления и привилегии более других народов. Они и отвечали взаимностью, вполне оправдывая определение за преданность – «тирольцы Востока».

О том, что Иосиф II обсуждал наш город с императрицей, свидетельствует то, что Екатерина II, хваля Смоленск, замечает, «что графу собор там показался лучше киевского».

* * *

В 1787 году, с 29 января по 22 апреля Екатерина II побывала в Киеве. Это было второе ее посещение города. 43 года назад она сопровождала Елизавету Петровну в качестве Великой княгини. В этот раз на впечатление от Киева наложились и преклонный возраст, и недовольство своими юными фаворитами. Широко известен ее отзыв: «Странный здешний город: он весь состоит из укреплений да из предместий, а самого города я до сих пор не могу доискаться; между тем, по всей вероятности, в старину он был, по крайней мере, с Москву». Нельзя в данном случае предъявить упрек императрице. Краеведческой литературы еще не было как таковой, первые описания киевских святынь появились десятилетия спустя, да и читала бы она их? Основные сведения о пребывании Екатерины II, на которые можно опереться, опубликованы в книге 1799 года, написанной одним из ее спутников, и изданной в Кобленце.

Итак, Екатерину II встречали в Козельце архимандрит с десятком духовных лиц, держа в руках святые образа. Пышный санный поезд остановился в Броварах, где для императрицы приготовили парадную карету. Впереди ехали 8 верховых придворных со шталмейстером и камер-пажами. Громким «ура» приветствовал ее полк лейб-кирасиров. У Днепра торжественно встречали другие воинские подразделения. Поверх льда был положен мост из брусьев, перилами которого служили сосновые ветки и стояли матросы с офицерами, в зеленой форме, с красными воротниками и белыми эполетами. Гремели пушечные выстрелы, трубы и литавры оглушали всех присутствующих.

Екатерина II. Худ. Д. Г. Левицкий, ок. 1780 г.

В Киев прибыли вечером. У Наводницких триумфальных ворот императрицу встречал войт с магистратом, обыватели и купечество, которые поднесли именитой гостье хлеб, соль и вино. После чего голова с «золотой коругвой» выехал вперед. На огромной площади пред крепостью были еще триумфальные ворота. Здесь ее ждали губернатор, высшее чиновничество, дворянство со всей округи. Женщины, а их было не менее трехсот, оделись в украинские одежды, все с цветами в руках.

Из крепости раздался 101 выстрел, комендант представил императрице ключи от твердыни. Карета двинулась к Троицкой надвратной церкви Лавры. Вот тут Екатерина II наконец «соизволила» выйти из кареты и под грохот барабанов, мимо наклоненных знамен, направилась в Успенский собор. Ее вел под руку граф Румянцев. В храме императрицу встречали все местные дамы, разодетые в шикарные шубы. Теперь соседкам комментировали их качество и стоимость, но, узнав о прибытии императрицы, которая проходила между келий монастырских старцев, быстро сбросили свои меховые наряды, и, оставшись в праздничных платьях, низкими поклонами встречали государыню. Проводив императрицу из храма, они, удовлетворенные возможностью хорошо рассмотреть ее, сразу же помчались к себе делиться впечатлениями с домочадцами.

Покинув Успенский собор, Екатерина II направилась в царский дворец, тщательно подготовленный к этому случаю. Там встречали ее статс-дамы Браницкая и Скавронская, всё тот же фельдмаршал Румянцев, генерал-аншеф Миллер, представители дворянства, за свой кошт воздвигнувшие перед дворцом третьи триумфальные ворота. Особенно отметим «ясновельможное панство» – Сапег, Любомирских, Потоцких, Браницких и другие семьи польских магнатов. Так продолжалось три часа. Все подходили, кланялись государыне. Румянцев их представлял, пока императрице всё это не наскучило, и она направилась во внутренние покои играть в карты. После этого все разъехались. Киев затих, только иллюминация напоминала о состоявшейся встрече.

На следующий день, пополудни, во дворце собрался весь генералитет и штаб. «Они были допущены к руке императрицы. Вначале Виктор, епископ Переяславский… потом артиллерийские офицеры, следом флотские, киевский губернатор, малороссийский почт-директор с чинами почтамта и всё киевское дворянство, а по окончанию всех граф Безбородко. Императрица жаловала каждому руку с веселым видом и была благосклонна». Потом был обед на 80 персон, куда пригласили духовенство и особ до 5-го класса включительно. Императрица сидела во главе стола. Возле нее расположились владыка Виктор и австрийский посланник граф Кобенцель.

В последний день января Екатерина II приехала в Софийский монастырь, чтобы навестить болеющего митрополита Самуила (Миславского), к которому послала перед этим своего придворного лекаря Виникарта. Это шествие сопровождали все те же воинские подразделения и барабанный бой. По возвращении был обед, через два часа после которого императрица «допустила к руке всех женщин, в числе коих были три армянки в платьях национального покроя». А потом началась любимая царицей игра в карты. В тот день она была одета «в зеленое русское платье. А волосы причесаны низко и бриллиантовые на левой стороне приколоты тросявки. Заиграла музыка, и бал открыл Нарышкин полонезом; потом танцевали менуэты, контрдансы и один раз казачка». В 9 часов государыня встала из-за стола и направилась отдыхать, музыка вскоре прекратилась, и все разъехались по домам.

Первые дни февраля были ничем не примечательны из-за плохой погоды. Стрельбы и маршировки не было. Вельможи захворали и носа не высовывали из покоев. Даже приезд под вечер 3-го февраля светлейшего князя Г. А. Потемкина не произвел должного фурора. С Григорием Александровичем прибыл принц Насау и племянник польского короля. Празднества продолжались. Наконец товары закончились и все лавки закрылись, поэтому в лучшем положении были те, кто сделал запасы или подготовились заранее. Прибытие в Киев многочисленных богатых и знатных приезжих привело к значительному повышению цен на квартиры, в постоялых дворах и на продукты. Снять жилище на шесть недель стоило столько, сколько и сам дом, в той же пропорции брали плату и извозчики.

Только 4 февраля, скорее всего, из-за появления любимца Потемкина, императрица присутствовала на обедне в Успенском соборе, а потом во дворце был дан большой бал и фейерверк к пущей радости жителей и приезжих, на который потратили 15 тыс. руб. Заморский гость с восхищением вспоминал: «Надобно отдать русским справедливость, что они большие мастера делать фейерверки; пороху, они разумеется, не жалеют, который в России и недорог». Тот же автор, в другой части своих записок, посмел обидно для нас заметить, что в России народ посещал церковь только для того, чтобы увидеть царицу: «В остальных случаях здесь не является более 5-ти или 6-ти киевлян. Нет возможности представить себе той лености, какой отличается здесь простой народ. Для них приятнее сидеть дома и наслаждаться сном или предаваться пьянству. Здоровый парень не будет до тех пор работать, пока у него есть что-нибудь пропить, несмотря на предлагаемую работу. Только крайняя нужда и голод заставляют его искать работу».

Г. А. Петемкин-Таврический. Неизвестный худ., 1847 г.

Настала пора киевлянам давать ответные приемы. Их начал Румянцев 5 февраля в своем доме маскарадом, на который пригласил по билетам 120 человек, начиная с бригадира. Екатерина II приехала вечером, и ее встречал генералитет. Она вошла в зал, потом прошлась по всем комнатам, пока не обнаружила свой портрет, под ним она и села играть в карты. На этот раз императрица была одета в женский кирасирский костюм, как бы подчеркивая этим, что она в гостях у фельдмаршала. Гости старались пройти через комнату, отвесить поклон, и удалиться. Игре это не мешало, императрица, выигрывая, редко забирала выигрыш. В тот день город был весь иллюминирован.

На следующий день состоялся прием в магистрате на Подоле, но на этот раз «государыня их своим присутствием не почтила». Решили на другой день маскарад на Подоле повторить, но высочайшая особа снова не явилась, несмотря на то, что днем была неподалеку, во Флоровском монастыре, пожаловав насельницам 4 тыс. рублей. Остальные пять дней «она говела во дворце», в устроенной в покоях церкви. Тогда она написала письмо: «Я беспрестанно восхищаюсь сладостью воздуха, которым дышу… С тех пор, как я здесь, всё ищу, где город; но до сих пор ничего не обрела, кроме двух крепостей и предместий; все эти разрозненные части зовутся Киевом и заставляют думать о минувшем величии этой древней столицы. В саду перед окошками деревья буреют, что в городе Св. Петра не прежде апреля бывает».

А вот приемы, устраиваемые императрице польскими вельможами, по своей пышности значительно превосходили даже приемы российской аристократии. 18 февраля государыню принимал граф Браницкий, устроив вокруг своего дворца большую иллюминацию. По роскоши, которая была не по душе императрице, его превзошел граф Потоцкий. Его супруга нагло посмела появиться в платье, более шикарном, чем у самой Екатерины, которая долго возмущалась: «Как так, за ней идет молодая дворянка и несет шлейф!»

21 февраля императрица посетила Андреевскую церковь. А через 7 дней с графом Безбородко и князем Потемкиным была на обедне в Пустыно-Николаевском монастыре. В памяти – посещение Софийского собора, произошедшее 11 марта. Еще в Петербурге царице рассказывали о затейливых проповедях протопопа Софийского собора Иоанна Леванды, поэтому послушать его было в планах. Но велеречивый поп имел грешок – невоздержанность в спиртных напитках. Поэтому митрополит дал указание приставить к нему двух иноков-молодцев, денно и нощно следивших, чтобы он не смог опрокинуть чарку. Так продолжалось со дня прибытия венценосной гостьи в Киев. Но вдруг весть – Екатерина II уже где-то на подъезде к собору. В суматохе потеряли протопопа. Бледные иерархи с поклонами провели гостью в собор, где она, придя в трепет от величия древних мозаик «Нерушимой стены», перекрестилась на них и, повернувшись налево, к кафедре, стоящей тогда там, приготовилась слушать проповедь знаменитого Леванды. А его нет! Но это какое-то мгновение. Вот он появился, и не очень твердой походкой, расталкивая всех, направился к кафедре. Поднимаясь по ступенькам, падает, и далее взбирается на четвереньках. С кафедры еще короткое время, когда его не было видно снизу, раздался старческий, чуть дребезжащий голосок: «Я пьян», далее тоже, но чуть громче, снова еще громче. И, наконец, сильный голос проповедника – на весь собор: «Я пьян от счастья видеть вас, моя государыня!!!» После этого, не снижая мощи и тембра, в течение двух часов шла проповедь о значении сильной власти и той роли, которую играет самодержица в стране. По завершении Екатерина II сняла с шеи сопровождающего ее духовника золотой крест на красной ленте и собственноручно надела его на Леванду.

Андреевская церковь. Фотография 1911 г.

На длительное время, в связи с пребыванием главы государства, которая путешествовала со своими министрами, Киев становится столицей. В эти и последующие дни туда со всех земель приехало множество дворян – искателей должностей, вспомоществования, внимания императрицы. В Киев прибыл даже последний король Польши Станислав Август Понятовский, устроивший возле Канева пышную встречу. Его племянник, австрийский полковник Иосиф Понятовский, был представлен императрице, которая нашла его «похожим на короля и очень ловким». Из дальних стран появились австрийские принцы де Линь и Нассау, а следом за ними знаменитый испанский искатель приключений граф Миранда. Он в своем дневнике оставил довольно занимательное описание нашего города в эти дни, что весьма ценно, потому что французский посланник граф Сегюр и принц де Линь в своих письмах больше внимания уделяли личным качествам императрицы и ее сановникам, чем описанию местности или города. Потом прибыло 11 жителей Киргизии, от которых выступил их предводитель, и изъявил желание своего народа стать под покровительство России.

Софийский собор. Фотография нач. ХХ в.

Всё, что связано с этим визитом в Киев, я переписываю из материалов, которые в свое время брались из других источников. Недавно в мою библиотеку попала книга «Письма и мысли маршала принца де Линь», изданная в Москве в 1809 г. Могу с уверенностью давнего библиофила сказать, что это уникальная находка и второго экземпляра в нашей стране не найти! Поэтому, пользуясь случаем, привожу письмо, посланное из Киева маркизе де К. в дни пребывания Екатерины: «… Ах! Боже мой! Какой сброд! Какая суматоха! Сколько алмазов, золота, кавалерий и лент! Сколько цепей, чалм и красных колпаков, мехом обшитых и остроконечных! Сии принадлежат маленьким мартышкам, которые двигают головою, подобно стоящим на вашем камине, и у которых нос и глаза похожи на китайские. Они называются лезгинцами и приехали депутатами, так как и многие другие подданные границ великой стены Империи Китайской, также с границ Персии и Византии. Это немного важнее, нежели несколько депутатов от Парламента или чины какого-нибудь маленького города, приезжающие за двадцать миль в почтовой коляске в Версаль сделать из себя глупое представление. Людовик ХIV позавидовал сестре своей, Екатерине II или бы женился на ней, чтобы иметь у себя также пышные при дворе церемонии. Сыновья кавказского царя Ираклия, которые находятся здесь, доставили бы ему более удовольствия, нежели пять или шесть старых кавалеров Ордена Св. Людовика. Двадцать архиепископов с бородами почти до колен представляют вид более живописный, нежели маленький галстук с лопастями у милостынособирателя королевского. Отряд улан какого-нибудь польского вельможи, который посещает своего соседа, живущего от него за полмили, имеет лучший вид, нежели исправник главного прево на лошадях, едущих перед печальною каретой о шести клячах и в которой сидит человек с большими крагенами и в огромном парике: и сверкающие сабли, с осыпанными камнями эфесами, гораздо важнее, нежели белые шесты великих офицеров Аглинского короля.

Иоанн Леванда. Неизвестній худ. нач. ХХ в.

Императрица приняла меня так, как будто бы вместо шести лет я оставлял ее только на шесть дней. Она привела мне на память тысячу вещей, о которых единственно государи могут помнить; ибо они все имеют хорошую память. Здесь для всякого звания и состояния находится большая и малая политика; большие и малые интриги; большая и малая Польша. Некоторые наглецы сей последней земли, которые обманываются сами, обманываемы или обманываются другими, все весьма любезные, но менее, однако ж, нежели их жены, хотят быть уверены, что императрице неизвестно то, что они оскорбили ее своим лаем на последнем Сейме. Они стараются снискать хотя один взгляд князя Потемкина, хотя и трудно его встретить, ибо князь и крив и кос. Женщины стараются достать себе орден Св. Екатерины, чтобы приколоть его с кокетством и взбесить тем своих приятельниц и родственниц. Желают и боятся войны. Жалуются на министров Аглинского и Прусского, которые возбуждают на то турок: и смеются над ними беспрестанно. Я, не имея чего терять, а надеюсь приобрести какую-нибудь славу, желаю войны от всего моего сердца; и после говорю себе, могу ли желать того, что сопряжено с великими несчастиями? Тогда я не желаю ее: и потом остаток брожения в крови побуждает меня опять на то, а остаток разума тому противится. Ах, Боже мой! Какое жалкое творение мы, люди! Надлежит, может быть писать к вам:

В Париж опять прибыть не должен я уже льститься;

Во мрак сырой земли готовлюсь переселиться.

Эта мысль меня опечаливает, ибо я желаю еще с вами увидеться. Вы всегда у меня в сердце, нежели весь Париж вместе. Вот идут за мною, чтобы звать на фейерверк, который, говорят, стоит 40,000 рублей. Фейерверки нашей беседы не так дороги и не оставляют по себе печали и мрачности, каковые обыкновенно следуют за другими. Я лучше люблю ваши жирандоли и ваш род декораций».

На Святую Пасху, выпавшую в том году на 28 марта, императрица вновь направилась в полюбившийся ей Софийский собор, где присутствовала на вечерне, которую отслужил выздоровевший митрополит Самуил и тот же протопоп Леванда, который на этот раз в своих речах был более сдержан и краток.

Митрополит Самуил (Мстиславский). Худ. игумен Арсений, ок. 1798 г.

Всю прошедшую неделю были сильные морозы, императрица заметила, что особой разницы в климате Киева и Петербурга она не находит. Подтверждение этому – выдержки из писем, которые в основном о погоде, а не о государственных делах. Хотя, может быть, только эти и сохранились? «Я увезла из Петербурга дурную погоду, и она пожаловала сюда в моей свите». «Третьего дня и вчера у нас здесь была буря, окончившаяся весенним дождем, истребившем снег… Травы не видно здесь в старом Киеве. В феврале я видела ее пучки, но их занесло снежными метелями». И позже: «Здесь холодно и холод пронзительный. Уверяю вас, что суровость петербургского климата, по-моему, лучше дурачеств здешнего». Спустя несколько дней – 30 марта: «Борисфен разошелся… Я приказала дать о том сигнал с Печерской крепости, как в Петербурге в подобных случаях. Это меня развеселило, потому что только в эту минуту я нашла в Киеве некоторое сходство со столицей Севера, в которой привыкла жить столько лет и к которой народная ненависть уменьшилась… Погода приятная и тихая, а так как сад под моими окнами, то я гуляла в нем несколько раз и не без восхищения смотрела на прелестное местоположение, с которого видно три города и извилистое течение реки». И вновь положительное впечатление в письме к доктору Циммерману: «Подлинно Киев имеет романтические виды».

В описании пребывания императрицы в Киеве Полетика внимание уделяет 11 апреля – дню, который для киевских обывателей стал необыкновенным торжеством. Тогда, разогнав докучливых поляков, Екатерина II, наконец, соизволила обратить внимание на подольских мещан. Они в этот день особенно рьяно палили из пушек и без меры пили за здоровье императрицы. Она слушала обедню в Братском монастыре, куда ее от дворца на конях провожали самые видные молодые ремесленники. Студенты Академии зычными голосами заглушали монахов. Учителя на всех языках и наречиях вели речи в честь властительницы. В благодарность все, говорившие речи и певшие псалмы были допущены к руке императрицы. Обед в магистрате был приготовлен на 65 персон. Понимая скудость городской власти, граф Румянцев выдал по этому случаю свой серебряный с позолотой сервиз, на что императрица не преминула отпустить колкость. После отъезда гостьи в магистрате для «всех хорошо одетых как мужчин, так и женщин» был продолжен бал под духовую музыку. Во дворце бал был на следующий день, все танцевали, а императрица, как и всегда, играла в карты.

Тут бы привести один анекдот, связанный с Киевом. Статс-дама графиня Браницкая, заметив, что Екатерина ІІ против обыкновения нюхает табак левой рукой, пожелала узнать причину. Императрица ответила ей: «Как царь-баба, часто даю целовать руку и нахожу непристойным всех душить табаком».

Во время своего пребывания государыня отметила многочисленных нищих, которые не пропускали возможности подбежать к ее карете или с воплями и стенаниями цеплялись к свите. Несколько раз от этого было выказано недовольство правителю края Румянцеву, который не преминул объяснить, что это далеко не нищие, а надеющиеся на щедрое подаяние алчные и беспокойные люди. Они надевают на себя рубище, притворяются стариками и калеками, и, несмотря на строгое наблюдение полиции, собираются толпами около церквей, особенно Печерской Лавры и у пещер. И тут императрица 11 апреля 1787 года издает впервые указ о запрете попрошайничества: «Принять меры и сделать соображения об уменьшении числа шатающихся по городу Киеву нищих, от чего кроме беспокойств для людей могут происходить и другие беспорядки».

С окончанием морозов в киевской гавани начали строить галеры, потому что дальнейшее путешествие Екатерина II решила продолжить по Днепру. Сохранилось свидетельство, что эти корабли обошлись казне в 200 тысяч. В записке Екатерины ІІ от 16 апреля Храповицкому сохранилось очень любопытное сообщение: «Со дня отъезда моего, когда паки начнете журнал для пересылки в обе столицы, включите имена особ, кои на суда сядут, дабы видели во всей Европе, как врут газеты, когда пишут, что тот умер или другой отдалился». Дело в том, что в Киеве после вечерних встреч императрицы с поданными или зарубежными гостями печатали особые газеты. К сожалению, ни один экземпляр этих изданий не дошел до наших дней.

21 апреля был день рождения императрицы, и, несмотря на то, что народ устал от длительных торжеств, этот день должен был побить рекорд по пышности. Граф Безбородко поздним утром раздавал жалованные перстни и табакерки. В Софийском соборе говорили речи митрополит Самуил и Леванда. Галеры были готовы и с них, как и из крепости, стреляли пушки. На дворцовой площади для простолюдинов было приготовлено угощение. Были развешены в виде гирлянд селедка, жареная рыба, на столах говядина, белый хлеб, много других лакомств. В чанах, находившихся между столами, было вино, мед, пиво. Во многих местах стояли качели, и повсюду гремела музыка.

Во дворце было также весело, чему способствовало множество розданных чинов, орденов и подарков на 52 тыс. рублей. Вечером был большой бал, перед которым все вышли на террасу и наблюдали за невиданным дотоле фейерверком, сопровождаемым криками стоящих на плацу жителей. О нем и писал де Линь.

Это было и прощальным торжеством, потому что на следующий день намечался отъезд Екатерины II из Киева. В те времена, отправляясь в дальние странствия, обязательно нужно было посетить церковь. Поэтому и ставили на въезде или выезде города часовни для молитвы о благополучии в пути. Правительница отправилась на поклонение в Киево-Печерскую Лавру, оттуда и в Софию, где митрополит Самуил прочитал молитву о путешествующих. По дороге посетив Михайловский монастырь, Екатерина II подарила старинной обители лампаду – «она золотая и весит 5 фунтов 55 золотников. В привеске к ней находится 239 крупных бриллиантов и 209 жемчужин». Также был пожертвован драгоценный покров на мощи Великомученицы Варвары.

Из монастыря императрица направилась на Подол, чтобы сесть на приготовленные галеры, стоявшие напротив Братского монастыря. Ее сопровождали все – генералы, представители магистрата, местная знать. И, как во все предыдущие дни, было много шума, когда колокола, трубы, барабаны перекрывал гром пушек с крепости и галер. Екатерина II вначале взошла на галеру «Десна», где пообедала. Ее последние часы в Киеве сопровождали мелодии, исполняемые стоящими на берегу магистратскими музыкантами. Отобедав, императрица направилась на свою галеру «Днепр», где был поднят вице-адмиральский флаг. Там она вышла на палубу поблагодарить всех киевлян за длительный прием и подала сигнал к отплытию. Великолепная флотилия направилась вниз по течению, пока не скрылась с глаз. Те жители, которые сопровождали галеры на лодках, вскоре вернулись. Город затих и на следующий день вернулся к своей размеренной, обыденной жизни. Изучая подробно материалы пребывания Екатерины II в Киеве, я не нашел свидетельств посещения ею местности, носящей романтическое название «Кинь-Грусть». Однако старожилы любят поведать, что это название красивой окрестности дала она, потому тут не скучала. Так ли? Свидетельств нет, да и погода была в это время года такой, что не до времяпровождения в живописных местностях.

Киево-Печерская лавра в конце XIX в.

Один из спутников императрицы написал: «Город представляет собой ландшафт редкой красоты, особенную прелесть производят находящиеся на высотах церкви с зелеными или даже вызолоченными куполами. Но очарование исчезнет, когда вы очутитесь внутри этого жалкого города. Всё, что доставляется водою – леса, товары – необходимо везти с Подола в верхние части города, в которых иногда не достает воды для питья. На Подоле, по случаю глубокой грязи, улицы вымощены сплоченными брусьями, а если во время сухой погоды случается пожар, то легко охватывает огонь и дома, и улицы. На Печерске я видел, как экипаж, запряженный парой лошадей, должен был оставаться в грязи, а в другой раз шесть лошадей не могли вытащить экипажа из ужасного омута. Зимой простые женщины в Киеве носят сапоги, а летом ходят босые. При малейшем дожде во всем городе непроходимая грязь, а летом нестерпимая пыль. В верхнем городе есть только один красивый каменный дом, построенный монахами, а теперь принадлежит казне. Дворец в Киеве построен из дерева и не хорошо содержится. Для императрицы была устроена в одной комнате ванна, которая стоила 500 рублей».

* * *

Императрица, пребывая в нашем городе, 17 апреля 1787 года утвердила первый правильный план Киева, составленный генерал-аншефом Миллером и графом А. Шуваловым, по которому предписывалось весь город сосредоточить на высотах, начиная от Печерской крепости до Старокиевской горы. Главной частью предполагалась Киево-Печерская, укрепления которой должны были соединяться ретраншементами со Старокиевскими в одно целое. Подол ликвидировался как часть города. Там разрешались только загородные дома. Так как план составлялся военными, интересы жителей не учитывались. Смерть Екатерины II остановила это «злодеяние». Ее сын, делавший всё наоборот, указом от 13 ноября 1797 года отменил уничтожение Подола. В том же году была образована Киевская губерния, и Киев стал губернским городом с теми же наглыми попрошайками, которые не дают спокойно пройти к храмам и сегодня.

В то время Российская империя утверждала свои завоевания в пределах пока лишь Новороссийского края, которому по многим причинам Екатерина II уделяла большое внимание. Вот и возникла мысль о переносе по политическим и климатическим причинам имперской столицы из Петербурга на юг, в древнее ее местопребывание – Киев и даже южнее, где красовался своим пока что только звучным именем Екатеринослав, имея только один дворец и несколько казарм. Вот что писала своенравная императрица своему постоянному корреспонденту барону Гримму, при этом выражая свое пренебрежение к обитателям юга своей державы: «Из истории России видно, – писала она, – что народы, жившие на севере государства, легко подчиняли себе народы, жившие на юге; южные же жители, представленные самим себе, были всегда слабы и не имели прочного могущества, тогда как север легко обходился без юга или без южных стран. Но, по моему мнению, настоящая столица империи еще не найдена и, по всей вероятности, не мне ее найти». Далее в том же письме она радовалась, что «народная ненависть» к Петербургу уменьшилась, хотя имеется достаточно свидетельств, что ей это только казалось.

На абсолютно необоснованные обвинения, что Екатерина II не любила украинцев, отвечу: как можно не любить то, о чем понятия не имеешь? Императрица знала только казаков, а остальные ее подданные были… русскими. Это подтверждает случай, произошедший с Франсиско Гойей. Да-да, именно с ним. Как-то в Рим прибыл эмиссар российской императрицы с целью набора придворных живописцев. Было предложено и Гойе приехать в Петербург. Там живописцам платили немалые деньги, но Екатерина ставила условие – оставаться навсегда в России. Франсиско удивился: «С какой стати, я же не русский?» «Государыня императрица тоже происходит из германского княжеского рода, – любезно пояснил эмиссар. – Она хочет собрать в России лучших людей со всего света. И повелевает им считать себя русскими. И таких у нас тысячи!» Художник гордо отказался: «Ваша императрица может считать себя кем угодно: русской, француженкой, китаянкой. Я же испанец, и меня это устраивает. И вот, – продолжил возмущенный художник, – возьмите мои последние два дуката, пусть я сегодня останусь без вина, но дайте их этой вашей императрице и передайте, пусть оставит меня в покое!»

* * *

Петербургские властители не забывали о Киеве и в его тяжелые минуты. Примером этого является страшная эпидемия моровой язвы (чумы), когда только на 15 ноября 1770 года умерло около 6000 человек. И это за три месяца. По приказу Екатерины II был направлен майор Измайловского полка Шипов с командой, чтобы оцепить Киев и не допустить распространения эпидемии. 15 ноября они остановились в Броварах с губернатором для принятия экстренных мер. Зараженные места оцеплены, а дома сожжены. Из Петербурга направили еще 6 медиков, и они вместе со старательным майором приступили к искоренению чумы в Киеве. Благодаря решительным действиям, в Верхнем городе заразу смогли остановить 6 января, а на Подоле 5 февраля. Шипов позволял желающим уезжать, но охотников нашлось мало, потому что майор не позволял что-либо из имущества брать с собой кроме шуб и верхней одежды. Но это не касалось тех, кто приезжал из Польши, у них всё конфисковывали и сжигали, в первую очередь материю, сукно и холст. Товары из Турции сжигались всё подряд. По указанию Священного Синода киевский городской карантин был перенесен с Труханового острова в Кирилловский монастырь. Екатерина II не забыла о «страшном море» в Киеве, поэтому 12 апреля 1787 года издала указ об организации инфекционной больницы на деньги, полученные от ликвидированных монастырских шинков. Тогда же появился ее рескрипт об очищении замеленного Помойного канала между Кудрявским ручьем и Днепром.

У северного соседа причиной Чумного бунта 1771 года стал московский архиепископ Амвросий, который бессмысленно попытался во время эпидемии чумы воспрепятствовать молящимся и паломникам собираться у чудотворной Иконы Боголюбской Богоматери в Китай-городе. Он приказал запечатать короб для приношений, а саму икону убрать, что вызвало взрыв возмущения. По звуку набата толпа восставших разгромила Чудов монастырь в Кремле, на другой день взяла приступом Донской монастырь, убила скрывавшегося там архиепископа Амвросия, принялась громить карантинные заставы и дома знати. Бунт был жестоко подавлен войсками после трехдневных боев. Более 300 участников были отданы под суд, 4 человека повешены, 173 – биты кнутом и отправлены на каторгу. «Язык» Спасского набатного колокола (на Набатной башне) был удален властями, чтобы предотвратить новые выступления. А правительство было вынуждено принять меры по обеспечению борьбы с чумой.

* * *

Екатерина II обратила внимание на громадные богатства православного духовенства, более материальные, чем духовные. Поэтому 10 апреля 1786 года были введены духовные штаты, что позволяло установить соразмерность всех частей государственного управления. При этом «…освобождая духовные власти и чины от несвойственных им по управлению деревнями забот хозяйственных, а всего более неприличных духовному сану хождения в судах с тяжбами и ссорами, и стараясь от сея части заимствовать всевозможную для общества пользу, повелеваем: 1) Митрополиту Киевскому, на содержание его и дома его ту же сумму… 2) Киево-Печерской Лавре иметь свое содержание… архимандритом Киево-Печерской Лавры быть митрополитом Киевским… впрочем, число монашествующих так распорядить, чтобы половина оных была из ученых и к высшим духовным степеням приготовляемых, другая же по служению по архиерейскому дому и монастырю, а для уединения престарелых назначить, по рассмотрению Митрополита, одну из прописных пустынь, вблизи Киева находящихся; 3) Кафедральный Киевософийский монастырь переименовать Киевским Софийским собором, определить к нему протопопа и прочих священно– и церковнослужителей, с окладом наравне с Московским Архангельским собором. Сверх того при нем поместить Главное Народное училище Киевского наместничества… 4) Ставропигиальный К. Межигорский монастырь перевести в Таврическую губернию… строение же обратить для помещения отставных офицеров, призрения по их дряхлости и неимуществу требующих; чего ради по выводу монахов отдать в ведомство Общественного Призрения; 5) Из монастырей Киевской епархии быть в 1-м классе К. Пустынно-Николаевскому и К. Золотоверхо-Михайловскому, во 2-м Греческому Екатериновскому, в 3-м К. Выдубецкому, который имеет служить больницей для прочих киевских монастырей. Из женских монастырей определить в 1-й класс К. Флоровский Вознесенский, во 2-й К. Богословский; 6) Киевской Академии со всеми ей принадлежащими заведениями быть при Архиерейском доме и К.-Печерской Лавре…».

Межигорский монастырь на открытке нач. XX века

Давайте подробнее остановимся на упомянутом в «Указе…» и расположенном под Киевом славном Межигорском монастыре, где произошла почти «детективная история». О ней я не могу промолчать. Это так называемая легенда о «Библиотеке Ярослава Мудрого» и о том, что на правительственной даче, расположенной на территории Межигорского монастыря, находится в подземелье значительное собрание старых книг, вполне возможно ХI века. Их перед осадой Киева в 1240 г. перевезли в Печерский Феодосийский монастырь, где они хранились до пожара 1718 года, во время которого монахи бросились спасать не свои сокровища, а взламывать пол и вытаскивать спрятанные там книги. Как пишет об этом автор «Истории русов»: «Необыкновенный пожар почти весь монастырь обратил в пепел и развалины. При других драгоценностях церковных и монастырских, целыми веками собранных, неоцененною потерею считалась самая первая в России многочисленная и древнейшая библиотека, собранная и умноженная Великим князем Киевским Ярославом Владимировичем и сбереженная в пещерах от всех прежде бывших неприятельских нашествий и руин; но ныне, к стыду содержателей ея и к крайнему сожалению просвещенных соотечественников, среди благоденствия и тишины пламенем поглощенная. В ней содержались великие тысячи книг рукописных и разных драгоценных манускриптов, писанных на разных языках. Многие между ними на таких, которые и ученым тогдашним мужьям не были ведомы. Особливо все записки и документы, до истории правления Славянских племен и царств и до их законов касающиеся. Государь (Петр I – В. К.), при печальном известии о такой важной потере, не мог удержаться от слез; но она была невозвратна». По всей вероятности, значительная часть этих духовных ценностей была тайно переправлена в пользующуюся царским расположением Межигорскую обитель. С преобразованием Малороссийской епархии в 1786 году Межигорский монастырь переводили во вновь созданную и не имеющую своих православных центров Таврическую губернию. Насельники только ожидали указаний, молились и надеялись, что всё останется по-прежнему. 30 декабря того же года скончался межигорский архимандрит Гавриил. На его место назначили Амфилохия Леонтовича. Екатерина II, находясь в Киеве в 1787 году, пожелала увидеть столь прославленную загородную обитель. Митрополит с радостью согласился и был назначен день. Казалось, для насельников прославленной обители большая радость – впервые венценосная особа посетит монастырь. Но в ночь перед визитом императрицы вся обитель сгорела дотла. Братия разошлась, остались только обгорелые развалины. Исследователи считают, что монахи боялись, что просвещенная монархиня хотела перед их изгнанием отобрать самую большую ценность – древние редчайшие книги, столетиями собираемые в монастыре. Вот поэтому библиотеку спрятали в подземелье, а обитель сожгли. В это трудно поверить, но… чего не бывает.

После визита Екатерины II стала распространяться слава о Киеве, как о месте, где хорошо живется и можно поживиться иностранцам. Они толпами рванули к нам, тем более что город находился на границе. Особенно много появилось французов после их революции. Они все, от графа до брадобрея, выдавали себя знатью, – кто вполне обосновано, а кто и лживо, – находясь в потоке людей, прибывших за наживой. Впервые в России услышали новое французское слово «эмигрант». Из представителей высшей аристократии в Киеве был замечен принц Конде со своим внуком, герцогом Людвигом Ангиенским. Он через несколько лет был схвачен в Германии, доставлен в Париж и по приказу Наполеона расстрелян. Принцу с герцогом и штабом отказал в своем гостеприимстве генерал-губернатор Розенберг, отличающийся особой скупостью, поэтому их принимал комендант Киевской крепости Филипп Вигель.

* * *

Уже в 1754 году Малороссийская коллегия указывала, что в Киеве «яко городе знатном и многолюдном», куда собираются множество богомольцев из православных стран, необходимо устроить «шпиталь», перевести полевую аптеку из Лубен, «яко из пустого места, где никакого лекаря нет», и устроить в Киеве ботанический сад для разведения лекарственных растений. Кроме военных врачей в 1764 году было два заграничных лекаря, занимались лечением и частники. При этом строго запрещалось лечить докторам без диплома. Иван Лукьянов сообщает о лечении душевнобольных изгнанием нечистой силы в Лавре: «Тут же в пещерах стоят столбики деревянные, а к ним приделаны цепи железные: тут на ночь на те цепи бесноватых куют». По словам конфедерата Хоецкого из 600 пленных, препровожденных в 1768 году в Киев, в течение 100 дней половина умерла. Другой наблюдатель, Варфаламей Михаловский, писал: «В землях руських есть что-то привлекательное, чему поляк невольно поддается. Половина шляхты руськой состояла из пришельцев-поляков, но не было примера, чтобы русин поселился на польской земле. Зато, с другой стороны, в этой части Руси не было ни книжных складов и во всем воеводстве киевском ни одной аптеки и ни одного врача. Венгерцы разносили по шляхетским домам свои лекарства от боли головы, от желудка, от горячки и т. п. Шляхтич наполнял ими свою аптеку и в случае опасной болезни венгерские капли и нашептывания баб-знахарок были единственной медициной в целом крае. Пользуясь удобством сообщения и близостью к Киеву, я ездил туда, чтобы запастись прекрасным вареньем и книгами».

Проживший в Киеве более 40 лет Г. Ф. Бунге организовал первую аптеку в городе и крае. Он с большим усердием занимался фармакологией, химией и ботаникой как сопутствующими дисциплинами в его благородном деле лечения недугов, электричеством, изготовлением барометров и термометров, токарным делом, а также делал оттиски медалей. Его жилище расценивалось современниками как чудо света, и они подробно рассказывали о том, что там увидели. Из-за обилия всякой всячины казалось, что там никто не обитает. Оно было занимательнее кунсткамеры царя Петра в Санкт-Петербурге, хотя там не было «уродцев» в спирту. У Бунге можно было увидеть портреты древних мудрецов, а также две красивые перспективные китайские картины на бумаге, полученные им в наследство от настоятеля ордена василиан. Обращали на себя внимание коллекции минералов и сосудов различной формы.

Спасение Подола Павлом I

С воцарением императора Павла I киевляне возрадовались. Они надеялись, что в благодарность за предоставленный ему прекрасный прием на город польются льготы и щедроты. Ожидания не были напрасными, император, ничего не забыв, всячески оказывал внимание посланцам из Киева. Материнское распоряжение о сносе Подола и создании нового района заселения на Печерске было приостановлено. Павел I также отменил ликвидацию Магдебургского права и вернул все предыдущие привилегии своему любимому городу (Жалованная грамота от 16 сентября 1797 года). А указ от 30 ноября 1796 года снял административную зависимость Киева от Малороссийского губернатора. Более всего киевляне страдали от запрещения проводить торжественные манифестации. Поэтому в Петербург была послана весьма представительная депутация. Император вспомнил радушный прием, и в конце 1798 года «соизволил» отправлять издавна введенную в Киеве церемонию. 1 января и 1 августа киевские мещане «всеми цехами при саблях и ружьях с хоругвями выходили, а почетные граждане на лошадях выезжали на р. Днепр», при этом производилась невероятная пальба – восторг от возвращенной привилегии был неописуемый.

В Украине никаких публичных увеселений и «позорищ» не замечалось, а в Киеве имелись: театр во флигеле «государева» дворца и «редута» собрания в городском доме на Печерске, «в котором итальянец представлял на стене один раз (sic!) и концерт играл один также раз». Дошло сатирическое произведение (кон. ХVIII в.) офицера Уманского, стоявшего с полком в Киеве, в котором он описывал киевское общество: клуб и домашние собрания, мужчин и дам, русских и поляков, разбогатевшего на «шинках» еврея, немцев и тому подобное:

Но во всех домах здесь с тоном

Испытал я сам не раз,

Угощают лишь бостоном

И злословят на заказ.

Приведем несколько статистических данных о Киеве (1797 г.). В городе на то время: «публичных строений» каменных – 15; частных домов каменных – 12; а деревянных – 2672. Население – до 19 тыс. душ. «Для умножения народонаселения» в Киев по указу императора Павла I от 27 сентября 1797 года была переведена ярмарка из Дубно. Она стала называться Крещенской или еще чаще «Контракты». На торги начали съезжаться несколько тысяч людей разных сословий. И это быстро сказалось на численности населения, на 1800 г. достигшего 30 тысяч. Но некоторых, правда немногих, от правления нового императора ждала немилость. Так, автор популярных воспоминаний Ф. Ф. Вигель пишет, что, отправив великого Суворова в деревню, Павел I «…Сим не довольствуясь, по какому-то неосновательному подозрению, он велел схватить всех адъютантов его, всю многочисленную свиту, посадить в Киевской крепости, и бедный отец мой осужден был стеречь сподвижников великого человека!»

С утверждением Киева губернским городом облик его ничуть не изменился. Побывавшие в нем путешественники повторяли сказанное о нем Екатериной II. Писатель XVIII века В. В. Измайлов в своей книге «Сентиментальное путешествие в полуденную Россию» пишет: «Самый Подол, более населенный, чем другие части города, не имеет совсем вида города. Деревянные кровли, низкие хижины прикрываются церквями и монастырем. Улицы так узки, что едва двое дрожек могут разъехаться. Сообщение между тремя частями города весьма затруднительно. Кажется, что вы видите три разных селения. Я говорю селения, ибо весь Киев едва заслуживает название города», – в конце восклицает писатель. Да и откуда взяться городскому облику, если ощутимым единственным доходом, регулярно взимаемым магистратом, был по-прежнему винный откуп. К тому же нужно было содержать полицейскую команду в 56 человек, обеспечить помещением, амуницией и жалованием. Она была учреждена 11 июня 1799 года по указу из Санкт-Петербурга военным губернатором А. Беклемишевым.

Как я уже писал, строения Межигорского монастыря были уничтожены пожаром. С учетом значительных запасов глины высокого качества, приближенной к каолину, на месте закрытого монастыря организовали фабрику фаянсовой посуды. Павел I 5 июня 1798 года подписал об этом указ, подчинил фабрику Киевскому магистрату и передал городу территорию. Но с первых дней своего существования, несмотря на неусыпный контроль со стороны губернатора и меры, принимаемые государством по ее усилению, фабрика не давала прибыли, а приносила систематические убытки городу. Это, в конце концов, стало причиной того, что ее передали 21 января 1822 года в ведение кабинета его императорского величества, о чем свидетельствовал указ Александра I.

М. А. Максимович много писал о Межигорье, потому что его волновала судьба этой местности. Эта важная историческая территория до сих пор волнует общественность. Поэтому считаю нужным привести часть статьи Михаила Александровича из газеты «День», № 45,1865 г.: «В сентябре прошлого года я смущен был в Киеве известием, что через несколько недель Межигорье будет продаваться с публичного торга. Тогда я написал следующие строки: Скорбная мысль не покидает меня и в моем хуторском уединении: что если Межигорье достанется в руки какого-нибудь предприимчивого жида?… Оскорбительно было бы для нас его обладание тем дорогим для здешнего края местом, куда являлись некогда на молитвенные подвиги и пострижение такие люди, как патриарх Иоаким Савелов, митрополит Тимофей Щербацкий, епископ Иоасаф Горленко и многие другие, тем заветным местом, которое в тяжелые времена Киевской Руси посещал благодетельный для нее иерусалимский патриарх Феофан и подтвердил тут ставропигию, и в беседе с Межигорской братией рассказывал об огне, сходящем перед Светлым Воскресением на Гроб Господний.

Но нет! Межигорье не должно переходить ни в жидовские руки, ни в частную собственность всякого торгаша и промышленника; и мне сдается, что до того не допустят ни Печерская Лавра, ни другие монастыри киевские со своим архипастырем, что они общими силами при содействии благотворительных мирян оплатят Межигорье и откроют его по-прежнему для общежительства братского; что новособранная здесь братия весьма могла бы продолжать с успехом и выработку фаянсовой посуды…

Неужели такой слух основателен? Неужели этот достопамятный уголок Святорусской Киевской земли, где в продолжение стольких веков воздавалась повседневная хвала Всевышнему от общежительной православной братии, где и теперь красуется величавый храм Преображения, воздвигнутый здешним постриженцем московским патриархом Иоакимом, неужели и в самом деле Межигорье ныне достанется не в распоряжение Печерской Лавры, а в собственность какого-нибудь торгаша?» В начале ХХІ века судьба Межигорья как-то странно изменилась…

Вид на Ближние и Дальние пещеры Киево-Печерской лавры. Неизвестный худ., кон. XIX в.

С организацией в 1782 году в Киеве наместничества и причисления к нему почти всей южной части Полтавщины и части Черниговской губернии, личный состав служебной администрации в губернских учреждениях, начиная с высших должностей и кончая канцелярией, стал пополняться всецело с Левобережной Украины. Впоследствии, при отделении левобережных уездов другим губерниям, число русских дворян стало уменьшаться, что привело к усилению влияния в крае польской шляхты. В администрации стало больше служащих поляков. Павел I из всех правящих до этого был более снисходителен к представителям разных национальностей Юго-Западного края. Польский язык был разрешен в судопроизводстве, представители польской знати стали селиться в Киеве, особенно при военном губернаторе Беклемишове. Правда, 28 мая 1801 года на докладе Сената Павел I наложил резолюцию о запрете пользоваться польскими медными монетами для торговли в Киеве, но при этом позволил появляться в национальной одежде, чем сразу воспользовались в свете и на службе поляки, а на базарах – евреи. Украинцы, за исключением немногочисленных женщин в зрелом возрасте, этим правом не воспользовались. Постепенно евреи усилили свое влияние в Киеве. На них распространилось указание императора Павла I, прозвучавшее относительно их единоверцев в Каменец-Подольском: «Оставить на том основании, как они и в других городах свободное пребывание имеют». До этого 13 февраля 1801 года император «соизволил» еврейским ремесленникам и купцам проживать в Киеве. Но сбор налога с них был увеличен, особенно от продажи мяса.

Сначала Павел I современникам казался вежливым, образованным и толковым юношей. Получив возможность показать себя настоящим мужчиной, он ударился в крайность, превратил свой дворец в Гатчине в настоящую казарму, безжалостно и формально придираясь к своим солдатам. Но при этом все-таки навел порядок в российском престолонаследии, последующие поколения Романовых четко исполняли его.

Как замечено, правители России, сменяя друг друга, непременно восставали против порядков, установленных предшественниками. Сталин быстро расстался с прагматичной политикой, проводимой Лениным. Хрущев «разоблачил» культ личности Сталина. Брежневская эпоха была реакцией махровой советской бюрократии на нововведения Хрущева. Андропов, сменивший Брежнева, намеревался навести дисциплину, расправляясь с коррумпированным брежневским окружением. При Черненко за несколько месяцев эта бюрократия пыталась возродиться, и не без успеха. Горбачев со своей «перестройкой» пытался создать «социализм с человеческим лицом», а в новой России Ельцин поощрял развивающихся олигархов, с которыми теперь пытаются бороться Путин-Медведев-Путин… Эту схожесть происходившего и при царях, отметил историк Василий Ключевский, отличавшийся значительной долей скептицизма.

Но вернемся к Павлу. Его режим порывал с предыдущей эпохой, проходившей в основном под знаком его матери, когда традиционное деспотичное самодержавие и распущенные придворные нравы ХVIII века «покрылись еле заметным налетом» небольшого просвещения. Сам Павел I был более-менее добродетельным, его внебрачные связи считались весьма скромными по сравнению с похождениями его матушки: список ее любовников напоминал реестр лейб-гвардейского эскадрона, а то и полка. В первую очередь он порвал с теми кругами, которым покровительствовала его мать, что и стало основной причиной его гибели. Он был убит 11 марта (как показала история – этот месяц стал роковым и для Александра II, и Николая II) в Михайловском замке, в комнате, соседствовавшей со спальней его сына, престолонаследника Александра, который, по его собственному признанию, был готов к случившемуся, из-за чего переживал всю жизнь. Сострадательные историки, трогательно заботясь о репутации наследника, сообщают о его полном неведении. Бог им и Александру I судья!

Без Подола Киев стал возможен… на Печерске!

Впечатления о Киеве в эпоху Александра I

Восшествие на престол Александра I ознаменовано облегчением жизни и благими намерениями. Он вернул из ссылки почти всех и сразу же уничтожил тягостный придворный этикет, установленный его отцом. Особенно один, абсолютно бессмысленный, – выходить из экипажа и кланяться при встрече с выездом государя. Разрешили носить всё, что заблагорассудится, в том числе круглые шляпы (кстати, первая такая в столице произвела невероятный фурор). Были объявлены нежелательными доносы и шпионаж, но этого запрета хватило всего на несколько лет. Отмена цензуры принесла литераторам много радости.

Правление Александра I было насыщено драматическими событиями. Вскоре, по вступлении на престол, 29 декабря 1801 года император подписал жалованную грамоту Киеву, где подтверждались все права и преимущества, которыми он пользовался издавна. Привожу полностью описание торжеств, устроенных магистратом: «По поводу 16 февраля 1802 г. в 11 часов утра состоялось торжественное шествие из магистрата всех его чиновников в сопровождении коменданта Массе в Успенский собор на Подоле при пушечной пальбе, во время которого по обе стороны пути до собора стояли всех 15 цехов мещане в надлежащем вооружении, с их начальниками и „корунгвами“. Торжественному выносу Высочайшей грамоты предшествовали в народном одеянии с обнаженными саблями по три ряда все почтеннейшие, так называемы реестровые граждане. Следом несли штандарт и золотое магистратское знамя, сопровождаемое громкой музыкой городского духового оркестра. Государственная грамота была возложена на бархатную, с золотой бахромой и кистями подушку „именитым гражданином“ войтом Георгием Рыбальским, которого сопровождали два депутата, также „именитый гражданин“ Семен Балабуха и „степенный гражданин“ Петр Барщевский. Затем следовал комендант с полицейскими чиновниками, а за ними члены магистрата и „почтеннейшее гражданство“. Во время литургии, которую совершил митрополит Гавриил (Бодони), присутствовал военный губернатор А.С. Фенш, гражданский губернатор М.С. Коробьин, генералитет, важнейшие воинские и гражданские чиновники. В храме грамота лежала на особом, приготовленном для этого случая столе, перед образом Спасителя. По окончании литургии была сказана пространная проповедь, после чего в центре храма стал писарь и громким голосом прочитал грамоту всем присутствующим.

Во время пения „многолетия Царствующему дому“ грамота была окроплена Святою водой. После молебна стоял над всем городом колокольный звон, и гремела пушечная пальба. В том же порядке отнесли грамоту в магистрат, для хранения ее вместе с подобными в специальном ковчеге. Обед состоялся в новопостроенном Контрактовом доме, где присутствовали по особому приглашению 112 персон. Во время провозглашения и пития здравниц было учинено 150 выстрелов из пушек. Особенно было красиво вечером. Контрактовый дом, Магистрат и Андреевская церковь были иллюминированы. Вообще весь город был на редкость освещен, а перед домом, где были бал и ужин, поставлены были световые щиты с вензелями имен Их императорских Величеств и „пристойными прозрачными картинками“. Бал продолжался до 2 час. по полуночи. Три дня продолжалось подобное веселие, на котором за счет магистрата были приветливо угощены „вольного состояния граждане“ и все киевские обыватели». Так повествовали граждане Киева в «Московских ведомостях», не ведая, что это последнее празднование их привилегий.

Военный губернатор А. С. Фенш, англичанин, вынужденный вследствие какой-то несчастной истории оставить отечество, командовал Елецким, потом Московским полком. Так, «в военном деле он мало понимал, а в гражданском ровно ничего, самая наружность его не вселяла уважения… Находили, однако, что он имеет некоторую ученость, потому что хорошо умеет говорить по-английски и знает, что такое парламент, о котором немногие у нас тогда слыхали. Жена его, Софья Карловна, напоминала собой нянек и ключниц своей нации и по-французски английским наречием говорила очень забавно», – писал о Фенше Вигель. У него же: «Коробьин, старый артиллерист, хороший, добрый и честный человек, и не без состояния, любил приглашать иногда к себе; другие русские чиновники жили все про себя, а в Киеве, как казенном городе, общество только и поддерживалось служащими лицами».

Потом все, переполненные «верноподданнической благодарностью», по общему согласию собрали сумму в 10 тыс. руб. для постройки новой, на каменном фундаменте, вместо обветшалой, богадельни «для 100 человек дряхлых, увеченных и бедных сего города мещан». Кроме этого было решено соорудить каменный памятник с фонтаном, на Крещатикском источнике, на месте крещения сынов Св. князя Владимира и учредить там ежегодно «торжественный крестный ход» 15 июля. Всё это в «воспоминание будущим родам ныне дарованных сему городу, яко древней столице, монарших милостей». Сохранилась ли эта грамота, не могу сказать определенно, но этот памятник, старейший в Украине, стоит и сейчас под распространенным названием, придуманным в советское время – «памятник Магдебургскому праву». Благодарственная надпись Александру I, по счастливой случайности, сохранилась: «Усердием киевского гражданства за утверждение прав древней сея столицы Всероссийским императором Александром I. 1802 года, сентября 15 дня». С другой стороны памятника надпись: «Святому Владимиру, просветителю России». Надпись, существовавшая 213 лет, несмотря на смену властей, советских, нацистских и других режимов, совсем недавно была стерта «декоммунизаторами».

Памятник имеет вид колонны тосканского ордера, поставленного на арке над колодцем с родниковой водой, которого уже давно нет.

Памятник князю Владимиру. Фотография 1890-х гг.

Хоть этот памятник и был во славу царствующего монарха, но Александр I, узнав о его возведении, проявил неудовольствие. Как-то не привыкли на то время коронованные особы, чтобы их славили без предварительного согласия. Поэтому 7 ноября 1802 года был направлен губернатору Феншу Высочайший указ: «Сколько приятно Мне было видеть знак усердия, изъявленного киевскими гражданами в сооружении памятника Святому и Равноапостольному Великому князю Владимиру, особенно по уважению моему к главной и благочестивой мысли сего памятника, столько крайне был Я удивлен, что о предположении сем от вас предуведомлен Я не был. Здания сего рода столько сами по себе важны, что не могут быть начинаемы с единого ведома местного начальства; и долг оного, весьма по мнению Моему ясный, есть доносить о них предварительно Высшему правительству. Я узнал о сем единственно из отношения вашего к бывшему генерал-прокурору на сих только днях к сведению Моему дошедшему. Поставляя сие особенно вам в замечание, Я, тем не менее, отдаю справедливость доброму намерению киевских граждан, и особливо за назначение ими построить богадельню в пользу страждущего человечества; поручаю вам изъявить за сие Мою им признательность». Имперские власти хотели контролировать все. Незамедлительно после этого «Высочайшего замечания» на место Фенша назначен губернатором генерал Тормасов.

Но, тем не менее, именно из-за этого памятника в честь императора Александра I получила название одна из центральных улиц города – Александровская дорога. До строительства Городской думы на Крещатике она была главной в городе. Николай Сементовский пишет: «Дорога эта, поднимаясь от Подола по возвышенности Печерской, огибает городской сад с запада и юга и тянется по восточному рубежу возвышенности до николаевских крепостных ворот». Автор, член Императорских Географического и Археологического обществ, за книгу «Киев, его святыни, древности, достопамятности и сведения, необходимые для его почитателей и путешественников», был награжден «от государей императоров Николая Павловича и Александра Николаевича бриллиантовыми перстнями и драгоценными подарками от других царственных особ». Самый первый городской сад, организованный в 1752 году, получил название Царский, хотя известен еще и как Дворцовый или Государев сад.

Колонна Магдебургскогоправа (нижний памятник князю Владимиру)

Характерная архитектура для эпохи Александра I – ампир, чистота стиля империи. Полное соответствие сущностному содержанию порождает нейтральность формы по отношению к месту. Архитектура втягивается в окружающий ландшафт, следуя за городом. Ампирные формы не сочетаются с другими, не дополняются другими стилями, они нейтральны. Это чистое дыхание формы, которая самодостаточна и всеуместна, то есть универсальна. Россия набирала полноту и адекватность имперской идее во всех своих формах, в том числе и внешних, что соответствовало облику самого императора: ясный взгляд, стройная фигура, раздвоенность мыслей и завершенность действий. Александр I снял парик и начал либеральные реформы, издав Указ о вольных хлебопашнях. Ему достался триумф покорителя Парижа. Блистательные победы нагромоздили горы оружия и превратили всё разнообразие шлемов, сабель и пушечных ядер в стиль империи – «ампир». Формы более монументальны и холодны, ясность переходит в строгость. Теперь император не либерал, а учредитель Священного союза держав-победительниц.

Здание городской думы. Открытка 1910-х гг.

Киев наполнился домами с портиками, ампирными особняками. Дворец получил плац-парад в окружении присутственных мест и прочих губернских заведений, «оброс» аристократическим районом Липки с ортогонально-решетчатым планом и фактически стал центром города. М. Берлинский писал: «Нынешний Киев не похож на прежний. Даже самые горы и удолия, на коих он обитает, и воды, его орошающие, всё изменилось; и кроме древнего имени, всё в нем новое. Все древнее истерто и изглажено прежними веками, и новые веки его вновь возродили. Особливо в настоящий век, век образованности и просвещения, под благодушным вниманием благословенной власти, город сей, неся на себе знаменитое имя, может гордиться, став наряду с почетнейшими городами. Во всем видны вкус, изящество, предприимчивость, внимание, стремление к новому лучшему; словом, всё доказывает, что благоденствие города цветет и будет процветать, ежели при сей счастливой перемене будет первейшею обязанностью вера, благонравие и единодушие».

Генерал-губернатор М. А. Милорадович восстановил Киев, но сдал Москву, которую сожгли

Граф М. А. Милорадович, по происхождению – серб, родился 10 октября 1771 года. Отец Михаила Андреевича был черниговским наместником. Мать, Мария Андреевна Горленко, принадлежала к родовитому украинскому семейству. Учился в Геттингенском и Кенигсбергском университетах, но в отличие от двоюродного брата Григория науки его столь не прельщали, поэтому, будучи подпоручиком Измайловского полка, участвовал в войне со Швецией и активно с Наполеоном. Военная карьера его удалась. Храбрость и способности стратега, проявленные в Итальянском походе А. Суворова и в переходе через Сен-Готард, где он командовал авангардом, принесли славу молодому генералу.

23 апреля 1810 года Милорадович в чине генерала от инфантерии назначен Киевским военным губернатором. К сожалению, на небольшой срок, так как его, блистательного генерала, отозвали в действующую армию после нашествия Наполеона. Граф показал себя умелым администратором, и Киев сразу преобразился. Поселился он в Царском дворце на Липках. Губернатор не был женат, но проявлял слабость к хорошеньким женщинам, чем часто огорчал отца, журившего его за легкомыслие. К тому же открытое, всегда веселое лицо Милорадовича с крупным южным носом, полностью соответствовало его фамилии, и всегда отражало на себе его сердечную доброту и искренний, прямой характер. Знаменитая кавалерист-девица Надежда Дурова, в роли корнета Александрова, была адъютантом у Милорадовича в Киеве. В ее записках образно рассказывается о многочисленных балах и маскарадах, устраиваемых губернатором. Однажды, во время одного из них, воины расположенного биваком подразделения в Царском саду подошли к открытым окнам дворца. Была душная летняя ночь. Они рассматривали танцующих в зале. Увидев это, Милорадович приказал адъютанту Александрову (Дуровой) пригласить военных в зал. Офицерам позволено было танцевать. Кроме демократизма, присущего Милорадовичу, он был без остатка предан своему воинскому братству. Поддаваясь стороннему влиянию, он легко мог поменять свое решение, особенно под чарами хорошенькой женщины. При нем было заведено давать по воскресным дням концерты в Царском саду. Но нельзя сказать, что развлечениями и парадами ограничивалась вся деятельность генерал-губернатора. В ответственные периоды и не только во время боя, Милорадович становился собранным и решительным, проявлял внутреннюю твердость характера. При нем 9 июля 1811 года произошел страшнейший пожар, истребивший почти весь Подол. Полностью сгорел магистрат, монастыри и все церкви. Вот тут Милорадович показал себя с прекраснейшей стороны. Им были затребованы и выделены на возобновление Братского и Флоровского монастырей деньги. Он через императора Александра I ходатайствовал о выдаче жителям в ссуду на 10 лет, – 790 000 руб. Вследствие затруднений у государственного казначейства отпущено было 12 850 руб., но безвозвратно. По тем временам это была довольно значительная сумма. Благодаря Милорадовичу, на эти деньги с помощью архитектора Андрея Меленского полностью перепланировали Подол. Сейчас мы можем это лицезреть. В 1811 году Александр I утвердил грамоту, предоставляющую киевской гимназии особые преимущества и наименование Высшей. Так началась ее слава. После Милорадовича генерал-губернатора не назначали вплоть до 1827 года, а Киевом управляли только губернаторы.

Парковый фасад царского дворца. Открытка 1910-х гг.

Многие считали его фанфароном, так как с юных лет Милорадович проявлял полное бесстрашие в самых опасных боях. Когда в битве при Борго-Франко, в Италии, русские дрогнули, Милорадович своей безудержной храбростью вырвал победу у французов. А. Суворов писал: «Юный Милорадович схватил знамя, ринулся вперед, а за ним богатыри». Перенося вместе с солдатами все невзгоды войны, умел с ними завести разговор, старался при случае приободрить, поддержать шуткой, проявляя эффектные чудеса храбрости. В самый разгар боя Милорадович сохранял полное спокойствие, под ним убивали лошадей, пуля срезала со шляпы султан, а он при этом спокойно закуривал трубку, поправлял ордена. Недаром французы, зная прекрасно своего противника, сравнивали его за щеголеватое удальство со своим Мюратом.

М. А. Милорадович. Худ. Дж. Доу, 1823–1825 гг.

Таким он был и в последний день своей жизни. Петербургский генерал-губернатор Милорадович, уцелевший в 52 сражениях, погиб тем же «рыцарем без страха и упрека», каким считали его современники. На Сенатской площади выстроились части, не желавшие принимать присягу императору, – так началось всем хорошо известное восстание декабристов. Учитывая свою популярность среди солдат, генерал-губернатор решил выехать к непокорным войскам, чтобы вернуть их в казармы. Но его обращение подло прервал смертельный выстрел Каховского. Его уговаривали не выезжать, на что он ответил: «Что же это за генерал-губернатор, если он боится пролить свою кровь, когда кровопролитие неизбежно?» По свидетельству современника: «Героя нашего времени, любимца армии и народа, представителя нашей славы» погребли в церкви Святого Духа Александро-Невской Лавры. Как оказалось, кроме наград, оружия и славы у покойного ничего не было. Ни жены, ни детей. Имущества его имения едва хватило на покрытие долгов. Но в Киеве о нем осталась добрая память. Когда, проходя по прямым улицам Подола, мы видим их удобную планировку, вспоминаем, что ее выполнили при Милорадовиче.

Отмеченный Наполеоном герой на украинской земле

Расскажу подробно о князе Николае Григорьевиче Репнине-Волконском (1778–1845) – генерал-губернаторе Малороссии.

Внук по матери фельдмаршала князя Н. В. Репнина, фамилия которого перешла к Николаю Григорьевичу по указу Александра I: «Да род князей Репниных, столь славно отечеству послуживших, с кончиною последнего в оном не угаснет, но, обновясь, пребудет навсегда, с именем и примером его, в незабвенной памяти Российского дворянства». Старший брат декабриста С. Г. Волконского. Сын генерала от кавалерии князя Г. С. Волконского и княжны Александры Николаевны Репниной, последней представительницы этого древнего княжеского рода.

Под руководством матери получил хорошее домашнее образование. Впоследствии учился в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе, по окончании которого выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк, 29 сентября 1797 года пожалован флигель-адъютантом императора Павла I. Император был к молодому князю милостив, но, как известно, у Павла был вспыльчивый характер, и он мог иногда принимать совсем необоснованно-поспешные решения. Однажды князь испытал это на себе. Посланный императором к его супруге императрице Марии Федоровне, он не успел сразу явиться на звонок Павла. Волконский начал объясняться, на что император закричал: «В Сибирь!», а на просьбу князя дать ему время проститься с семьей, ответил: «Можешь, и прямо в Сибирь». Потом поняв, что князь, им же посланный, никак не мог сразу явиться на его звонок, извинялся перед ним. Это тоже было характерно для Павла.

В 1799 году в чине ротмистра Волконский принимал участие волонтером в кампании в Голландии в рядах корпуса генерала Германа. Эта экспедиция окончилась неудачей и поражением русских войск при Бергене. Волконскому удалось избежать плена и попасть на борт английского фрегата H. M. S. Sensible («Сенсибль»), патрулирующего у берегов Франции и острова Джерси во время первой антинаполеоновской коалиции европейских государств. Он заслужил расположение британского военачальника герцога Йоркского. Таким образом, Волконский успел прослужить некоторое время даже в английском флоте.

В 1805 году, командуя 4-м эскадроном полка, князь Репнин отличился в сражении под Аустерлицем, был контужен и ранен в грудь, попал в плен. Наполеон отозвался о подвиге с похвалой. Художественное описание атаки этого эскадрона содержится в романе «Война и мир». Лев Толстой там далее пишет: «Бонапарте, подъехав галопом, остановил лошадь.

– Кто старший? – сказал он, увидав пленных. Назвали полковника, князя Репнина.

– Вы командир Кавалергардского полка императора Александра? – спросил Наполеон.

– Я командовал эскадроном, – отвечал Репнин.

– Ваш полк честно исполнил долг свой, – сказал Наполеон.

– Похвала великого полководца есть лучшая награда солдату, – сказал Репнин.

– Я с удовольствием отдаю ее вам, – сказал Наполеон».

Н. Г. Репнин-Волконский. Худ. Дж. Доу, 1812 г.

Как бы то ни было, Репнин-Волконский был эвакуирован в аббатство Мельк на берегу Дуная, где ему был предоставлен хороший уход. В Мельк к нему прибыла его супруга Варвара, сопровождавшая его во время австрийской кампании. Наполеон разрешил ей ухаживать за раненым мужем. Французский император намеревался освободить пленника под честное слово, что тот не будет более сражаться против Франции, но Репнин на это не согласился, сказав, что принял присягу служить своему Государю до последней капли крови, и не может изменить своей клятве. Наполеон, однако, освободил из плена Репнина и после выздоровления направил его к Александру I с предложением начать мирные переговоры.

Война продолжалась. Царь Александр наградил Репнина орденом Св. Георгия 4-й степени «В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении 20 ноября при Аустерлице против французских войск». Как тут не вспомнить судьбы миллионов советских солдат, побывавших в плену у немцев.

В начале 1809 года Репнин-Волконский вновь отправляется в дальний путь. Его назначают чрезвычайным посланником при Вестфальском короле Иерониме – брате Наполеона; при этом назначении он получил инструкцию, в которой подчеркивалось, что вся русская политика направлена на самое дружеское единение и доброе согласие между Францией и Россией («l’union la plus intime et bonne harmonie»). Репнин должен был при всяком удобном случае давать знать королю о дружественном к нему расположении императора Александра І. Императрица Мария Федоровна, ввиду родственных ее связей с Вюртембергским домом, дала Репнину рекомендательные письма королю. Однако у Репнина-Волконского была двойная миссия: с одной стороны – дипломата, а с другой стороны – разведчика. Это практикуется испокон веков. В Касселе, столице Вестфалии, король Иероним принял русского посланника очень любезно. Репнин-Волконский погрузился в жизнь двора и даже был избран членом Геттингенского ученого общества. Но через некоторое время из Петербурга приходит новое поручение – переместиться в Мадрид. Репнин нехотя уезжает и останавливается по пути в Париже. Там получает похожую на предыдущую инструкцию: говорить о мире и тесном союзе с Францией. «Я не имею, – писал Александр I, – более тесного союза и не знаю более полезного для России, чем тот, который существует между мною и Наполеоном». Тем не менее, Репнину поручалось далее следовать в Испанию, узнать досконально об истинном положении дел в стране, и осторожно сообщить об этом. Он обязан был демонстрировать преданность королю Испании Иосифу (также брату Наполеона) и не компрометировать себя.

В Испании шла партизанская война, которую Наполеон называл «моя кровоточащая язва». Повстанцев поддерживала Англия. Наполеон не планировал пускать Репнина в Испанию. Приняв его у себя, французский император был чрезвычайно с ним любезен, вспоминал об Аустерлице, познакомил его с супругой, убеждал остаться в Париже, ибо в Испании «слишком жарко» в это время года (лето 1809 года) и тому подобное. Несмотря на все просьбы Репнина разрешить ему отправиться по назначению, позволения он не получал. Вместо этого Наполеон настоятельно приглашал его отправиться в Фонтенбло на разнообразные праздники, балы и увеселения. Наполеон на каждом шагу оказывал Репнину знаки высокого почета и гостеприимства; Репнин танцевал с королевой Голландской, обедал за одним столом рядом с Наполеоном и французской императрицей.

Настала осень. В Испании уже не было так «жарко», как летом. Репнин опять просил прощальную аудиенцию, чтобы поблагодарить за милостивый прием и следовать в Мадрид. На сей раз Наполеон сообщил Репнину, что ему не надо ехать в Мадрид, так как Португальская экспедиция еще не закончена, и что там «опасно». Репнин сообщил в Петербург, что французское правительство опасается, как бы другие державы не узнали о существующем положении дел в Испании. Проживая в Париже и невзирая на всевозможные препятствия, Репнину удалось многое узнать. Он успел отправить в Мадрид члена своей миссии Моренгейма, с которым установил переписку при помощи особых курьеров и специального секретного шрифта. Таким образом он извещал Петербург о ходе партизанской войны за Пиренеями. Репнин также сообщил о действительном расположении французских войск в Европе и, кроме того, прислал точную копию карты Германии, на которой были отмечены все новые приобретения Франции. На первый взгляд казалось, что Александр и Наполеон обменивались любезностями и комплиментами, а на самом деле обе стороны готовились к войне. В письме от 19 февраля 1811 года королю Пруссии Фридриху-Вильгельму Александр I писал, что по имеющимся у него в Париже достоверным источникам, Наполеон уже решился на войну с Россией, но хотел, чтобы Россия ударила первой. Далее царь сообщал, что Наполеон пошел бы в своих действиях и дальше, если бы ему не помешала неблагоприятная обстановка в Испании. Ввиду явного нежелания Наполеона пропустить его в Испанию, Репнин бы отозван в Петербург в марте 1811 года. Так закончилась миссия Репнина-Волконского в Париже. Впрочем, она совпала по времени с пребыванием во французской столице князя П. М. Волконского, у которого тоже было свое особое поручение – изучать, как работает французский генеральный штаб. Судьба распорядилась так, что потом Петру Михайловичу довелось разработать план взятия этого города и лично подписать ордер на арест французского императора.

24 июня 1812 года Наполеон Бонапарт пересек Неман и начал войну с Россией. Из его письма императрице Жозефине: «Мой друг, я перешел через Неман 24-го числа в два часа утра. Вечером я перешел через Вилию. Я овладел городом Ковно. Никакого серьезного дела не завязалось. Мое здоровье хорошо, но жара стоит ужасная».

Репнин-Волконский назначен командиром 9-й кавалерийской дивизии, входившей в корпус Людвига Витгенштейна, целью которого была защита Санкт-Петербурга. Он участвует в нескольких сражениях подряд – при Клястицах, Смоленске, под Полоцком, Чашниками – за что был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени и золотой шпагой с алмазами «За храбрость».

После разгрома наполеоновской «Grand Armee» (Великой армии) военные действия перекинулись на германскую территорию. В составе новой, очередной коалиции против Наполеона выстроились три союзные державы – Россия, Пруссия и Австрия. В 1813 году, будучи в авангарде армии под командованием Витгенштейна, перейдя реку Одер у Кюстрина, Репнин-Волконский преследовал французов до Эльбы и 20 февраля 1813 года без сопротивления занял Берлин. За грамотное командование при взятии Берлина он был пожалован в генерал-адъютанты и состоял при императоре во время сражений при Дрездене (где Наполеон одержал тактическую и свою последнюю победу) и при Кульме. За заслуги в германских землях был награжден бриллиантовыми знаками к ордену Св. Анны 1-й степени и австрийским крестом Леопольда.

Назревал кульминационный пункт прусской кампании – «битва народов» (в ней принимали участие представители 13-и стран) под Лейпцигом. Это было невиданное по своим масштабам сражение – по несколько сот тысяч человек с обеих сторон. Только через сто лет – во время Первой мировой войны – мир увидит военные операции такого масштаба.

Королевство Саксония воевало на стороне Наполеона. Однако почти 6 тысяч саксонцев перешли на сторону союзников в самом разгаре битвы под Лейпцигом. После поражения саксонский король Фридрих-Август оказался в плену и был отправлен в Берлин. От имени трех союзных держав Репнин-Волконский назначен генерал-губернатором, то есть вице-королем Саксонского королевства, а также командующим русскими войсками в Саксонии. Имея неограниченные полномочия в управлении, он вступил в Дрезден 30 октября 1813 года. Край был совершенно разрушен войной и находился в отчаянном положении. Города и деревни сожжены, армия и гражданская администрация практически перестали существовать, государственная казна пуста, 50 000 раненых и больных, много сирот и бездомных, в стране свирепствовал тиф. Князю Репнину предстояло не только исцелить все раны войны в чужой стране, но и установить порядок, наладить быт и снова организовать армию. Среди срочно принятых Репниным-Волконским мер было создание особой вспомогательной и восстановительной комиссии. Не забыл он и о военной стороне. Саксония уже в январе 1814 года, то есть через три месяца после прибытия Репнина-Волконского на свой пост, выставила в действующую армию 6000 человек, а затем в феврале и марте еще 12000. Ведь война против Наполеона продолжалась.

Личные качества и характер иностранного князя скоро принесли ему популярность у жителей Саксонии. Он был внимателен ко всем просителям, от мала до велика. Проявил большой такт в отношении королевской семьи, не поселившись в королевском дворце, где продолжали жить родственницы короля, но занял флигель в Брюльском дворце, не пользовался ни королевским погребом, ни королевской ложей в оперном театре. Репнин имел слабость к представительству, что ему обходилось очень дорого. Он торжественно принимал короля датского. Вскоре Екатерина Павловна приехала к Репнину в гости на три дня, но решила остаться на три недели. Репнин устроил в ее честь великолепный фейерверк на Эльбе. На представительство князь Репнин в течение одного года потратил своих денег до миллиона рублей. На его содержание в Саксонии в течение года он получил от казны 12 000 руб. По условиям Парижского мира 1814 года Саксония временно перешла под прусское управление. Прусский король прислал ему орден Черного Орла и сто тысяч талеров. Проводы Репнина из Дрездена были торжественными и сердечными.

По возвращении в Петербург в 1816 года Репнин-Волконский назначен на место князя Лобанова-Ростовского Малороссийского (так официально называли тогда часть Украины) генерал-губернатором с резиденцией в Полтаве. Там он сразу приступил к своим обязанностям. Управлял Левобережными губерниями в традициях деда своей жены К. Г. Разумовского: подчеркивал перед царским правительством уникальность Украины, заботился о правовом урегулировании отношений крестьян с помещиками, настаивал на признании равенства украинской шляхты с дворянством.

Еще 20 лет назад я из Москвы привез очень важный для своей литераторской деятельности «Биографический словарь» А. А. Половцева. В этом многотомном издании много необходимого для освещения ключевых персонажей нашей истории. Там есть статья и о Н. Г. Репнине-Волконском, где упоминается о не потерявших злободневности привычках политической элиты: «Главным злом края князь Репнин считал непотизм (на современном языке „блат“ по родственным связям (кумовство) – В. К.) при замещении должностей по выборам дворянства и предложил, для отстранения этого зла, составить списки лиц, служащих по выборам, с указанием родственных между ними отношений, и собрать сведения о проживающих в поветах дворянах, дабы можно было предназначить, кого из них желательно бы было избрать на должности в предстоящие выборы. После объезда своего Малороссии Репнин усмотрел, что никто не исполняет его предписаний, а указов Губернского Правления – еще того менее».

Словарь пишет, что Репнин лично являлся примером трудолюбия и аккуратности, вставал в 3 часа утра, работал до 6 часов вечера, когда обедал. До 9 часов отдыхал, после чего принимал гостей и просителей. Если так, то задаешься вопросом – сколько часов в сутки ему удавалось поспать? Далее читаем: «Дела у него не залеживались; каждый проситель получал повесткой извещение о решении генерал-губернатора по его просьбе. Для приведения в порядок старых малороссийских дел он образовал особую Комиссию из 20 членов и вел обширную переписку с губернскими и поветовыми судебными местами. Он не был сухой формалист в делах, а обращал внимание всегда на суть дела; он был нелицеприятен, не делал никому послаблений, – даже своему тестю, графу Разумовскому, притом был неумолим к нерадивым чиновникам и особенно к прямым нарушителям закона… Князь Репнин особенно старался установить нормальные, основанные на справедливости отношения между помещиками и крестьянами, им принадлежащими… В речи, произнесенной при открытии в 1818 г. дворянских собраний Полтавской и Черниговской губ., он указывал на связь, существующую между помещиками и крестьянами, и убеждал дворян не взыскивать всё, что могут дать им крестьяне, но часть доходов уделять на благоустройство крестьян и на улучшение их положения». Замечу, что словарь выходил до революции.

В 1830 году на Украине была эпидемия холеры, и Репнин приложил немало стараний для уменьшения ее последствий. Жена его, княгиня Варвара Алексеевна, помогала ему во всем. Она посвятила себя милосердию. На свои средства учредила больницы и приюты. Кроме того, в то же самое время, когда Николай Григорьевич учредил Кадетский корпус в Полтаве, Варвара Алексеевна основала Институт благородных девиц, на который потратила большие суммы, очень расстроившие ее состояние.

После трех неурожайных лет в 1833 году начался голод. Среди принятых Репниным мер был вывод войск из пострадавших губерний, что позволило раздать населению значительное количество хлеба, уменьшение винокурения помещиков. Сэкономленное таким образом зерно поступало в продажу, а помещикам выдавались ссуды для прокорма крестьян. «Сам Репнин обращал большое внимание на правильную продажу хлеба на базарах», – то есть следил за тем, чтобы не взвинчивали цены, в то время как народ бедствовал. Есть мнение, что Репнин был прототипом князя-благодетеля губернии во II томе «Мертвых душ» Н. В. Гоголя. Николай Васильевич неоднократно посещал Репнина в Яготине. Там бывал и Тарас Шевченко, о чем я скажу ниже. По его заданию Д. Н. Бантыш-Каменский, правитель генерал-губернаторской канцелярии, подготовил «Историю Малой России» в 3-х частях.

Высочайшим указом от 1 января 1835 года Репнин был уволен с должности Малороссийского губернатора и назначен членом Государственного совета, после чего князь переехал в Петербург. Затем 28 июня 1836 года последовал указ Государственному совету об увольнении Репнина «вовсе от службы». На его имущество была назначена опека. Враги Репнина долго собирали против него крамолу, а его отсутствие в Северной столице дало им возможность «покопаться» во всех делах по управлению края и найти на князя «компромат». Безо всяких доказательств они обвинили его в хищении казенных денег. В этом отношении в качестве предлога они использовали дело постройки учрежденного по почину его супруги Института благородных девиц. Назначенных денег оказалось недостаточно для завершения строительства, и Репнин заимообразно употребил на этот же предмет из сумм Полтавского Общественного Призрения еще 20 000 рублей. То есть Репнин временно перевел сумму казенных денег с одного счета на другой в тех же социальных и благотворительных целях. О чем враги Репнина держали гробовое молчание – это о том факте, что князь из своих собственных средств употребил на постройку объекта еще 65 000 рублей! Мне рассказывали, что опала была инициирована подозрительным и беспощадным императором Николаем І, которому клеветники нашептали, что «князь Репнин будто бы хотел стать гетманом Малороссии». Может быть, предчувствуя беду, еще задолго до этих событий он писал: «Клевета – хуже убийства».

Лживый донос, несправедливая опала, опека над его имуществом глубоко оскорбили Репнина, и он уехал со всем семейством из Петербурга за границу. Прожил несколько лет в Дрездене, Риме и Флоренции и вернулся в свое имение в Яготине лишь в 1842 году. Местное дворянство готовило Репнину великолепный прием, который он, однако, отверг. Но народ везде по дороге встречал его с хлебом и солью. Опала не могла не отразиться на психике и здоровье князя и «он всё более и более изнемогал под гнетом нравственных и физических страданий и 6 января 1845 г. скончался в Яготине».

Как пишет «Биографический словарь»: «Несмотря на страшную стужу и метель, все окрестные крестьяне, от мала до велика, провожали его тело до отдаленного от Яготина монастыря; погребальная процессия походила на триумфальное шествие. Через два месяца после смерти Репнина было окончено и следствие над ним, и окончательно засвидетельствована была полная его невиновность во взведенных на него клеветах». Князь был похоронен в Свято-Троицком Густынском монастыре. Когда о его смерти узнали в Петербурге, то сразу его оправдали.

Д. П. Селецкий в своих «Записках» пишет: «Замечательно умен, приветлив, обладал памятью необыкновенной и являлся умным и энергичным администратором. Репнин вел жизнь роскошную; балы и обеды его отличались великолепием; он сам охотно посещал празднества различных малороссийских богачей того времени. Дом его в Яготине был роскошно устроен; тут имелась картинная галерея, редкая библиотека, громадный парк и сад и т. д.».

Жена князя Н. Г. Репнина – княгиня Варвара Алексеевна – была старшей дочерью графа Алексея Кирилловича Разумовского и супруги его Варвары Петровны, урожденной Шереметевой. Она скончалась в 1864 году в своем доме на Садовой в Москве. Ей было 94 года. От громадного некогда богатства остались «малые крохи», которые она не переставала разделять с бедными.

Сегодня от большой барской усадьбы в Яготине остались только фундаменты. «Sic transit gloria mundi» [1].

Теперь объясню, почему я такое внимание уделил Н. Г. Репнину-Волконскому. Вместо традиционных стенаний о «Великом Кобзаре», жертве крепостничества и николаевской солдатской муштры, я хочу рассказать о светлых, лирических страницах короткой и трудной жизни гениального поэта! Поведать о большой любви, которую ему посчастливилось встретить!

Летом 1843 года хозяйка имения в Яготине княгиня Варвара Алексеевна Репнина и ее дочь княжна Варвара Николаевна, гуляя в своем большом парке, увидели двух мужчин. В одном из них они узнали друга их семейства – предводителя дворянства Миргородского уезда, помещика Алексея Васильевича Капниста. Его спутник был им незнаком. Внезапно небо покрылось черной тучей, и разразилась гроза. Оглушительно загремели раскаты грома, ярко засверкали зигзаги молний, и сплошные потоки дождя, гонимые порывами ветра, хлынули с небес. Капнист схватил за руку Варвару Алексеевну и побежал к дому. Молодая княжна храбро и не спеша пошла под проливным дождем за ними, а незнакомец остановился под густой кроной старого дуба, укрываясь от непогоды. Алексей незамедлительно вернулся за своим спутником, и они оба, насквозь промокшие, зашли в дом, где помещик представил его хозяевам. Это был Тарас Шевченко.

С позволения хозяйки Капнист показал ему картины в гостиной, среди которых был портрет хозяина усадьбы Н. Г. Репнина работы швейцарского художника Йозефа Горнунга. Капнист специально привез Шевченко в Яготин, чтобы попросить его сделать копии с этого портрета.

Тарас Григорьевич довольно продолжительное время прожил в Яготине. Имение, расположенное на берегу реки Супой, когда-то принадлежало последнему гетману Украины Кириллу Разумовскому.

В. Н. Репнина. Худ. Т. Шевченко, 1840 г.

Благодаря внимательному общению с людьми и умению быть со всеми в хороших отношениях Варвару Николаевну знали, уважали и любили. Но, несмотря на это, она ощущала себя одинокой. Ее первый роман с адъютантом отца Львом Баратынским, братом известного поэта, был расстроен матерью. И когда в доме появился Тарас Шевченко, который сразу обаял всех, семья приняла его, бывшего крепостного, как равного. Он держал себя просто, скромно, с большим достоинством, не выпячивая свою поэтическую гениальность. Его присутствие в имении покорило одинокую княжну, которая сразу полюбила его. Ей было 35 лет, ему – 29. В одном из писем в Женеву своему духовному учителю Шарлю Эйнару Варвара Николаевна описывала зарождение и развитие своих чувств: «Запомните это имя, дорогой учитель, оно принадлежит моему звездному небу… Шевченко занял место в моем сердце… я очень люблю его и всецело ему доверяю… Если б я видела с его стороны любовь, я, возможно, ответила бы ему пристрастием…» Однако нельзя сказать, что Шевченко разделял ее чувства, хотя всегда относился к княжне с большим и глубоким уважением, называл ее своим «добрым ангелом» и «сестрой».

Во время пребывания Тараса Григорьевича в Яготине там образовалось общество любителей литературы и искусства. Особое место в нем принадлежало Варваре Репниной, которая хорошо разбиралась в литературе и писала сама. Свои чувства к Шевченко она отразила в автобиографической повести «Девочка», которую посвятила поэту. К этому кружку принадлежали и родные Варвары – сестра Лиза и брат Василий, а также A. B. Капнист, доктор М. Фишер, три сестры Псел жили и воспитывались в имении Репниных. В Яготине устраивались литературные вечера, на которых Тарас Григорьевич читал свои произведения. Один из участников этих вечеров вспоминал: «Шевченко… как поэт был замечателен чистотой языка, плавным, соразмерным стихом, звучными строфами, задушевным чувством, мягкой сердечностью».

Когда чувство Варвары Николаевны к поэту начало выходить за рамки приличия, Алексей Капнист, возможно, по просьбе матери княжны, стал вести продолжительные беседы и с Репниной, и с Шевченко. «Словом, – писала Варвара, – выход из всего сказанного им был тот, что Шевченко надо уехать и что он берется увезти его к себе… и дать ему понять, что ему более нельзя жить в Яготине». Последние дни пребывания в имении Репниных Тарас Григорьевич напряженно работал, завершая копии портрета князя Н. Г. Репнина (одна из которых находится теперь в Государственном музее Т. Г. Шевченко в Киеве, вторая – в Эрмитаже). «Два дня, – писала Варвара Николаевна, – он был молчалив и холоден, хотя я проводила с ним почти весь день, потому что он работал… над портретами детей моего брата, а я занимала их, чтобы они сидели смирно; но последние три дня его пребывания он был сердечен и добр. Наконец наступил день и час его отъезда. Я со слезами бросилась к нему на шею, перекрестила ему лоб, и он выбежал из комнаты…». Так разошлись судьбы княжны и поэта, бывшего крепостного…

Когда Шевченко сослали в Оренбург, только помещик Андрей Иванович Лизогуб и Варвара Николаевна Репнина стремились не порывать с ним связи и поддерживать его. Существует легенда, что княжна продавала его произведения своим знакомым, особенно во время дворянских съездов, и переправляла ему деньги. Это сомнительное предположение, так как «Кобзарь», выпущенный в 1840 году, стал редкостью сразу после выхода, и не мог стать товаром. Тарас Григорьевич после отбытия в ссылку не смог заполучить его в свою библиотеку. Шевченко всю жизнь сохранял к княжне чувство глубочайшего уважения: «Я очень часто в моем уединении вспоминал Яготин и наши кроткие и тихие беседы…». «Все дни моего пребывания когда-то в Яготине есть и будут для меня прекрасными воспоминаниями». Он просил прислать ему «Избранные места из переписки с друзьями» Н. Гоголя, произведения Шекспира в переводе М. Х. Кетчера, «Одиссею» в переводе Жуковского, Лермонтова. Он писал Репниной: «Одно спасение от одеревенения – книги», и в другом письме: «Здесь так много нового, киргизы так живописны… сами просятся под карандаш», «А смотреть и не рисовать – это такая мука, которую поймет один только истинный художник». Со школы мы знаем, что Тарасу Григорьевичу было запрещено писать и рисовать. Приходилось утолять жажду творчества рисованием картин на стенах углем или мелом.

Навсегда останется загадочным содержание и характер дневника, о котором Шевченко писал княжне в феврале 1848 года: «Со дня прибытия моего в крепость Орск я пишу дневник свой, сегодня развернул тетрадь и думал сообщить вам хоть одну страницу, – и что же! Так однообразно – грустно, что я сам испугался – и сжег мой дневник на догорающей свече. Я дурно сделал, мне после жаль было моего дневника, как матери своего дитяти, хотя и урода…» В том же послании поэт излагает еще одну свою тревогу: «Предстоит весной поход в степь, на берега Аральского моря, для построения новой крепости… Одно меня печалит: туда не ходит почта, и придется год, а может быть и три, коли переживу, не иметь сообщения ни с кем близким сердцу моему. Пишите, еще март месяц наш, а там – да будет воля Божия!»

А. И. Лизогуб. Худоджник Т. Г. Шевченко, 1846 или 1847 гг.

Ходатайствуя о смягчении участи поэта, 18 февраля 1848 года Варвара Николаевна обратилась к шефу жандармов, начальнику III отделения графу А. Ф. Орлову с просьбой разрешить Шевченко рисовать: «Зная его хорошо, я могу засвидетельствовать, что, какова бы ни была его вина, он уже настолько наказан разжалованием в солдаты и удалением от родины, что едва ли представляется надобность прибавлять к его наказанию утонченную жестокость, запрещая ему рисовать». Последовала резолюция: «Донести: можно под надзором». А Репниной Орлов предложил «порвать всякие связи с Шевченко, с угрозой накликать на себя беду». В письме к Лизогубу от 7 марта 1848 года Тарас Григорьевич с радостью сообщает, что Варвара Николаевна «хочет мне, как сама достанет, прислать книг. Когда пришлет, то тогда я и тяжелого похода, и Аральского моря, и безлюдной степи киргизской не испугаюсь».

По возвращении из ссылки Шевченко проездом через Москву в Петербург виделся с княжной дважды, но переписка их так и не возобновилась. Разница в их социальном положении всегда сдерживала поэта. Он всё мечтал обрести свое «гнездо», но хорошо помнил, что был выходцем из крепостных, и поэтому хотел жениться только на простой крестьянке «не панского роду».

Позже, уже в 1885 году, Репнина, вспоминая о последнем свидании с Шевченко, говорила, что подробности их отношений «не спрятались в памяти», но общее впечатление о прошлом было грустным. Оба старались «попасть в прошлый тон», но десятилетняя разлука вырыла между ними пропасть. Княжне показалось тогда, что «Шевченко уже целиком угас». Однако до самой своей смерти она свято сберегала память о великом Человеке, любила поведать об их дружбе и живо интересовалась всем, что написано о Тарасе Григорьевиче. В ее молитвах он занимал наибольшее место. До конца своих дней Репнина прожила одинокой, так и не встретив ответной любви. Одиноким прожил свою жизнь и Шевченко.

Княжна Варвара Николаевна Репнина умерла 9 декабря 1891 года, пережив Тараса Григорьевича на тридцать лет. Последний приют она обрела на кладбище Московского Алексеевского монастыря.

Первые масоны в Киеве

Интерес к деятельности масонов в Киеве вполне оправдан в первую очередь тем, что в появившейся многочисленной литературе по этому вопросу очень мало о моем Городе. Это удивительно. Как так, неужели Киев хуже Полтавы, где существовали автономные ложи? Потом, начав проводить исследования, тщательно перерабатывая старые и новые источники, пришел к выводу, – масоны у нас были, мало того, они играли вполне определенную роль, как в политике, так и в экономике. А самое главное – в просвещении!

Речь здесь пойдет не о всемирном масонстве, идущем от св. Тибальда, розенкрейцеров, тамплиеров и иллюминатов. Рассказ о киевских ложах лучше начать с периода, хорошо описанного у Л. Н. Толстого в романе «Война и мир» или показанного в фильме А. Вайды «Пепел». Тогда советские люди впервые узнали об этом организованном течении, которому сейчас определенные круги приписывают «мировое господство и причины всех бед, обрушивающихся на истинно русских людей». Приведу только факты, опубликованные в разных изданиях, как современных, так и столетней давности. Более старые источники были недоступны, потому что еще Александр І запретил масонские ложи, а после восстания декабристов Николай І беспощадно карал всех причастных к ним. Масонство возродилось лишь в самом начале ХХ века, поэтому и считается, что все революции в Российской империи – дело рук, в первую очередь, вольных каменщиков.

Начало масонства в Киеве можно отнести к эпохе царствования Екатерины ІІ. Самой первой считается «Ложа бессмертия», основанная группой армейских офицеров. Любопытно то, что все они, имеющие русское происхождение, организовались без всякой связи с петербургскими и даже московскими масонами, а находились в подчинении польской ложи «Великого Востока». Попытка создать аналогичную ложу в столице относится уже к 1787 году, а через год в Киеве была ненадолго основана Еллекзеном, по эклектической схеме, ложа «Трех колонн».

Масонством баловался наш знаменитый земляк, гетман К. Г. Разумовский, а втянул его в это личный «кабинетный» секретарь И. Р. Мартос (1760–1831). Иван Романович долго проживал в Киеве. Родился в Глухове, выпускник Киевской академии. В 1786–1792 годах служил в Киевской верхней расправе (губернский суд по делам однодворцев, государственных и приписных крестьян), в Киевской казенной палате. В 1796 году сопровождал в Петербург польского короля Станислава Понятовского. Потом до 1816 года служил в Петербурге. С 1810-го был ревностным масоном с филантропическим настроением из ложи «Елизаветы добродетели». Выйдя в отставку выехал на «милую его сердцу» Украину; жил в Глухове, затем в Клепалах, Таганроге, Полтаве, в Кибинцах. В 1819 году поселился в Киево-Печерской Лавре. В этот период был склонен к мистицизму; оставил несколько рукописных сочинений по «мистике».

Вообще сам К. Г. Разумовский жил в окружении друзей-масонов. Среди них был его адъютант И. П. Елагин, впоследствии сенатор и гермейстер Высокого Капитула. Иван Перфильевич объединил всех петербургских масонов, а при гетмане в Украине стал Великим мастером Великой ложи.

И. П. Елагин. Неизвестный худ., XIX в.

В лице имевшего дворец в Киеве Н. Г. Репнине-Волконском слились два знаменитых деда-масона – К. Разумовский и Николай Васильевич Репнин, видный деятель этого движения на международном уровне, неоднократно бывавший в Киеве по делам службы и масонов. Сам Николай Григорьевич занимал почти 30 лет пост Малороссийского генерал-губернатора в Полтаве. Его в дедовское дело втянул правитель канцелярии надворный советник М. Н. Новиков. Михаил Николаевич был основателем и управляющим ложи «Любовь к Истине» (1818–1820). Его ближайшим помощником был секретарь и оратор этой же ложи, создатель искрометной «Энеиды» И. П. Котляревский, по свидетельству современников, прекрасный и честный человек.

Из столпов украинской культуры масоном был также знаменитый художник Д. Г. Левицкий. Дмитрий Григорьевич, розенкрейцер, обладатель трех степеней иоановского масонства, добился повышения в степень шотландских мастеров и имел теоретический градус в ложе «Умирающий сфинкс». А в ложе «Любовь к Истине» в 1821 году получил степень тамплиера переяславский поветовый маршал Василий Лукич Лукашевич. Везде – в Полтаве, Переяславе, Каменце существовали ложи, а в Киеве даже приезд розенкрейцера и надзирателя ложи, масонского писателя Ивана Владимировича Лопухина не изменил положения. Митрополит Серапион красочно описал пребывание столь именитого гостя, с которым они вместе ходили в склеп под Софиевским собором, а у нетленного тела умершего за шесть десятилетий до этого митрополита Рафаила Заборовского вели продолжительную беседу о вечном.

Сертификат (диплом) мастера-масона. Выдавался после возвышения масона в 3-ю степень, 1876 г.

Прошли десятилетия, масонство конца ХVIII века становилось розовым прошлым, по которому стали тосковать просвещенные мужи России. После головокружительных побед над Наполеоном они решили возродить старое и полузабытое. Но для преобразования нужны были силы, а солдаты, на которых они возлагали большие надежды в низвержении существующего порядка, были сплошь неграмотны. Так в российской армии появились ланкастерские школы самообразования. В Киеве – школы взаимного обучения: при 3-й понтонной роте на 160 человек, созданная полковником Шварценбургом, и при военно-сиротском отделении на 800 человек. Этим последним заведовал почетный член Общества учреждения училищ генерал-майор граф М. Ф. Орлов, живущий в Киеве. О Михаиле Федоровиче, флигель-адъютанте Свиты императора известно достаточно много из-за его связей с декабристами. Об этом активном участнике литературных обществ, в том числе и «Арзамаса», А. И. Тургенев писал: «Лучшее в Орлове есть страсть к благу отечества». Генерал мечтал о восстановлении старого масонства, в котором видел силы, способные поднять благосостояние в стране. Орлов, как вице-президент киевского отделения «Библейского общества», предлагал открыть образцовую школу, доведенную до 300 человек с бесплатным обучением. Само «Общество» у нас было открыто 6 декабря 1812 года под влиянием Британской религиозно-просветительской организации. Орлов становится основателем тайного ордена «Союз русских рыцарей», потом примкнул к знаменитому «Союзу благоденствия». Генерал-майор активно участвовал в своих действиях вместе с Н. Н. Раевским, с которым породнился. 15 мая 1821 года в церкви Спас на Берестове Михаила Орлова обвенчали с Екатериной Раевской. Певчие так хорошо пели, что жених не поскупился и дал им 100 рублей. В. С. Иконников сообщает, что на этой свадьбе был А. С. Пушкин.

Возобновление масонских лож в нашем городе, безусловно, было связано с поляками, более склонными к заговорам, всей этой таинственной мишуре, чем другие братья-славяне. Так возникла 12 марта 1818 года ложа «Соединенных славян» (система Великого Востока в союзе Астреи). Мастером ее были Валентин Роцишевский, через год Франц Харлинский, а потом Густав Олизар, предводитель киевского губернского дворянства. Надзирателями были русские, а членами – все без разбора. «Можно было по-братски подавать друг другу руки», – восторгался князь С. Г. Волконский. Прочитав упомянутые записки Селецкого, можно даже определить место сбора: «Над Крещатиком (прошу не путать с улицей – В. К.) на одной из плоских возвышенностей, которыми кончается дворцовая часть Киева, стояло древнее, деревянное, полуразрушенное здание; там в старинные времена была масонская ложа, потом в здании этом помещался театр. Наконец оно пришло в совершенную ветхость и служило убежищем летучим мышам; зловещий крик последних нередко вечерней порой пугал прохожих и наводил на них уныние… Существовало поверье, что место это нехорошее, что заколдованный дом, обитаемый выходящими с того света». Сейчас тут Кукольный театр, окруженный на радость ребятишек забавными скульптурами. Более приличным местом для заседания был Контрактовый дом, который и ныне на Подоле. Частым местом встреч была «Зеленая гостиница» (не сохранилась), указывали также деревянный дом на Липках, который исчез в середине ХІХ века. Любили принимать братьев у себя Олизары, С. Г. Волконский. Именно Сергея Григорьевича возвели в почетные члены упомянутой ложи в том, впоследствии страшном месте. Он один из активных членов масонского движения, член лож «Соединенных друзей», «Сфинкса», основатель «Трех добродетелей».

Не хочу останавливаться подробно на всех руководителях и участниках восстания декабристов. О них достаточно написано, и даже прекрасный Киевский музей А. С. Пушкина был создан в советское время только с приставкой «…и декабристов». Их, единственных из дворян и высшей знати, любили в СССР официальные историография и литературоведение, не акцентируя их принадлежность к масонам. У меня сложилось мнение, что большинство советской интеллигенции искренне восхищались декабристами из-за подспудной тоски по аристократии. Тут нельзя было придраться: в СССР о декабристах разрешалось рассказывать всё и поощрялось писать о них. И даже снимать фильмы.

Нам сегодня непонятны причины движения декабристов. У поляков была цель – независимость их родины. А у наших? Создание вольной республики с равенством прав для всех? Весьма сомнительно. Они имели влияние, богатство и множество крепостных, но ни один из них никого не отпустил на волю! Поэтому более на них останавливаться не буду, хотя многие из них, скорее из-за впечатлений детства, мне весьма симпатичны.

С. Г. Волконский. Худ. Дж. Доу, 1823–1825 гг.

В 1822 году масонские ложи согласно указу Александра І были запрещены, что придало их заседаниям определенную таинственность. А массовые репрессии, проведенные после Сенатской площади и восстания Черниговского полка, руководимого братьями-масонами, опустили завесу на деятельность тайных обществ. Только польские масоны не успокоились, вот некоторые из них: первый муж жены О. Бальзака Венцеслав Ганский, ее брат А. С. Ржевуский, его служащий Комаревич Фортуне и другие.

Одно из интереснейших явлений было «Российское Библейское Общество», которое с 1812 года просуществовало почти 14 лет и имело большое влияние на общественную жизнь города, да что говорить, и всего края. Создавалось оно под влиянием Британского Библейского Общества (British and Foreign Bible Society), что образовалось в 1804 году для распространения Библии, но не без политической окраски. В Российской империи Общество стало как бы официальной организацией, чуть ли не по государственной протекции. Появилось оно по воле Александра I и его друга детства князя А. М. Голицына – министра религиозных дел и народного просвещения. Были среди членов Общества сенаторы, военные чины и даже митрополиты. Последним, как духовным лицам, показалось странным желание Общества перевести Святое Письмо на русский язык. Когда Александру I преподнесли издания Библейского Общества на разных языках, то он высказал пожелание: «и россиянам доставить способ читать Слово Божие на природном своем российском языке». В 1820-х годах была попытка издания Святого Письма на украинском языке.

Митрополит Серапион (Александровский). Неизвестный худ., XIX в.

Среди литературы, распространяемой Британским Обществом в России, попадались книги и мистического направления, которые становились как бы пособием для создания тайных обществ масонов. В Киеве Библейское Общество было основано в 1817 году, и его возглавил киевский митрополит Серапион (Александровский). Он никакой русификаторской политики в крае не проводил, так как по натуре был мягким, кротким человеком, рутинером в административной жизни и быту. И. М. Долгоруков писал: «Помню Серапиона московским викарием, человеком очень обязательным и услужливым. Он на то время был таким худым, что мы его называли „щепочкой“, и никогда не вообразили, что из „щепочки“ выйдет некогда великое „бревно“ в церкви Российской». Тот же Иван Михайлович попал на торжественное открытие Общества в Киево-Печерской Лавре, где сразу раскусил суть этой организации: «Из Лавры Серапион повел всех в свою залу и там, стоя у большого стола, накрытого алым сукном, с возложенным на нем духовными регалиями, как-то крестом, Евангелием и толстою Библиею, старец сей прочел всему собранию рукописную своего сочинения речь, и когда выслушали ее, все воссели около него на свои места, предложили подписку в пользу сего нового отродья Библейских Обществ. Младенцу на зубок положили изрядное приданное, и я как человек заезжий, уклонился от сей новоизбранной повинности, отправился домой».

На первом заседании Общества были избранны вице-президенты: митрополит Серапион, генерал Н. Н. Раевский, а среди директоров назову историка Киева, надворного советника Максима Берлинского, который через два года стал секретарем. Князь Константинос Ипсиланти обязался помогать изданию Святого Письма на молдавском языке, но его скорая смерть не дала возможности это выполнить. По числу членов в одном реестре было 143, а в другом – 229. Князь А. М. Голицын, получив известие об открытии Киевского комитета, писал Серапиону: «положение Киева, население его и стечение многочисленных, со всех мест благочестивых поклонников…», что подтвердил митрополит Серапион. Голицын по указанию царя стал собирать в Киеве деньги на помощь восставшим грекам. В этом ему помогал Ипсиланти.

Масонские символы

Библию на русском так и не издали, а инициатива печатания Святого Письма на украинском языке не увенчалась успехом. Лаврская типография имела подобный опыт, но то были лишь пояснения церковно-славянского текста на украинском языке. Ф. И. Титов эти опыты объяснил желанием и просьбами заказчиков, считавших украинский своим родным языком. Но, дорогой читатель, тогда не была еще издана Библия на русском, что произошло только в 1861 году, зачем же обсуждать издания на других языках и наречиях!

«Славны бубны за горами» Ивана Долгорукого

Не могу не вспомнить о И. М. Долгоруком, которого считаю одним из замечательных писателей прошлого. Излагая историю Киева за столетия до «залпа Авроры», предпочитаю рассказывать о тех веках и персонажах, особенно описывавших Киев, о которых мало известно или сведения о них – в давних, недоступных для читателя источниках. Таким является Иван Михайлович Долгорукий. В Киеве он славен менее чем его бабушка – монахиня Нектария, но его описания моего Города цитировались даже в советское время. Он описывал древний город в начале ХІХ века, когда его посещали мало, да и то по служебным надобностям. Были паломники, но в их описаниях больше эмоций, чем зарисовок внимательных путешественников. К тому же не могу не высказать восхищения стилем и затейливостью слов Ивана Михайловича – писателя Пушкинской поры!

Он родился в Москве 7 апреля 1764 года. Внук любимца Петра ІІ, казненного в 1739 году по подозрению в государственной измене и его супруги, Натальи, впоследствии знаменитой монахини Флоровского монастыря, автора удивительных «Собственноручных записок». Воспитывался под надзором француженки, потом закончил Московский университет, участвовал в любительских спектаклях и поднаторел в составлении стихов, пьес и вообще имел склонность к сочинительству. Его автобиографические записки, напечатанные в элитном журнале «Русский библиофил», выходящем столетие тому назад, весьма интересны и содержательны. Несмотря на некрасивую внешность (его прозвище было «Губан»), Долгоруков пользовался у дам большим успехом. Был активным участником общественной жизни, по словам С. Аксакова – обладал «живой природой». Одна из его книг «Капище моего сердца, или словарь всех тех лиц, с коими я был в разных отношениях в течение моей жизни» – живописные описания людей, с которыми он общался, переиздана в ХІХ веке, где по тексту сразу за его поваром идет император Павел. Иван Долгоруков был владимирским губернатором… И из-за того, что моим друзьям, почитателям Киева, интереснее узнать, как выглядел наш город 200 лет тому назад, я всё внимание уделю строкам из давней книги «Славны бубны за горами или путешествие мое кое-куда 1810 года».

И. М. Долгоруков. Художник Д. Г. Левицкий, 1782 г.

Итак: «Вообще город велик и хорошо устроен; он имеет 15 верст длины и много домов со вкусом. Беспрестанно надобно всходить, или сходить, с горы; до сих пор их обрабатывают и углаживают. Улицы не мощенные. Недавно разломаны ворота, так называемые, Золотые, как во Владимире, для употребления материалов с большей пользы в другом месте. Трактиров несколько, модных лавок более 10, музыкальные магазины и книжные лавки; одна из них с надписью. Дворец – строение огромное, залы большие и прекрасный сад; в нем живет Военный Губернатор и часто дает роскошные праздники. Музыка почти ежедневно забавляет публику в его саду, и он всегда наполнен… Идучи от дворца к монастырю, отделывают бульвар, и деревья при нас садили. В крепости комендант и для караула в Киеве несколько батальонов пехоты.

Ремесленников в городе очень много; всё нужное есть. В каждом доме увидишь вывески три, четыре, разного мастерства: жить здесь в свободе приятно, я очень этому верю; но по обязанностям службы, думаю, что очень тягостно, потому что Губерния наполнена всяким народом: в ней Поляки, Малороссы (Хохлы) и Россияне; разность прав, нравов и обычаев каждого из них наносит служащим большие хлопоты и затруднения. На Подоле выгорели ряды и строятся новые; между тем купцы торгуют по домам. Ни что так не удивляет, как магазин Губарева, у которого вы найдете всё, что может обворожить самого равнодушного к прелестям роскоши скупца; всё выписное: стекло, фарфор, золотые вещи, бронзы; о мелочах уже и говорить нечего – сюрпризы, каких лучше нет и в Москве; всё завелось здесь с тех пор, как сюда перенесены Контракты. Это очень возвысило красоту города и возспособило его отстройке. Дом для Контрактов построен превеликий на Подоле, на том самом месте, где живали мои родители, когда они со мной, сущим младенцем, приезжали видеться с княгиней Натальей Борисовной…

Нигде, однако, думаю, во всей России, нет столько предметов, возбуждающих любопытство, как в Киеве. Я постоянно буду говорить обо всем том, что меня занимало, и начну с Печерской Лавры, но скажу наперед, что мы по особенному доброхотству г-жи Турчаниновой, у которой гостили в деревне, заняли собственный ее в Киеве дом. Он хорошо построен, прибран со вкусом, в лучшем самом месте, против Лавры. Не проходило дня, чтобы я, проснувшись, не устремил на нее первый мой взгляд, не проходило и ночи, чтобы я не засыпал под томную и унылую гармонию печерского звона. Прерывистый его благовест, редкое ударение колокола и протяженный звук, всю душу мою располагало к меланхолии.

Печерская Лавра есть первый предмет любопытства в Киеве… Монахов мало или они какие-то ленивые, или может бескорыстнее прочих известных обителей: в иных по два, по три бегут за богомольцем, чтобы убедить его отслужить молебен и получить что-нибудь за то: а здесь насилу добьешься с большими поклонами, чтобы монах отправил службу. Я хотел отправить поминовение над гробом моей бабушки, и с большим трудом склонил какого-то старичка удовлетворить моей просьбе: все шли мимо меня, говоря: „Не время, недосуг!“, хотя еще к обедням не было и приготовления. Хуже всего то, что в самой церкви, позади столбов, сидит монах за столом, записывает подаяние, ведет бухгалтерию и рассчитывается с православными в копейке, в денежке; весь этот порядок мог бы быть соблюден вне храма, а не в нем: канцелярия в церкви есть что-то отвратительное. А на паперти старички-монахи продают крестики и образа; народ около них шевелится: тот передал и просит сдачи, другой переплатил, монах ловит за платье; часто шум брань, я чаю и драка: какое бесчинство!

…Говоря о великих в Киеве, мысль представляет тотчас Леванду: какой выродок во днях наших! Потомки позавидуют такому современнику предков своих. Я несколько раз посещал его, ездил слушать его беседы, учиться у него думать, чувствовать и жить. Почтенный старец не скучает своими сединами; он бодр еще с пером в руках парит, как юный орел. Какой сладкий орган! Какая скромность в выборе предметов разговора! Какая нежность в произношении! Для чего Небо мало таких людей ниспосылает на землю? Я не смел говорить при нем, слушал, молчал, благовел. Вид его всякому благоприятен и вежлив в обхождении. Кажется, будто память ему не всегда верно служит, однако же, он говорит проповеди и сочиняет. Давно ли похоронил тамошнего губернатора и с такой речью вселил его в гроб, какой не самые наши молодые духовные витии не сочинят и не скажут? В словах его, а паче в надгробных, неисчерпаемая руда чувствительности. Где он возьмет свои мысли и выражения? Откуда родятся чувствования? Но он пленит, изумит, восхитит; ему-то прилично, идучи на кафедру, сказать: „Отверзу уста моя – и наполнятся духа!“ Проповедник слова Божия более всех заимствовать премудрость свою должен от самого Бога; он всегда должен быть вдохновен: таким показался мне Леванда. При этой глубокой старости, ибо ему более 70 лет, он, живучи на Подоле для выгод своих, потому что ближе и к реке и к рынку, для всякой закупки нужного домашнего запаса, не ленился ездить в собор, подниматься на крутую гору в старый Киев и там отправлять службу. Сколько его не награждают, светские почести никогда не войдут в соразмерность с его дарованиями; дух его не ослабевает еще и сердце не увядает. Образ жизни его прост. Окружен книгами, рукописями, читает, пишет, или очищает в саду деревья и наслаждается природою. Леванда любимое дитя натуры и небес; я ласку его и приязнь почитаю приобретением.

Пустынно-Николаевский мужеской монастырь стоит на горе, и с нее виден Днепр. Местоположение прекрасное, с верху до низу виден густой сад и много тени. Храм старинный. Строен Мазепой. Иконостас высок и очень хорошей работы; стенное письмо аллегорическое. Против алтаря хоры и под ними во всю величину картина, изображающая Никейский собор; лиц написано множество. В задней стене соборной церкви, по обе стороны входных дверей, два шкапа с книгами; на одной написано по-русски: „Для ума и сердца“. На другом в том же духе латинская надпись – затея в наших церквях необыкновенная! Ризница небогатая и отменного нет ничего. Настоятель обители архимандрит Киприан, человек немолодой, но снисходительный; он нас принимал очень ласково, угостил дружелюбно; кельи его не просторны, но натура поставила в каждом окошке прекрасные виды. Это лучше золота и серебра, особливо в климате теплом, где ранняя весна прелестями своими не скупится.

Говорят, что на самом этом месте Оскольдова была могила: живых и достоверных знаков нет, одно уверяет предание или общая сказка. Но кто знает истину? Что Оскольд кости свои оставил в Киеве, это верно, ну тут ли, где Никольский монастырь, позволено усомниться: может быть и полверсты выше или ниже. Но как бы то ни было, ветхая церковь здесь существовавшая, разломана, и, вместо ея, на полугоре поставлен круглый храм каменный с куполом в новом вкусе. Он обведен колоннадой. Вместо обыкновенного яблока на главе поставлена вызолоченная корона и над ней большой крест. Всё это построено коштом воронежского откупщика, которого жена, приехавшая в Киев на богомолье, умерла и завещала себя здесь похоронить. Вот причина обновления Оскольдовой могилы, от которой она новую славу получила! Под церковью в земле сделаны и для погребения тел заготовлены в стенах места, по мере, как впадины сии будут наполнятся каждая своим гробом, она снаружи замажется и в церкви видна будет только надпись, кто похоронен в этом гнезде (Спустя лет триста, пятьсот, и здесь, может быть, будут петь молебны, если Днепр, неугомонное дитя Нептуна, не предварит человеческих замыслов и не подмоет каменных оград нового здания). Подземная церковь построится во имя Ольги, а верхняя посвящена Святителю Николаю. Освящение ея предназначено было 20 августа 1810 года.

Весь хребет Киевских гор наполнен живописных красот. Как бывши там, бывши везде спорить против этого? Не возможно. Однажды шел я, задумавшись, по вершинам старого Киева: мысли мои текли одна за другою и предметы менялись, как воздух. Вдруг увидел я на холме превысоком огромную церковь; она рассеяла все мои размышления и привлекла всю деятельность моего воображения к себе: это храм Андрея Первозванного. Что может быть восхитительнее и величавее этого местоположения. Нельзя остановиться на паперти его без восторгов. Не станем говорить о самой церкви: иконостас красный, позолочен, но, ни работой, ни вкусом не отличен. Чтоб художество отвечало здесь натуре, надобно разбудить Рафаелев и самого Аппела и дать им кисти в руки. Под храмом построены жилые комнаты и кладовые, в коих комиссариат хранит свои заготовления и содержит при них караул вокруг всего храма. На крышке этого жилья выстроена широкая открытая галерея. Она вне церкви, следовательно, всякому по ней гулять свободно и любоваться на красоту природы: отсюда виден весь Днепр и по ту сторону его сыпучие пески, открытая Московская дорога, направо овраги, буераки, окружающие гробы Святых и мирное жилище их в прохладных пещерах; налево рядом с волнами Днепра открывается Подол со всеми своими зодческими красотами и кажется вам город в воде. Обольщение взора превосходно!

Не здесь ли Иисус искушаем был диаволом, когда он за один себе поклон сулил ему всё, что с высоты показал? Я без меры этим местом прельщался. Истину провидел Андрей Первозванный, когда, как говорит история, идучи из Херсона, водрузил на сей горе крест в знамении настоящего Православия. И подлинно: где Вера убедительнее, свою славу кажет, как не в Киеве? Здесь тьмы мучеников всю землю кровью своей оросили. Здесь уединенные праведники из вертепов создали храмы, обогатили их и прославили. Но оставим чудодейства Веры: они сами о себе вещают повсюду, и, обратясь к природе, скажем, что тот не видал ее в торжестве, кто не взглянул на нее у храма Андрея Первозванного в Киеве.

Крепость в большом содержится порядке: видно, что на нее смотрит попечительное око. Внутри ея, кроме Лавры, заметить можно Арсенал. Он окружен еще и другими строениями, как-то Комендантским домом, в котором разведен большой сад, в ближайшем соседстве с пещерами и Провиантская Коммисия, но дом ея не красит эту часть города. Посмотрим прилежнее на Арсенал: он стоит нашего внимания. Здание прекрасное выстроено из здешнего кирпича, который не стыдлив и даже от огня не краснеет: желтая глина, добываемая в Киевской губернии, всегда сохраняет в нем свой цвет так, что стены Арсенала кажутся почти похожи на фаянс. Он не штукатурен, только вычищен, чтобы бледность желтизны не терялась. В Арсенале для выходов сделаны спуски довольно пологие, покойнее гораздо господских лестниц; по ним катаются орудия. Бомб и ядер пропасть: но кто на витязя русского их наготовиться? Беспрестанно на волах возят в Молдавию: дня два постоят вокруг Арсенала пирамиды, а потом и в поход. Чалма тянет к себе наш чугун, как магнит железо.

Разгуливая по пространным залам сего огромного здания, я с любопытством смотрел на всё, и особенно любовался на следующие предметы:

1-е. Шатер кумачный, шитый, завоеванный Румянцевым у визиря – огромный намет, вывески всей пышности восточных народов! Взглянув на такой памятник российских подвигов, невольно вздыхаешь о том, кто умел ими себя и всю родину прославить.

2. Медные орудия, взятые у турок хороши! Однако не удержались, перестали стрелять и неподвижные стоят в Киеве.

3. Их же бунчуки – странный знак почести: навязать лошадиный хвост, два, три на палку и возить перед собой, чтобы узнавал народ чиновника!

4. Гетманские булавы с каменьями тут же хранятся. Всё имеет свое время, подумал я; теперь кинь самую богатую из них куда хочешь, а в руках Мазепы, я чаю, не очень близко к ней подходили.

5. Всяких российских орудий, ружей, палашей, пистолетов запас изрядный. Между ими случилось мне видеть и французские, к употреблению готовые. На всю четвертую дивизию выписано нужное по штату количество.

6. В особом ряду выставлены под надписью: медные разнокалиберные пушки, пожертвованные во время милиции.

А знаменам разнородным нет и счета: иные завоеваны, другие отобраны от полков по разным реформам. Вся лестница ими уставлена с низу до верху по обе стороны, а когда выходишь из этого военного хранилища под свод мирного неба, то столько разных уносишь с собой впечатлений и чувств, сколько в одном покое сближается веков, людей и деяний! Нельзя равнодушно смотреть на такое здание.

…Более всего жаль, что не видал Китаевской пустыни: мне ее с восторгом расхвалил поселившийся в ней светский человек Г. Сланецкий, тот самый который некогда отнял ногу у славного человека, у принца Ангальта в Финляндии. Как я уму удивился, увидел его с длинной седой бородой в монашеской рясе! Он бросил свет и шнипер (жилобой, снарядец для кровопускания), не пишет рецептов, не мучит живых, не режет мертвых, поет на крылосе, читает книги церковные и в уединенной келье готовится к вечности. Не имея жены, ни потомства, о чем ему жалеть в мире? Имел малое сокровище, нажитое трудами, и в том монастыре похитили. Однако философски снес свою потерю и не тужит о деньгах, радуется своей родиною, наслаждается теплым климатом, дышит свободно и в деяниях своих не дает, кроме Бога, никому отчета. Вот жизнь прямо благостная! Счастлив, кто умеет ощущать ея прелести и ими себя ограничить, но в некоторые лета мила еще суета, проклятая суета!

…На Подоле один киевлянин, некто Могилевский захотел нас иметь у себя в доме и пригласил по малороссийски на борщ. Мы с ним обедали и ели всякое тамошнее кушанье. Стол был жирный, сытый и лакомый, вино пили доброе, хозяин радовался нашим посещением, а мы его лаской и расстались друг с другом взаимно довольны. Признательность его делает честь чувствам, несмотря на то, что он не знатен. Лучшая порода – душа и сердце.

Вообще киевляне, сколько я их видел и из посещений некоторых распознать мог, гостеприимны и до людей охотники. Имея мало публичных увеселений, как и все губернские города, они съезжаются между собой, принимают друг друга, составляют частные общества и не один гость не уйдет, не выпив за здоровья хозяина доброго бокала славного венгерского вина.

…В канун отъезда ходил еще раз взглянуть на Киев с Андреевской башни или галереи: это было к вечеру. Солнце, оканчивая бег свой, скрывалось от наших стран; закат его был ясен, чист; небо нечем не омрачено и лазурный свод его принимал на себя отражение последних солнечных лучей. В такое время дня взошел я на Андреевскую гору и окинул глазами весь Киев еще раз в жизни. Нет ничего прекрасней сего зрелища; я от него был вне себя и не вмещал своих восторгов. На Подоле выстроен Магистрат: он держится германических обрядов, беря образец тамошних ратуш. По обыкновению того края трубач выходит на каланчу, трубит в час утренней и вечерней зари и в полдень. Музыка заиграла в эту же самую минуту; я ее слышал с горы, и звук труб раздавался далеко по струям Днепра. Всё способствовало к потрясению моих чувств; они были живы, пламенны, сразу охватывая прошедшее и настоящее. Простившись с солнцем, простился я с Киевом и пошел домой готовиться к отъезду».

Столь пространный отрывок из книги еще раз подчеркивает чувства, которые охватывали людей, посетивших наш город даже два столетия назад.

* * *

Самое памятное пребывание Александра I в Киеве – 7-12 сентября 1816 года. В первый день в 6 часов вечера он прибыл в город и сразу направился в Киево-Печерскую Лавру. У Троицкой надвратной церкви был встречен митрополитом Серапионом с братией, которая с почестями провела его в Успенский собор, где император приложился к святым иконам. Утомленный парадами и торжествами после победы над Наполеоном, всё более склоняющийся к мистицизму, Александр I приказал не устраивать в его честь в Киеве пышного приема и фейерверков. Он остановился близ царского дворца в доме Оболонского, представителя разбогатевшей казацкой старшины, владеющего в 1798 году 7339 душами крестьян в нескольких больших имениях на Полтавщине и Глуховщине. Вскоре сын собирателя этих богатств Д. Д. Оболонский и его жена, урожденная Якубович, промотали всё, что могли. Даже мелкие вещи и одежду они покупали исключительно в Париже. Рассказывали, что за одну шаль в Петербурге уплатили 36 тыс. рублей. О них ходили легенды, будто белье они стирали в Голландии. Своеобразная любовь «новых» Оболонских к крестьянам выражалась в том, что они устраивали для крестьян частые праздники во вред повседневному созидательному труду. Такое ведение хозяйства продолжалось недолго, вскоре имения были взяты под опеку и проданы в разные руки. Но это было впоследствии, а на время визита Александра I в Киев дом Оболонских был самым шикарным и благоустроенным.

Александр I. Худ. Дж. Доу, 1826 г.

На второй день пребывания император посетил Софийский собор. Так описывал эту встречу архимандрит Антоний Смирницкий: «Встреченный у колокольни со всем белым духовенством, изволил он слушать литургию; по окончании которой, взойдя в алтарь, рассматривал мозаику, гроб Ярослава и архиерейскую ризницу; потом пошел в покои митрополичьи и милостиво разговаривал с митрополитом, сидя на одном диване с ним. Того же дня государь, в сопровождении князя Волконского, посетил лаврского схимника Вассиана и пробыл у него с 8 до 12 часов вечера. Сентября 9-го Александр I опять посетил Печерскую обитель, осматривал всё замечательное и ризницу; в обеих пещерах прикладывался к мощам святым, а при выходе пожаловал на обе пещеры по сто червонцев; обозревал обрушившуюся на Дальних пещерах гору, повелел для укрепления ее сделать смету, и того же дня в два часа по полудни принял митрополита с братией, просфоры и несколько книг лаврской печати. 10 числа слушал обедню, которую служил митрополит с обрядами и пением монахов, по чину лаврскому, а после был на покоях настоятельских и пригласил владыку к обеденному столу. Того же дня, вечером, велел к себе явиться мне, наместнику лаврскому, и собственноручно возложил на меня бриллиантовый крест, а таковой точно другой повелел мне возложить на схимника Вассиана. 11 числа, поутру посланы были митрополиту бриллиантовые знаки Св. апостола Андрея, а поздно вечером прислана в Лавру бриллиантовая, высокой работы и цены панагия. Того же дня, в 5 часов по полудню, государь изволил удостоить своим посещением Братский монастырь и Академию; сначала был в большой церкви, потом в академическом зале, во всех нижних классах, в церкви, что в трапезе и в библиотеке. Намеревался быть в Бурсе, но сильный дождь помешал. Сентября 12-го император слушал литургию в пещере, близ гроба Преподобного Антония, которую отправлял наместник вместе с протодиаконом и придворными певчими. После обедни государь удостоил посещением начальника пещер Филарета, и тут сказал, что столь красивого и приятного местоположения, как киевское, еще нигде не видел, и что в мае будущего года намеревается посетить Киев и провести в нем целый месяц. Из пещеры государь зашел в Великую лаврскую церковь и, приложась к святыне в оной, принял икону Св. Антония и Феодосия. Вышедши за Святые Врата, сел в коляску и отправился по дороге к Белой Церкви». Как мы видим из письма настоятеля Лавры, основной целью пребывания в Киеве Александра I стали святыни Лавры. Он там бывал ежедневно, проводя часы в беседах со схимником Вассианом. Не там ли у него зародилась мысль отказаться от власти и бренной жизни и последние годы провести легендарным старцем Кузьмичем? Эта красивая легенда муссируется уже полтора столетия.

Император даром в городе времени не тратил. Устраивал смотр войскам, осматривал Арсенал и другие, стратегически важные места. На балу во дворце, который на то время занимал генерал Раевский, Александр I с присущей ему легкостью и изяществом танцевал. Среди партнерш государя, кроме жены самого генерала, исполнявшей обязанности хозяйки бала, были замечены вдова покойного князя Прозоровского и статс-дама графиня Александра Браницкая. Она попросила у императора позволения взять одно перо из султана его шляпы. Александр I засмеялся и разрешил. Через две минуты на головном уборе не осталось ни одного пера. Следующий бал был дан высшим светом в зале «Дворянской комиссии» на Ивановской (теперь Институтской) улице. У Александра I были те же партнерши, а также княгиня Шуйская. Перед окнами был поставлен большой щит с тремя прозрачными картинками. На месте сооруженного впоследствии Александровского костела была иллюминация в виде триумфальных ворот, которая издалека производила впечатление мерцающих звезд.

Второе посещение было тоже в сентябре, но с 6 по 11-е, уже в следующем году. На этот раз Александр I остановился в своем дворце. Также посетил Академию, но опять постоянно и подолгу его притягивала Лавра, где он часами проводил время в молитвах и беседах с монахами.

Интересуясь жизнью края, император устраивал ежедневно обеды, на которых присутствовали Сакен, Ржевуский, Милорадович, Раевский, начальник дивизии генерал Канцевич, да, впрочем, что перечислять – был весь генералитет. О прошлогодних встречах императору напомнили княгиня Прозоровская и та же Александра Браницкая. Как и в предыдущий раз, она его заманила посетить свой прекрасный парк Александрия и дворец в Белой Церкви.

Прозоровский, почему не знаю!?

Подобно В. И. Чапаеву (об Александре Македонском) так мог сказать практически любой учащийся высшего военного учебного заведения. Винить их не будем, их многомудрые преподаватели тоже понятия не имеют, что Прозоровский – это талантливый полководец, благодаря которому Крым и Бессарабия были присоединены к империи и сейчас входят в состав Украины. А прах забытого фельдмаршала покоится в самом центре Печерска! Интриги правителей заставили его вернуть Берлин и Бухарест, лишь Бердичев остался в нашем государстве! Эти города он покорил!

Князь А. А. Прозоровский был Рюрикович, и по существующему обычаю, с детства получал разные звания. И это не было фикцией. Все дворяне, вне зависимости от звания и положения, обязаны были нести военную службу. Дворянин лишь из-за болезни, увечий или подобного рода обстоятельств имел право уйти в отставку и жить в своем имении. Поэтому 7 июня 1742 года десятилетний Сашенька был зачислен солдатом в гвардию и спустя два года обучения в Сухопутном кадетском шляхетском корпусе произведен в капралы, а еще через такой же срок в фурьеры. Только в 21 год молодой Рюрикович стал сержантом, но это звание в гвардии приравнивается к поручику регулярных войск. Прошло два года, и энергичный капитан князь Прозоровский проявляет свои способности в начавшейся Семилетней войне с Пруссией. 28 сентября 1760 года храбрый подполковник Прозоровский со своим подразделением вступил в Берлин. Казалось, появилась возможность присоединить город с древним славянским названием, основанный нашими предками, к России… Но Берлинская область не была создана. Поэтому Петр ІІІ, обожающий всё прусское, взойдя на престол, приказал вернуть все завоевания своему кумиру – королю Фридриху.

А. А. Прозоровский. Худ. П. Иванов, ок. 1840 г.

Политическая обстановка привела к тому, что в 1766 году генерала А. Прозоровского направляют в Литву усмирять борцов за независимость. А это недалеко от нашей земли, поэтому вскоре 35-летний генерал уже сражается с польскими конфедератами. Как вы думаете, где? Правильно, конечно в Бердичеве! Тогда этим древним городом владела Польша. Взяв его штурмом и захватив 500 пленных, Прозоровский отправился в Санок, где нашел конфедератов. Преследуя их и догнав лишь в Кракове, не раздумывая, он занял и его. Но! Прав читатель! Опять цари, на этот раз любвеобильная Екатерина ІІ с королем Понятовским! Пришлось и этот город вернуть, а жаль, а то поезд Киев – Краков проходил бы без таможен и пограничников. Испугавшись таких захватнических способностей воинственного князя, императрица направляет его на театр военных действий с Турцией, которая давно владела значительными исконно украинскими землями. Но, слава Богу, наши августейшие правители не дружили с ханом или султаном, поэтому территории, не без участия Прозоровского, вошли в состав Украины. А военные операции начались 14 апреля 1769 года на землях Ивано-Франковской, а вскоре перешли на нынешнюю Черновицкую область. Князь со своим оперативным отрядом через четыре дня был под Хотином. И там Прозоровский отличился – смелым и решительным натиском овладел обозом турок, захватив три знамени с полумесяцем и булаву – символ власти самого паши.

А дело было так: в мае этого же года наш герой, действуя самостоятельно, хитростью завлек в болото близ Каменца (Подольского) 20-тысячный турецко-татарский корпус Джали-Бека и разбил его. Через десять дней успешно отбил нападение армии самого крымского хана. Так постепенно подступал к Хотину. Сражения были каждый раз всё более кровопролитными, и, наконец, 9 сентября 1769 года эту мощную крепость заняли россияне тоже не без участия украинских казаков. Удачливого генерала тут же отправили покорять Молдавию, что он успешно выполнил, расположившись на зимних квартирах в Яссах (теперь Румыния).

Весной Прозоровского направляют уже во 2-ю армию под начальством П. И. Панина. Тот ставит молодого князя во главе войск, набранных на казацких землях. Это запорожцы и три полка: Донской, Украинский и Гусарский. Их задача – охранять границы, прикрывая войска, осадившие турок в Бендерах. Татарский хан пытался совладать с казаками Прозоровского под Очаковым, но тщетно – снова для иноверцев полный разгром. Учитывая неоспоримые успехи князя в сражениях с крымскими татарами, уже в 1771 году он в подчинении князя В. М. Долгорукова в Крымской армии. Прозоровскому было дано указание взять Перекоп. В 1920 году М. Фрунзе только использовал опыт старого вояки, который 14 июля переправился вброд через Сиваш, зайдя в тыл и разбив 30-тысячный отряд. Перекоп был взят, и русские войска вышли к Черному морю. Князь контролировал все пристани от Кафы до Судака. Потеряв столицу ханства Бахчисарай, татары не успокоились, и два года пришлось их усмирять, пока генералу по болезни не пришлось покинуть Крым. Время от времени его туда возвращали для подавления выступлений непокоренных татар. Кючук-Кайнарджийский мир прекратил Русско-турецкую войну и дал возможность Александру Александровичу вернуться в Петербург. За эту блистательную кампанию он был произведен в генерал-поручики и от императрицы получил золотую шпагу, украшенную алмазами. Эта была самая большая награда от Екатерины ІІ, которая недолюбливала Прозоровского за крутой нрав и резкость, любила посмеяться над его «подьяческой» привычкой всюду вставлять слово «сиречь» и считавшая, что он «любит много говорить». Может быть, поэтому она его назначила главнокомандующим войсками в Москве, Смоленщине и Белоруссии, что он и предвидел.

В то время в Европе зарождалась революция. Екатерина ІІ считала, что виной этому масоны-мартинисты, желающие ее свергнуть и отдать престол сыну Павлу. И единственный человек, который сможет предотвратить угрозу – Прозоровский. Потемкин писал своей возлюбленной императрице: «Матушка, вы выдвинули из арсенала старую пушку, которая, несомненно, будет стрелять в назначенную вами цель, ибо своей не имеет. Но за это может запятнать Вас кровью в потомстве». Так и было! Прозоровский обрушился на А. Радищева, «Путешествие из Петербурга в Москву» было изъято, а автор арестован; отец известного декабриста, московский почт-директор Пестель начал практиковать вскрытие писем частных лиц; Екатерина приказала найти способ наказать Новикова и его друзей, – ценимый свободолюбивыми читателями, издатель журналов был арестован и препровожден в Петропавловскую крепость. Эти и другие репрессивные методы, применяемые Прозоровским, возбудили против него часть общества. Но не вернули ему расположения Екатерины ІІ. Когда князь приехал за очередными распоряжениями, неблагодарная государыня заявила: «Он приехал „сиречь“ к награде за истребление мартинистов», – и уволила его. Так он оставался не у дел до самой ее смерти. Даже приход к власти Павла І не помог Прозоровскому, ему было приказано жить и заниматься сельским хозяйством в своих деревнях. Новый император не простил ему расправу с друзьями-масонами.

Только вступивший на престол Александр І вызвал князя из ссылки. 12 декабря 1805 года А. А. Прозоровский, в качестве старшего в государстве Георгиевского кавалера, явился во главе депутации к Александру І для награждения его орденом Св. Георгия І степени. Но проявил скромность, согласился на этот орден, но лишь IV степени.

Несмотря на преклонный возраст, Прозоровского назначили в 1807 году главнокомандующим русскими войсками в Молдавии, произведя его в фельдмаршалы. Прибыв на «театр военных действий, в столицу Молдавии Бухарест», Прозоровский нашел свои войска, отдыхающие после заключения мира с Турцией. Только начавшиеся военные действия между Россией и Францией вынудили Прозоровского оставить город… Жаждущего видеть Бухарест в составе Российской империи Прозоровского при отъезде силы покинули, и 9 августа 1809 года князь скончался.

Император, узнав о смерти фельдмаршала, объявил трехдневный траур «в знак признательности полезной Отечеству службы». Со смертью князя угас древний род. От Анны Михайловны, урожденной Волконской, у него родилось лишь две дочки.

Умирая, князь Прозоровский завещал похоронить его в Киеве, что и было выполнено. Его погребли в Киево-Печерской Лавре. Но ненадолго. В 1816 году, специально для захоронения фельдмаршала, была построена церковь в честь Св. Александра Невского, небесного покровителя прославленного полководца. В 1824 году рядом похоронили его супругу, которая до старости любила блистать на киевских балах, являясь постоянной партнершей Александра І, о чем я писал выше. Эта церковь, в стиле суровой английской готики 1833–1839 годов, вошла в систему самой грозной башни Печерской крепости, которая и по сей день называется Прозоровской. Была когда-то в Киеве и улица Прозоровская. Церковь Св. Александра Невского в 1865 году была утверждена как главный храм Киево-Васильковских укреплений под попечительством Главного священника армии и флота, но при невыясненных обстоятельствах в 1897 году башня с памятным захоронением была приспособлена под складские помещения. Прозоровская башня круглая и построена из желтой киевской глины на гранитном фундаменте. Она до сих пор поражает своей монументальностью.

* * *

Ведомость за 1817 год показывает рост Киева и увеличение потребностей его населения. В городе: римско-католический костел, протестантская церковь, 2 еврейских молитвенных дома, 13 церковных школ, 4 приходских училища, 3 пансиона, 1 гимназия, деревянный театр, два гостиных каменных дома, обывательских каменных домов – 49 (на Печерске – 14, в Старом городе – 10, на Подоле – 23 и на Плоском участке – 2), деревянных – 3919, монастырей – 7, церквей каменных – 42, деревянных – 12, промышленных заведений – 211, лавок – 316. Общее число жителей – 23 514 чел. Частые эпидемии и болезни вынуждали расширить сеть аптек, их казенных и частных было 6, большинство принадлежали немцам. С 1770 года ими заведовала медицинская коллегия, переименованная впоследствии в главное управление. На уступах горы между Михайловским монастырем и Андреевской церковью располагался аптекарский сад. Расположение города у границы (она, напоминаю, была за Васильковом) способствовало наличию в Киеве 21-го трактира, а Магистратский трактир был настолько хорош, что в 1804 году в нем останавливался принц Карл Мекленбургский. Нужно отметить, что Киев был популярен и среди нетерпимых в России старообрядцев. Их молельня появляется вблизи Флоровского монастыря на улице Черная грязь. Приход был небольшой, так как спустя сорок лет в нем числилось всего 167 мужчин и почти столько же женщин.

Киевлянин, потомок казацких полковников Семен Сулима писал в 1812 году: «В Киеве царила тогда ужасная пыль летом и бездонная грязь осенью и весной… Кроме двух, вечно враждующих между собой партий, киевских гвельфов и гиббелинов – оборванных жидов и голодных псов, редко случалось встречать христианскую душу пешую на улицах Киева».

Весьма частые разливы Днепра наносили значительный урон жителям Подола, всё еще служившего главным в промышленной и торговой жизни города. Самое страшное наводнение было в 1820 году, подобное повторилось через 6 лет. После пожара 1811 года и войны с Наполеоном Подол уменьшился почти в пять раз, стали застраиваться Старый город и Печерск, где санитарное состояние было лучше. Жители продолжали болеть инфекционными заболеваниями: оспа, тиф, золотуха, скарлатина и малярия. На это повлиял особый наплыв бездомных: нищих, калек и слепых возле монастырей и церквей. Немецкий ученый Гильденштедт писал: «Нищие, к стыду богатых монастырей, сидят в Киеве на улицах, как и везде в украинских городах. Многие могли бы зарабатывать на хлеб в рабочих домах. Очень много слепых, об излечении которых следовало позаботиться правительству».

Петр Завадовский, организатор 1-й киевской гимназии

О сокровищах графа Завадовского, накопленных и спрятанных на севере Черниговщины, ходили легенды. Может потому, что людская молва все богатства Украины привязывала к черниговским владельцам – Полуботко, Мазепе, Кочубею. В этот ряд вполне вписывался и Завадовский. Иначе не могло быть, исходя из должностей, занимаемых им, и из привилегий, получаемых от императрицы. Он считался более хитрым, чем умным. За всю жизнь Петр Завадовский не проявил выдающихся способностей в государственных делах. Красивая наружность, обаяние в общении как с дамами, так и с кавалерами, помогло его карьере. А когда его величество случай выдвинул Завадовского на видное место и сделал обладателем колоссального богатства, то он стал «притчей во языцех» у современников, как яркий пример ненасытного обогащения. Гавриил Державин отзывался весьма нелестно о нравственных качествах Завадовского, подробно сообщая о злоупотреблениях его в должности директора Государственного заемного банка и неразборчивости в способах наживы. Алчность Завадовского не знала границ. Получив с легкостью свои богатства, он дешево скупал, а бывали случаи, и отнимал земли у своих небогатых соседей.

П. В. Завадовский. Неизвестный худ., после 1797 г.

Сын бунчукового товарища (адъютанта гетмана) Василия Петровича Завадовского от дочери подкормия (глава межевого суда) Михаила Ширая, родился в 1739 году в деревне Красновичи, что в Черниговской губернии. Воспитывался в доме дяди Ширая, потом в Орше, в иезуитском училище. Будущий главный финансист Российской империи получил образование в Киево-Могилянской академии и поступил на службу в канцелярию Малороссийского генерал-губернатора П. А. Румянцева-Задунайского. Пришлось П. В. Завадовскому исполнять чуждые его миролюбивой натуре функции боевого офицера во время турецкой кампании. Если его друг Александр Безбородко «понюхал пороху» и зарекомендовал себя при этом достойным воином, то Петр Васильевич изменил духу своих предков, украинских казаков. В 1775 году их обоих граф Румянцев-Задунайский рекомендовал любвеобильной императрице. Безбородко, не выделяющийся ни внешностью, ни манерами, был для Екатерины ІІ длительное время секретарем и канцлером, а вот красавчик Завадовский сразу стал ее фаворитом. Несмотря на его обольстительную внешность, императрица к нему быстро охладела, не исключено, что из-за интриг Григория Потемкина, но при этом от двора его не удалила. Благодаря дружбе с Безбородко, Завадовский стремительно занимал видные посты в администрации, вскоре получил звание сенатора и члена Государственного совета, а в конце царствования Екатерины ІІ управлял Дворянским и Заемным банками. Но почетные звания и прибыльные должности не помогли забыть плотские утехи с императрицей, наградившей своего бывшего любовника обширными поместьями в Черниговской и Могилевской губерниях. Завадовский истинно и преданно любил ее как женщину, отчаянно, вопреки своей хитрости, ревновал ее, что особенно вредило его положению, хотя и не лишало милостей на государственной службе. Но разве могло это утешить влюбленного украинца? Вот он и нашел себя в ненасытном обогащении. Женился он поздно, на 48 году жизни на 19-летней графине Вере Николаевне Апраксиной, дочери жившей у графа К. Г. Разумовского племянницы и «метрессы», графини С. О. Апраксиной. От этого брака он имел сыновей – Александра и Василия, а также дочь Татьяну. Но, несмотря на возраст, любовный пыл его простирался за пределы семьи. Недаром А. В. Суворов причислял его к числу придворных старых любезников, от которых предостерегал свою дочь. Даже после смерти императрицы на Завадовского продолжали сыпаться милости. Павел І возводит его в графское достоинство и награждает Андреевской лентой. Граф становится главным директором банков, заведует медицинской частью, женскими учебными заведениями, куда особенно любил ездить на проверку. Был сенатором. Но неуравновешенному Павлу надоели постоянные упреки относительно мздоимства фаворита его матери. Он в 1800 году подвергает Завадовского опале и отправляет в подаренное ему Екатериной имение Ляличи, на самом севере Черниговщины. Внутренне готовый расплачиваться и держать ответ перед Господом за грехи, Завадовский строит один из самых внушительных храмов в Украине – церковь Св. Екатерины.

Постигая прелести сельской уединенной жизни, граф Завадовский ждал вестей из столицы. Дождался! В день воцарения Александр I вызвал Завадовского ко двору. Император сначала назначил его председателем Комиссии составления законов, а затем, в 1802 году, министром народного просвещения. В этой должности Завадовский сделал и для всего государства, а особенно для милой сердцу Украины довольно много. Было открыто много средних и низших училищ. В Киеве и Нежине гимназии, в Харькове – университет. В Петербурге – педагогический институт. Тогда же был издан либеральный для того времени цензурный устав. В 1810 году граф оставил свой пост и работал председателем Департамента законов Государственного Совета. Завадовский умер 10 января 1812 года в Санкт-Петербурге.

Киев после второго раздела Польши

Когда граница отдалилась от Киева, началась новая страница в его истории. Поляки добились большого влияния при Александре І, еще с юношества крепко дружившем с князем Адамом Чарторыйским, впоследствии членом Тайного Совета. Его близким другом и сотрудником в государственной системе образования стал Тадеуш Чацкий, который часто бывал в нашем городе по делам службы. Еще во время царствования Павла І полякам нравилось селиться в Киеве, где они сразу чувствовали себя хозяевами, ведь большинство являлось дворянами, а многие из них становились предводителями дворянства. На Печерске был большой дом с высеченной надписью золотыми буквами: «Dworjanska Kommissia», его посещали даже императоры.

Многочисленные и шумные выборы дворян и чиновников, проходящие в Киеве, приурочивали к Контрактам. Католики ощущали перевес не только в численности, но и в знатности и богатстве. В 1821 году кандидатура Густава Олизара была принята 400 голосами, то есть почти всеми польскими помещиками Киевской губернии. Так человек, отличавшийся «склонностью к русским», стал губернским маршалком. Выбранных православных приводил к присяге митрополит, а католики клялись на верность государю в костеле. Киевскими маршалками были Козловский (1805–1808), Ржевуский (1808–1811), Потоцкий (1811–1820). С образованием Варшавского герцогства, а затем и Царства Польского, настроения польского общества значительно изменились не в пользу царской администрации. Поляки всё игнорировали и не вступали в народное ополчение в 1812 году, возлагая надежды на независимость только на союз с Наполеоном.

Тадеуш Чацкий. Неизвестный худ., XIX в.

В 1817 году состоялась закладка костела имени Св. Александра вместо сгоревшего деревянного, построенного в 1799 году на Печерске. Постройка его закончилась лишь в 1838 году и служили в нем доминиканцы.

М. И. Кутузов – киевский генерал-губернатор и волынский помещик

Всеобщее уважение М. И. Кутузову – в первую очередь за заслуги в Отечественной войне 1812 года, особенно за самое кровопролитное Бородинское сражение, где столкнулись две громадные армии. К сожалению, эта слава теперь малоизвестна подрастающему поколению, которое о гениальном полководце знает только то, что он был одноглазым, да и то скорее со слов отрицательного персонажа «Бриллиантовой руки». Особенно непонимание благоденственного его правления сказалось на решении переименовать улицу, носящую его имя. А он для Киева сделал полезного значительно больше, чем десятки новоявленных «уличных наименований»! Он организатор мощения первых киевских улиц! Вот поэтому остановлюсь на мало освещаемой стороне деятельности Михаила Илларионовича в Украине, в первую очередь – в роли киевского генерал-губернатора.

Из Киева 13 ноября 1806 года он рапортует Александру I: «Прибыв в город Киев по высочайшему Вашему императорского величества повелению, вступил в отправление возложенной на меня должности Киевского военного губернатора. Рапорт о состоянии войск Киевского гарнизона всеподданнейше Вашему императорскому величеству представляю. Генерал от инфантерии Голенищев-Кутузов». Несмотря на то, что ему было вверено управлять и гражданской частью, это выглядело почетной ссылкой, поэтому его зятья и друзья советовали подать в отставку – все-таки генералу минуло 60 лет. Но в Киеве встретили его удивительно трогательно, дорогу усыпали цветами, а на следующий день, как и положено, был торжественный обед. Вступив в должность, Михаил Илларионович незамедлительно стал уделять внимание всем сторонам гражданского управления. Не вникая в суть всех уголовных и тому подобных дел, он, в случае жалобы притесненного в суде или невинно осужденного, тщательно разбирался и добивался справедливости. Более всего не терпел взяточничества и принимал всевозможные меры по восстановлению безопасности в городе, что было достаточно сложно, особенно во время Контрактовой ярмарки. Помещики-поляки, привыкшие к разгулам, со всей шляхетской беспечностью, щедро заплатив за квартиры, считали их своей собственностью. Постоянно находясь в пьяном угаре, они неосторожно обращались со свечами, что нередко приводило к пожарам. По распоряжению Кутузова были учреждены караулы и посты из обывателей, наблюдающие за соответствующими улицами и домами. Строгий контроль за исполнением ими обязанностей был возложен на полицию, а полицеймейстер каждое утро докладывал об этом губернатору. Благодаря таким мерам предотвратили различные буйства и беспорядки, мешавшие спокойствию в городе. 1 декабря 1806 года Кутузов пишет гражданскому губернатору П. П. Панкратьеву о принятии мер против воровства: «Получая сведения о случающихся в здешнем городе ежемесячных кражах и не видя успеха в отыскании самих воров, считаю обязанностью принять такие меры, которые отвратили бы общее сие зло и доставили жителям безопасность». Далее Михаил Илларионович предлагает, чтобы обыватели каждых 10 домов выделили своего десятского для дежурства по ночам.

В 1807 году успехи французов в Европе побудили киевских поляков к неповиновению. Они публично, не стесняясь окружающих, ликовали, узнав о победах Наполеона, в армии которого было много земляков, и надеялись с их помощью восстановить независимую Польшу. Православное население Киева, видя грозящую опасность, пришло в уныние, граница Российской империи с покорившейся Франции Австро-Венгрией проходила недалеко от нашего города, что и стало одной из причин назначения на этот пост Кутузова, достаточно изучившего австрийцев за время совместных военных кампаний. Он, зная существующий порядок вещей, успокоил граждан Киева, объявив, что опасности нет, и что «во всех случаях долг его печься об их благоденствии, личной и общественной безопасности». Население, ощутив явную заботу, успокоилось. Проживал М. И. Кутузов в доме генерал-губернаторов, возведенном во второй половине ХVIII в. и сохранившемся до наших дней (ул. Лаврская, 26).

В то время Россия находилась в состоянии войны с Турцией. В сентябре 1807 года главнокомандующий Дунайской армией, престарелый князь А. Прозоровский, попросил императора назначить Кутузова его помощником: «…он почти мой ученик и мою методу знает». Вследствие этого ходатайства Кутузову повелели отправиться в Дунайскую армию для помощи старику-фельдмаршалу. Вскоре Прозоровский умер.

Во время отъезда из Киева в апреле 1808 года Кутузов увидел, насколько жители были огорчены прощанием с любимым губернатором. Один из первых и лучших экскурсоводов по городу И. М. Скуленко всегда подчеркивал, что благодаря Кутузову Александровский спуск соединил Подол с Крещатиком.

О Киеве знаменитый полководец и мудрый дипломат писал в своих многочисленных письмах жене 29 апреля 1807 года: «…Я хожу всякий день по утру по целому часу пешком по саду, этим хочу лечиться от толщины. В саду столько соловьев, что я и в Горошках больше не слыхивал; для них специально держу муравьев с яйцами. Погода теперь прекрасная. И все фруктовые деревья цветут…».

3.04.1808 дочери Е. М. Тизенгаузен и внучкам: «Милая Лизонька, здравствуй, и с Катенькой и Дашенькой! Я думаю, завтра еду из Киева. Ты не поверишь, какой тиран – привычка. Я с болью отрываюсь отсюда. Я вспоминаю, что я провел здесь спокойно много месяцев, что я всегда ложился спать и вставал без тревог и угрызений совести…». На следующий день жене: «Я, мой друг, отъезжаю из Киева… так засуечен, что голова не на месте, и дорога такая, что не знаю, как доехать; снега превеликие, и с вчерашнего дня зачалась оттепель. Еду через Белую Церковь…».

М. И. Кутузов. Худ. Р. Волков, 1813 г.

Несмотря на отъезд, Кутузов числился киевским генерал-губернатором. Различные документы, указы Сената, связанные с этой должностью, продолжали поступать на его имя вплоть до назначения его в июне 1809 года на тот же пост в Вильно.

Очень многое связывало знаменитого полководца с Украиной, на чем не мешало бы тоже остановиться, так как десятилетия продолжалось однобокое освещение событий на Украине, где кроме крепостного права и народного гнева ничего не было. Первое боевое крещение Кутузова произошло на Волыни, когда, смело командуя небольшим отрядом, он разбил боровшихся за независимость Отчизны польских конфедератов у Орынина, и также поблизости Овруча. Его военная карьера была стремительной – в 26 лет уже подполковник. Будучи веселого нрава, Кутузов умел подражать любому человеку в походке, манере разговора. На одной пирушке молодец лихо передразнил П. Румянцева, которому при случае не преминули донести. Тот разгневался, и Кутузова направили в армию В. Долгорукова, которому поручили овладеть Крымом и присоединить его к Российской империи. Там 24 июля 1774 года Кутузов едва не погиб. Врываясь впереди войск в укрепленное селение Шумы, он был тяжело ранен. Пуля попала в левый висок и вылетела у правого глаза. Врачи пророчили скорую смерть но, вопреки их мнению и к всеобщему удивлению, Кутузов выздоровел, но лишился глаза. Екатерина II, всегда к нему благоволившая, приговаривала: «Надо поберечь Кутузова», вручая за отчаянную доблесть очередной орден. Потом были длительные вояжи по Европе, где Михаил Илларионович продолжал образование, лечился и удивлял своей жизнестойкостью врачей, которые написали об этом не один десяток статей в специальных медицинских журналах.

Его в 1776 году призвал в Крым Суворов, усмирявший новых имперских подданных – татар, осмелевших при активной помощи Турции. Там Кутузов стал полковником, и с присущими ему ловкостью и удивительным тактом выполнял различные миссии – от военных до дипломатических. Он организовал мирное переселение в Екатеринославскую губернию 20 тысяч христиан – армян и греков. И в 1782 году, во время новых волнений в Крыму не смогли обойтись без Михаила Илларионовича, получившего за эту кампанию бригадира. Через два года, за подобную «усмирительную» деятельность, уже новое звание – генерал-майор.

Во время 2-й польской войны 1792 года, когда некоторые военные стычки проходили вблизи Киева, Кутузов командовал корпусом. Боевой путь подразделения проходил возле Умани, Браилова, Винницы… Его способности проявились и тут во всей полноте, за что он был сполна вознагражден. За усмирение патриотов в сентябре 1793 года Михаил Илларионович получил в награду забранные у поляков богатые имения в Волынской губернии с 2667 крепостными.

После пребывания в должности губернатора в Петербурге 29 февраля 1802 года Кутузова уволили, и он получил разрешение от Александра I отбыть в свои имения. Шестидесятилетний генерал выбрал своим постоянным местом пребывания деревню Горошки, имевшую «наипрекраснейшее местоположение» и весьма плодородную почву. Кутузов поселяется в своих волынских имениях, и его Горошки становятся местом, куда отправляются депеши императора Александра I, откуда ведется управление армиями, губернией, краем. Нельзя сказать, что послания приходили регулярно, так как этот удачливый командующий постоянно участвовал в военных компаниях в разных уголках Европы. Собственностью его был и находящийся поблизости Райгородок. Кутузов и здесь нашел приложение своему неугомонному характеру: каждое утро, несмотря на свою тучность, объезжал верхом свое немалое хозяйство, контролировал на своих полях крестьян, преимущественно украинцев. Причем разговаривал с ними по-отечески доброжелательно. Профессиональный военный ценил своих солдат, которых набирали со всей империи именно из таких «горошек». Кутузов за три года, проведенных на Волыни, построил пивоваренный и селитряный заводы, занимался продажей леса, пеньки, льна, поташа. Не всегда было легко, о чем он и писал: «…Скучно работать и поправлять экономию, когда вижу, что состояние так расстроено; иногда, ей Богу, из отчаяния хочется всё бросить и отдаться на волю Божью».

Основным развлечением служила охота в дремучих окрестных лесах. Долгие зимние вечера коротались за беседами с соседями. Он и его супруга Екатерина Ильинична, урожденная Бибикова, очень любили принимать гостей, что стало основной причиной постоянного стеснения в деньгах. У них было пять дочерей, а сын годовалым был случайно задушен заснувшей кормилицей. В любом обществе – светском в Петербурге или с соседями, волынскими помещиками, в основном поляками, – одноглазый герой войн был незаменим, всегда душа компании. Он, медлительный, прекрасно танцевал, не пропуская случая приударить даже за юными панянками. Публика в Горошках собиралась самая разношерстная, Кутузов никогда не был сибаритом. Постоянно, даже в походах, проводил время за чтением. Нет, не французских романов, а книг различного научного содержания, поэтому собеседников он поражал своими познаниями в различных сферах. 26 мая 1804 года жена из Горошек: «Последнее письмо, мой друг, от 7 мая получила, только пеняю, почему не пишешь о баллоне, кто летал и как?» Дело в том, что прославленный военачальник стоял у истоков отечественного воздухоплавания, которое пытался внедрить в свою бытность киевским губернатором. Соучастником этого, мягко говоря, развлечения, он избрал киевского митрополита, который в своей резиденции на Шулявке, расположившись в прекрасной роще, 21 апреля 1807 года с гостями ожидал у себя прибытия из Дворцового сада воздушного шара. Но ожидания были напрасны – шар не взлетел, вызвав неудовольствие наблюдавшего Михаила Илларионовича. Попытку повторили через месяц – 21 мая. Митрополит устроил запуск уже у себя дома, в самой Шулявской роще, в присутствии Кутузова и великого множества дам. «Пущал шар цесарец». Шар с пилотом, австрийским подданным, поднялся сажен на сто, пролетел около 10 минут и опустился на дороге близ рощи. На территории нашей страны это произошло впервые. Весьма символично, что теперь на месте приземления этого первого пролетевшего над Киевом «аппарата легче воздуха» находится высотное здание Министерства транспорта.

Кутузов почитал духовных писателей, любил встречаться со священниками, но особенно привечал ветеранов. В начале марта 1805 г. он был вызван из Волыни и назначен главнокомандующим армией в борьбе против Наполеона.

Став местечком при Кутузове, Горошки в 1912 году переименовали в честь национального героя. Но через десятилетие Кутузово назвали Володарск-Волынским, это районный центр Житомирской области.

Почему поменяли Кутузово в честь Володарского? Трудно понять причину. Володарский (Гольдштейн Моисей Маркович) никогда в этом населенном пункте не бывал. Родился в местечке Острополье, ныне Хмельницкая область, с 15 лет – в революционном движении. В 1911 году его арестовали и сослали в Астраханскую губернию. После амнистии в 1913 года революционер эмигрировал в США, где работал закройщиком в Филадельфии. (Вот ее бы и переименовать в Володарск-Американский.) Когда США ввязываются в войну и мастер кроя узнает, что увильнуть от призыва в армию, как удалось в России, не получится, он возвращается на родину. А тут февраль 1917 года, и Моисей Маркович в Петрограде становится комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации. По дороге на митинг был застрелен эсером. Вскоре после его убийства 21 июня 1918 года Ленин напишет Зиновьеву: «Только сегодня мы услышали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и то вы (не Вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя… тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это не-воз-мож-но! Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовость террора…»

Сегодня даже в России нет населенного пункта, носящего имя Кутузова! Не пора ли вернуть этому симпатичному городку вблизи Житомира имя популярного фельдмаршала, жизнь которого тесно связана с Волынью, Киевом. Вернули в связи с декоммунизацией, старое название – Горошки…

Максим Берлинский как начало познания Киева

Киевляне премного благодарны всем, пишущим о нашем городе. Поэтому имя Берлинского на карте Киева занимает вполне заслуженное место. Но знают ли люди, живущие на этой улице, в честь кого она названа, и чем они обязаны этому человеку? Жизнь его, учителя и чиновника, очень проста и однообразна. Нет в ней места служебной интриге или накалу сражения!

М. Ф. Берлинский. Неизвестный худ., XIX в.

М. Ф. Берлинский родился 7 августа 1764 года в семье священника Севской епархии. Близкие отношения с родителями никогда не прерывались. Образование получил в Киево-Могилянской академии, куда поступил в 1776 году. С Максимом там учились еще два его брата. Во время поступления, при митрополите Гаврииле Кременецком значительно сократили изложение предметов и продолжительность их преподавания, что свидетельствовало о целях приспособить Киевскую академию исключительно интересам местной епархии, и Академия перестала считаться высшим учебным заведением. Лишь с 1786 году, при просвещенном митрополите Самуиле (Миславском) начались реформы и в Киевской академии.

Для подготовки учителей в народные училища в Петербурге создали учительскую гимназию, куда были направлены братья Максим и Матвей Берлинские. Главное народное училище в Киеве было открыто 1 мая 1789 года и размещалось в двухэтажном каменном доме бывшей конторы Ассигнационного банка на Подоле. Как и все общеобразовательные заведения того времени, они создавались под руководством графа Завадовского. Так М. Ф. Берлинский попал в Киев. Но в начале 1789 года учеников не набрали, и Берлинский организовал библиотеку и собрал коллекцию минералов и гербарий. Только через два года Максим Феодорович смог проявить полностью свои учительские способности. Можно сказать, наш герой использовал новейшие приемы преподавания и отдавался образовательному процессу со всей душой. В казенном народном училище продвинулся по службе, и в 1806 году произведен в коллежские асессоры. Киевское училище 5 ноября 1809 года преобразовано в гимназию, но Берлинский уже учительствует в Академии. В 1800 году составил учебник отечественной истории для учащихся, и это стало первым его литературным трудом, появившимся в печати – «Краткая Российская история для употребления юношеству, начинающему обучаться истории, продолженная до исхода ХVIII столетия. Сочиненная в Киеве учителем Максимом Берлинским» была воспринята, как «классическая книга», то есть учебник. По свидетельству ректора Иакинфа Логановского, преподавание М. Берлинского «делает честь Академии своим трудом». Внимательно прослушав курс у Максима Феодоровича, который впервые применил совмещение гражданской и церковной истории, студент получал возможность выйти знающим и развитым учителем семинарии.

Берлинский в 1-й гимназии читал по совместительству логику и общую грамматику, а также вел курс естественной истории и сельского хозяйства. И здесь его деятельность имела только положительные отзывы. Директор гимназии Петров относился к нему с полным доверием и, не желая вникать в детали жизни подведомственного учебного заведения, предоставил Берлинскому право решать всё самому. В результате в 1833 году он был назначен инспектором гимназии. Усиление надзора как за учащимися, так и за преподавателями было не по нраву кроткому Берлинскому, и он через год оставил эту должность, но не прекратил служебную деятельность. Под председательством Берлинского доставляли из Кременецкого лицея в Киевский университет одну из лучших в Европе библиотек, а также прекрасно подобранные ботанические коллекции. Громадные пальмы, растущие и сейчас в пальмарии, привезли из Кременца попечением Максима Феодоровича. Кроме этого, на правление, которое возглавлял Берлинский, были возложены все обязанности по организации учебного процесса от найма помещений для аудиторий до организации бытовых условий казеннокоштных студентов.

Была ли у нашего героя частная жизнь? М. Ф. Берлинский женился в 1795 году. Жена его, Анна Петровна, происходила из знаменитого рода кондитеров Балабух. У них был сын Иван и три дочери, в которых родители души не чаяли и, по признанию писателя В. Измайлова, Максим Феодорович мог бы пожертвовать ради них своей славой литератора. Материальное обеспечение у него было небольшим. Безумно влюбленный в ботанику, имел на Клове сад, который самозабвенно культивировал.

Главным для Берлинского было познание Киева. Не только каждый житель считал его самым большим ученым города, но и приезжие. Все интересующиеся историей Матери Городов приходили к нему. Максим Феодорович, исполняя в единственном лице «экскурсионное бюро», водил по Киеву и рассказывал о нем. Склонность к сочинительству была природная. С ним любили встречаться, давали читать рукописи все, кому не чужда была история Украины и ее Святого города. Это ректор Академии Ириней Фальковский, директор Киевского училища Петр Симоновский, известный библиограф, канцлер и увлеченный библиофил Н. П. Румянцев, митрополит и церковный историк Евгений (Болховитинов) и многие другие. С него началось планомерное изучение истории нашего города. Самый обширный и знаменитый труд М. Ф. Берлинского: «Историческое обозрение Малороссии и города Киева, содержащее в себе происшествия и перемены, случившиеся в сей стране от древнейших времен до начала ХIХ века». На этот труд он потратил восемь лет и отправил его для издания в Петербург. Император Александр І, понимая значение этого описания Киева, дал 500 руб. Но рукопись была большая, и на ее издание нужно было не менее 2 тысяч, поэтому в 1820 году, при содействии Н. П. Румянцева выходит только «Краткое описание города Киева». Полный текст затерялся и был найден Л. А. Пономаренко в конце 1960-х годов. Издана была первая часть труда в журнале «Киевская Старина» с текстом в конце: «Далі буде». Этого «буде» пришлось ждать более 20 лет, а издательству «Наукова Думка» после этого не рекомендовали печатать книги по истории. Следующий научный труд Берлинского – «Топография Киева с означением и древностей»; книга затерялась в Петербурге и до сих пор не найдена. Большой интерес представляет дневник Максима Феодоровича, который он вел до того, как ослеп. Умер на руках у одного из лучших киевских врачей Бунге 6 января 1848 года и погребен на Байковом кладбище. Читая его дневник, понимаешь, как спокойно, в труде и молитвах, в заботе о ближнем прошла его жизнь. Он не только готовил будущих священников, но и сам, являясь светским лицом, «пел на клиросе», писал и произносил проповеди, был церковным старостой. В том же духе воспитывал своих детей. Никогда мы не должны забывать, что М. Ф. Берлинский был первым историком и археологом нашего славного города. Вечная память этому скромному труженику!

Малоизвестный факт пребывания А. С. Грибоедова в Киеве

А. С. Грибоедов посетил Киев в конце мая 1825 года по дороге из Петербурга, где находился в отпуске. Он ехал на Кавказ к месту службы дипломатическим секретарем при генерале Ермолове. Пробыл здесь две недели. Александр Сергеевич не хотел появляться на приемах местного, изнывающего от тоски, «высшего общества», предпочитал оставаться наедине с природой и киевскими древностями. Летопись Нестора была его настольной книгой. Письмо к В. Ф. Одоевскому из Киева от 10 июня 1825 года настолько красноречиво, что приведенный фрагмент предлагаю ввести во все описания и путеводители города.

«…Здесь я пожил с умершими: Владимиры и Изяславы совершенно овладели моим воображением; за ними едва вскользь заметил я настоящее поколение; как они мыслят и что творят русские чиновники и польские помещики, Бог их ведает. Природа великолепна; с нагорного берега Днепра на каждом шагу виды изменяются, прибавь к этому святость развалин, мрак пещер. Как трепетно вступаешь в темноту Лавры или Софийского собора и как душе просторно, когда потом выходишь на белый свет: зелень, тополи и виноградники, чего нет у нас! Хорошо, однако, что побывал здесь в начале июня, говорят, что зимою немногим лучше северной России. Посетителей у меня перебывало много, однако скромных, мало мешали.

…Меня приглашают неотступно в Бердичев на ярмарку, которая начнется послезавтра; там хотят познакомить с Ржевуским, притом в Любаре семейство Муравьевых устраивает мне самый приятный прием; боюсь сдаться на их веру, не скоро вырвешься.

А. С. Грибоедов. Худ. И. Н. Крамской, 1873 г.

Прощай, милый мой мудрец, сердечно радуюсь твоим занятиям. Не охлаждайся, они всякой жизни придают высокое значение (откуда вынеси тебя Бог поскорее). Только я не разумею здесь Полемических Памфлетов, Критик и Антикритик. Виноват, хотя ты за меня подвизаешься, а мне за тебя досадно. Охотно так ревностно препираться о нескольких стихах, об их гладкости, жесткости, плоскости; между тем тебе отвечать будут и самого вынудят за брань отплатить бранью. Борьба ребяческая, школьная. Какое торжество для тех, которые от души желают, чтобы отечество наше оставалось в вечном младенчестве!!!

Прощай, люби меня. И пиши прямо в Тифлис на имя военного губернатора Романа Ивановича Ховена. Твой адрес пребеспутный: что такое ваш монастырь Георгиевский и Тверская без означения дома, чей он?»

В. К. Кюхельбекеру писал А. Одоевский: «На днях получил я от Грибоедова письмо из Киева; он, видно, в хорошем расположении духа… и восхищается киевскими древностями».

Упомянутые: А. Н. Верстовский – знаменитый композитор, автор известной оперы «Аскольдова могила»; Ржевуский Генрих Адамович – писатель-беллетрист, дружил с Бальзаком. О семействе Муравьевых расскажу ниже.

Следует отметить, что еще до приезда к нам Александр Сергеевич интересовался историей Киевской земли. Можно предположить, что город ему показывал Максим Берлинский, а святыни – митрополит Киевский Евгений (Болховитинов). О неподдельном интересе Грибоедова к нашим достопримечательностям свидетельствуют впоследствии изъятые жандармами из его дорожной библиотеки книги: «Описание Киево-Печерской Лавры» митрополита Евгения, «Краткое описание Киева» М. Берлинского (не исключено, что с дарственными надписями), а также «Киевские святцы». Всё это – дань внимания поэта к киевской старине.

Но не это было причиной ареста Грибоедова и пребывания под следствием четыре месяца, а его непосредственное знакомство со многими декабристами. Любопытно отметить, что члены Следственного комитета интересовались подробностями пребывания Александра Сергеевича в Киеве, считая, что он передавал «южанам» письма от К. Рылеева или «Катехизис». В нашем городе с Грибоедовым постоянно и по-дружески встречались Сергей и Артамон Муравьевы, М. П. Бестужев-Рюмин, находившийся здесь в карауле с батальоном Полтавского пехотного полка, а также князь С. П. Трубецкой, служивший при штабе 4-го корпуса. Произошло даже мимолетное знакомство с Сергеем Муравьевым-Апостолом.

У киевских декабристов одно время была идея привлечь Грибоедова в тайное общество, но вскоре выяснилось, что поэт по личным обстоятельствам далек от политики. Грустное настроение в то время не покидало Александра Сергеевича, и он, словно убегая от самого себя, пробовал отвлечься в постоянных передвижениях. Больше всего времени проводил Грибоедов с Артамоном Муравьевым, который прибыл в Киев из Волыни навстречу своей супруге, ехавшей из Петербурга. Они остановились в «Зеленой гостинице», принадлежавшей Лавре. Супруги, вместе с Грибоедовым, избравшим эту гостиницу, совершали вечерние моционы по немногочисленным, замощенным еще при Кутузове киевским улицам. Здание гостиницы-трактира разобрали в конце ХІХ века, вместо него построили трехэтажный кирпичный дом, там сейчас милиция.

На Кавказе жандармам не удалось доказать причастность Грибоедова к «Тайному обществу». Сергей Муравьев-Апостол свидетельствовал: «Я с ним (Грибоедовым) тут (в Киеве) познакомился таким образом, что он знает, что я Муравьев, а я – что он Грибоедов. Он не член наш». То же показывал и Грибоедов, говоря, что Муравьева он видел у Трубецкого и расстался с ним едва знакомым. Наконец, и Трубецкой отмечал в своих показаниях, что Грибоедов «не являл себя за члена тайного общества». Благоприятные свидетельства декабристов и отсутствие прямых улик способствовали скорому освобождению поэта, хотя дознание проходило в трех местах: Петербурге, Киеве и Тифлисе.

Позже Александр Сергеевич не раз вспоминал Киев. Так, в 1826 году в статье «Загородная поездка»: «Родные песни! Куда занесены вы со священных берегов Днепра и Волги?» О пребывании Грибоедова в нашем городе мало воспоминаний. Зато его пьеса «Горе от ума», распространяемая в списках, всегда привлекала читающую публику губернского города. На сцене комедия появилась сравнительно поздно – вследствие цензурного запрета, продолжавшегося в провинции и после сценической постановки пьесы в 1831 году в Петербурге. Два действия ее продемонстрировали в киевском Благородном собрании в 1850 году, а полностью – лишь в 1859 г. (при содействии профессора А. И. Селина) в актовом зале университета Св. Владимира.

Трагична судьба поэта. А. С. Грибоедов защищал интересы своего отечества и был зверски убит фанатиками-мусульманами. Как хочется вслед за супругой поэта Ниной Чавчавадзе повторить: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русских, но для чего пережила тебя любовь моя?!»

Старокиевские развлечения

Как известно, Киев привлекал многих не только святынями и древностью, но и своим пограничным положением, как-никак это был один из южных городов. «Покинуть Север наконец…» по словам Пушкина, и посетить «древнею столицу» было немало желающих. В СССР много сообщали о пребывании в 1821 году в Киеве А. Пушкина и даже повесили, чередуясь, несколько памятных досок на доме, который был построен значительно позднее. Иконников свидетельствует, что во время визита в Каменку и Киев поэт написал несколько стихотворений – «Земля и море», идиллию Мосха (8 февраля), 14 февраля – «Муза», и также побывал на свадьбе М. Ф. Орлова. Среди посетивших город нужно назвать Н. П. Румянцева (1814, 1821) и С. П. Румянцева (1818), графа Витгенштейна, графа А. А. Аракчеева. А его брат Петр Андреевич с 1818 года был 10 лет комендантом Киева. П. А. Муханов сообщает издателю «Русской старины» А. О. Корниловичу (оба декабриста) сведения об открытых в 1824 году древностях близ Михайловского монастыря. Известный министр Сперанский отправил в тогда курортный город после болезни дочь со своей тещей Стивенс, и навещал их в августе 1806 года. Его заворожили красивые киевские виды. Семья министра прожила здесь более трех лет, а племянница тещи Мелания Ферран в 1806 году стала первой женой Христиана Бунге. Выдав дочь замуж за Фролова-Багреева и поселив в Чернигове, Сперанский навестил ее и писал: «Может быть оттуда, поблизости, взгляну я на Киев и святые его древности». Это высказывание подтверждает большой интерес к прошлому Киева, особенно к Софийскому собору. К 1810 году относится известная археологическая экспедиция К. М. Бороздина, она проходила по всей стране, но одним из основных пунктов был Киев. Через 14 лет с той же целью его посетил П. И. Кеппен, но особое внимание к древностям пробудилось, когда в 1822 году во главе Киевской епархии стал Евгений Болховитинов. В его длительной переписке с ценителем отечественной старины Румянцевым много археографических и археологических вопросов, касающихся и Киева. Сам митрополит Евгений предпринимает «Описание Киево-Софийского собора с приложением грамот и планов» (К.1825) и «Описание Киево-Печерской Лавры» (К.1826). Я, счастливый обладатель сих почтенных трудов, могу сказать, что они не потеряли своего научного значения и информативно важны и сегодня. Советские и украинские исследователи киевских святынь сделали много, но они освещали отечественные сокровища с искусствоведческой и культурологической стороны, что, безусловно, правильно, но просвещенный Евгений показал Лавру и Софию с духовной и религиозной точки зрения, что не менее важно. Митрополит, впервые в истории Киева, а может быть и страны, поощрял изучение прошлого студентами Академии, предлагая им темы, касающиеся минувших столетий. На это же время приходится поиск древностей К. А. Лохвицким, А. А Турчаниновой… В 1824 году были открыты остатки стен Десятинной церкви, на возобновление которой помещик Курской губернии А. А. Анненков пожертвовал 80 тыс. рублей. Мы сейчас осуждаем разрушение постройки владимирской поры, но разве сейчас, в ХХІ в. не пытаются сделать подобное?! Что же Вы хотите от людей, живших два столетия назад? Их в школе не учили этике и эстетике, учителя не предупреждали, что «нельзя бросать камень в прошлое»! Да ладно, те, кто предлагают устроить на Старокиевской горе стройплощадку, эту книгу всё равно читать не будут. Хоть у меня всё еще теплится надежда, что мой читатель станет грудью на защиту киевских святынь и не допустит духовного беззакония и уничтожения Города. С годами убеждаюсь, что мои надежды тщетны… А вот пустословно посетовать, что «старый Киев» исчезает – таких становится всё больше и больше!

Митрополит Евгений (Болховитинов). Неизвестный худ., XIX в.

9 сентября 1803 года открывается постоянный, хоть и деревянный, театр (на нынешней Европейской площади). Вначале он не пользовался хорошей репутацией. И. Долгоруков пишет: «Театр хоть и есть в Киеве, и снаружи хорош и велик, но за недостатком актеров в нем игры нет. На одни только контракты наезжает какое-то иноплеменное сборище скоморохов и что-то представляет; роскошь и мотовство более, нежели вкус к театру, его наполняют». В акустическом отношении театр был удачен. В нем было 2 яруса лож (32), кресла и партер, амфитеатр и галерея, всего на 470 мест. Актеров не хватало, антрепренеры часто менялись, преимущественно это были содержатели польских трупп, которые продержались до восстания 1863 года. При этом шли русские и украинские пьесы («Украинка или волшебный замок»). Одно время представления ставила украинская труппа помещика Ширая. В 1821 году приехавший из Полтавы М. С. Щепкин содержал театр. В этот период преобладали произведения романтического направления: Шекспир, Шиллер, Мольер, Расин, Скриб, но особенно популярны были пьесы Коцебу. Кроме этого ставились пантомимы, балет и интермедии.

Афиши печатали на польском, реже на русском языке. Это было вызвано преимущественным участием в общественных делах и экономических сделках польского дворянства. По официальным донесениям, в театре тишина соблюдалась редко, часто сидели в шапках, а в связи с отсутствием благопристойности публика от посещений уклонялась. Во время Контрактов два раза в неделю давались балы в Контрактовом доме, куда поляки являлись в «народных костюмах» и танцевали мазурку в шапках. Довольно часто происходили их ссоры с русскими офицерами. Как замечает Вигель: «К счастью, до поединков не доходило. Фенш, разумеется, держал сторону поляков и офицеров сажал под караул».

В 1811 году в Киеве побывал роялист, гр. де-Легард, оплакивающий прошлое и предпочитавший Франции, где господствовал «узурпатор», чужие края. Он и описал бал губернатора: «Сады были иллюминированы до самого низа гор и в чащах деревьев спрятаны были хоры музыки, которые сообщали этой прекрасной ночи какой-то волшебный колорит. За несколько дней были разосланы гонцы дамам, которые почти все по деревням. Генерал открыл бал с одной из прелестных особ, которую я видел в жизни, госпожой Давыдовой, рожденной Аглаей де-Грамон». Это о ней написал А. Пушкин «К Аглае», когда гостил в Каменке.

Почтенные старожилы, описывая Киев в XVIII веке, мало вспоминали свои скудные развлечения, которыми естественно наши сограждане были не особенно разбалованы. По сообщению И. Ф. Тимковского, дяди Михаила Максимовича, киевляне искренне радовались появившемуся на ярмарке чудаку из Белоруссии, одетому арлекином, с высокой и пестро окрашенной жердью и большим колокольчиком наверху, который нес всякую ахинею, время от времени ударяя жердью о землю. Толпы зевак собирал чудный астролог и предсказатель, занявший большой дом в переулке возле Свято-Духовской церкви. Он ежедневно появлялся на просторном крыльце, восседая в каких-то необычных креслах, в затянутом наглухо костюме до колен, в золотой островерхой митре, на его шее красовался зодиак. Со всех посетителей он обязательно взымал плату, взирая на особу и в зависимости от просьбы, а потом вводил в темную комнату, освещаемую семисвечником, совершал свои мистические обряды. Особенную славу среди киевских обывателей сей кудесник получил благодаря своим навыкам в физиогномике и хиромантии. Раскладывая карты Таро, он загробным голосом вещал о будущем, чем приводил местных дам в душевный трепет, а барышень доводил до глубокого обморока. Пробыв три недели и почувствовав неприкрытое возмущение местного духовенства, сбежал к себе на родину в Венгрию. Скорее всего, считает Тимковский, он был цыганом.

Всегда, особенно во время Контрактов, большую часть досуга занимала игра в карты. Во время массовых торговых сборов бывали случаи, когда помещики проигрывали всё, что получали за урожай. Михай Чайковский засвидетельствовал это «бешеное время» в своих «Воспоминаниях». Уехать с Контрактов было значительно труднее, чем там появиться. Его высказывание стало крылатой фразой: «Варшава танцевала, Краков молился, Львов влюблялся, Вильно охотилась, а старый Киев играл в карты и, ввиду этого, перед возрождением университета забыл, что он предназначен Богом и людьми быть столицей всеславянства».

Бал. Худ. И. Прянишников, ок. 1884 г.

Александр I, по вступлении на престол, издал указ «Об истреблении непозволительных карточных игр», где, между прочим, было сказано, что «толпа бесчестных хищников, с хладнокровием обдумав разорение целых фамилий, одним ударом исторгает из рук неопытных юношей достояние предков, веками службы и трудов уготованное». На этом основании всех уличенных в азартных играх приказано было брать под стражу и отсылать в суд.

Сведения о преобладании какой-либо национальности среди артистов отсутствуют, а представления велись на французском языке труппой актеров, выписанных графом Левашовым из Парижа. На этом языке ставили спектакли и любители. Концерты давались в Контрактовом доме и привлекали многочисленную публику. Там же бывали общественные балы. Каждый год Контракты открывались утром – молебствием с процессией, а вечером – большим балом дворянства в честь генерал-губернатора. Жизнь в Киеве была дешевой, роскошь в убранстве домов и экипажей отсутствовала. Дамы одевались просто, но со вкусом, только на больших балах, на исходе сезона, появлялись в богатых туалетах с драгоценными камнями. Красавицами считались: девицы Муравьева, Астромова, Гинц, Швейковская; дамы: Писарева, графини Илинская, Ржевуская, Понятовская… Студенты присутствовали на всех собраниях и пользовались вниманием как хорошие танцоры и любезные кавалеры.

Генерал-губернатора Левашова на посту сменил граф Гурьев. И при нем киевское общество было немногочисленное. Бутурлин пишет: «В то время при губернаторе состоял полковник П.И. Голубцов и Звягинцев, муж одной из тамошних красавиц. Жили довольно открыто Трощинские. Его супруга была урожденная Кудрявцева, добрейшее создание, хотя собой не хороша, но имела неудачное поползновение быть певицею итальянских арий… Другой гостеприимный дом был князя С.Д. Кудашева, женатого на графине Шуазель-Гуфье… Общество собиралось также у графини Бержинских. Он был поляк и меломан на скрипке, а она урожденная княжна Е.А. Долгорукова. Екатерина Андреевна имела брата – ставшего потом московским ген. губернатором. Гражданский губернатор был только что назначенный Переверзев, вопреки ходатайству графини Е.П. Гурьевой доставить это место ее обычному партнеру в карту П-ну. Евдокия Петровна – дочь графа П.А. Толстого… Была она оригинального и игривого ума, не стеснялась высказывать во всеуслышание, что приходило ей в голову. Например, при людях показывать свое нерасположение к супругу».

Польский элемент играл на Киевщине по-прежнему немаловажную роль. Губернским предводителем, два раза в неделю устраивавшим у себя вечера с роскошно сервированным ужином, был камергер граф Тышкевич, который, по словам Чайковского, во время восстания 1830 года показал себя успешным военачальником, а у Наполеона был одним из способных офицеров. На Липках жили: уездный предводитель дворянства Л. О. Понятовский; граф Януш Илинский, впоследствии сенатор – ярый меломан, посвятивший папе одну из своих оркестровых месс, владелец поместья Романова (Roma nuova), где отец начал строить огромный костел, подражая собору Св. Петра; семья Маршицких, имевшая также открытый дом; Густав Олизар, владелец Коростышева, после долгих перипетий поселившийся в Киеве. Он был крайне забавен в обществе, смешил своими анекдотами и, кроме того, умел необычно рвать бумагу и без помощи ножниц изготовлял всякие фигуры животных и деревьев. Жена его восхищала своим пением, усовершенствованным в Италии. Сюда наезжали родственники Понятовских, известный ловелас Дзиаконский с женой, урожденной Пржездецкой, вечно хандрившей и лечившейся у известной ясновидящей… Но звездой всего киевского общества была Эвелин Ганская.

Киевские помещики владели (по данным 1856 года) более 3/4 земли губернии и более 2/3 всего населения. Чиновники так же в большинстве были поляки. Богатые помещики жили более за границей или в Варшаве и отдавали свои имения в аренду. Пребывая в ополчении, И. С. Аксаков писал: «В Киеве польский элемент еще очень силен».

Дачная жизнь общества только началась, но любимые места остаются те же. Еще в 1851 году «Москвитянинъ» писал: «Киевляне часто отправлялись (летом) по вечерам на луг Днепра и весело проводили там время за шумным чаем, в обществе близких знакомых». Одним из первых дачных мест считается урочище Кинь-грусть. По легенде его назвали так побывавшие там Екатерина и Потемкин. Смело утверждаю, что легенда лишена основания. Дача Кинь-грусть вначале принадлежала генералу Бегичеву, у которого ее купил П. Я. Лукашевич. Последний построил вместительный дом, поселил несколько семей крестьян и с 1838 года стал там жить постоянно. Превосходный сад, обилие цветов и фруктов, обширный пруд, домашний оркестр, хороший стол и радушие хозяев часто привлекали гостей. Потом по завещанию дача перешла к Гинцам. В середине ХIХ века дача Кинь-грусть принадлежала графу Кушелеву-Безбородко, а соседняя – М. П. Добринскому. Кроме того, киевляне стали селиться на дачах в Китаевской пустыни. Вокруг Киева находилось несколько сел и урочищ, которые служили местами прогулок: Борщаговка, Выдубичи, Китаево, Голосеево. Среди них – Межигорье с фаянсовой фабрикой и источником, называемое «звонками» от звука струй, падавших некогда «на металлический грунт». Конча-Заспа тогда еще не вошла в моду, как в конце 2-го тысячелетия. «Киевская Старина» за 1892 год описывает безудержные народные гулянья в Шулявской роще 1 мая, сопровождавшиеся обыкновенно полицейскими облавами. И не из-за политики, упаси Боже, а за пьяные дебоши! Как-никак в ночь с 30 апреля на Киевских Лысых горах, а их было несколько, собиралась нечистая сила, чтобы отрапортавать главарям о своих «достижениях».

В городе в предреволюционные годы любимым местом для гуляний служил Царский (Государев) сад, куда съезжался киевский beau monde. Тогда можно было увидеть одновременно почти всё общество: изящные шляпки, обворожительные личики, которыми всегда славился мой город.

По утрам в Царском саду пользовались лечебными минеральными водами, а по праздникам в его верхней части играла музыка, посему сюда спешили все жители, «не исключая и более отдаленного Подола». Позднее появился и Ботанический сад.

Особо популярны стали пикники, загородные гуляния и поездки на пароходе в Китаево и Межигорье. Первоначально контора пароходства заведовала двумя судами, которые делали по два рейса в течение навигации на 700 и 500 верст, ограничиваясь подвозом камня для крепостных укреплений. В 1851 году прибыли еще два парохода бельгийской постройки – «Опыт» и «Труд». Они превосходили по быстроте хода и изящности отделки 12 пароходов, курсировавших по Днепру и принадлежавших польской компании, утверждавшей: «Замечательно, что они из Варшавы прибыли в Киев водой». Карлгоф вспоминает: «Шумное веселье наше встревожило безмолвие уединенной обители; мы видели, как из засадных мест благочестивые иноки посматривали на веселье сынов мира сего. На обратном пути, при свете луны, устроились танцы, и днепровские русалки могли бы, если бы захотели, полюбоваться на грацию своих земных сестер». Далее прибавляет: «По-моему, ни берега Рейна, ни Эльбы, ни Дуная не могут сравниться с Днепровским прибрежьем, начиная от Подола до самой Китаевской пристани».

К услугам киевлян было два клуба – дворянский (с 1838 года) с определенным уставом и многолюдный купеческий в Контрактовом доме. Театральную жизнь не описываю, так как это достаточно освещено, а вот развлечения прошлого никто не вспоминал. Гастроли знаменитостей проходили большею частью во время Контрактов, когда можно пожинать деньги и славу. Являлись такие ученые как Леммергард (1851), фокусники и шарлатаны, в числе последних привлекал внимание один француз, показывающий «ученых блох», возивших маленькие пушки, экипажи и т. п. и обиравший вчистую зевак…

Нельзя не остановиться на малоизвестном высказывании И. С. Аксакова: «Как хорош Киев, как я люблю этот город. Несмотря на осень (деревья, кроме тополей, почти все пожелтели, а многие и совсем обнажились), на холодную и ветреную погоду, любуешься им беспрестанно». Далее писатель сообщает о приеме ополчения, о вечере у княгини Васильчиковой: «Вечер наискучнейший, не то что светский раут, а генерал-губернаторский – вечер подчиненных у начальника»; об обеде, данном в университетском зале для офицеров четырех дружин от дворянства: «Князь Васильчиков сказал речь на тему „Москва в Киеве“, но сбился немного, и вышло у него, что предки наши ополчались по примеру нашему; это наидобродушнейший человек в мире, конечно фразы пересыпались обычными его „стало быть“». Побывав затем в провинции, Аксаков набросал длинное письмо, посвященное состоянию края и населения: «Как бы там ни рассуждали, а инвентари здесь, по моему мнению, истинное благо». Он отмечает, что поляки хорошо встречали ополченцев и прибавляет: «Поляки вообще люди довольно образованные, получают и читают иностранные газеты и в этом отношении останавливаться у них довольно приятно». Делает он и общее замечание: «Народ русский, т. е. малорусский, угнетен жидами и польскими панами; поляки угнетены правительственными лицами и все угнетены роковою чепухой современной всероссийской жизни».

Во время Контрактов зримо присутствовала бытовая сторона, всецело отражавшаяся на населении. Польском – более культурном и еврейском – посредническом, в роли хорошо известного фактора по всем делам и услугам от найма квартир для «ясновельможного» панства. Сложились своеобразные легенды о польских вельможах, привозивших по несколько бочек золота и серебра, не торгуясь в магазинах и за квартиру. В торговых походах за паном ходил человек с мешком и платил по запросу, не заботясь о сдаче. Любопытны сцены приезда поляков в Киев и посредничество факторов-евреев, которые помогали даже в составлении браков, учитывая всё, в первую очередь, болтливость хозяев. Жизнь общества текла без изменений, что в Киеве, что в Одессе, как весь ХIХ век, так и после, вплоть до «залпа Авроры». Приезжие преимущественно останавливались на Подоле, а кто желал подешевле – за Канавой, но также в Старом городе и на Крещатике. Хорошо описал это Аксаков: «В городе мимо меня часто ездят экипажи разных польских помещиков, почти все графы (впрочем, кто в Польше не граф): лошади в краковских хомутах, в шорах, передние лошади бегут одни без форейтора, кучер с длинным бичем, словом упряжь такая, как и за границей».

В 1845 году в городе существовало всего 6 гостиниц и 29 постоялых дворов, в том числе 2 еврейских. Притом только две считались лучшими: при «Заведении минеральных вод» и «Лондон» на Печерске, а позже – открытая двумя служащими Виньоля, строителя Цепного моста, – «Английская». Она долго считалась особой в городе – на углу Лютеранской и Крещатика. Кондитерских имелось 6, кофеен – 2, трактиров – 16, рестораций – 1, харчевен – 4. Лучшими, привлекавшими публику, назовем трактиры Бурхарда, Круга, Каткова – последний – на Подоле, у Братского монастыря. Любимым студенческим погребком считался расположенный в стене Братского монастыря: веселая компания могла при недостатке денег заложить университетскому эконому до получки вещи, чтобы получить красное вино и жуковский табак с исполнением неизменного гимна:

Gaudeamus igitur

Juvenes dum sumus!

Post jucundam juventutem

Post molestam senectutem

Nos habebit humus! etc.[2]

Там и сейчас питаются и проводят время студенты Киево-Могилянской академии.

С первых лет своего существования Контракты становятся центром хлебной торговли и вообще всех сделок по сельскому хозяйству. С возвышением Одессы как хлебного рынка, значение Киева в этом отношении ослабело, зато эту роль и надолго стал играть сахар. В период Контрактов Подол становился средоточием городской жизни. Оживленной становится площадь перед Контрактовым домом. Паны, шляхта, купцы, крестьяне, чиновники, лошадники, балагулы, ксендзы, священники, военные снуют взад и вперед. Кроме польского, русского, украинского языков и идиша можно услышать немецкий, армянский, татарский… Съехавшиеся организуются в компании и снимают целые дома – так дороги квартиры. Пустующий целый год Контрактовый дом наполняется купцами, товарами и покупателями. Туда беспрестанно подъезжали кареты, дормезы, сани. Лицевая сторона дома, четыре огромные колонны, поддерживающие фронтон и все стены облеплены всякого рода объявлениями: «Флери, дантист и фабрикант безвредных румян», «Жорго, изобретатель нового душистого мыла и краски для седых волос», «Матиас, владелец одеколона и албанского табаку» и тому подобное. Определенные лица предлагали свои услуги с обезьянами, мопсами, белым медведем, попугаем, решающим самые трудные житейские проблемы. Концерты знаменитостей, еврей, играющий на деревянной гармонике оперу Вебера, водевиль Скриба, кухмистерскую Чоко… Предлагаются устрицы, анчоусы, опытная горничная, товары, имения… Фирмы «Фраже» и «Норблинъ и бр. Вернеръ» привозили серебро, Марсикани – раскрашенные литографии, Миклашевский – фарфор, Губкин – массивные серебряные изделия. В 1842 году особое внимание посетители обращали на бумажные печи Карелина, имевшего посредников в Киеве. Далее следовали старавшиеся иметь постоянные места торговцы казанским мылом, тульскими самоварами… Кавказские ковры, персидские ткани, книжная торговля Щепанского из Бердичева, русские книги Литова… На верхнем этаже Контрактового дома приезжавший итальянец ежегодно выставлял значительное количество картин и эстампов, нередко большой ценности. Около магазина Гайдукова обыкновенно толпился прекрасный пол, привлекаемый демонстрированием модных новинок. Часть магазинов помещалась в частных домах. В доме Киселевского располагался магазин Шафнагеля, приезжавшего из Бердичева и опустошавшего карманы различными диковинками: играющими табакерками, бронзовыми изделиями и т. п. Были здесь также роскошные меха, бархат, лионские шелка, кружева, индийские шали, зеркала, фарфор… В том же доме соперничали с ним магазины Матиаса, Кони, Любе, Минтера и Матье. Можно было встретить раззолоченные вывески с надписями подобного рода: «Magasin de Moshko Bisk», «Magasin de Ryfka»…

Контракты считались своего рода школой светской жизни. На них привозили барышень для устройства матримониальных дел. Балы отличались обстановкой и роскошью в нарядах. Для более веселой компании подходил ресторан Белло из Бердичева. Здесь гостей услаждали пением арфистки и здесь же происходили вакханалии, на которых вино лилось рекой, и спускались в карты целые имения. Игра становилась основной причиной многих приездов. До нашего времени сохранились имена наиболее заядлых картежников. Но зачем они нам? Разве что вспомним гениального композитора Ференца Листа, нередко за ночь спускавшего свой гонорар. Один из его счастливых соперников был студент Котюжинский. О Контрактах писал Оноре де Бальзак, Крашевский в «Волшебном фонаре», Корженевский в повести «Эмерит». Упоминает о них Мицкевич в «Пане Тадеуше».

Несмотря на благоприятный климат, на красоту местоположения, на удовольствия светской жизни сравнительно с другими городами империи, Киев не удовлетворял тех, кто успел близко познакомиться с обстановкой и условиями быта западноевропейских городов. Селецкий, возвратившийся сюда в 1840-х гг., нашел Киев «скучным и безлюдным». А спустя 15 лет другой путешественник: «Крещатик, которым так гордятся киевляне, показался мне ужасно невзрачным. Что особенно поражало мой взор, привыкший видеть западноевропейские города, присутствие дерева в городских постройках. Так вот в каком городе придется нам жить! – подумалось мне, забывшему, каким великолепным казался мой Киев, когда я приехал в 1850 г. поступать в университет». Но это частное мнение, а Н. А. Ригельман: «Общество киевское это ни то, ни се, но в замене есть разнообразие, которое вряд ли можно встретить в каком-нибудь из провинциальных городов, тут есть люди, в особенности женщины, очень образованные и даже довольно милые; есть нечто вроде красавиц. Наконец, есть добродушные и милейшие своей патриархальностью малороссиянки. Потом есть клуб, а главнейшее есть – университет, в котором не без хороших голов, хоть и зарытых в хлам».

В домашней жизни главную роль играли вечера, сопровождавшиеся обычными развлечениями, изредка литературными беседами, а в основном танцами и картами, продолжавшимися до утра. Это было характерно не только для Киева, но и для всех городов. Солтановский в своих записках об учителях: «Никто наукой не занимался, никто не следил за своим предметом. Играли учителя в карты главным образом потому, что другого развлечения не было. Литературные и музыкальные вечера или просто собрание знакомых и сослуживцев, если только происходила картежная игра, никого не занимали. Траутфеттеровские в Киеве бутерброды тоже сопровождались игрой в карты». Но в большинстве люди жаловались на юдоль скуки и скорби, царящие в Киеве. Так в 1838 году Максимович писал Погодину: «Стосковалась душа моя по Москве белокаменной; вот уже редкий день пройдет, чтоб я не задумался: как бы посмотреть Москву. Киев прекрасен, но более прошедшим, лишь для воспоминания. Настоящее в нем надоело». Но за 16 лет мало что изменилось. «Хочется мне переселиться в Москву, не для службы, для которой уже изветшал я, а для того, чтобы дожить век в мирном кабинетном труде, в той атмосфере, где мне лучше, как писателю и как человеку… Киев хотя и родной мне, но, выросши в Москве, я не сроднился с ним для моей жизни… Люблю его святыню, старину и природу, но как посетитель и богомолец, а не как житель и труженик».

Надежда Дурова – киевлянка, удивившая мир!

235 лет тому назад в Киеве на Печерске, где на постое стояли гусары, родилась Надежда Дурова. 16-летняя мать, не желая столь раннего появления ребенка, даже не захотела приблизить девочку к своей груди. Вполне возможно, это сказалось на характере малышки, которая впоследствии действительно удивила мир своими необычайными склонностями эмансипированной женщины – воительницы и писательницы.

Ознакомившись с первым литературным творением Дуровой, А. С. Пушкин написал предисловие, где были следующие слова: «С неизъяснимым участием прочли мы признания женщины, столь необыкновенной; с изумлением увидели, что нежные пальчики, некогда сжимавшие окровавленную рукоять уланской сабли, владеют и пером быстрым, живописным и пламенным». С волнением, не веря своим глазам, перечитывала Дурова эти строки. Произошло то, о чем она даже не мечтала. Лучшая часть записок о 1812 годе, которые она незадолго до этого послала Александру Сергеевичу, напечатана в наипопулярнейшем «Современнике». Счастье-то какое! Но что-то кошки скребут на душе, что-то уменьшает восторженное настроение автора. Ей кажется, что название «Воспоминания Дуровой» очень простое. Беспокоит и то, что тысячи ценителей легкой словесности узнают ее подлинную, не очень благозвучную фамилию вместо легендарной Александров, которая прогремела по всей России. «Нельзя ли это как-то изменить?» – пишет Дурова Пушкину, предлагая иной заголовок: «Собственноручные записки русской амазонки, известной под именем Александров». Но Пушкин непреклонен и в письме от 10.08.1836 преподает Дуровой урок литературного вкуса. «„Записки амазонки“ – уж слишком надумано, манерно, напоминает немецкие романы. „Записки Дуровой“ – просто, искренне и благородно. Будьте смелее, вступайте на литературную ниву так же отважно, как на ту, где вы прославились». Прочитав столь прекрасно написанные воспоминания, читающая публика заподозрила в их авторстве… самого Александра Сергеевича.

Надежда Андреевна Дурова. Неизвестный худ., 1839 г.

Итак, с благословения Пушкина и при его участии началась на этот раз новая, литературная слава Надежды Дуровой. А ведь недавно этой мужественной женщине казалось, что жизнь прошла, остались только воспоминания о героической молодости, боевых походах с товарищами по уланскому полку, овеянные значительными событиями войны с наполеоновской Францией, встречами со знаменитыми полководцами Кутузовым и Ермоловым. У одинокой женщины, проживавшей в Сарапуле, где она поселилась, уйдя в отставку в чине штабс-ротмистра, пенсия была небольшая, несмотря на боевые ранения. Одиночество и скука заставили ее взяться за перо и написать воспоминания. Решительность никогда не покидала Надежду. Тем более, ее брат Василий Андреевич, администратор этой местности, был знаком с Пушкиным по Кавказу и порекомендовал сестре направить рукопись поэту. Что она и сделала. Да, отчаянности в поступках Надежды Андреевны хватало. В 1806 году она, оставив мужа и сына Ивана, переодевшись в мужскую одежду, пристала к казачьему полку, проходившему поблизости: «Я взяла лишь свою собственную свободу. Драгоценный дар неба». Эту смелость и решительность и увидел в ней Александр І, когда в 1807 году вызвал к себе на собеседование после жалобы ее отца. Выслушав Дурову и войдя в ее положение, император дал указание зачислить Надежду корнетом Мариупольского гусарского полка под именем Александр Васильевич Александров – в свою честь. Всё это мы узнаем из «Записок» Дуровой. Как они появились в печати – тоже непростая история. Пушкин, как только получил их, даже не читая, немедленно вознамерился издать. Он предвкушал коммерческий успех этого издания. Отзывчивость самого кумира вызвала радость Надежды Андреевны, но при этом у нее возникли некоторые опасения. «„Записки“ были написаны не для печати, – пишет она Пушкину, – я доверяю Вашему разуму, представляю их Вам, какие они есть, без изменений и правок». Но Александр Сергеевич не смог их выдать вовремя. Нетерпеливый автор потребовала возвращение «Записок», поручая их издание своему родственнику И. Г. Бутковскому. Они выходят отдельной книгой в 1836 году под названием «Записки кавалерист-девицы». Пушкин, который мог и обидеться на такое поспешное решение Дуровой, тем не менее, откликнулся небольшой, но восторженной заметкой в своем «Современнике»: «Читатели без всяких сомнений оценили очарование этого искреннего рассказа… (где) страстная героиня описывает наинеобычайнейшие события. Ожидаем появления последующей части потому, чтобы подробно познакомиться с книгой, прекрасной во всех отношениях».

А. С. Пушкин. Худ. О. А. Кипренский, 1827 г.

Читая «Записки кавалерист-девицы», выдержавшей несколько переизданий четыре десятилетия назад, находишь немало свидетельств того, что Дурову многое связывало с городами и селами Украины. В 1988 году в очередной том «Української літературної енциклопедії» я принес несколько статей. О Дуровой материал не брали: мол-де у нее только литературное описание Украины, а этого для публикации мало. Поместили лишь после моего сообщения, что она «родичка Мельхосодека Значко-Яворського». Может, поэтому у этой странной женщины и проявилась любовь к своей родине? Во всей справочной литературе место рождения Н. А. Дуровой не указано. Почему? Дело в том, что составители просто не читали ее записок, а в них четко указано – Киев! Вот так, используя «Записки кавалерист-девицы», продолжим наш рассказ. Как принято, начнем с родителей. «Моя мать, урожденная Александровичева, была одной из наилучших девиц в Малороссии. На пятнадцатом году ее жизни женихи гурьбой выстроились в поисках ее руки. Среди этой толпы сердцем моей матери завладел гусарский ротмистр Дуров». Родители Надежды Андреевны, как свидетельствует «Малороссийский гербовник» Владимира Модзалевского, жили в Черниговском наместничестве. Они были категорически против брака дочки с малообеспеченным гусарским офицером. События развивались, словно по сюжету авантюрного романа. Пришлось Андрею Васильевичу украсть невесту и повенчаться в первом попавшемся черниговском селе. «Оттуда сразу поехали в Киев, где квартировался полк Дурова». Любопытная подробность: разгневанный отец послал вслед бежавшей дочери проклятие, которое ему пришлось снимать неистовыми поклонами в Киево-Печерской Лавре.

После рождения Надежды «прошло четыре месяца, когда полк, где служил отец, получил приказ идти в Херсон: поскольку это был домашний поход, то он взял семейство с собою». Надежда и тут проявляла свой характер, громогласно вереща в карете. Молодая мать, не выдержав этого постоянного плача, в сердцах выбросила дочку из окна. Подскочивший к упавшей на землю малютке отец поднял ее и гневно высказал своей супруге, что «Бог не простит ей этого злодеяния». После этого прискорбного случая воспитанием девочки занимался адъютант отца Астахов. Понятны последующие поступки нашей героини, если ей с детства больше всего нравились блеск размахиваемой сабли и щелканье курка пистолета. До 1789 года, когда Андрей Дуров добился должности городничего в городе Сарапуле Вятской губернии, Наденька росла и воспитывалась в условиях походной жизни гусарского эскадрона, которым командовал ее отец. Годы шли, милая сердцу походная жизнь закончилась. Нудный размеренный быт надоел, поэтому Надежда в 1801 году выходит замуж за сарапульского чиновника В. С. Чернова. Бедняга даже не мог представить, какая супружеская жизнь его ожидает. Но страдать ему пришлось недолго: через три года Надежда Дурова бросает его и ребенка. У отца-городничего, так и не смирившегося со странностями дочки, она проводит два года, а в 1806 году, переодевшись казаком, догоняет полк, стоявший постоем в Сарапуле. Без особых трудностей, назвавшись сыном помещика Александром Васильевичем Дуровым, девица вступает в полк. Оставаясь постоянно безусым юношей, она не могла служить долго в одном подразделении, поэтому вскоре меняет место службы, но под другой фамилией – Александр Васильевич Соколов. Тут ее и нашел отец. Казалось, после этого военная служба для сумасбродной дамы закончилась. Но не тут-то было! За это время Дурова, то бишь улан Соколов, совершил в заграничном походе подвиг. Россия воюет с Наполеоном. В Прусской кампании Дурова участвовала в кровавых сражениях при Гутштадте и Гейльсберге. Однажды «кавалерист-девица», выполняя задание по доставке военного донесения, храбро вступила в сражение с четырьмя вражескими всадниками и спасла жизнь раненому ими офицеру. За это полагается медаль, но вместо нее пришло разоблачение. Александр І, до которого дошла жалоба отца, захотел поближе познакомиться со столь необычным воином, а узнав о ее геройстве, наградил Дурову Георгиевским крестом, вернул в армию в звании корнета и дал денежное вознаграждение, на которое она купила себе хорошего коня. Он впоследствии не раз выручал ее в тяжелых ситуациях. Императрица Елизавета Алексеевна подарила корнету Александрову (это четвертая фамилия Надежды) дорогой перстень, с которым она не расставалась до момента выхода книги «Записки кавалерист-девицы». Чтобы напечатать ее, пришлось подарок продать.

Окрещенный императором корнет Александров направляется в Мариупольский гусарский полк, который размещался в Луцке. Едет она через Ковель, где в карете ей, «гусарскому офицеру», приходится выдерживать натиск не в меру говорливой и кокетливой панночки Новицкой. Тут ситуация была посерьезней, чем в сражении с французами. Корнет мужественно отбилась. Прибыв в полк, Дурова приняла эскадрон. Служила она под командованием героя войны 1812 года. Дмитрия Сергеевича Дохтурова и сына генералиссимуса – Аркадия Суворова. Немало пришлось пережить нашей героине, чтобы никто не догадался о ее половой принадлежности: приходилось участвовать в попойках, волочиться за дамами… А вот отличительная черта гусара – усы – всё не росли и не росли!

В ее «Записках» много описаний не только различных событий, но и городов и местностей нашей Украины. Это Турийск, Дубно, Колодно, Тернополь, Броды, но особенно красочно показан Кременец. На протяжении своей службы Надежда Андреевна не раз вспоминала родных по матери, свое пребывание в детстве на Черниговщине, прогулки по Удаю, усадьбу Александровичей, где она проводила лето. В 1810 году Дурова проходила службу возле родных мест в Новой Босани, что на Черниговщине. Ее назначают адъютантом командующего резервной армией М. А. Милорадовича, который был еще и киевским генерал-губернатором. Обратимся вновь к «Запискам»: «На рассвете я со своей командой выехала в Киев, где находилась наша корпусная квартира. Чтобы избежать нестерпимой жары и для сохранения лошадей я ехала ночью от Броваров до Киева. Густой сосновый лес весь был разбит немыслимым количеством дорог, которые глубоко погружались в песок; не догадываясь, что все они приводят к одному месту – берегу Днепра и Красному трактиру – я решила, что мы заблудились… Мы поехали рысью и вскоре увидели блестящий от лунного света Днепр». Надежда Андреевна далее рассказывает о генералах Ермолове и Милорадовиче, подробно описывает бал в Царском дворце, открытие инвалидного дома, маневры в окрестностях Киева. Пробыв в Киеве два месяца, корнет Александров вернулась в свой эскадрон, дислоцировавшийся в Ровно.

Кавалерист-девица отличилась во время Отечественной войны 1812 года, в начале кампании была произведена в поручики и переведена в Литовский уланский полк. Участвовала в обороне Смоленска, а под Бородино была контужена, после состояла ординарцем у М. И. Кутузова. В 1816 году ушла в отставку в чине штабс-ротмистра с правом носить военный мундир.

Сбережений не было, пенсии не хватало, пришлось после продажи подаренного императрицей перстня жить литературными заработками. Творческое наследие Н. А. Дуровой немалое. Ее произведения печатались в популярных журналах того времени. Последние четверть века своей жизни Дурова перестала писать, проводя время в одиночестве, в окружении многочисленных кошек и собак. Ее похоронили 29 марта 1866 года в военном мундире под фамилией Александров.

Он первый подарил нам древний Киев

Кондрат Андреевич Лохвицкий (1774–1849) мистик и археолог. Нет сведений о его детстве, которое, по слухам, считается неблагополучным. Дошли смутные толки, что он был певчим. Своим образованием Лохвицкий всецело обязан профессору Московского университета Харитону Чеботареву и его супруге Софье Ивановне, содержавшим благородный пансион, в котором он с 1787 года стал учиться нотному пению. Вскоре супруги Чеботаревы забрали подростка на воспитание и обучение, чему Кондрат был несказанно рад. По окончании образования Лохвицкий поступил на службу: сначала был губернским стряпчим, а затем исполнял должность губернского прокурора в Каменец-Подольской губернии. За четверть века у Кондратия Андреевича произошло много того, что вполне определяется выражением: «От тюрьмы и от сумы…»

А в 1823 году Лохвицкий переселился в Киев, где женился и стал домовладельцем. Он принимал живейшее участие в жизни киевлян. В 1830 году в городе свирепствовала холера, и Лохвицкий был избран попечителем 2-го участка 3-й части г. Киева, в который входили Братский монастырь, Гостиный двор, разные рынки и 113 домов. Лохвицкий с присущей ему энергией взялся за работу, в результате чего на его участке была зафиксирована самая низкая смертность. В 1827 году в Киевском магистрате был составлен проект о миллионном займе из казны под залог недвижимых имуществ киевлян для постройки казарм. Лохвицкий стал решительным противником этой затеи. Он написал подробную докладную записку с протестом. В результате чего проект отменили. А правительство решило построить казармы за свой счет, не нанося ущерба киевлянам.

Киев 1830-х годов напоминал обширную площадку, куда со всех сторон стекались исследователи древностей в попытках отыскать памятники культуры и архитектуры. Город переживал археологический бум. Именно в этот период Кондрат Андреевич Лохвицкий решил заняться раскопками Золотых ворот. Что его надоумило – трудно сказать. Я уверен, что у мистика Лохвицкого сложилось представление, что только ему одному дано раскрыть христианские древности Киева. И он с присущей ему энергией и настойчивостью взялся за выполнение своего предназначения! В хлебной яме у Андреевской церкви нашел остатки деревянных конструкций, из которых соорудил нечто похожее на крест. Это творение он назвал крестом, установленным апостолом Андреем Первозванным.

Золотые ворота. Гравюра XIX в.

О личности странного чудака, не входившего в научное сообщество и не обладавшего профессиональными знаниями в любительской области археологии, известно лишь по его ранним мистическим «Запискам, самою истиною совести внушаемым, – для памяти». В них Кондрат Андреевич, анализируя свои сновидения, стремился увидеть в реальности то, что приходило ему во снах. Причем так настойчиво, что грань между реальностью и миром, существовавшим только в сознании автора, просто отсутствует. Когда-то на аукционе я приобрел его рукописи, связанные с археологией. По ним можно проследить культурный контекст археологических изысканий того времени, приведших к раскопкам Золотых ворот. Неоднократно приходится читать, что Лохвицкий был дилетантом, но профессиональными археологами можно было стать только в начале ХХ века, когда высшая школа начала готовить специалистов. До этого все были любителями, в том числе и Шлиман, который жил тоже в Киеве, и где свой дом имел его сын.

Весна и лето 1832 года у Лохвицкого ушли на то, чтобы распространить информацию среди многочисленных влиятельных людей о том, что он проводит раскопки по распоряжению самого киевского генерал-губернатора Левашова. Показательно, что письма Кондрата Лохвицкого получили Киевский митрополит Евгений, члены Московского общества истории и древностей и другие статусные персоны. В то же время Лохвицкий разыскивал древние памятники и с этою целью интенсивно производил археологические раскопки в Киеве. В 1824 году им был открыт фундамент Десятинной церкви, сооруженный равноапостольным князем Владимиром, за что Общество истории и древностей избрало его своим членом-соревнователем. Снятый с натуры Лохвицким план храма напечатан был в «Отечественных записках» за 1825 год, вместе с историческим описанием, сочиненным митрополитом Евгением (Болховитиновым). Другой план в большем масштабе преподнесен был киевским комендантом Петром Аракчеевым Николаю І. Князь П. К. Витгенштейн подарил Лохвицкому за это открытие свою наградную шпагу за 1812 год. Археолог испросил разрешение у генерал-губернатора проводить работы в Киеве и взялся за раскопки Золотых ворот, засыпанных в 1740-х годах по указу фельдмаршала Миниха. Поэтому Лохвицкий пишет письмо редактору журнала «Московскій Телеграфъ», одного из популярнейших на то время, в котором сообщает: «Теперь по записке моей генерал-губернатор В.В. Левашов позволил мне открывать древности в Киевской губернии». Левашов не был заинтересован в грубом обрывании интерпретаций Лохвицкого, поскольку тот имел связи с влиятельными лицами, в частности, с главнокомандующим 1-й армией Фабианом Вильгельмовичем Остен-Сакеном, ссориться с которым недавно назначенному генерал-губернатору было не с руки. Лохвицкий же понимал, что административного влияния одного лишь Сакена недостаточно для реализации задуманных археологических раскопок, поэтому продолжал использовать переписку с генерал-губернатором как возможность заручиться его поддержкой.

Но была еще одна персона, письменное подтверждение которой могло сдвинуть с мертвой точки реальную, а не воображаемую Кондратом Андреевичем ситуацию по раскопкам. Это был Николай І. В начале сентября 1832 года государь по совету Остен-Сакена решил наведаться к Золотым воротам, где уже шли раскопки. По несчастливой случайности археолог Лохвицкий, с раннего утра дожидавшийся его под дождем, отлучился в это самое время, чтобы сменить промокший мундир. Они не встретились! Расстроенный стечением обстоятельств Кондрат Андреевич потом на несколько месяцев прекратил вести свой дневник, но все-таки нашел в себе силы написать новое письмо Левашову. Воспользовавшись интересом царя к проведению раскопок у Золотых ворот, археолог пишет генерал-губернатору с тем, чтобы получить от Левашова письменное свидетельство высочайшего одобрения своей деятельности. Однако генерал-губернатор, уже не раз сталкивавшийся с вольной интерпретацией его распоряжений, решил не рисковать, и на письме, появившемся в его канцелярии, появилась карандашная пометка «велено оставить без ответа». Но удача оказалась на стороне Лохвицкого. В это же время в одном из журналов напечатали письмо митрополита Киевского, где он вскользь упоминает приезд императора Николая І и пишет, что тот, осматривая остатки Золотых ворот, признал их «памятником, достойным сохранения». Для Кондрата Андреевича, мистика по натуре, эта статья была равна знамению! Вооружившись пусть и косвенным подтверждением интереса императора, он решается на письмо ему: «Всеавгустейший Монарх! Всемилостивейший Государь! В день тезоименитого блаженного великого князя Ярослава-Георгия, создателя Златых врат в Киеве, открытых мною, с планом и видами оных, осмеливаюсь к стопам упасть Вашего императорского величества. Государь! Вы соизволили признать Памятник, Златые врата, достойным сохранения. Но Высочайшая воля Вашего императорского величества еще формально не объявлена; кому я должен сдать сей Памятник для хранения? И продолжать ли систематически раскрытие древностей?» Ответ из Петербурга был однозначным. Письмо Лохвицкого переслали в Киев всё тому же Левашову со следующей запиской статс-секретаря: «Его императорское величество высочайше повелеть соизволил препроводить к Вашему превосходительству всеподданнейшее прошение корреспондента Московского общества истории и древностей чиновника 5-го класса Лохвицкого об открытом им в Киеве памятнике Златых врат и о дозволении продолжать раскрытие древностей».

Николай I. Худ. Е. И. Ботман, 1856 г.

Любая работа требует финансового вознаграждения, а такая, как у археолога Лохвицкого, изощряющегося всеми способами, чтобы заняться раскопками Золотых ворот, тем более. В ожидании обещанных денег Лохвицкий был настойчивее обычного, поэтому в следующем письме снова обратился к Левашову с просьбой. Тогда и были ассигнованы на проведение консервации Золотых ворот 2917 руб., кроме ежегодной суммы в 1,5 тыс. руб. на изыскания в Киеве «отечественных древностей».

А когда Лохвицкий взялся за новый объект, губернатор ответил: «Разрытие Вами места, на котором предполагается церковь Св. Ирины, не дает права на приобретение оного в собственность. Что касается [присмотра, то Вам не воспрещается иметь его, пока сочтете нужным продолжать на месте сем свои исследования] присмотра сего места, то я приказал поставить караул».

А Левашов получает очередное письмо археолога: «…по Высочайшему повелению препровождено к Вашему сиятельству мое всеподданнейшее прошение об открытом мною в городе Киеве памятнике Златых врат Ярослава-Георгия и о дозволении продолжать раскрытие древностей. Убеждаясь истинною слова знаменитой особы Вашего сиятельства, в текущем году у Золотых ворот открыл я, во-первых: в апреле – три окна, закладенные древними кирпичами; во-вторых: по отысканию и указанию моему отрыл место, так называемое древней церкви Св. Ирины, которое отдано мне предписанием Вашего сиятельства раскрывать на свой счет; в сем открытии оказалась церковь, точно древнего строения – одинаково с Золотыми воротами и из такого же материала, при сей церкви с обеих сторон алтарной части оказались палатки каменные и с каменными гробницами. В сей операции сих открытий Ваше сиятельство почтили сами быть свидетелем. И посему-то сия древность есть священнейшая и Историческо-Драгоценная…».

Кондрат Андреевич составил интересную коллекцию монет и медалей, которая оценена была им в 4000 рублей.

Лохвицкий был мистиком. Он не только вращался в кругу мистиков Екатерининского и Александровского времен, но приятельствовал с их главою А. Ф. Лабзиным, хотя не был в числе членов состоящей под его управлением организации. В 1818 году Лохвицкий вступил в так называемое Общество филадельфийской церкви, но вскоре покинул его. Чтение мистических книг иногда сопровождалось для него моментом духовного восторга, иногда же – страшною внутреннею борьбою, так что друзья Лохвицкого советовали ему, во избежание душевных страданий, забросить это занятие. Он прочитал шесть раз Библию, но мистическими толкованиями, в которых аллегория букв и чисел имеет значительное место, затемнял прямой и здравый смысл Св. Писания. В своем дневнике он излагает разные сновидения, откровения и пророчества, ставшие результатом его мистического экстаза. На досуге он занимался и литературными трудами с эзотерическим душком, и писал стихотворения, некоторые были напечатаны. Лохвицкий скончался в конце тридцатых годов прошлого века. Свой дневник вместе с планами и видами киевских древностей он завещал Киевской духовной академии, коллекцию же редких минералов, медалей и оружия – Киевскому университету Св. Владимира. Его собрание, подаренное Духовной Академии, потеряло целостность, при закрытии Церковного музея было распотрошено и многое со временем попало к коллекционерам.

* * *

В январе 1825 года киевский комендант Петр Аракчеев восторженно писал своему брату графу Алексею об открытии фундаментов древней Десятинной церкви: «Город Киев есть место отечества любезной России! Город Киев есть фундамент веры Христа Спасителя нашего! Город Киев есть источник нравственности, наук и художеств наших! Побуждаемый этими причинами, почтеннейший архипастырь наш митрополит Евгений обратил внимание на древний памятник под названием Десятинной церкви, которая при нашествии врагов отечества татар была разрушена и приведена в ничтожность и неизвестность. Высокопреосвященный сообщил об этом избранным ним людям, из которых один, чиновник 5 класса Лохвицкий, принял на себя труд исполнителя, которым ныне в короткое время открыт фундамент этого храма». Далее комендант Киева сообщал брату об «огромности строения, основанного на гранитных больших разного рода камнях», о найденных остатках «карнизов и колонн восточного белого мрамора», о «мелкой стеклянной разноцветной мозаике, бывшей украшением стен храма», о том, что пол в главном алтаре был из разноцветного мрамора и много другого впечатляющего. Петр Аракчеев просил старшего брата Алексея, доверенное лицо Александра І, сообщить об этом императору: «Посылаю вам, батюшка-братец, план и образчики древних найденных вещей, уверен, что вы не откажетесь быть помощником нашим и редкое открытие доведете до сведения государя, мнение которого подаст больше сил и способ к открытию и описанию этого достопамятного памятника веры нашей».

Фундамент Десятинной церкви

К этому времени киевский городской архитектор Андрей Меленский уже подготовил проект новой Десятинной церкви – трехпрестольной, с колокольней, и митрополит Евгений отправил его в Петербург на согласование. Академия художеств представленные чертежи не утвердила, и в 1826 году командировала в Киев архитектора Николая Ефимова для детальной перепроверки на месте. Но 27-летний зодчий увлекся археологическими исследованиями, вступив даже в конфликт с Лохвицким, а тот тоже не остался в долгу. В итоге Анненков направил Николаю І жалобу «на чинимые ему преграды и на производимые чиновниками 5-го класса Лохвицким и 14-го Ефимовым разыскания к открытию древностей и гробниц в фундаменте древней Десятинной церкви». Реакцией императора, который имел обыкновение во всё вникать и принимать участие, было указание Академии художеств не позже 15 февраля 1827 года представить проект новой церкви «для окончательного рассмотрения».

Но еще 12 февраля Николай І утвердил «Правила для руководства Комитету, предназначенному для строения в Киеве, на месте древней Десятинной церкви, новой, во имя Рождества Пресвятой Богородицы, с двумя приделами – Святителя Николая и Святого Равноапостольного Князя Владимира». Первым параграфом правил определялось, что членами комитета являются киевский митрополит Евгений, киевский гражданский губернатор (по должности) и поручик Анненков, «иждивением которого производиться будет само строение». Комитет должен наблюдать, «чтобы строение происходило по утвержденному плану и фасаду», митрополит Евгений – «чтобы в украшении храма не было допущено чего-либо не сообразного с уставом Православной Грекороссийской церкви». Все экономические вопросы возлагались на строителя храма Анненкова, а губернатор обязан «содействовать строителю сведениями своими и мерами, от него зависящими, к успешнейшему и выгоднейшему ходу экономической части». Николай І назначил и архитектора Десятинной церкви – им стал 58-летний петербуржец Василий Стасов.

2 августа 1828 года после литургии в Трехсвятительской церкви состоялась торжественная закладка храма, проведенная митрополитом Евгением. Вместе с А. Анненковым они положили в ров на месте будущего среднего алтаря квадратный камень красного гранита с пояснительными надписями о церкви. В тот день, писал современник, «погода была прекрасная и стечение народа чрезмерное». Через 14 лет после закладки возобновленной Десятинной церкви и через 846 лет после ее первоначального возведения 16 июля 1842 года храм был освящен. Этот чин провел киевский митрополит Филарет Амфитеатров в присутствии генерал-губернатора Д. Г. Бибикова, гражданского губернатора И. И. Фундуклея, поручика А. С. Анненкова и других знатных лиц. Как и при закладке, «погода была самая благоприятная, стечение народа многочисленное».

Новая церковь, построенная в смешанном византийско-русском стиле, имела пять куполов, в плане была квадратом со стороной 40 аршин (28,5 м) и наполовину меньше древнего храма князя Владимира. Стены снаружи и внутри оштукатурены и украшены геометрическим орнаментом, разными фигурами и изображениями святых. Пол вымостили отшлифованными плитками из гранита и мрамора от древнего храма. Иконостас и вся внутренняя роспись в значительной мере были повторением образов Казанского собора в Петербурге.

Отзывы о церкви В. Стасова были во многом разноречивыми. Так, Н. Закревский в «Описании Киева» отметил: «Нынешняя Десятинная церковь сооружена Анненковым наперекор насущным потребностям. Во-первых, она имеет крайне ограниченное число прихожан, следовательно, не доставляет городу той выгоды, какую эта обширная церковь могла бы принести в его многолюдном месте. Во-вторых, издержки на постройку этого храма не принесли никакой пользы и для искусства, потому что подобные церкви в России довольно обыкновенны, и огромный капитал употреблен без расчета. Гораздо полезнее было бы для науки сберечь и даже покрыть прочным, медным навесом древние священные остатки Владимировой церкви, притом устроить часовню с древним образом св. Николая, который до того времени хранился в этой церкви, и присовокупить теплое помещение для сторожа. Даже можно было завести помещение для выкопанных древностей. Хотя, впрочем, хранить их гораздо сообразнее в особом музее вместе с другими киевскими редкостями. Теперь же никакая цель вполне не достигнута». Действительно, в 1857 году приход церкви состоял лишь из 82 прихожан, в их числе мужчин – 33.

Считаю необходимым рассказать о меценате постройки Десятинной церкви. В 1820 году (по другим сведениям, в 1821-м) в Киев на жительство прибыл курский помещик, отставной гвардейский поручик А. С. Анненков (?-1850). По одной из версий, в город он приехал не по своей воле, а был сослан за жестокое отношение к своим крепостным. По прибытии Александр Семенович, не мешкая, приобрел обширную усадьбу, занимавшую всю Андреевскую улицу (сейчас – улица Владимирская от Андреевской церкви до Большой Житомирской). Став хозяином земли, на которой находились остатки Десятинной церкви, Анненков завел знакомство с Евгением Болховитиновым и Кондратием Лохвицким. Под их руководством он участвовал в 1824 году в раскопках и вскрытии фундаментов старого Десятинного храма и возвел новую церковь.

Также Александр Семенович осуществлял раскопки на территории Михайловского Златоверхого монастыря и Трехсвятительской церкви. В 1838 году он нашел на территории обители, возле монастырской гостиницы, разрушенное основание довольно обширной каменной церкви, тем самым подтвердив гипотезу Максима Берлинского о том, что на месте Михайловского ранее действовал другой монастырь – Дмитриевский, основанный в 1051 году Изяславом I Ярославовичем (в крещении Дмитрием). Тогда же возле Трехсвятительской церкви Анненков обнаружил лаз, ведущий в глубокую пещеру, прорытую в лессе. Пещера имела своды, подобные лаврским, и несколько ветвей, изучить которые до конца не удалось – коридоры оказались засыпаны. Дальнейшая судьба этой пещеры неизвестна.

В 1835–1845 годах Александр Семенович входил в состав Временного комитета по исследованию древностей Киева. Благодаря содействию комитета в 1835 году при Университете Св. Владимира открылся Музей древностей – первый киевский музей. Его директором стал добрый знакомый Анненкова Кондратий Лохвицкий. Найденное в процессе раскопок Александр Семенович передавал в музей. Н. В. Закревский в своей работе «Описание Киева» (1868) подробно описал отосланные в Университет артефакты. Среди них: крест из коринфской меди с изображением святых (найден на территории Михайловского монастыря в 1838 году), большая серебряная серьга диаметром 57 мм (найдена возле Десятинной церкви в 1837 году), две большие золотые серьги массой 28,3 г и 26,93 г (найдены возле Десятинной церкви в 1847 году). Современники высоко ценили деятельность Анненкова. В 1841 году он был награжден орденом Св. Владимира, пользовался огромным уважением и почетом жителей Киева.

Увы, но через десятилетия выяснилась и другая, теневая сторона жизни А. С. Анненкова. Оказалось, что в музей попадала только незначительная часть находок. Наиболее ценное археолог-мародер утаивал и перепрятывал на собственном хуторе в Полтавской губернии, затем отдавал на переплавку, выручая за драгоценный металл приличные деньги. В результате огромное количество бесценных исторических памятников было утрачено. Судьба наказала вора. То ли жадность его сгубила, то ли кто-то из завистников состряпал лжедонос, но в 1950-х Анненков попал в тюрьму по обвинению в изготовлении фальшивых ассигнаций, где и умер.

* * *

Киев в то время «не мог похвастаться широтой умственных интересов». Типография в нем появляется в 1800 году с единственным станком для печатания при губернском правлении одних только указов на польском (!) и русском языках. Она была приобретена стараниями губернатора Коробьина в Махновке у Тадеуша Дерича. Когда буквы обветшали, то митрополит «не дозволил» отлить новые на киево-печерской словолитне. В Академии и Лавре свои типографии были, но там печатались лишь церковные труды. Шрифты (20 пудов) доставили из той же Махновки. Со светскими изданиями в Киеве был «особый напряг», издать журнал не получилось. Духовно-нравственное издание Киевской академии появляется лишь в 1837 году, а распространенные на то время по всей Европе календари не выходили. В Украине был популярен «Бердичевский календарь», издаваемый с 1780 года босыми кармелитами, где название православных праздников печаталось польскими буквами. Это издание, за неимением других, нравилось православному духовенству. Польские восстания сказались на подобных выпусках, поэтому календарь печатался в Киеве (1846, 1853–1855, 1859–1865), Житомире (1847–1852, 1856–1857). Издание прекратили по распоряжению генерал-губернатора, когда в календарь 1862 и 1863 годов за 12 октября было внесено чествование пяти братьев-мучеников, убитых русскими в Варшаве в начале Восстания. В городе были книжные лавки, но там преимущественно продавались церковные книги и иконы.

Нельзя, однако, говорить об отсутствии киевлян, интересующихся наукой и текущей литературой. Таким был врач Е. П. Рудыковский, библиотека которого состояла из многих книг богословской и медицинской тематики. Он был частым гостем в семье Н. Н. Раевского.

Молодой писатель Н. А. Мельгунов в Полтаве познакомился с И. Котляревским и взялся распространять его «Энеиду». В своих письмах он говорит о митрополите Евгении, Берлинском и Лохвицком. Приведу его письмо: «Из здешних знакомых особенного внимания заслуживает отставной генерал Бегичев, человек лет пятидесяти, страстный к познанию, мудрец в роде древних. Приобретает сведения с целями чисто практическими, страстно любит естественные науки, и недовольный французами, он сам собой обратился к немцам. Любопытно и поучительно видеть человека, который, на закате дней своих, отбросив прежние предрассудки, принялся с жаром юноши за сочинения Шеллинга, Шуберта, Онкена и пр., коих имена произносит с благоговением, их открытия старается применить практически, действуя в небольшом, безызвестном кругу и не думая из него выйти. Несмотря на свою тихую, уединенную жизнь, он известен своими добродетелями, ибо чуждается света, а не людей. Он в особенности изучает чудесные действия магнетизма, сам практически занимается им, и не один житель Киева и окрестных мест благословляет его искусство…». Усадьба Бегичева с прекрасным садом находилась на месте бывшего Института благородных девиц. В ней после пожара на Подоле помещалась кирха. Продолжим: «В Киеве читающих можно разделить на три разряда: на дилетантов, которые читают, как везде всякий попавший им сброд. Они спят под книгу крепче обыкновенного, и поэтому единственно и любят чтение. Второй – довольно многочисленный – класс полуученых, получивших в университетах и семинариях право судить и рядить без пощады литераторов и их творения. Этот класс самый вредный, но он выписывает и читает книги и журналы, поэтому нужен нам. Он довольствуется повестями и стишками, которые старается выучить наизусть. И поэтому здесь вовсе не в диковинку слышать „стишки“ Пушкина из уст девушки, даже в купеческом кругу. Наконец, третий класс очень малочисленный – истинных ученых, сохраняющих полный нейтралитет… Из этого следует, что наш журнал подвержен наравне с прочими равнодушию, бессмысленности и грубому нахальству. Между тем человечество идет своим чередом, а поколения следуют за поколениями, и дух времени побеждает!» Из этого письма мы ощущаем, что, несмотря на прошедшие века, ничего не меняется.

Мздоимство, или как принято сейчас говорить, «коррупция» процветала и в те времена. При отсутствии газет и прочих, рисующих нравы обитателей, источников, нам судить сложно. Но, тем не менее, кое-какие свидетельства дошли. В дневнике Серапиона читаем: «Возвратились из СПб киевские купцы: Киселевский, Лакерда и Барский. А ездили они за откупом винным и взяли на себя лично за 379000 р. Да за пиво и медь 23000 р. На 4 года. Сумма чрезвычайно великая!» Местная администрация и тогда не была на высоте. Тот же наблюдательный митрополит замечает в другом месте: «Ген. губернатор Милорадович имел разговор с митрополитом по делу вице-губ. Четверикова, о котором представил государю касательно взяток и казал все бумаги дела сего, даже и секретные». С 1814 года был губернатором И. С. Черепанов, который через три года попал под суд за злоупотребления. В то же время почту в Киеве содержал сын упомянутого Киселевского, «один из богатейших местных купцов и видных членов киевского магистрата». Хотя почтовые станции у него содержались в отличном порядке, по сообщению Г. Олизара, ему приходилось платить вице-губернатору Катериничу. Чтобы избавиться от откупа казенной палате каждый раз, Киселевский согласился взять на 300 тыс. руб. меньше.

* * *

Император Александр І, поговаривали, не имея времени много читать по причине государственных дел, был обязан супруге сведениями обо всем, что выходило любопытного в свете. Елизавета Алексеевна рассказывала ему во время обеда обо всем прочитанном. Она искренне любила всё русское, по приезде в новую страну вскоре в совершенстве изучила ее язык. Тесная дружба с Карамзиным была основана на общей любви к литературе. Последние дни совместной жизни императорской четы свидетельствуют об их теплых семейных отношениях. Во время катастрофического наводнения в ноябре 1824 года Елизавета Алексеевна тяжело заболела. Доктора прописали ей теплый климат Италии, но с присущей ей рачительностью императрица выбрала южный город Таганрог. Александр I отправился несколькими неделями раньше, чтобы подготовить всё для длительного пребывания жены. Был нанят небольшой домик без роскоши и со скромной мебелью. По прибытии супруги августейшая семья не расставались ни на минуту. Но по делам государства Александр I был вынужден поехать в Крым. При посещении монастыря Св. Георгия он попал под страшный ливень и сильно простудился. Вернулся в Таганрог совершенно больным. Доктор Вилье и генерал Дибич, сопровождающие императора, вместо того, чтобы дать потогонное, принудили его выпить три стакана пунша, что и вызвало горячку. По необъяснимой причине личный врач не захотел ни с кем из местных докторов советоваться. После нескольких дней агонии Александр I 19 ноября 1825 года ушел в мир иной. По существующим правилам усопшего перевезли в Петербург для погребения в Петропавловском соборе.

События в государстве приобрели неуправляемый характер: особые проблемы возникли с престолонаследием. Вначале решили, что императором будет Константин Павлович. Уже 6 декабря 1825 года все сословия были приведены к присяге на верноподданство императору Константину I, а потом после его отказа было неожиданно решено, что трон займет неподготовленный для этого младший брат Николай. И вот 25 декабря, в день Рождества Христова, вдруг приказали принести присягу императору Николаю І, причем повсеместно при этом был читан текст отречения от престола Константина Павловича. Этой сумятицей воспользовались восставшие декабристы вначале на Сенатской площади в Петербурге. Прошло несколько дней, и весь Киев, собравшийся на ежегодную Рождественскую ярмарку, всколыхнула весть о вспыхнувшем в Василькове, а он совсем близко, восстании Черниговского полка. В городе началась настоящая паника, но вскоре всё успокоилось – 3 января восставших окружили и разоружили, а зачинщиков арестовали.

Большинство декабристов, находясь в Киеве, целыми днями играли в карты в Контрактовом доме. Их поклонники говорили, что это было лишь имитацией азартной игры, под ее видом члены «Южного общества» вели агитацию по вовлечению новых сторонников. Но, тем не менее, всех посетителей ярмарки и всё киевское общество было взято под наблюдение жандармским 5-м отделением. Об этом столько написано и снято фильмов, что особого смысла подробно останавливаться на этих событиях не стоит. Существует литература, пользующаяся популярностью у старшего поколения.

П. И. Пестель. Неизвестный худ., 1824 г.

А вот я откажусь от привитого еще с юности восторженного взгляда на декабристов и процитирую «Русскую Правду» Павла Ивановича Пестеля:

«2. Разделение Членов Общества на Повелевающих и Повинующихся.

Но кто представит такое окончательное мнение, кто изберет средства, кто определит способы, как расположить Действие? Все сии Затруднения разрушаются двояким образом.

В первом случае Нравственное превосходство одного или нескольких членов соглашает все сии различные Затруднения и увлекает за собою прочих силою сего превосходства, коему содействуют иногда и другие посторонние обстоятельства.

Во втором случае возлагают члены общества на одного или на нескольких из них обязанность избрать средства, предоставляя им право распоряжаться общим Действием.

И в том и другом случае разделяются члены общества на Повелевающих и Повинующихся. Сие разделение неизбежно и потому, что происходит от природы человеческой, а, следовательно, везде существует и существовать должно. На естественном сем разделении основано различие в обязанностях и правах тех и других».

Опасность этого принципа в наше время подчеркивал Александр Галич: «Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы, не бойтесь мора и глада, а бойтесь единственно только того, кто скажет: „Я знаю, как надо!“»

Но все-таки, как ни крути, Павел Пестель был прав. Нам и сейчас далеко до совершенства государственного устройства. Того, что красочно описывали советские фантасты как светлое будущее – «коммунизм», – когда все люди, как инкубаторские цыплята, будут одинаково светлыми и пушистыми. Нет, люди еще долго будут отличаться по духовному развитию, по интеллекту и физиологическим потребностям. В обозримом и необозримом будущем будут всё так же разделяться на ведомых и ведущих, причем последних будет всегда значительно меньше.

Николай I – сатрап или благодетель Киева?

Всесторонний и жесткий опекун

В официозной советской историографии императора Александра I практически не замечали, ну разве пускали две-три колкости по поводу его просчетов в войне с Наполеоном, а вот Николай I был официально утвержден адресатом ненависти.

По сравнению с другими правителями своего времени Николай I не отличался особой жестокостью, своенравием, тем более ложны его обвинения в деспотизме. Он органически не переваривал евреев, а особенно поляков, но этим неприятием подданных-инородцев, характеризовались и другие самодержцы. Подавил восстание декабристов, так как не мог сказать следом за Александром I: «Я не могу судить их слишком строго. Сам когда-то разделял их взгляды». По сравнению со старшим братом, который сначала отличался либеральными и просвещенными взглядами, Николай I был нарочито грубым солдафоном и не церемонился с либералами. Никто не ожидал, что Константин откажется по праву старшинства от принадлежащего ему престола, поэтому Николай не получил гуманитарного воспитания, приличествующего наследнику. Он, как настоящий военный, рассчитывал только на силу и твердую власть, поэтому заложил основу знаменитой тайной полиции с ее печально известным Третьим отделением. Вспоминая прочитанные в юности «жуткие сцены» режима Николая «Палкина», иронически улыбаюсь. Как-то Третье отделение праздновало свой юбилей, собравшись в полном составе в… ресторане. Чтобы собрать всех сотрудников довоенного НКВД или послевоенного КГБ и поставить их вплотную друг к другу, не хватило бы летного поля международного аэропорта «Борисполь».

Как правитель Николай I посетил Киев 23 июня 1829 года. Это было после его коронации, и в наш город он попал проездом в Тульчин, на то время самое крупное милитарное поселение, поэтому важнейшие смотры и маневры проходили там. Из-за постоянных военных действий с Турцией в этом небольшом еврейском местечке находилась штаб-квартира армии. После смотра в Тульчине Николай I прибыл в Киев с младшим братом Михаилом. Как было принято, император, прежде всего, посетил Печерскую обитель, где, при большом стечении народа, был встречен у Святых Ворот митрополитом Евгением (Болховитиновым), викарием архиереем Кириллом Куницким с лаврской братией, военными и гражданскими чиновниками. Император остановился в Кловском дворце на Липках, в то время ставшем резиденцией генерал-губернатора. Перед окнами была устроена иллюминация. В отличие от старшего брата, Николай I, имея другие интересы, особого внимания святыням не уделял, а принимал генералов и полковых командиров, гражданских чиновников и дворян, войта с гражданами и, конечно, купечество. Проведено всё было по-военному быстро и заняло менее часа. Тут Николай I все-таки вспомнил о кафедральном Софийском соборе, где проводил службу митрополит Евгений, который подробно в своих записках и рассказал о посещении. По окончании литургии император прикладывался к там почивающим мощам, осматривал древние мозаики и саркофаг Ярослава Мудрого. В 6 вечера император проводил смотр лейб-гвардии 2-го сводного батальона, следующего из Петербурга в Тульчин, а также 18 батальонов пехоты резервных войск.

25 июня был день рождения Николая І. В то время пришла в Киев депеша графа Дибича о взятии долго осаждаемой крепости Силистрия. Сдался 10-тысячный гарнизон с 250 пушками, 80 знаменами и многими трофеями. Радостная весть разнеслась по городу, и громадная толпа встретила выход Николая I громогласным «Ура!». После развода, который проводили на Дворцовой площади, царь отправился слушать обедню в церковь Св. Андрея, потом с паперти этой церкви рассматривал расстилающийся внизу Подол, громко высказывая удовольствие от увиденного. Далее, спустившись по лестнице, он направился в Михайловский монастырь поклониться мощам Св. великомученицы Варвары, где был встречен викарием Кириллом с братией. В час дня была проведена митрополитом с духовенством благодарственная служба. При пении «многолетия» императору и его семейству был произведен салют с остатков валов возле Софии и бастионов Печерской крепости. Николай I повелел в рескрипте на имя военного губернатора Желтухина: «Желая сохранить городу Киеву памятник сего важного события, назначаю оному один из ключей покоренной крепости и три знамени, из числа взятых при сем случае храбрыми нашими войсками, повелевая хранить сеи трофеи победы в соборном храме Св. Софии». Современник описывал чествования победы, которые проходили позже, 6 августа, так: «Ключи и знамена были взяты из крепости и церемониально были возимы по всему городу реестровой гвардией, а потом доставлены в собор». В Софийском соборе эти боевые трофеи хранились еще и после революции.

Осматривая крепостные работы, осуществляемые пленными турками, Николай I распорядился выбрать 200 самых старших и имеющих семейства и отправить их на родину.

Во время войны с Турцией 1828–1829 годов пограничный Киев ходатайствовал об отпуске 1 млн руб. на постройку казарм. Петербург вначале нашел невозможным разрешить эту проблему, – и обыватели не получили реального облегчения от квартирной повинности. В это время киевский гарнизон состоял из 516 офицеров и 7512 нижних чинов, а квартирную повинность несли 3593 дома. Вскоре при участии К. Лохвицкого этот вопрос был решен. Тогда же по настоянию губернатора Желтухина была учреждена экстрапочта до столицы, а обыкновенная проходила путь в 10 дней.

* * *

Основной целью посещения Николая І 31 мая 1830 года было срочное превращение Киева в крепость. Всё в усиленном темпе, с поминутным расписанием всех дел, что было всегда свойственно энергичному, деятельному государю. Тут не до разговоров с печерскими старцами, – необходимо было ликвидировать последствия восстаний декабристов и поляков. Именно в Киевском крае было более всего противников империи, как среди католического, так и православного населения. Иудеи, сторонники спокойной размеренной жизни, тогда еще не занимали ключевых позиций, как в экономике, так и в политике, тихонько копошились в своих местечках, а наиболее алчные из них обогащались за счет путешествующих в корчмах, на постоялых дворах и почтовых станциях.

Остановимся на таком щекотливом вопросе, как отношения российских императоров к подданым иудейского вероисповедания. В Киеве были попытки выселить их по общему имперскому дозволению в 1794 году. При пересмотре архивных документов найден давний отчет «ходатая», отправленный горожанами в Петербург по магистратским делам. Там значилась большая сумма для подношения сановникам, чтобы они поспособствовали изгнанию евреев из города. Такие «просьбы» продолжались и в царствование Александра І, на что он, 22 января 1810 года направил указ генерал-губернатору, запрещающий купцов и ремесленников-иудеев выселять из Киева, а если из-за них могут произойти какие-либо беспорядки, то они должны быть прекращены «бдительностью начальства и действием законов». Император собственноручно наложил запись: «Оставить евреев в Киеве в надлежащем положении». Сохранился рассказ о встрече Александра І с иудеями. Определить дату этого события сложно, как и его достоверность. Члены общины пришли приветствовать Александра І. Он встретил их и участливо спросил: «Есть ли у вас синагога?» А так как представители евреев не поняли значения неизвестного для них определения «синагога», то ответили отрицательно. Но когда возмущенный император повернулся к гражданскому губернатору П. Панкратьеву, тот поспешил рассеять напряженную обстановку сообщением, что синагога существует, просто произошло недопонимание. Как потом этот эпизод отразился на местных иудеях, данных нет, но два молитвенных дома и красивая синагога существовали далее до царствования Николая І, который к иудеям относился менее гуманно, чем его предшественник.

В первый же год царствования Николая І вышел указ, запрещающий селиться евреям на Кавказе и в Астраханской губернии. Киевские антисемиты почувствовали, что можно возобновить указ 1619 года короля Сигизмунда ІІІ о совершенном воспрещении жительства евреев в Киеве. Им это удалось. Поэтому в 1827 году поступил Высочайший указ на имя генерал-губернатора графа П. Желтухина, который с радостью предписал изгнать всех иудеев из Киева.

П. Ф. Желтухин. Худ. Дж. Доу, кон. XIX в.

Губернская администрация должна была руководствоваться следующими правилами: строго-настрого следить, чтобы не осталось в городе ни единого молельного дома и благотворительного учреждения, чтобы все соответствующие здания были отобраны и проданы; чтобы все евреи, не имеющие недвижимость, в течение полугода покинули Киев, а те, кто является владельцем собственного дома, магазина, ремесленных или фабричных заведений имели на эвакуацию два года. Нарушителей постановления наказывали тюрьмой и арестантскими работами. Обиженные евреи, пустив все средства, кинулись искать защиты, или хотя бы отсрочки у Николая І. Для этого в Петербург были направлены двое почтенных купцов Бернер и Кернер. Прошение уважили, и была получена отсрочка до 1 февраля 1831 года. Но все три года евреи не сидели сложа руки, постоянно кормили петербургских чиновников, что и сыграло свою роль. Совет министров с согласия императора продлил срок выселения еще на два года. По истечении этого срока киевские евреи подали в сенат новое прошение: «Считаясь в течение многих лет жителями города Киева, мы отвыкли от так называемой „черты“ настолько, что к нам относятся там, как к чужим, так что мы лишены возможности где бы то ни было устроиться вне Киева. Если указа от 2 декабря 1827 г., как выражением Высочайшей воли, никоим образом нельзя изменить, то умоляем отвести нам для поселения особый участок за городом на берегу Днепра, село Лыбедь». К этому времени враждебно настроенного к евреям Желтухина сменил новый более либеральный генерал-губернатор Левашов. Он ответил: «Признавая оставление евреев в Киеве полезным в том отношении, что они, при умеренности и простоте жизни, имеют возможность продавать товары гораздо дешевле, так что решительно можно сказать, что с высылкой их многие товары и изделия не только вздорожают, но и вовсе невозможно будет их иметь. Поэтому нельзя не предпочесть пользы жителей личным выгодам, ожидаемых христианским купечеством от удаления евреев». Ответ Левашова произвел большое впечатление в Совете министров и повлиял настолько, что в докладе, представленном Николаю І, министры высказались за удовлетворение ходатайства киевлян-евреев о предоставлении им особого места для поселения на окраинах Киева, а в случае отказа императора срок был бы продлен на несколько лет. На докладе Совета министров Николай І собственноручно начертал: «Согласен продлить срок выселения евреев из Киева до 1 февраля 1835 года, но ни в коем случае не соглашаюсь предоставить им для поселения расположенное за городом село Лыбедь». Вообще на то время это было не село Лыбедь, а небольшой хутор, расположенный где-то в районе Совских прудов. Эта резолюция успокоила еврейское население города, и они не спешили продавать свои дома и ликвидировать имущество и при наступлении таки грозного февральского дня.

В. В. Левашов. Худ. Джордж Доу, ок. 1825 г.

Когда же было объявлено о выселении, они вынуждены были отдавать свое имущество за бесценок. Пострадавшие и униженные, оставили евреи город, где жили их деды-прадеды. Всего нескольким купцам «всемилостивейший государь» разрешил остаться до окончания подрядных работ по постройке Печерской крепости и здания университета Св. Владимира. Исполнение этой неприятной процедуры выпало на нового военного губернатора Бибикова, который почувствовал недоброжелательное отношение Николая І к евреям, проявил особое усердие в выселении, не разрешая оставаться хотя бы на несколько дней больным и роженицам. Ревностный администратор приказал препятствовать пребыванию этих несчастных людей в городе. Лишь по уважительной причине у «незаконного гостя» отбирали паспорт, который отсылался в полицию, а предъявителю выдавался особый билет на день-два, в исключительных случаях на пять дней. На билете ставился номер губернаторской канцелярии. Только тогда еврею разрешалось дышать киевским воздухом, да и то в специальных заезжих дворах, один располагался на Подоле, второй – в Лыбедской части. После 10 часов вечера покидать его пределы запрещалось. Интересно, что хозяином мог быть только православный киевлянин. Покупать пропитание постояльцы этого «гетто» могли исключительно у хозяев дворов, которые старались устанавливать свои и высокие цены. Поэтому арендная плата за гостиницы на торгах с 3600 руб. в год вскоре поднялась до 6500. Кроме обдирания жильцов этой своеобразной тюрьмы, арендатор имел право остановить еврея на улице и спросить у него пропуск, и если при нем его не оказывалось, то обязан был тащить его в полицию, а там после побоев и опустошения кошелька его выгоняли восвояси. Но, несмотря на такие утеснения, по данным полиции, ежегодно в Киеве перебывало до 40 000 лиц иудейского вероисповедания. Выкрестов, то есть евреев, ставших православными, эти ограничения не касались. Они были свободны в своих передвижениях. Слухи о предполагаемых льготах не нравились киевлянам. Один из них писал: «1833 г, 14 июня киевский лавник Миславский с И.И. Ходуновым выехали из СПб от киевского общества ходатайствовать перед высшим начальством, о недозволении евреям селиться в г. Киеве на жительство по силе указа. Прибыли 24 июня, выехали 4, а прибыли 14 августа с приятным окончанием в пользу общества». Запрещение постоянного жительства евреев в Киеве продолжалось 23 года.

Императорский университет Св. Владимира. Фотография 1911 г.

Вместе с тем Комитет, учрежденный для составления Положения о евреях, выполнил поручение, утвержденное Государственным Советом в 1835 году Положение охватывало все стороны еврейского быта от места жительства. В район поселений евреев входила и Киевская губерния, где живущие в городах и умеющие писать по-русски допускались к избранию в члены городских дум, магистратов и ратуш, «исключая Киев и Вильно». Со своей стороны, в 1839 году Бибиков предложил ряд мер против евреев. Их рассмотрел Комитет и с 1843 года появилось несколько постановлений, по которым кагалы отменялись, особая одежда евреев запрещалась, от шинкарства в селах и деревнях они были отстранены; издано положение о евреях-земледельцах, а также о еврейских учебных заведениях. Какое впечатление произвел указ о введении общей одежды? Молодые евреи с явным удовольствием ухватились за возможность отказаться от позорного знака отличия.

Особенно радовались молодые женщины отмене бритья головы при замужестве и необходимости носить парики, которые нередко переходили от поколения к поколению и имели ужасное антисанитарное состояние. Религиозно-фанатично настроенные восприняли указ как посягательство на их религиозную свободу и охотно платили акциз за право носить национальную одежду и пейсы. Из-за этих притеснений в крае распространились воззвания сионистов за подписью L. S. Siegfrid Justus I, освободителя и искупителя Израиля, посланного Богом для сооружения храма в Иерусалиме, с приглашением к пожертвованиям и выдачей дипломов на завоевание Палестины.

* * *

Более всего Николаю I коробили душу поляки, готовые за свою независимость проливать кровь во всем мире от гор северной Испании до полей Южной Америки. Не верил он заверениям польской знати в своем верноподданстве, и напрасно. Все польские аристократы, объединившись в модные тогда масонские ложи и кружки, мечтали только об одном: о сохранении своих богатств и влияния в обществе. Зачем им «Ойчизна», если у них уже всё есть! Пусть шляхта и быдло борются за свою родину, которая порабощена тремя державами, – это им нужна свобода и нормальная жизнь. Это богатым во все времена были абсолютно лишние великие потрясения. Не вникая в особенности национального характера, Николай I повелел всем полякам поменять свои разношерстные национальные костюмы, присвоенные дворянским чиновникам, на гражданские мундиры. Император это «неподобство» увидел на балу, данном дворянством и чиновниками 1 июня 1830 года. Николай I возмущенно воскликнул: «Костюм или мундир, издревле членами магистрата сего употребляемый, строгого польского покроя отменить, а употреблять оным членам мундир российский».

Киевские граждане весьма кичились своими правами и почти при каждом слове повторяли: «Мы тоже польские шляхтичи». Один из моих любимых персонажей Михай Чайковский (Садык-паша) писал: «Городская милиция представляла собой вооруженную силу. Она была невелика численностью, но отличалась воодушевлением. Но поляки этого не понимали или не хотели понять». Во время восстания 1830 года киевские граждане снарядили свою милицию, состоящую из 1000 пехотинцев и 400 конницы. Она в течение полугода охраняла город и получила «высочайшую благодарность». Милиция была экипирована по распоряжению генерал-губернатора Княжнина и по постановлению магистрата от 1 мая 1831 года. Командовал ею ратсгер магистрата Иван Гаврилович Мажный, тогда ему было уже 60 лет, его помощником был Иван Петрович Романовский, также ратсгер, имевший адъютанта Хотяновского. Отряд поддерживал порядок в городе при строгом соблюдении дисциплины, которую навел Мажный. Помня старые правила магистратской милиции, он был всегда величественным, как на параде, в блестящем костюме, на породистом коне с богатой сбруей.

Тот же Чайковский: «В Киеве допускали возможность восстания, что особенно ощущалось среди киевлян». По одному семейному преданию киевляне сформировали отряд, но были Петербургом отстранены от несения караульной службы. Оказывается, в польских газетах было напечатано, что войт Киселевский занял со своим войском цитадель и водрузил на ней польское знамя. Далее читаем: «В то время я знал только двух людей: Иосифа Залеского и Эдмунда Росцишевского, которые старались сблизиться с киевскими мещанами. Среди жителей Киева царило такое оживление, которое мне нигде не приходилось видеть… Народ с восторгом вспоминал времена казачества и гетманства… В Киеве начались аресты и высылки, а в результате готовность примкнуть к восстанию была причиною окончательного роспуска милиции».

После Польского восстания 1830 года указами введены названия всех должностных лиц исключительно русские и прекращено делопроизводство на польском языке. «Высочайший указ» от 23 ноября 1835 года, данный Правительствующему сенату, гласил: «В особенном Нашем внимании к благосостоянию г. Киева, желаю всемерно способствовать успехам населения его и промышленности, признал нужным обозреть в подробностях настоящий порядок его управления. Из сведений, посему Нам представленных и в Государственном совете подробно рассмотренным, удостоверяясь, что сей порядок не соответствует существенным выгодам города и что права некогда им данные и на первый случай впредь до усмотрения подтвержденные, одни давно уже сами собой прекратились, другие же в течение времени и с переменой местных обстоятельств, изменяясь в их действии, обратились во вред и отягощение целому составу городского общества, признали Мы за благо, согласно мнению Государственного Совета, постановить:

1) для управления хозяйственных городских дел учредить в г. Киеве, по примеру других городов, на основании городового положения Городскую думу; затем упразднить городскую комиссию и передать ее дела в думу;

2) присвоить магистрату Киева в отношении губернского начальства и судебных мест все права и обязанности, которые присвоены прочим магистратам;

3) освободить городское общество от содержания городской стражи (2000 чел. пехоты и 500 конницы, артиллерией), как от повинности для благоустройства города по настоящему его положению бесполезной;

4) распространить рекрутскую повинность на всех мещан, приписанных к городу после ревизии 1782 г., а со старожилов взыскать по 1 тыс. руб. с каждого следуемого с них рекрута;

5) подчинить мещан в их исках о бесчестии к общим законам, тем же, которые пользовались в таких исках шляхетским правом, назначить вознаграждение вчетверо больше, чем простым мещанам.

НИКОЛАЙ»

Таким образом, было окончательно отменено Магдебургское право, которое впервые пожаловали Киеву еще в конце XV века, но обыватели не особенно расстроились по этому поводу, а если и о чем жалели – то о своих манифестациях. Право их проводить император оставил за ними, чему они были невероятно рады. Особенный восторг всей киевской ребятни, даже той, что дожила до преклонного возраста, вызывала пальба орудий. С 1831 года в арсенале находилось семь пушек, две отлива 1757 и 1768 годов, четыре единорога с надписью: «Города Киева Общей думы» 1790-х годов, и одна непригодная гаубица. «Из коих киевское купечество и мещанство два раза в год, составляя вооруженный строй, 6 января следовали за духовной процессией к Иордани, а 1 августа в церковном параде, производили холостую пальбу». Начальник арсенала заявил, что стрельбы больше не будет, а орудия пойдут на переплавку. Киевляне снова обратились к царю, и вскоре последовало Высочайшее разрешение – стрельбу по праздникам проводить. Я представил эту картину сегодня, где-нибудь в Конотопе запрещают салют, а жители у самого президента добиваются возвращения своего исконного права.

Приведу один казусный случай, который характеризует неуклонное верноподданническое чувство киевлян, а также участливое внимание царя ко всем просьбам своих подданных, какими бы вздорными они ни казались. Осенью 1836 года купец 2-й гильдии Сергей Терехов обратился к военному министру графу Чернышеву с просьбой исходатайствовать «Высочайшее соизволение» на принятие подносимых им двух однокалиберных чугунных орудий, якобы отлитых в 1371 году, принадлежавших Киевской думе и купленных с торгов. Когда прошение попало к Николаю I, он, как ценитель древностей, повелел местной власти четко выяснить – насколько древние орудия, о которых идет речь, почему принадлежат они думе, и нет ли в распоряжении городского управления каких-либо других редкостей, которые предназначались для продажи. Генерал-губернатор Гурьев встал во фронт, разобрался и доложил следующее. Когда в 1811 году стоявший на Подоле общественный дом городских присутственных мест сгорел, то на пепелище, среди железного лома, отысканы были данные пушки, какой-то необычайной длины ствол, а также 600 старых, не годных к употреблению, пик, которые изготовили в 1806 г. для милиционеров. Кроме того, в доме войта сохранились фигура архистратига Михаила и статуя богини правосудия. В 1836 году дума постановила ружейный ствол и статую правосудия из-за их очевидной древности оставить без продажи, то есть себе, а пушки и пики продать. Первые проданы за 14 руб., а 600 пик купил еврей Гребень за 12 руб. Почему оружие не сдали своевременно в архив – ни дума, ни магистрат объяснить не смогли. По уплате израсходованных денег Терехову пушки и пищаль были сданы в арсенал. Определили, что надпись на пушке оказалась номером, а само орудие было отлито в XVIII веке. Пики оставили у покупателя – повезло еврею-купцу – а герб и весы правосудия было определено хранить в городской думе. Этот доклад император прочитал и начертал: «Купцу Терехову – Мое монаршее благоволение. Николай».

Вот что написал о лишении Киева Магдебургского права В. Я. Шульгин: «Прародительская его императорского величества вотчина, богоспасаемый город Киев, лишился своего готического, средневекового устройства: прежний магистрат, подчиненный непосредственно Сенату, переименован был в городскую думу, поставленную в зависимость от местных губернских властей; место непременного войта заменил городской голова; исчезли старые ратманы, шафар, лавник и инстигатор; исчезли товарищи золотой корогвы вместе с цеховой милицией, исчезли богоявленские и макковейские парады, в которых эта милиция в последнее время цветными кунтушами да холостыми выстрелами из пушек и пищалей всё еще проявляла свою прежнею воинственность. Давно уже погибло содержание, осталась одна старая, довольно невинная форма, имевшая значение исторического антика, по которой еще долго тосковали вполне преданные правительству старожилы граждане».

Некоторые граждане были счастливы от такого нововведения, другая часть – более многочисленная, высказывала недовольство в стихотворной форме:

Заблудившись після хміля

Що се Кисіль натворив.

Се вина натантарів

Левашову щось сказав,

Мусив той йому повірить

Да весь город расчухрав.

Там было далее «москаль буде панувати» и тому подобные строки.

Первым киевским головой стал М. П. Дегтярев. Его избрали на эту весьма уважаемую должность, невзирая на то, что он был старообрядцем, то есть «пилипон». Так называли тех, кто был «филиповского согласия».

Таким образом, город потерял полностью свое самоуправление, которое шаг за шагом, когда быстрее, когда медленнее, забирали российские монархи. И лишившись своей особенности, тем не менее, город преобразился.

* * *

Город лишился ряда привилегий настолько, что новый военный губернатор В. Левашов в своей депеше в Петербург высказал обеспокоенность, что купцы из Киева будут переселяться в Кременчуг, и это замедлит рост Киева. Это послание и другие обстоятельства заставили императора обратить особое внимание на Киев.

21 апреля 1826 года Николай I ставит свою утвердительную резолюцию на плане застройки города. К новому этапу с предварительным сносом ряда строений он возвращается и позже. В основном это касалось районов, где планировалось строительство крепости. 27 сентября 1832 года выходит Указ об учреждении в Киеве должности городского архитектора, его помощника и ученика с соответствующими окладами 1200, 300 и 120 руб. В. Левашову приказано принять меры по перестройке города в больших размерах, утвердили план города, начали мостить улицы. Через 3 месяца учредили Киевский учебный округ и открыли знаменитый Университет Св. Владимира. Всё это подтверждает особое отношение Николая I к проблемам далекого от Петербурга города. Подобного рода императорские указы повторялись довольно часто. Возьмем, к примеру, 1833 год.

План Киевской крепости из «Атласа крепостей Российской империи» – СПб., 1830-е гг.

17 января: указ об утверждении нового плана застройки Киева с определением размеров Печерского, Лыбедского, Дворцового, Старокиевского и Подольского полицейских участков города, а также Зверинецкого и Куреневского кварталов; план Киева, гравированный со съемки полковника генерального штаба фон Руге, лег на стол императора для утверждения в 1843 году.

29 марта; наложена резолюция на предложение Государственного совета об увеличении штата полиции в Киеве в связи с расширением городской территории.

1 мая. По указанию из Петербурга генерал-губернатор В. Левашов приказал мостить киевские улицы камнем, а не кирпичом.

8 ноября. Указ об основании в Киеве Университета Св. Владимира.

23 декабря. Резолюция на положении о благоустройстве и утверждении функции созданного для этой цели строительного комитета.

Николай I, как и Петр I, решил заложить новую крепость, но, уважая своего предка, практически ее местоположение не менял, а только значительно расширил на юг и на запад. В ХIХ веке при интенсивном развитии артиллерии строительство каменной твердыни было анахронизмом, поэтому бастионы переоборудовали в казармы, а кое-где и в тюрьмы. Территория крепости должна была охватывать усадьбы и жилые постройки граждан, поэтому для них и создали Новое строение (это районы от нынешней Большой Васильковской ул. до железнодорожного вокзала, а также вдоль речки Лыбедь). Там для отселенных жителей строили многоэтажные дома, хотя кое-где сохранили и усадебный стиль постройки. Крепость начали перестраивать при генерал-губернаторе Княжнине. Во всем этом проявилась ограниченность мышления Николая I, – смешно было предположить, что армия утратившей силы Османской империи дойдет до Киева и будет его осаждать. Большую угрозу империи представляли поляки.

Хочется привести здесь цитату путешественника конца ХІХ в. В. Кривенко: «Киев – исстари военный город. Важный стратегический пункт – ключ Приднепровья. Таким он остался и теперь. Петр Великий устроил здесь крепость. Николай І возобновил ее. Валы Печерской крепости теперь отслужили свою службу – в отставке. В настоящее время Киев это крепость-склад. Но склад могучий. Много здесь заготовлено военных материалов, здесь же бьется пульс громадного военного округа, охватывающего шесть густонаселенных черноземных губерний. На этой громадной площади почти нет фабрик, нет, кроме Киева и Харькова, и больших городов, поэтому население особо желанное для пополнения войск».

В Киеве строились и образовательные заведения, при гимназии в 1831 году открыли Благородный пансион. Через год были произведены некоторые переделки в Государевом саду, но особых улучшений не вели, скорее всего, потому, что у царя не хватило времени заниматься садом, даже посещать его. Поэтому все лестницы, облегчающие проходы, сгнили или их сожгли, а знаменитый сад пришел в дикое запустение.

Новое царствование сильно изменило облик города. Он переставал быть большой деревней, в корне преобразился и его внутренний устрой. Император Николай I, хоть до этого и бывал в Киеве недолго и нечасто, составил о нем и о крае не очень лестное мнение. Этому способствовали восстание Черниговского полка, постоянные волнения польского населения, приведшие к войне 1830 года. Поляки, не уставая демонстрировать непокорность, полностью отвлекали следственные органы от «мазепинцев». Так называли в то время лучших представителей украинского народа, не забывавших ни национальные традиции, ни родной язык. Киевский генерал-губернатор, генерал-лейтенант П. Ф. Желтухин делал попытки с ними бороться, но из-за выступления поляков ему было не до «малороссов», развивавших свой бунтарский дух переписыванием и распространением «Истории русов».

Н. Н. Муравьев-Карсский. Неизвестный худ., ок. 1861 г.

С 1827 года было возвращено генерал-губернаторство. Оно официально звучало так: «Киевский военный губернатор, волынский и подольский генерал-губернатор». Тот же Желтухин докладывал, что нужно присмотреться внимательно к настроениям дворянства Западного края, но так и не убедил царя в своей правоте. Цесаревич Константин Павлович проглядел те события 1831 года, которые всколыхнули не только Западные губернии, но и всю Киевщину, куда дошли отряды повстанцев.

Дело в том, что Николай І, как впоследствии и Александр ІІ, учитывая историческое и религиозное значение, хотели сделать Киев третьей столицей. Об этом пишет Н. Н. Муравьев: «Когда Левашов приезжал в Петербург (1834), то ему государь говорил, что он желал бы из Киева сделать третью столицу, на что Левашов ответил, что сие бы можно сделать, но присутствие главной квартиры, стесняющей город, постоянно ему в том препятствует». Перенести столицу в Киев предлагали Николаю І князь М. С. Воронцов, а позднее императору Александру ІІ – князь А. И. Барятинский.

В Киеве расположили штаб с его начальником Н. Н. Муравьевым (впоследствии прославившимся своими действиями на Кавказе и получившим почетную приставку Карский), генералитет, интендантские и другие войсковые службы. Нахождение в городе различных управлений и квартирование значительного количества войск привело к возведению нового большого каменного госпиталя из трех громадных корпусов на 1800 больных и раненых, со значительным количеством медиков и обслуги. Военный госпиталь строился с 1835 года десять лет. Через два года после окончания работ за 15 месяцев появились еще две двухэтажные каменные казармы и три громадные круглые башни. В одном из этих строений помещалось училище кантонистов, а потом военное училище.

Тогда в Киеве жил Н. Н. Муравьев с женой, урожденной графиней Натальей Григорьевной Чернышевой. Ведя обширную переписку по делам вне службы, являясь пунктуальным человеком, имел привычку при получении письма ставить на нем номер и дату, и в таком порядке отвечал по очереди. Благодаря его аккуратности мы имеем документальные свидетельства эпохи. Являясь человеком добрейшей души, Муравьев старался напустить строгость перед своими подчиненными. После расформирования 1-й армии его заменил П. С. Кайсаров, в качестве начальника штаба 4-го корпуса «не подходивший к картонным генералам того времени». По словам Чайковского, «Кайсаров был человек замечательно образованный и рыцарски благородный, так что военная власть не давала себя чувствовать жителям и даже оказывала сильное влияние на действия гражданской власти». Начальником корпуса был генерал Ридигер, артиллерийским генералом – Л. М. Яшвиль. Мало кто помнил об его участии в заговоре и убийстве императора Павла І. Похоронили Льва Михайловича в Выдубицком монастыре в 1836 году, могила сохранилась, хотя в несколько изувеченном состоянии. Митрополит Иннокентий при погребении сказал речь, где весьма эффектно сделал паузу, во время которой последовал залп из орудий, а затем он продолжил – так отдали дань герою Бородино.

* * *

Большое количество военных в губернском городе несколько изменило привычный облик Киева, где до этого церковные строения преобладали над светскими. Он превратился в один из важнейших стратегических пунктов милитаризованной Российской империи, распространяющей свои интересы на Запад, Юг, Ближний и Дальний Восток. Роль международного жандарма очень импонировала Николаю I, ненавидевшему всё. При любом напоминании о непорядке, в Венесуэле или на Волыни, он мгновенно вспоминал Сенатскую площадь и Варшавский арсенал. В нем не было искренней доброты его отца Павла I, принявшего плененного, но непокоренного врага Т. Костюшко в Петербурге и отпустившего его на свободу. Поэтому расположение в Киеве крупного воинского соединения, готового отправиться в Германию или в Венгрию для подавления недовольства, вынуждало императора бывать здесь довольно часто. В армейских вопросах он больше опирался, и соответственно, общался с Н. Н. Муравьевым, напомню, начальником штаба 1-й армии. С командующим – князем Ф. В. Остен-Сакеном – разговоры не клеились, так как тот из-за преклонного возраста (80 лет) больше интересовался своими внебрачными детьми и внуками. Он своих законных не имел, так как находясь постоянно в походах и сражениях семью не создал. В 1-й армии процветали мздоимство и казнокрадство, которое не замечали и даже поощряли некоторые генералы. Фельдмаршал, по словам Муравьева, находился в руках генералов Красовского и Карпова, а главным образом начальника своей канцелярии Квиста. Этот действовал даже посредством разных особ женского пола, к которым Остен-Сакен в старости своей продолжал иметь еще непомерное влечение.

Император Павел I возвращает саблю Тадеушу Костюшко. Худ. А. Орловский, 1801 г.

Н. Н. Муравьев написал Николаю I записку, в которой указал на горестное состояние войск. В ней раскрывались причины состояния подавленности в армии, побегов, слабости людей, заключающиеся в непомерных требованиях начальства, частых и ненужных смотрах, муштровки, чрезмерной поспешности, с которой стремились обучать молодых солдат, и, наконец, в вопиющем безразличии к происходящему вокруг военного начальства. Но если родной брат генерала, известный писатель и попечитель церкви Св. Андрея А. Н. Муравьев, смог убрать публичные дома с нашего Андреевского спуска, то его брат в армии не достиг желаемого. Император не решился менять сложившуюся ситуацию в вооруженных силах. В своих записках Н. Н. Муравьев замечает: «Государь хотел заблуждаться насчет войск, и трудно было его уверить в противном, когда он сам, видя войска, как бы искал утешение мнимыми свершениями, упуская из вида то, что составляет самое важное». Как видим, военачальник предостерегал о тех страшных поражениях, которые понесла русская армия в Крымской войне, когда многочисленный гарнизон Севастополя, находящийся на территории громадной империи, окруженный незначительным десантом, приплыв за тридевять земель, не смог отстоять город. Не помогло ни мужество солдат и матросов, набранных в Украине, ни русских офицеров и адмиралов, погибших из-за бездарности руководства и своевременного непроведения радикальных военных реформ.

Н. Н. Муравьев оставил нам свидетельство интересного для киевлян разговора с Николаем I. Для лучшего понимания сути его вначале расскажем о преобразованиях, проводимых генерал-губернатором В. В. Левашовым, следствием которых и стала эта беседа. В 1820 году лучшей частью города считалась липовая аллея в районе урочища Клов. Василий Васильевич предназначил эту местность под строительство частных деревянных домов, и в 1833 году липовая роща была вырублена полностью. Через два года император спросил у Муравьева, что изменилось в Киеве. Этот диалог приводит «Русский Архив»: «„Укрепляется ли у Вас Киев?“ – спросил государь. – „Есть новые строения; но зато лучшее украшение города, целые ряды лип, срубаются“. – „Зачем это? Где эти липы были? Я что-то их не помню“. – „Липы были на улицах около домов, а рубят их, чтобы спрямить улицы“. – „Где их спрямляют? На разных местах и, между прочим, близ сада“. – „Как торговля в Киеве? Улучшается ли?“ – „Не полагаю, Ваше Величество; купцы там более приезжие, а с уничтожением главной квартиры они совсем обеднеют: ибо мы там издерживали до миллиона рублей в год“. – „Если перевести Бердичевскую ярмарку? Но я полагаю сие невозможно. Как ты думаешь о сем?“ – „Я думаю, Государь, что ярмарки учреждаются по обстоятельствам и надобностям народа, а поэтому полагаю, что правительство не может назначать и переводить их, так равно и торговые дороги“. – „Подвигаются ли крепостные работы? – Подвигаются, и отделка каменных стен очень чистая“. – „Как идет университет?“ – „Это одно из лучших заведений в Киеве“. – „Там Брадтке справляется с ним, он человек знающий“, – прибавил государь».

Особо популярен анекдот о давнем символе нашего города – каштанах. Губернатор приказал посадить аллею каштанов на Киевских горах. Когда они приобрели свою характерную для мая красоту, он с радостью показал их Николаю І, но тут же был неприятно удивлен категоричностью заявления императора: «Убрать!». Пришлось каштаны вырубить. Но спустя некоторое время не меньшую растерянность у него вызвал вопрос царя: «А где каштаны?». Не сразу администратор понял, что приказ «Убрать!» касался не деревьев, а кучи мусора под ними. Дотошность Николая І в стремлении всё успеть и всюду побывать лежит в основе многих подобных историй. Отметим, что император, постоянно посещая Киев, с неусыпным вниманием следил за событиями, происходящими в нем. Со многими жителями Киева встречался, хорошо знал их личные качества и мог этих людей использовать. Так он отозвал Левашова, выслушав мнение о том уроне, который тот нанес Киеву. Фон Брадке пишет о трениях губернатора с командующим: «Где его заслуги?» – говорил за обедом Сакен. – «Я 69 лет верно служу государю, а он (Левашов) что делает? Рубит деревья в Киеве да дома ломает, и что он больше умеет делать? Пора его отсюда вон. Он не радеет об общем благе».

Странна человеческая память. Село Ксаверовка по дороге из Киева на Белую Церковь, названное в честь угнетателя, низкого человека и предателя Ксаверия Браницкого, сохранила свое название даже во время повсеместных переименований населенных пунктов. Так и в качестве заслуги за вырубленные липы улицу Шелковичную назвали Левашовской (только недавно вернули первоначальное название).

Николай I был правителем, отдающим себя без остатка государству. Коммунисты его ругали, при этом ничуть не стеснялись пользоваться зданиями, дорогами, портами, которые появились благодаря его рвению в государстве, которое он сохранил, не отдав на откуп и растерзание различным политическим силам. В Киеве возмущены Николаем I за то, что сослал Т. Шевченко, и говорят о нем исключительно плохо. Снесли памятник и этому царю. Но Тарас Шевченко оскорбил его жену и бабку, в своих произведениях плохо отзывался о его родне. Хотел бы я видеть в недалеком прошлом людей, плохо говорящих о Брежневе или Андропове, не говоря уже об «отце народов». Это в нашей памяти. Я восхищен Великим Кобзарем, но также обязан искренне благодарить Николая I за мою альма-матер – Киевский университет имени Тараса Шевченко. Шевченко – гениальный поэт, а император – успешный строитель, каменщик. Шевченко – это вечность, а Николая I будем помнить, пока будут стоять его строения «николаевского стиля» в Киеве и других городах. Может быть, Хеопс тоже отдавал в солдаты поэтов? А пирамиды стоят, привлекая туристов со всего мира, не следует судить о личных качествах организатора их строительства. И зачем нам личная жизнь Хеопса, когда мы видим результат его деятельности?

Кстати, именем российского императора назван архитектурный стиль – николаевский классицизм. Профессионалы пользуются этим термином, при этом всё равно, что построено, – казарма, учебное заведение, храм или жилой дом.

Ни одно учебное заведение страны не дало Украине столько великих людей, как Университет Св. Владимира!

Расскажем об этом более подробно. В декабре 1832 года был создан Киевский учебный округ, который объединил просветительские заведения четырех Малороссийских губерний. Попечителем его был назначен Е.Ф. фон Брадке. Виленский университет, учащиеся которого принимали активное участие в восстании 1830 года, был закрыт. На усиление учебной базы вновь созданного высшего учебного заведения было решено перечислить все деньги, собранные с местного дворянства для образовательных целей, перевести в Киев Кременецкий лицей со всем имуществом, библиотекой, коллекцией и учебными пособиями. Планировали открыть Лицей Св. Владимира и Юридический институт. В 1833 году была создана специальная комиссия в составе вице-адмирала Крузенштерна, статс-секретаря Балугьянского, графа Вильегорского и князя Ширинского-Шихматова. Они, изучив материалы и обстановку в крае, пришли к мнению, что в Киеве должен быть только университет. К ним присоединился фон Брадке и управляющий министерством просвещения Уваров. С сановниками Николай I согласился, а на докладной наложил резолюцию – открыть университет с двумя факультетами: философский, разделенный на отделения, и юридический, а также вскоре добавить и медицинский факультет. 25 декабря император утвердил разработанный устав и штаты. Ректора избирали на два года Советом университета, и его утверждал сам император. Устанавливался 4-летний курс обучения. Экзамены сдавали все поступающие. Кроме студентов, учившихся за свои деньги, было предусмотрено 50 за казенный счет. Первым ректором стал М. А. Максимович.

15 июня Университет был торжественно открыт. В Киево-Печерской Лавре отслужили торжественную литургию, а после этого студенты и преподаватели направились в арендованный для этой цели дом на Печерске. Там провозглашалось довольно много речей, а потом состоялось первое зачисление… трех студентов. Вот они – Валерий Гирш, Владимир Превлоцкий и Авксентий Потапович. Только 28 августа начались официально занятия. В первый год было зачислено 62 студента, из них 28 – православных, 34 – римо-католика и греко-католика. Студентов распределили так: юридический факультет – 35; историко-филологическое отделение – 13, а физико-математический – 14. В национальном отношении украинцы и русские преобладали на историко-филологическом отделении и юридическом, поляки – на физико-математическом, а затем и на открывшемся медицинском. Понятно, что в большинстве студентами были дворяне (57), не пришло еще время для разночинцев. В 1838 году из 267 студентов дворян – 235; в 1855-м – из 808–643; в 1860-м – из 1049 – 877 человек. В последних цифрах уже прослеживается демократизация общества.

Красный корпус Киевского Университета. Вид из Ботанического сада. Худ. М. М. Сажин, 1846 г.

В мае 1837 года жандармское управление сообщило, что среди учащихся-поляков распространяются листовки и книги революционного содержания. Было арестовано несколько студентов и проведено дознание. Это взбесило Николая I, который надеялся, что Университет будет готовить кадры, верные российскому самодержавию. Поэтому он не стеснялся в выборе наказаний: «После проведения необходимого следствия виновных студентов посадить в сумасшедший дом, а если замешаны и профессора, то их судить военным судом». В августе того же года лично специально приехал в Киев, чтобы разобраться в обстановке Университета. В большой аудитории собрали всех учащихся, и он произнес довольно пространную речь. Там было все – крики, оскорбления, унижения. Остановимся на следующих фразах: «Мне необходимы верные сыны престола, мне необходима безграничная преданность, полная покорность и беспрекословное послушание! Знайте, что я пристально буду следить за вами, и горе тому, кто моральными или политическими устремлениями не будет отвечать моим указаниям, я его загоню туда, куда ворон костей не заносит…». Досталось и профессуре: «А вы куда смотрите? Наука наукою, но если не будете обращать внимание на развитие моральных качеств в студентах и политического направления, того, которое я себе представляю, я расправлюсь с вами по-своему». Нужно отметить, что император действительно не шутил. В феврале 1839 года вновь были выявлены члены тайного общества в Университете. По особому распоряжению разгневанного монарха в Киев была направлена следственная комиссия, которая через несколько дней арестовала 115 человек. Скорый суд приговорил 11 студентов к смертной казни. Николай І проявил «милосердие» – их лишили дворянства и направили солдатами на Кавказскую войну. После раскрытия организации «Союз польского народа» император указал закрыть Университет навсегда, но вскоре поменял свое решение – студентов разогнать, а их альма-матер год не функционировала.

Для понимания этой тоталитарно-полицейской русификации необходимо остановиться на роли в ней Д. Г. Бибикова. Этот суровый вояка, потеряв при Бородино руку, выполнял указания Николая І более 15 лет, неустанно боролся с польским влиянием. Он занимал высокие административные должности: с 1837 года – киевский генерал-губернатор, а с 1852-го – министр внутренних дел. Дмитрий Григорьевич отличался самодурством – известны крайне нелестные отзывы о нем Т. Шевченко и Н. Лескова, потому что главной задачей своего управления Бибиков считал «слияние западного края с древним отечеством природных его жителей», то есть русификацию украинского крестьянства и всяческого ограничения прав поляков. Учитывая активное участие зажиточного польского, католического населения в борьбе за независимость, он стал ярым сторонником православия, способствовал просвещению края, при нем был открыт ряд учебных заведений (в том числе Киевский университет), исторический архив и множество церквей. Необходимо отметить, что жесткие правила всеобщей покорности, предлагаемые Бибиковым, были вполне в духе того времени и, по мнению самодержца, это «служило основой нашего отечественного воспитания». Хочется привести очень популярную сцену прощания бывшего начальника края с дворянством, описанную В. Шульгиным: «В большом актовом зале университета после торжественного молебствия собраны были все воспитанники киевских гимназий. Вошел генерал-губернатор в сопровождении более тридцати предводителей дворянства трех губерний, съехавшихся тогда в Киев. Всё это было облачено в полную мундирную форму. Началась команда ученикам: „ложись, вставай, спи, храпи, садись“. Когда эти приказания без слов, послушно, как одним человеком, были выполнены целой массой молодого поколения, генерал-губернатор обратился к предводителям дворянства и, устремив на них многим памятный взгляд, сказал: „смотрите, вот что значит повиновение, – и вот как я учу детей ваших! Довольны ли вы?“ И вся масса шитых дворянских мундиров в безмолвии отвесила низкий поклон перед оригинальным наставником в повиновении».

При Бибикове состоял правителем канцелярии некто Писарев, необычайно дельный и умный, которому губернатор полностью доверял, поэтому Писарев фактически управлял краем, при этом частенько брал мзду. Дошло это до Бибикова, имевшего любовную связь с женой Писарева. Дмитрий Григорьевич с негодованием обратился к своему подчиненному: «Послушай, о тебе до меня дошли гадкие слухи!» – «Какие, Ваше превосходительство?» – «Говорят, ты взятки берешь!» – «Это всё выдумки людей мне завидующих. Мало ли что говорят. Всему нельзя верить. Мне говорят, что Вы находитесь в преступной связи с моей женой. Я этому не верю. И Вы прекрасно сделаете, если подобно мне не будете верить слухам, распространяемым на мой счет».

Собранные таким преступным образом капиталы Писарев направлял на счета жены. Как часто бывает в таких случаях, она ушла от него, а деньги растратила с любовниками. Бибиков, став министром, отправил Писарева губернатором в Олонецкую губернию, но там он долго не продержался, и за злоупотребления вскоре оказался под судом.

Несмотря на недовольство политическими взглядами учащихся, Николай І продолжал заниматься Университетом Св. Владимира, у которого еще не было своего помещения. В 1835 году им был утвержден проект здания, разработанный профессором архитектуры В. И. Беретти. 31 июля 1837 года в торжественной обстановке здание было заложено. В его основание была положена платиновая медаль с портретом Николая І, на обороте – Всевидящее Око, крест и цитата из Библии: «Во свете Твоем узрим свет!», монеты, медная доска, камень из фундамента Десятинной церкви, основанной Св. Владимиром. Император внимательно следил за строительством здания, поэтому появилось много легенд о необычном красном цвете. Вот некоторые из них:

1. Самая распространенная среди экскурсоводов, почему монарх приказал покрасить в красный цвет: «Пусть стены за вас краснеют!»

2. В то время красили такой краской все здания.

3. Нужно было спешить с переездом в новое помещение. Здание считалось готовым, если его покрасили. Не было другой краски, кроме оставшейся в Лавре после Пасхи. Поэтому, как и яйца, стены выкрасили в красный цвет.

4. Красный и черный – орденские цвета Креста Св. Владимира.

В 1842 году начались занятия в новом корпусе, где была православная часовня и католическая каплица, но после восстания 1863 года ее упразднили.

Император еще в 1839 году обратил внимание на грубость манер и бедность одежды некоторых студентов. Поэтому было определено, что все они два раза в неделю, по вечерам должны посещать уроки танцев и фехтования, а по возможности и гимнастики. Для желающих открыли школу верховой езды. Были по указанию Уварова организованы танцевальные и литературные вечера, дающие возможность студентам посещать приличное общество. На это было ассигновано до 1800 руб. серебром, о чем и доложили императору. Бибиков, разъезжая по городу в сопровождении двух казаков, высматривал студентов, у которых не застегнут сюртук или отсутствовали пуговицы, и строго наказывал провинившихся. Как ни странно, на кутежи и волокитство внимания он не обращал, считая, что все с годами остепенятся. Существует предание: однажды, перед собранием студентов-медиков Бибиков сказал: «Вы, господа, пляшите, картежничайте, ухаживайте, но политикой не занимайтесь!»

Особенно следили за обликом студентов и старались придать им приличный, но единообразный вид. Они обязаны были стричься и бриться. Ношение бороды и усов гражданским лицам строго запрещалось, это «называлось по образу жидов или подражанием французским лицам». Студентам запрещалось носить бакенбарды. Да и не только им – гражданским тоже. Начальникам гражданских ведомств было дано предписание строго следить, чтобы их подчиненные «ни бороды, ни усов не носили, ибо сие последнее принадлежит одному военному мундиру». Такой циркуляр из Петербурга был получен генерал-губернатором А. Д. Гурьевым. Всё вышеперечисленное вызывало одобрение Николая I, который во время смотра в сентябре 1850 года высказал всем присутствующим – и студентам, и преподавателям, особенно попечителю Киевского учебного округа Е. фон Брадке, – большую благодарность.

Министр народного просвещения граф Уваров назвал Университет умственной крепостью. Тут просматривается аналогия с создаваемой на вершине другой горы – материальной, фортификационной Печерской твердыней.

Первый ректор Михаил Максимович

Вспомним характеристику выдающегося ученого, писателя, первого ректора Университета, данную его другом Михайлом Драгомановым: «Некогда Пушкин сказал о Ломоносове, что он был первым русским университетом… Максимович был для Киевской Руси – целым ученым историко-филологическим учреждением, и вместе с тем живым народным человеком».

Михаил Максимович родился 3 сентября 1804 года на хуторе Тимковщина возле Золотоноши. Отец Александр Иванович, получив в 19 лет чин коллежского регистратора, тогда же женился на представительнице старинного казацкого рода Гликерии Федоровне Тимковской. Так как в воспитании юного Михайлика больше участвовали его дяди, чем отец, то и расскажем о них, известных литераторах и ученых: Роман Федорович – профессор Московского университета; Егор Федорович – ответственный чиновник МИДа; Василий Федорович – декабрист. Особенно помог племяннику Илья Федорович – профессор Харьковского университета, который в 1808 году открыл одно из лучших учебных заведений своего времени, – Новгород-Северскую гимназию, куда в 1812 году поступил юный Михаил. Через 5 лет он уже в Московском университете на отделении словесности, хотя через два года, увлекшись ботаникой, перешел на природно-математический факультет. Окончив с успехом университет, Максимович вскоре назначается заведующим ботаническим садом. С 1828 года он – преподаватель, а через 5 лет – ординарный профессор. При этом наблюдается естественное преобразование ученого-природоведа в философа, причем сторонника натурфилософии Шеллинга и Окена, которых Максимович переводит на русский язык. За короткое время молодой ученый подготовил более 100 научных трудов, что свидетельствует о его энциклопедических знаниях. «Основание ботаники» (1828) признана его лучшей книгой и переведена на многие языки. Но в первую очередь М. А. Максимович получил известность благодаря своим сборникам фольклора. Громадным успехом пользовались его «Малороссийские песни», изданные в 1827 году в Москве. Отметим двоих, зачарованных подборкой Максимовича и полюбивших его – Гоголь и Пушкин! Николай Васильевич зачитывался этими песнями, он воспитывался на них, вспоминал свои детские впечатления, черпал силы в безбрежном море народной фантазии. Эти качества Гоголь привнес и в свое творчество, создавая целую эпоху в русской литературе. Александр Сергеевич нашел в песнях свое: когда Максимович однажды вернулся домой, застал там углубленного в чтение его сборника Пушкина, который с улыбкой произнес: «Миша, я краду у тебя образы!» Солнце русской поэзии пленила нежность и душевная красота женских типов в украинской песне, поэтому понятна искренняя лиричность образа Марии в «Полтаве». Их дружба продолжалась. Пушкин помогал редактировать издаваемый Максимовичем альманах «Денница», а тот подарил ему рукописную «Историю русов».

М. А. Максимович. Худ. Т. Г. Шевченко, 1859 г.

Успех первого издания вдохновил Михаила Александровича на второй сборник «Украинские народные песни», который с помощью Гоголя вышел в 1834 году.

М. В. Максимович. Худ. Т. Г. Шевченко, 1859 г.

На этом публикаторская деятельность Максимовича приостановилась. В 1833 году он возглавил кафедру ботаники в Московском университете, которой руководил ректор, получая деньги за работу, выполняемую молодым ученым. Эта несправедливость, постоянное нервное напряжение и перегруженность делами плохо сказались на здоровье Михаила Александровича, слабого от рождения. Почти перестал видеть левый глаз, обострился ревматизм, начались желудочные кровоизлияния. Москва стала для него нежелательной. Вот тут и появилась счастливая возможность отправиться в Киев, в котором открывался университет. Но как туда попасть? Все друзья Максимовича бросились ему помогать. По несколько раз у министра просвещения С. Уварова побывали с просьбами А. Пушкин, П. Вяземский, Н. Гоголь, В. Жуковский, который отметил, что министр «вначале отказал, а потом согласился». В этих хождениях Н. Гоголь и сам проникся желанием преподавать в университете, о чем 20.12.1833 пишет другу: «Туда, туда! В Киев! У древний и прекрасный Киев! Он наш, он не их, правда? Там, или вокруг него, происходили дела нашего минувшего… Так это славно будет, когда мы займем с тобою киевские кафедры. Много можно будет сделать доброго». О попытках Николая Васильевича попасть в Киевский университет Максимович напишет: «Туда ж согласился со мною переместиться и мой незабываемый земляк Гоголь; но это ему не удалось: да и мне для этого необходимо было вместо ботаники взять кафедру русской словесности. 4 мая 1834 года назначен был я ординарным профессором русской словесности в университет Св. Владимира и одновременно деканом 1-го философского факультета».

После передачи дел в Московском университете, где Максимовичу пришлось проработать 11 лет, 13 июля он приехал в Киев. По дороге навестил отца и положил цветы на могилу матери. В день прибытия направился к фон Брадке и вместе с ним пришел на первое заседание университетского совета, где совершенно неожиданно для себя был назначен ректором. Михаил Александрович, служа своему любимому университету, укреплял его, так как считал исполнение своей должности «священным долгом». Он старался, чтобы там учились неимущие «за счет казны». Через год выступил с прошением об издании «Ученых записок» и журнала «Киевские новости». На «Записки» не хватило средств, а журнал… После заявления царя, что «…их в России и так много и нет необходимости издавать еще» никто денег не дал. О манере проведения лекций профессор В. Шульгин писал: «Как преподаватель, имеющий дар живой речи, он восхищал университетскую молодежь».

В то время прошлым нашего города занимались духовные лица – это был ректор Духовной академии Иннокентий, а больше митрополит Евгений. Они и надоумили ученого изучать историю Киева. В книге «Письма о Киеве», адресованной Михаилу Погодину, Максимович пишет: «Особенно в первый год, когда после разлуки с моими московскими друзьями одолевала меня сильная тоска, в моем здешнем университетском одиночестве сдружение с Иннокентием было благотворной опорой для души моей. Незабвенны тогдашние его беседы со мной по вечерам; его длинная келья в Братском монастыре, вся заваленная книгами и газетными листами; и выходная дверь из нее в небольшой сад, отделенный от мира каменной стеной и ушпигованный (по выражению Гоголя) устремленными к небу тополями. Сколько раз я приходил туда, истомленный служебными делами, кипевшими тогда под барабанную скороспешность фон Брадке; и каждый раз возвращался оттуда, освеженный душой и мыслью!..». А как не привести фрагмент 12-го письма, где профессор указывает свое местожительство: «Давно уже нет на Печерске того Кортова дома, где помещался первоначально университет, где было кратковременно и мое первое пристанище в Киеве. „Якоже дух пройде в нем, и не будет, и не познает к тому места своего!“ Но уцелел еще от сломки на Никольской улице, тот знакомый тебе Катериничев домик, в который переместился я к весне 1835 года, перезимовавши на Старом Киеве, во дворе о. Кирилла Ботвиновского. Тот Катериничев домик стоит ныне на тычку, первый с правой руки, при въезде в новоизданную Печерскую крепость, возле прежнего Ипсилантьевского, ныне лаврского дома. Там, прежде всех гостивших у меня друзей, был Гоголь, нарочно приезжавший ко мне в конце июля. Он пробыл у меня пять дней, или лучше сказать, пять ночей: ибо в ту пору мое дневное время было занято университетом, а Гоголь уезжал с утра к своим нежинским, лицейским знакомцам, и с ними странствовал по Киеву. Возвращался он вечером, и только тогда зачиналась наша беседа… Нельзя было мне не заметить перемены в его речах и настроении духа: он каждый раз возвращался неожиданно степенным и даже задумчивым. Ни крепкого словца, ни грязного анекдотца не послышалось от него ни разу. Он, между прочим, откровенно сознавался в своем небрежении о лекциях в петербургском университете, и жалел очень, что его не принял фон Брадке в университет киевский. Я думаю, что именно в то лето начался в нем крутой переворот в мыслях – под впечатлением древнерусской святыни Киева, которая у малороссиян 17-го века называлась Русским Иерусалимом (у святителя Димитрия, гетмана Самойловича и других).

Вместе с Гоголем мне удалось, только на другой день его приезда, побывать у Андрея Первозванного. Там я оставил его на северо-западном углу балкона, отлучаясь по делам к попечителю, жившему своим гостеприимным домом возле Михайловского монастыря; а когда вернулся, нашел его возлежащим на том самом месте. Я помню, что из представляющей оттуда обширной панорамы Киева – тебе, и Тургеневу, Александру Ивановичу (проезжавшему через Киев в январе 1835 г.), и другим, с которыми я бывал там, всего более нравился вид на Подол и Днепр. Но Жуковский (в октябре 1837 г.) пристальнее всего вглядывался в ту сторону, где Вышгород, град Ольгин, и срисовал себе тот вид; а Гоголю особенно полюбился вид на Кожемяцкое удолье и Кудрявец.

Когда же мы снова обходили с ним вокруг той высоты, любуясь ненаглядной красотой киевских видов, стояла неподвижно малороссийская молодица, в белой свите и намитке, опершись на балкон, глазея на Днепр и Заднепровье. „Чего ты глядишь там, голубко?“ – спросили мы. „Бо гарно дывыться!“ – отвечала она, не меняя своего положения; и Гоголь был очень доволен этим выражением эстетичного чувства в нашей землячке. Мы расстались в Киеве надолго, до нашего свидания в октябре 1849 г., в Москве». Слабое здоровье мешало исполнению обязанностей ректора в полном объеме, и Максимович подал прошение об отставке, которое 11 декабря утвердил Николай І. Скорее всего, вольнолюбивой натуре Михаила Александровича были не по душе новые, «драконовские» порядки в учебном заведении. После 17-летнего «служебно-научного труда» ему была назначена пенсия, на которую в городе не прожить, поэтому он отправился в свое родовое гнездо – хутор Михайлова гора, что возле с. Прохоровка на Черкасчине. Через пару лет Максимович возобновляет преподавательскую деятельность на кафедре русской словесности.

Личная жизнь профессора устроилась в канун его пятидесятилетия. Он женился на М. В. Товбач, которая была моложе его на 20 лет. Самый близкий друг Максимовича Тарас Шевченко 18 марта 1858 года пишет в дневнике о ней: «Какое милое, прекрасное создание. В ней очаровательнее всего – это чистый, нетронутый тип моей землячки. Она проиграла для нас на фортепиано несколько наших песен так чисто, без манер, как ни одна великая артистка играть не умеет. И где он, старый антикварист, выкопал такое свежее, чистое добро». Это искреннее восхищение Марией Васильевной привело к тому, что некоторые стали излишне внимательно всматриваться в ее сына Алексея (1860–1922) в поисках сходства. У Максимовича была еще дочка Ольга (1862–1893). Сам выдающийся ученый умер 10 ноября 1873 года в своем имении Михайлова гора, где и похоронен. Если до 1930-х гг. это было место поклонения, то вскоре после войны туда «заросла народная тропа». М. Максимович, издавая свой первый альманах, где поместил много материалов по истории Украины и Киева, дал ему важное, наполненное духовностью имя – «Кіевлянинъ».

Отдав 50 лет жизни науке и просвещению, Максимович оставил о себе светлую память, которую пытались заглушить лишь в годы «средневековья ХХ столетия». Когда мы с покойным профессором А. И. Белодедом впервые написали статью о «Первом ректоре» (Літ. Україна,13.09.1984), это вызвало негативную реакцию украинских советских историков. А что-то изменилось? На вопрос, где в Киеве, которому отдал столько здоровья и сил Михаил Александрович, улица его имени, ответ «нет» неправильный. На самом деле была, в Святошинском районе. Теперь эта улица без названия, которое носила с 1961 года (до этого Катериновская). Не стало улицы Максимовича в первый год Независимости. Вот так! Поэтому мой долг напомнить, что необходимо иметь в центре Киева улицу с именем первого ректора.

Культурная жизнь в ХІХ веке

В высших кругах власти интересоваться древними святынями Киева, его прошлым считалось хорошим тоном. Кто-то отдавал дань моде, а кто-то прилагал все усилия для его изучения. Правителям нашей страны за последние 90 лет нужно поучиться у Романовых вниманию и уважению к памятникам прошлого, к их сохранению и восстановлению. Считается, что «сильная рука» думает не только о будущем, но и о минувшем.

Интерес к давним святыням Киева возник в царствование Екатерины ІІ, для которой в 1785 году составлялись краткие записки о Киевских святынях, а в 1795 году появилось «Краткое историческое известие о Киеве (и Лавре)» митрополита Самуила Миславского. Тогда же возобновились распоряжения Петра І относительно архивных источников и памятников старины, но нашего города они практически не коснулись. К тому времени зарождались истоки традиции всё достойное внимания и возможное для перевозки отправлять в Петербург. Выдающийся просветитель и археолог Н. П. Румянцев в 1821 году писал: «В Киеве сердце сокрушается, видя, какое там господствует нерадение к древностям нашим, никто ими не занят и всякий почти избегает разговора о них». С горечью вынужден констатировать, что отношение власти к национальным культурным ценностям за два столетия не изменилось.

Определенный и настоящий интерес к киевским древностям проснулся только в царствование Николая І. Множество распоряжений и искреннее внимание императора привело к созданию в 1834 году Археологической комиссии в Петербурге и на следующий год Временного комитета по изысканию древностей в Киеве. Громадную роль сыграло созданное в 1846 году Императорское Археологическое общество в Петербурге, которое значительные работы проводило и в Киеве, хотя профессиональных специалистов тогда не было, раскопками и изучением памятников прошлого занимались исключительно любители.

В 1838 году президент Академии Художеств А. И. Оленин писал Бибикову, что по высочайшему повелению в Киев отправляется художник Шурупов: «Для снятия планов и разрезов тамошних древнейших церквей и срисования любопытнейших памятников старинной в них живописи и мозаики; так как государь император изволил с особым благоволением заниматься собиранием рисунков, изображающих в точности старинное наше зодчество и всем, что может напоминать степень прежних наших успехов в художествах». При этом руководитель Академии просил генерал-губернатора помочь художнику выполнить пожелание Николая І.

Громадные архивы, находящиеся под спудом в многочисленных монастырях, требовали научной обработки и опубликования наиболее интересных. По ходатайству Бибикова, в Киеве была учреждена Временная комиссия для разбора древних актов. Деятельность комиссии еще более расширилась, когда 25 мая 1843 года император повелел Комитет при университете упразднить, а изыскание древностей в губерниях Киевской, Подольской и Волынской возложить на Временную комиссию для разбора древних актов, учрежденную при киевском генерал-губернаторе, что значительно расширило ее полномочия и финансовые возможности. Не исключено, что это было пожелание Бибикова, который, являясь сам заядлым археографом, сумел зажечь подобную страсть и среди своих подчиненных. Поэтому случались моменты, когда окружающим казалось, что администрация края только и занимается тем, что собирает древние документы. Таким образом, за короткое время вышли в свет четыре полновесных тома «Памятников», посвященных церковно-политическо-культурной истории края XV–XVIII веков; три тетради «Древностей», касающихся Киева, и еще ряд не потерявших значение и по сей день исследований и описаний, в том числе «Летописи» Г. Грабянки, С. Величко. Это благородное дело продолжил гражданский губернатор И. И. Фундуклей, поддержав ряд изданий, посвященных археологическому и историко-статистическому описанию Киева и его окрестностей.

Когда проводились работы с фундаментом Десятинной церкви, А. С. Анненков пишет Бибикову письмо, что его усадьба от времен Алексея Михайловича до постройки Печерской крепости служила как склад военных снарядов и оружия, также там были погреба для пороха.

Раскопки руин церкви Св. Ирины. Худ. Н. Сажин, 1840-е гг.

В 1833 году были открыты остатки церкви Св. Ирины и проводились раскопки в Старом городе близ Андреевской и Сретенской церквей. Николай І подписывает в 1842 году закон, в котором есть такие строки: «Воспрещается приступать без Высочайшего разрешения к каким-либо обновлениям в древних церквях и всех подобных памятниках. Вообще древний, как наружный, так и внутренний вид церкви должен быть сохранен тщательно, и никакие произвольные поправки и перемены без высшей духовной власти не дозволяются».

Ф. И. Солнцев, Фотография 1882 г.

Совершенно забыто пристальное внимание, которое император уделял состоянию дел по исследованию, описанию и сохранению мозаик и фресок Софийского собора. По его распоряжению в Киев направляется известный художник-архитектор Ф. Г. Солнцев. Он проводил работы и в Успенском соборе Лавры. По поводу Софии Солнцев представляет на рассмотрение императора краткую записку, где говорится: «Киевский Софийский собор, древнейший в целом государстве, сохранился весьма хорошо. Он построен Великим князем Ярославом Владимировичем между 1017–1037 годами и служит хранилищем замечательной гробницы знаменитого князя. Древняя греческая мозаика, может, единственная в России, украшает алтарь и некоторые арки. Но стенная живопись в куполе, на хорах и в главном отделении храма значительно попортилась, почернела и даже обваливается точно так же, как и штукатурка. Иконостасы в пределах, внизу и на хорах, совершенно обветшали, позолота отпала, краски высохли и отпали. Посему, чтобы сохранить знаменитый сей храм в должном благолепии, следовало бы предпринять исправление во всех подробностях, но только с тем, что в нем осталось невредимо не только всё древнее и ныне видимое, но даже очистить, где можно, штукатурку, покрывающую в некоторых пределах древнюю живопись альфреско, которой сей храм был расписан при Ярославе. Альфреско это по возможности возобновить, а затем, где сего исполнить будет невозможно, то обить стены и купола медью и расписать оные вновь изображением древних священных событий нашей церкви, в особенности таких, кои совершились в Киеве». Императору понравилось это послание, и он выделил деньги на очень дорогое, как тогда говорили, шикарное издание «Древности Российского государства по рисункам Ф. Г. Солнцева по повелению Николая І». Рисунки, сделанные Солнцевым в Софии, были переданы в Московскую оружейную палату, а затем изданы Императорским Русским Археологическим обществом (кн. I–IV., СПб.1873–1887).

Обложка альбома «Древности российского государства», 1871 г.

Свидетельством особого интереса императора к Св. Софии является состоявшийся разговор с митрополитом Филаретом, который вначале не был согласен, что фрески нуждаются в возобновлении. Ему претило, что у некоторых святых на росписях двуперстное сложение рук, подобно старообрядческому. Когда в 1843 году Николай І во время очередного приезда посетил собор, митрополит высказался об этом так: «Ваше Величество, – сказал он, – открытие и возобновление древней живописи здешнего собора повлечет староверов к поощрению в их лжемудриях». На это император ответил: «Я, владыка, не смотрю, как молятся, лишь бы молились. Ты любишь старину, и я люблю. Теперь в Европе дорожат малейшей старинной вещью. А мы, возобновляя древнюю живопись, можем ли думать, что оказываем предпочтение староверам. Не противоречь!»

Митрополит ничего не сказал на это, но Бибиков, идя сзади, чуть слышно заметил: «Наша берет». Далее государь добавил: «Фрески эти надобно оставить в таком виде, как есть, без подновления. Потомки наши увидят их, и будут верить, что мы сохранили древние фрески в храме, а не вновь их написали!»

Вскоре Филарет изменил свое мнение о необходимости возобновления древних фресок. Расчистка старинных фресок проводилась при помощи металлических скребков и щеток, в результате чего многие из них были безвозвратно испорчены. В те времена отсутствовала методика реставрации древней живописи. Возобновление стенописи, иконостаса, пола и прочего в Софийском соборе обошлось до 114,7 тыс. руб., причем значительная часть была выделена из государственной казны по велению императора. Николай І дал указание повысить колокольню до 35 сажень с устройством нового высокого купола вместо старого шпица. В специальном разрешении принять от графини А. А. Орловой пожертвование 50 тыс. руб., император подтвердил свое пожелание, чтобы «собор возобновлен был в первобытном виде, не допуская никаких новых безвкусных украшений, сохраняя старину во всей ее изящности».

Рисунки-эскизы фрагментов интерьера Софийского собора, выполненные Ф. Г. Солнцевым для альбома «Древности российского государства»

Торжественное освящение обновленного Киево-Софийского собора свершилось 4 октября 1853 года. В память сего на средней арке собора, обращенной к западу, висела следующая надпись: «Во славу ипостасной премудрости Божіей, повеленіемъ Благочестивого, Самодержавнейшаго, Великого Государя Императора Николая Павловича, Благословеніемъ святейшаго Правительствующего Синода и Преосвященного Филарета, митрополита Кіевскаго и Галицкаго, при Кіевскомъ Военномъ Губернаторе Генералъ-Адъютанте Бибикове, обновился сей храм по открытым древним фрескам и новой живописью, внутреннею и внешнею позолотою, подъ руководствомъ академика Солнцева, трудами соборнаго старца Кіево-Печерской Лавры Иринарха, лета от Р.Х. 1851 г.»

Д. Г. Бибиков. Худ. П. Ф. Борель, 1850-е гг.

Несмотря на то, что Киев становился большой строительной площадкой, император категорически запретил трогать древние и памятные места. Когда в связи с благоустройством местности Аскольдовой могилы решили снести Николаевскую церковь, давшую трещину, он, узнав об этом, запретил трогать храм. Ответ, положенный на бумагу, был начертан на бронзовой доске, на северной стене, у окна: «Ничуть падением не грозит, немного нужно поправки и церковь должна существовать». С установлением безбожной власти эту надпись вместе с доской сорвали и переплавили. В 1853 году во время планирования дороги от Никольского военного собора к строящемуся Цепному мосту были открыты древние пещеры. В одной из пещер обнаружили на стене начертанный Божественный образ и земляное возвышение, служившее по всей вероятности ложем для отшельника. Найденные на стенах церковнославянские надписи с именами, упоминаемыми в Киево-Печерском патерике, и способы их начертания, свидетельствовали, что пещеры относились к Х-ХІ векам. Министр внутренних дел по этому поводу подал Николаю І записку, на которой император начертал: «Главноуправляющему путями сообщения и публичными зданиями отнюдь не трогать этих пещер, а если сохранению сей святыни будет препятствовать устройство спуска, то чтоб было представлено Его Величеству соображение, как отстранить се препятствие». Организованный по этому случаю комитет пришел к мнению, что в городе и окрестностях имеется достаточное количество пещер. «Нужно отметить, что их поддерживали, не то, что сейчас, в надлежащем состоянии. В новооткрытой пещере имели цену только изображения и надписи, поэтому сама пещера после снятия копий, без особой потери для церкви и науки, может быть срыта». Так же указывалось, что она, находясь слишком близко к поверхности земли, будет подвержена сырости, и вскоре разрушится. Выслушав доклад комитета, Николай І повелел: «Вести дорогу по проекту». Так что мы лишний раз убеждаемся, что для императора Всероссийского не существовало малозначительных дел, в которых он не принимал живого участия. Хотя в Киеве, кроме комплекса университета, выразительных построек николаевского классицизма мало, но этот стиль отражен во многих строениях по всей Украине.

Читаешь сообщения о вертолетных площадках и разрушениях памятных мест сегодня и ощущаешь большую разницу в понимании и отношении к памятникам старины.

Упомянутый Цепной мост был построен в 1848–1853 годах по проекту английского инженера Чарльза Виньоля под постоянным контролем императора, так как имел важное стратегическое значение. Первый стационарный мост через Днепр назван в честь императора – Николаевским. При таком неустанном внимании Киев получил тот общий облик города, в пределах которого он рос и развивался еще столетие, а по большому счету до сороковых-пятидесятых годов советской власти.

Всё происходившее в городе, несмотря на большую удаленность от столицы, вскоре становилось известно императору. Хочется вспомнить один случай, когда до Николая І дошло, будто бы граф Левашов ездил по городу в венгерке и даже в торжественный день царских именин являлся к фельдмаршалу Остен-Сакену в вицмундире, когда все обязаны быть в парадных. Об этом старик не преминул донести императору, и когда генерал-губернатор приехал в Петербург, Николай І восемь дней его не принимал.

Николаевский цепной мост. Фотография 1890-х гг.

Стычки командующего 1-й армией Остен-Сакена с военным губернатором Левашовым происходили постоянно. Основной причиной было нахождение на постое в Киеве управления армией. Столкновения обострились после того, когда Левашова поддержал военный министр граф Чернышев, а расформирование 1-й армии все-таки состоялось в 1835 году и было вызвано раздражением императора по поводу замеченных недостатков на большом смотре возле Белой Церкви. Положение Левашова было тем незавиднее, что фельдмаршал Остен-Сакен пользовался популярностью во всех кругах общества. У него была огромная библиотека, он любил принимать гостей, особенно военных, а самым частым гостем и пользователем редких книг был, знавший в них толк, митрополит Евгений. Часто князя Сакена приглашали на экзамены в женские пансионы. Он всегда внимательно слушал, а когда девица отличалась игрой на фортепиано или бойкими ответами, то он подзывал ее к себе, хвалил и как бы в награду предлагал: «Поцелуй меня».

Николай І как-то поинтересовался: «Что за женщина графиня Левашова?» – «Добрая, хорошая женщина, урожденная Евдокия Васильевна Пашкова, ее так разумеют в Киеве, и вообще любят», – отвечал не расположенный к Левашову Муравьев. – «Полно, так ли? Но она, кажется, спесива и много берет на себя чванства, – сказал государь. – Да умна ли она? Сколько для женщины ума нужно? Конечно, есть мера ума у них, но чванство не доказывает его. Но оставим разговор сей», – сказал государь и махнул рукой.

Губернатор Левашов, понимая, что теряет под собой почву, искал поддержки у польских аристократов, но это еще больше вызывало неудовольствию императора.

Петербург пристально следил за происходящим в Киеве, а более всего за церковными делами. По словам Н. Н. Муравьева, при императорском дворе утвердилось мнение, что митрополит Евгений, являясь самым образованным из духовных лиц, не сохранял приличного своему сану отдаления от мирских обычаев. Однако тому же митрополиту Евгению приписывают анекдот, который наглядно характеризует отношение к киевским монастырям того времени.

«„Из какого вы монастыря, батюшка?“ – „С Братского“, – смиренно отвечает черноризец в запыленной рясе и с загорелыми руками, без перчаток. – „А вы из какого?“ – „С Михайловского“, – говорит протяжно, немного заунывно отец, сбрасывая перчатку и открывая белую и полную руку для благословения. – „А вы отче святой, откуда будете?“ – „Спытай хлопца“, – отрывисто ответил монах лаврский, обыкновенно полный и не щедрый на всё, в том числе и на разговоры».

От того же митрополита Евгения до нас дошло весьма суровое письмо от 1827 года, на имя наместника Лавры Авксентия, направленное на искоренение «содомских развратов». Митрополит, которому непосредственно подчинен этот монастырь, гневно пишет: «Еще бывший губернатор Бухарин со вступления моего в начальство Лавры, предостерегал меня и обращал мое внимание на оные; но я, не зная еще ясных обстоятельств, ожидал открытия оных и некоторые гнездилища старался упразднить. Доходили до меня вести и в Петербурге. Но заочно не мог войти я на исследование». Затем, представив картину лаврских беспорядков, митрополит Киевский заключает: «А как вы ближе меня при них находитесь, то вам предписываю строжайшее иметь внимание на таковых и отвращать их и увещаниями, и угрозами наказаний начальнических, и страхом казней божьих; ибо и мы за них, и за послабление им должны дать ответ Богу». Тут отразилась обстановка эпохи, когда, получая богатые подношения и льготы от монархов, насельники киевских монастырей мало-помалу теряли уважение зажиточных людей, почитание осталось лишь у простого народа.

Белое духовенство, по свидетельству Аскоченского, «…здесь вовсе не на таком счету было, как в северных губерниях России. Несмотря на заслуги, щедро награждаемые монаршими милостями, оно мало пользовалось уважением, особенно людей высшего класса. Простолюдины, правда, уважают духовных, но и то не искренне, не от души. Причина тому давняя свычка с католическим духовенством, не в пример нашему образованнейшим и умеющим держать себя; наши духовные, по большей части, погрязли в семейных, жизненных расчетах… Грубость и невежество – это самые обыкновенные свойства; неопрятность, грязь – это второстепенные его качества… Словом, киевское духовенство не пользовалось тем уважением, какое приличествует его сану».

Здесь уместно привести характеристику нашего современника Дмитрия Корчинского: «Священик – лише носій божественної благодаті, яка передається від самих апостолів чередою висвячень. Це дає йому можливість звершувати таїнства, без яких за свідченням самого Христа неможливе спасіння. Проте, цим і обмежується виключне становище священика. Моральним авторитетом може бути прихожанин. Паломники часто їдуть до певного старця, а не до настоятеля монастиря. А позицію Церкви частіше висловлюють визнані християнські публіцисти, а не архієреї. Головна роль організації священників – висвячувати та навчати священників. Архієрейський собор – скоріше академія наук, а не уряд.

Наші предки намагалися вирішити проблему церковної бюрократії через встановлення того порядку, що єпископи мають обов’язково бути ченцями. Припускалося, що людина, яка вмерла для світу й ніколи не матиме сім’ї, майна, змогла приборкати власну чуттєвість, буде краще служити Церкві, не боятися її ворогів і справедливо розв’язувати суперечки. Бо хіба налякаєш тюрмою того, хто мешкає в могилі? Згодом, мавпуючи церкву, подібні підходи використали інші відщепенці, утворюючи інститут „злодіїв у законі“. Ні щодо єпіскопів, ні щодо блатних цей підхід нажаль не спрацював».

Один из путешественников (И. И. Сердюков), побывавший в Киеве в 1850-х годах, пишет: «Киев город какой-то смешанный: по университету выглядит ученым, по монастырям – священным, по крепости – военным, по пристани – торговым. Народность тоже разнообразная; поляки, малороссияне, евреи и русские, между которыми разительная разница и в костюмах. Я тогда уже заметил между панами и студентами особые польские кружки, посматривающие на русское с пренебрежением. Извозчики неопрятны и дерзки до нестерпенья. Есть довольно много порядочных магазинов, и даже книжные лавки. Жизнь недорогая; климат умеренный; местоположение очаровательное».

Далее подаю материал в виде хроники. «11.01.1838 в Киеве, в 9 час. вечера, при 17 градусах мороза, послышался необычный гул, похожий на летний шум экипажей по мостовой (я жил тогда на Печерске в бывшем доме Семенюты). Смотрю: на стене у меня закачался, как маятник, портрет нашего приснопамятного проф. Даниловича, а на столе моем зашатался большой подсвечник. И продолжалось это около трех минут», – описывает большое землетрясение Максимович, прибавляя словами летописца печерского: «Се же знамение не на добро бысть. Так и случилось в то лето». По этому поводу сказал свое Погодин, иронизирующий над местными суевериями. Ему писал «киевский философ» Авсенев: «Как рада наша академическая философия, что мнимое суеверие народа нами в философию нашей истории. А мы с этим образом мыслей боялись остаться одни, особенно гегелевского тумана. Есть философия в народе, которому ведано то, что и не снилось германским мудрецам». Это предположение обосновано наличием в то время женщины-лунатика Жучихи, которую весь Киев считал «страшной ведьмой». Никто не хотел сжалиться над нею, все проклинали, боялись ее. Чалый вспоминает: «Суеверы горожане, проходя мимо ее дома, ограждали себя крестным знамением; нечаянная встреча с нею считалось предвестием несчастия; родные дети выгоняли ее из дома». Хотя автору записок она казалась «жалкою больною». Осенью 1842 года по дороге в Европу на воды профессор Погодин заехал на Михайлову гору, там не застал Максимовича и поехал в Киев, где обошел все святыни и, обозрев киевские пещеры и умилившись подвигами их обитателей, описанных в Патерике, воскликнул: «И мы, неосмысленные, от таких живоносных источников обращаемся к Уландам и Гейне, переводим с тщанием их мелочи и попираем ногами свои бисеры. Одно основание Печерской церкви есть такая поэма, которой позавидовала бы всякая европейская литература. О, юноши! Как мне жаль вас, стремящихся за потоком». Из Лавры Погодин счел долгом навестить Бибикова, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, ибо столько наслышан «о его русском духе». Опасаясь «шалостей в окрестностях», профессору не хотелось выезжать из Киева ночью; но опасения его оказались напрасны: «Ночью, лесом, в непогоду, одному ехать было так безопасно, как в городе».

М. П. Погодин. Гравюра Ф.П. Бореля, ок. 1860 г.

В 1852 году А. С. Афанасьев-Чужбинский напечатал в «Северной Почте» свои три статьи о Киеве. С 1836 года в губернской типографии стали издаваться официальные «Киевские объявления» под редакцией Данилевского. В них помещались сведения о продаже имений, домов, найме квартир, объявления, а через два года стали выходить «Киевские Губернские Ведомости», по пятницам разделенные на официальную и неофициальную части. С 1845 года, после преобразования штата губернских правлений, «Ведомости» подразделяются на отделы: исторический (местная история), статистический (подробные сведения о контрактах, ярмарках…), этнографический, промышленный, другое. Редактором состоял Я. А. Загорский. Одновременно Духовная академия стала издавать «Воскресное чтение», а университет – научные выпуски. И эти немногие издания контролировала цензура. Иннокентий (Борисов) писал Максимовичу, издателю альманаха «Кiевлянинъ»: «Мне весьма жаль нашего и вашего Киева. Тут право нельзя не посетовать на цензуру вообще. А эти меценаты наук? Весь этот либерализм испаряется в словах без действия благого».

Наполеон Буяльский, получивший образование в Берлине, намеревался открыть на Кадетской улице в собственном доме живописную, художественную и мануфактурную рисовальную мастерскую. Академия художеств, рассмотрев проект «Публичной живописной школы», нашла его перспективным и обещала оказать Буяльскому пособие своими принадлежностями. В 1849 году школа уже функционировала, и в объявлениях ее учредитель заявлял, что целью школы «есть то, чтобы прославить себя в своем искусстве и быть полезным юношеству». Платы за преподавание не взимались, а вырученные деньги от продажи произведений учеников предоставлялись в их пользу. Через 3 года Академия художеств ходатайствовала об устройстве печатного заведения и литографии. К тому времени количество учащихся увеличилось втрое и достигло 24, а под школу был приспособлен специально выстроенный дом из 5 комнат.

Издатели московских журналов жаловались, что поздно получают книги из СПб, а из Киева, Одессы, Вильно вообще не получали, и потому аккуратное ведение библиографии невозможно. Лишь с расширением книжной торговли С. И. Литовым Киев мог соперничать со столичными издателями, благодаря постоянным связям основателя фирмы с важнейшими книжными центрами. При передаче своей торговли Н. Я. Оглоблину владелец насчитал у себя 200 тыс. томов. Чтобы судить о размерах означенного собрания, нужно знать, что в середине ХIХ века на всю империю приходилось 727 книготорговца, это было на 150 меньше, чем в одном Лейпциге. Но из российских торговцев лишь 30 с оборотом 200 руб., а в большинстве случаев книги продавались вместе с бумагой и канцелярскими принадлежностями. В 1839 году в Киев из Вильно переселился сын известного издателя И. И. Завадский, открывший на Крещатике, в собственном доме, магазин иностранных книг, впоследствии приобретенный новой фирмой Гинтера и Малецкого. Другие магазины появились позже. Таким образом, в 1856 году в Киеве было 5 магазинов, из которых два – с иностранными книгами (Завадского и Глюксберга), а три с русскими (братья Литовы на Крещатике и Федорова на Подоле).

Киевлянин, отставной поручик Должиков довольно много сделал для культурного развития города, организовал кабинет для чтения – первую публичную библиотеку в Киеве с весьма романтическим названием «Аптека для души». Должиков гордо подписывал свои произведения: «Почетный корреспондент Императорской Публичной библиотеки, соревнователь Исторического Московского общества истории и древностей Российских и почетный страж при гробе генерал-фельдмаршала графа Румянцева в Киево-Печерской Лавре». Это последняя должность очень трогательна. Нет уже того Успенского собора, где была высокохудожественная гробница славного полководца. А как хочется ввести сегодня такую должность – «страж памятника Крещения Руси». А почему бы и нет, учитывая предполагаемое властями строительство возле нее отелей.

«Аптека для души» вначале располагалась на Александровской улице, а в начале 1860-х на Крещатике, 31. С кабинетом соединялась «контора поручений». Так, в 1851 году студент С. И. Пономарев, уроженец Конотопа, оказался жертвой стяжательства «аптекаря души». Проезжая через Нежин, он приобрел 20 дорогих монет из отрытого клада. Шесть из них «выманил» у него Должиков с «обещанием предоставить право пользоваться книгами из его магазина постоянно, бесплатно и всеми, уплатив, кроме того, „по целковому за монету“». Потерпевший заявил: «Но Должиков надул меня самым бессовестным образом: через несколько дней он вежливо отказал мне в пользовании книгами». Впрочем, «Аптека…» не соответствовала уровню требований университетского города, поэтому в 1866 году, благодаря губернатору Н. Г. Казнакову, была открыта общественная библиотека, располагавшаяся в Дворянском собрании. При этом киевляне сетовали на незначительное поступление книг и вообще печатных изданий. За 1856 год в Киев через почтамт было получено 366 экземпляров, в том числе 19 иностранных изданий. Газеты были только правительственные. Как библиофил могу сказать, что недостаточность книг восполнялась музыкой, в основном романсами, о чем свидетельствовало обилие нот. Об этом пишет Романович-Словатинский: «Мы были глухи и немы ко всему, что делалось вне стен университета. С полным равнодушием мы слушали о Синопской битве, о возможных бедствиях и несчастиях отечества, но его мы не чувствовали; патриотизма в нас не было ни капли: так мертва была Уваровская формула, начертаная им на знамени русской школы. Мы даже газет совсем не читали, да и мало распространены они были в то время. Но события разыгрались – война разгоралась; послышалась бомбардировка Одессы союзным флотом накануне светлого праздника 1854 г. Мы готовы были послать адрес герою Щеголеву. Я начал с интересом читать газеты: „Journal de Francfort“ то в кондитерской Розмитальскаго (угол Крещатика и Александровской ул. № 1), то в кафе при Английской гостинице (угол Крещатика и Лютеранской ул., дом Попова.)».

Дома и витрины Киева. Фотография второй пол. XIX в.

Как коллекционер и теоретик собирательства, прежде всего, остановлюсь на библиофилах Киева ХIХ века. В первую очередь сообщу о хорошо подобранных собраниях церковных иерархов. Особенно прекрасную библиотеку собрал «просвещенный Евгений» Болховитинов. Библиотека тогдашнего коадъютора Киевской епархии епископа Иринея Фальковского насчитывала 92 тыс. рукописей. Коллекции обоих иерархов поступили в собрание Киево-Софийского собора. Великолепно подобранные библиотеки были у князя Сакена и Бибикова, который охотно снимал с полок свои сокровища. Профессор Домбровский к книгам добавлял рукописи. Лохвицкий приобретал рукописи, древности, картины. Барсуков сообщает об эстампе с картины Рафаэля «Несение креста Иисусом».

У Я. Я. Волошинского и М. В. Юзефовича – коллекции монет. У ректора университета С. И. Краузе – собрание гравюр.

Влияние романтизма выразилось в собирании народных песен. Можно перечислять многих, но достаточно еще раз напомнить о М. Максимовиче. Он их издавал, из одного сборника позаимствовал украинские песни А. Пушкин. Стихи писали в университете и в Духовной Академии, не обойдем молчанием и ставшего московским митрополитом М. Булгакова, сочинявшего во время учебы неплохие стихи.

Киев и Днепр привлекали многих поэтов и писателей. В сборник «Кiевъ въ русской поэзiи» (К.1878) составитель С. И. Понамарев включил произведения И. Козлова, Н. Маркевича, Е. Гребенки, А. Хомякова, Н. Арбузова, Д. Минаева, С. Понамарева, А. Башилова, Н. Гоголя, М. Загоскина, А. Подолинского, А. Фета, М. Розенгейма, Д. Герасимова, А. Муравьева, А. Саларева, Ф. Рылеева, И. Левицкого, Ф. Тютчева, А. Апухтина. В том же сборнике помещена поэтическая картина «Зарождение и судьба Днепра» в прозе архиепископа Иннокентия.

А. И. Подолинский. Худ. Ю. Барановский, 1886 г.

К великим литераторам, прославившим Киев, нужно добавить не сумевших перешагнуть порог забытья. Таким был поэт А. И. Подолинский, родившийся в 1806 году и учившийся «в частном пансионе германского уроженца Графа – человека, которого редкие достоинства я мог оценить только впоследствии и о котором и до сих вспоминаю с глубочайшею признательностью». В киевском пансионе А. И. Подолинского втянул в почитание поэзии А. Ф. Фурман. «Второстепенный поэт Пушкинской плеяды» смог написать великие строки о воспитавшем его Петербургском университете, их выбили на юбилейной медали 1869 году: «Где высоко стоит наука, cтоит высоко человек».

Читающая публика особенно ценила стихи Подолинского, посвященные Киеву: «Девич-гора», «На развалинах Десятинной церкви в Киеве», «Разлив Днепра»… Слепой поэт И. Козлов, кроме переводов Д. Байрона, Р. Бернса, А. Мицкевича, сложил поэмы с описанием событий, происходивших в моем городе: «Чернец», «Наталья Борисовна Долгорукая».

Я упоминал о поэте Красове, имя которого связано с начальной историей университета. Уроженец Вологодской губернии, он близко сжился с нашим краем, воспевая украинские ночи и любуясь Днепром. Произведения его были положены на музыку.

Временами в Киеве появлялись собственные писатели и поэты, о которых сообщала современная хроника и даже критика, но они возбуждали лишь мимолетный интерес местных читателей. Не мешает и их назвать: Н. Сементовский «Кочубей» (СПб 1845); Наталья Долгорукая; Альфред ф. Юнк, составлявший водевили, стихи и повести на украинском и русском языках. В 1858 году Юнк – автор важного сочинения о приготовлении варенья, через год он начал издавать «Кiевскiй Телеграфъ». Были свои поэты – Глебов, Афанасьев и прославившийся впоследствии своей историей Киево-Могилянской академии В. И. Аскоченский. «О самолюбие, самолюбие книжное!» – восклицал в свое время О. Сенковский. Так к «кропанию стишков» были причастны и «девицы». Нет, тут отсутствует моя вечная ирония – так они подписывались: девица Ал-дра Бедарева и известная на то время девица Елизавета Сентимер.

Все перечисленные пробы пера «средневековья» ХIХ в. оказались лишенными не только поэтического творчества, но и соблюдения размера, не говоря уже и о мыслях некоторых из них.

* * *

Сегодня глубокое заблуждение украинской национальной элиты таится в ее желании доказать, что Украина превыше всего, а логичнее было бы всем показать, что украинская интеллигенция «не пасе задних», а занимает вполне достойное место в ряду национальных культур. Да, были времена, когда ее называли никчемной, брюзжали, что национальной культуры вообще не существует. Но за последнее столетие человечество убедилось, что украинцы – высокодуховный народ, и по праву занимает важное место во всемирном цивилизационном процессе.

Оказывается, у каждого «национализма» свои истоки. Ибо в разных странах он строился на разном фундаменте. По мнению Андерсона, таких существует три.

Есть – языковый. Речь не о древних устных наречиях, изменчивых во времени и пространстве, это не касается рукописных свитков на греческом, латыни, церковнославянском. Национализм, как импульс, породивший нации, сам родился из печатного слова, книги, а позже – газеты. И, как пример, философ приводит украинский: «В 1798 г. Иван Котляревский написал свою „Энеиду“, необычайно популярную сатирическую поэму об украинской жизни. В 1804 г. был основан Харьковский университет, который быстро превратился в центр бурного развития украинской словесности, в 1819 г. увидела свет первая украинская грамматика. В 1846 г. в Киеве была основана первая украинская националистическая организация – причем основана историком!»

Всё это нам известно, но Андерсон сравнивает украинцев с другими зарождающимися нациями того времени. В России официальный учебник грамматики вышел в 1802 году, и только имперский прессинг не дал украинскому аналогу появиться в то же время. Украинская грамматика, пишет Андерсон, увидела свет через 17 лет после российской, что по историческим меркам не такой уж и большой временной разрыв.

Почти в то же время, что и «Энеида» Котляревского, в самом конце XVIII в., появляются первые литературные произведения, словари и истории на румынском языке. В 1772 году печатные труды венгра Дьердя Бешшеньеи дали толчок развитию венгерского и языка, и национализма. С 1800-го по 1850 год на Северных Балканах усилиями местных ученых обрели жизнь словенский, сербохорватский и болгарский языки. Финский появился к 20-м годам XIX века. В 1803-м – благодаря лексикографу Адамандиосу Кораису – греческий. Норвежский, прорвавший языковую блокаду датской письменности, впервые заявил о себе в 1848-1850-е годы. Чешский, до того бывший языком богемского крестьянства, благодаря священнику Йосефу Добровскому, стал печатным в 1792 году.

То есть большинство новых европейских наций зародилось (или были «востребованы») практически в одно время. Украинский язык и национальное самосознание в этом процессе тут не «пасли задних», а многих и опережали. И вместе со всеми перечисленными нациями должны были завершиться государственностью еще в конце ХIХ – начале ХХ века! Если бы не Россия!

При интенсивной украинизации в начале 1920-х годов выходили учебники украинского языка, существовало немало курсов, где граждане могли изучить украинский язык. Этого в нашей стране сейчас не происходит! А вот запреты повсеместны!

«Описание Киева» Николая Закревского

Большинство жителей Троещины не знают, в честь какого Николая Закревского в 1983 году была названа их улица, и чем он заслужил такую честь. Уж кому обязан Киев, так это ему – автору самого полного и серьезного всеобъемлющего описания города и его истории.

Николай Васильевич Закревский родился в Киеве на Подоле, на улице Черная грязь (ныне Флоровская, 5/43) 21 июня 1805 года, в семье полтавского дворянина. У мальчика было тяжелое детство. Ужасный пожар 1811 года унес не только много жизней, но и лишил всего имущества его родителей. Отец, впав в крайнюю нищету, вскоре умер, оставил вдову и малолетнего сына без средств к существованию. Сердобольные люди устроили мальчика в 1820 году в 1-ю гимназию, где Коленька, занимаясь, стал давать уроки, зарабатывая на пропитание себе и матери. Через пять лет, не выдержав тягости существования, юноша оставляет обучение и отправляется в Санкт-Петербург, чтобы, перебиваясь частными уроками и перепиской бумаг, через три года вернуться в гимназию для окончания обучения. Потом он поступает на юридический факультет Дерптского (теперь Тартуского) университета. Но опять нужда вынуждает прекратить учебу. Закревский ищет и находит место учителя в Ревельской гимназии, где преподает географию, русский язык и историю.

Н. В. Закревский. Фотография конца XIX в.

Но всепоглощающая страсть Николая к исторической науке взяла свое. У него давно возникло желание написать историю любимого города. Патриоты Киева всегда нуждались в подробном описании, и Закревский взялся за него. Еще в бытность гимназистом Николай Васильевич делал зарисовки Киева и его окраин. В 1845 году он передал на хранение в Санкт-Петербургскую публичную библиотеку (ныне имени Салтыкова-Щедрина) 100 рисунков церквей и памятных мест Киева, причем большая часть была выполнена им собственноручно. Поэтому первый сокращенный вариант книги выходит в Ревеле как «Очерк истории Киева». Но в небольшом, пусть и с европейской культурой, городе нет ни хороших архивов, ни библиотеки. Закревский уходит на пенсию и живет некоторое время в Москве. Там он выпускает в 1858 году уже расширенное издание в 950 страниц, дело всей своей жизни, «Летопись и описание г. Киева». Получив возможность работы в самых крупных архивных собраниях, он уже не может без этого обходиться. Поэтому окончательно переезжает в Москву, где занимает место библиотекаря в Румянцевском музее, а вскоре его принимают в действительные члены Императорского Московского археологического общества. Там в 1868 году выходит подробный и непревзойденный уже полтора столетия труд: «Летопись и описание г. Киева». Это два объемных тома, с большого формата листами атласа, напечатаны иждивением Императорского Московского археологического общества. Материал был настолько большой, что читатель не мог им полностью овладеть. Поэтому, при выходе в свет этого капитального исследования, удалось реализовать только незначительную часть тиража. Среди серьезных исследователей и ценителей истории Киева этот труд пользовался очень большой популярностью, но книг было до конца 1970-х годов считанные экземпляры. Началась «эпопея» со сдачей макулатуры, и кто-то в Москве привез целую машину прессованной бумаги. Это и было описание Киева Закревского. Так что в обиходе оказалось не 50 двухтомников, а более 500, что, как понимаете, не преуменьшает значение исследования. Ведь по выходу оно было удостоено Уваровской премии. Там всё, что касается истории религиозной жизни города изложено весьма фундаментально. Этот труд стал основанием и ценным подспорьем, пишущим о месте «откуда христианская религия распростерла благотворные лучи по всему небосклону русскому». И хотя считается, что Николай Васильевич использовал труды других киевских исследователей, в том числе и господина Журавского, это не умаляет значение сего подробного изложения.

Старый Арсенал на Печерске. Худ. Н. Закревский, 1836 г.

Как принято говорить об авторах солидных исследований прошлого – необходимо переиздание. Но заявлять так наивно. Никто его не переиздаст. В советское время в честь Закревского все-таки улицу назвали, но, конечно, не могли напечатать, как истинного христианина, подробно описывающего храмы, снесенные варварской властью. В наше время нет бумаги, а те, кому он нужен по-настоящему, пользуются старым изданием. Мне кажется, автор и рассчитал свой тираж именно на все поколения киевоведов, которых, к сожалению не так много.

Иннокентий Борисов

Читая книги по истории Киева, я то и дело натыкаюсь на имя Иннокентия Борисова. О нем вспомнит то Гоголь, то Максимович. Михаил Погодин посвятил ему статью, его произведения вошли в «Русскую хрестоматию с примечаниями», изданную в Санкт-Петербурге. В истории его жизни не видим причин такого забвения. Тихая мирная судьба духовника, проповедника, просветителя. Может ли жизнь человека, лишенная скандального интереса, заинтересовать современника?

Вся его жизнь была связана с Украиной. Иван Борисов родился 15 декабря 1800 года в Севске Орловской губернии, в семье священника. Еще в семинарии поразил всех своими неординарными сочинениями. С 1819 года он уже в Киевской академии, где студент Борисов превосходит всех. Его трактаты вошли в «Собрание опытов первого курса студентов Киевской Духовной Академии». После окончания Академии он – профессор Петербургской семинарии и ректор духовного училища. 10 декабря 1823 года он постригся под именем Иннокентий и занял кафедру богословских наук в Петербургской Духовной Академии. Вот тут и проявилось всё, что он постигал в Киеве. Широко пользуясь западной новейшей литературой, в основном протестантской, которую он читал в оригинале, Иннокентий в своих лекциях реформировал метод и постановку богословского курса. Вместо старой схоластической системы ввел историю догматов. Создал совершенно новые отрасли церковной науки: «основное богословие», «богословие сравнительное», «экклезиастику» (учение о составе и юрисдикции церкви). Как и в Киеве, Иннокентий лекций не писал, и они сохранились только в записях студентов. Блестящие художественные изложения молодого профессора вызвали восторг и возбудили интерес к науке у студентов, хотя «рутина» пыталась организовать на него гонения. Среди многих его произведений того периода хочется остановиться на «Последних днях земной жизни Иисуса Христа». Одно из прекраснейших произведений духовной литературы показалось некоторым настолько либеральным, что, несмотря на особенный интерес к нему, труд смогли напечатать только после кончины автора.

Наиболее плодотворной была деятельность Иннокентия в Киеве. Если в столице от него избавились, переведя ректором Киевской Духовной Академии, то тут он нашел всеобщую любовь и поддержку. Особенно в лице митрополита Киевского Евгения. По мнению историков церкви, время ректорства и профессорства его в Киеве составляет, можно сказать, самый замечательный, блестящий период в истории высшего богословского образования в России. Первым делом Иннокентий по прибытии на новое место отменил преподавание оставшегося еще от Польши богословия на латинском языке. Иннокентий явился новатором академического курса, к которому относились философия, история, литература… И в эту сферу он внес небывалое дотоле оживление. Указывая новые методы наук, расширяя и обновляя программы, вникая сам детальнейшим образом во все частности преподавания, он постоянно находился на лекциях преподавателей академии, впоследствии доброжелательно разбирая их. Любил сам пересматривать сочинения учащихся, делать пометки, для того чтобы потом в непринужденной обстановке поговорить со студентами. Иннокентий обладал особым даром возбуждать в учениках любовь к знаниям, и многие его воспитанники прославились в научном мире.

Архиепископ Иннокентий (Борисов). Неизвестный худ., ок. 1865 г.

В Киеве ректор основывает духовный еженедельный журнал «Воскресное Чтение». В 1836 году Иннокентий возведен в сан епископа Чигиринского. Еще в Петербурге он был избран в действительные члены Академии наук. Когда через год скончался митрополит Евгений, кафедру киевского митрополита занял не менее знаменитый Филарет (Амфитеатров). Иннокентий вскоре оставляет профессуру, посвящая себя исключительно ректорским обязанностям и делам епархии, а главным образом, научным изысканиям и проповедничеству. Планы его были грандиозные. А жизнь короткой! Но с помощью петербургских и московских коллег он смог сделать довольно много. Полное собрание сочинений Иннокентия в 11 томах издано в 1871–1875 годах.

Из ученых работ назовем главные: «Памятник веры» – собрание символов и вероизложений христианского учения, подлинников и переводов от истоков церкви до позднего времени. Работая над ним в Киеве, Иннокентий смог довести его только до ХІІ века, но все-таки этот колоссальный труд был закончен; «История соборов вселенских и поместных, в их подлинных деяниях» – этот труд был завершен другими учеными; «Вертоград духовный» – хронологический сборник лучших проповедей всех времен и народов; «Церковный архив» – библиотека древних и новых сочинений по истории церкви; «Памятник Унии» – сборник материалов по истории раскола украинской церкви; «История русской церкви в связи с историей церквей славянских»; подробный «Богословский словарь»; «История христианства в Польше». Также под его редакцией вышли произведения духовных просветителей Петра Могилы и Захария Копыстенского. Он перевел православную литургию, годичный круг богослужебных песнопений на польский и молдавский языки. Проповеди Борисова читались повсеместно – от постоялого до императорского двора.

В 1837 году синодальный обер-прокурор, посетив Киевскую академию, нашел ее в отличном состоянии и доложил об этом как о чрезвычайном явлении. Общением с проповедником гордились. Каждый из приезжающих в Киев считал своей обязанностью быть представленным или посетить общероссийскую знаменитость. Не было ни одного известного человека, который не зачитывался духовными произведениями Иннокентия. Ему через Максимовича передавали приветы Гоголь и Кириевский, Погодин и Надеждин. Он был первым читателем литературных, исторических и даже ботанических произведений Михаила Максимовича, который вспоминал церковного иерарха и ведущего ученого при каждом удобном случае: «Живо помню Иннокентия в онной прекрасной пустыне, так развеселившегося в тот день, что вместе со своими академическими учениками он забавлялся даже игрою в мяч… Ту живописную пустынь Михайловского монастыря, впервые устроенную в 1803 году первым викарием киевским Феофаном Шияновым, и поэтому названной Феофанией, Иннокентий возлюбил особенно, и назвал ее – Вифанией. В замене несбывшегося странствия в Палестину, о котором надежда и мысль не оставляли его даже до смерти, он любил уединяться в летнее время в свою подкиевскую Вифанию, тут были у него как в Библейском Востоке – и гора Фавор, и долина Иосафатова, и поток Силуамский…». Борисов был истинным патриотом Украины, и в этом сказалось влияние Максимовича. Из писем ему Иннокентия: «Доброго здоровья! В Сагайдачном мне всё нравится. Прилепите куда-нибудь его крест». Или: «Поклон вам! Вы стоите за всё Киевское, как истинный киевлянин», имея в виду альманах «Кiевлянинъ», выпускаемый Максимовичем.

А какой была сфера общественного и государственного влияния киевского викария! Представители царского дома советовались с ним об устройстве женских учебных заведений и о положении священников на флоте. Он разработал законодательство о браке, действующее до 1917 года; составил записку по возникшему уже в то время вопросу об употреблении евреями христианской крови, развенчивая это глупое утверждение; для Бибикова в связи с Польским восстанием записку «О политическом значении духовенства в юго-западных губерниях», «Об устройстве Киевского университета», то есть не было вопросов, по которым, обращаясь к ученому мужу, не получали бы квалифицированный исчерпывающий ответ. Возглавляя епархии Киевскую, Вологодскую, Харьковскую, Херсонскую, Иннокентий сам начинал этнографические или историко-статистические работы, или для этого подбирал способных людей. В любимом Киеве под его руководством на ниве истории и археологии трудились Аскоченский, Лохвицкий, Журавский, Максимович и другие. Он был близок со многими литераторами своего времени: А. К. Толстовым, Н. В. Кукольниковым, Н. Ф. Щербиной, Г. Ф. Квитко-Основьяненко и многими другими. Гоголь в тяжелые минуты своей жизни, после гневного письма Белинского по поводу «Избранных мест из переписки с друзьями», в поисках утешения, изливал перед Иннокентием душу.

Ирининский столб. Гравюра второй пол. XIX в.

Нельзя не вспомнить о его деятельности во время войны России с Турцией, Францией, Англией и Сардинией. Он был пламенным патриотом и мужественным пастырем. В Великую Субботу, большой православный праздник, 10 апреля 1854 года англичане и французы бомбардировали Одессу, Иннокентий не прервал службу в храме, убеждая прихожан быть мужественными. Флот союзников удалился от Одессы в первый день Пасхи. Основная тяжесть военных действий переключилась на Крым. Иннокентий – среди мужественных защитников Севастополя. Там, в гуще яростных сражений, он благословляет воинов на ратный подвиг, облегчает души умирающих, отпевает павших. В Севастополе викарий отслужил последнюю литургию. По пути в Одессу тяжко заболел, приехав совсем расхворавшимся. Перед смертью просил, чтобы ему читали проповеди митрополита Филарета. Умер он 26 мая 1857 года в Одессе, в день сошествия Святого Духа.

Так ушел в мир иной один из блестящих проповедников. Нам, современникам кабельного телевидения и лазерных дисков, трудно понять, какое воздействие на людей прошлого века оказывали речи, произносимые пастырями в храме Божьем. Проповеди сего достойного ритора – превосходнейшие произведения истинно ораторского искусства и настоящие образцы высокохудожественной речи.

Некий генерал-губернатор А. П. Безак

Чтобы описать генерал-адъютанта А. П. Безака, пришлось перерыть немало материалов, но ничего занимательного не нашлось. Обычный бравый служака, достигший высот власти. Можно не писать о нем, но он же был. О более достойных уже писали. Улица, полстолетия носившая его имя, переименована в Коминтерна, а память о Безаке хранит лишь его гробница у входа в Дальние пещеры Киево-Печерской Лавры.

Александр Павлович родился в 1801 году и начал образование в пансионе для малолетних при Московском университете, а заканчивал в Царскосельском лицее. Оттуда в 1819 году, с серебряной медалью, был выпущен прапорщиком в 1-ю гвардейскую артиллерийскую бригаду. Молодой офицер в первых же боях с Турцией 1828 года проявил себя. Но если к туркам он впоследствии не испытывал неприязни, то после последующей кампании по ликвидации «польского бунта», – так называли Польское национально-освободительное восстание – он не переносил поляков всю свою жизнь. Hанений в сражениях он не получил, лишь только орден и землю в аренду после его подавления. К тому же Безак стал полковником. А при царе-жандарме всей Европы русской армии приходилось быть воистину действующей. По проектам Александра Павловича устроены арсеналы в Варшаве, Новогеоргиевске, усовершенствована полевая артиллерия.

Середина ХІХ вtrf для Европы характеризовалось развитием революционной ситуации, которая очень раздражала Николая І, при первых же волнениях направлявшего туда войска, проливавшие свою кровь во славу западной монархии. Так в феврале 1846 года Безак попал в распоряжение генерала Панютина, и буквально через несколько дней занял Краков, входивший в Австро-Венгрию. В 47 лет став генерал-лейтенантом, Безак был назначен начальником штаба в. к. Михаила Павловича, уважающего его за боевое мужество и прямоту характера. Эти личные особенности были проявлены им во время Крымской войны.

Не буду подробно распространяться о деятельности Безака, который, являясь оренбургским и самарским генерал-губернатором, наводил общественный порядок, чем он более всего любил заниматься. Это была традиционная колониальная политика, с присущими ей насильственными переселениями, усмирениями непокорных и напоследок захватом и присоединениями новых земель к Российской империи, в частности, такого крупного города, как Чимкент.

19 января 1865 года генерал-адъютант Безак назначен командующим войсками Киевского военного округа и киевским, подольским и волынским генерал-губернатором, оставаясь членом Государственного совета.

Так как материалов о царских администраторах Юго-Западного края мало, приведу список деяний А. П. Безака. Он активно включился в доверенном ему крае в осуществление крестьянской реформы. Попробуем разобраться. На первый взгляд присутствовала благоденственная забота царской администрации о крепостных, почти всех – украинцах. Их владельцами были польские помещики, за малым исключением дворяне из бывшей украинской старшины. Реформа 19 февраля 1861 года в России была проведена не без тайного умысла подорвать доверие православных крестьян к помещикам католического вероисповедания, то есть укрепить веру в «доброго царя», что вполне получилось. Вспомните, каким провалом закончилось «хождение в народ» революционных разночинцев. Внимательно выслушивая «народников», согласно кивая головами и с восторгом «цокая», после зажигательных речей крестьяне их вязали и отдавали стражникам. В этих акциях была немалая заслуга и руководителя Юго-Западного края Безака. Не могу не привести цитату из его доклада на Высочайшее имя: «На мою долю выпала трудная задача переустройства обширного края, в котором высшие слои населения уклонились от настоящей своей русской национальности». Заняв пост администратора, Безак приступил к осуществлению в крае крестьянской реформы на прочной основе. Задавшись этой целью, он увеличил число мировых посредников из благонадежных, по его разумению, граждан. Это было нужно, так как вышел закон о продаже имений, принадлежащих полякам, исключительно лицам «русского происхождения». Благодаря таким принудительным мерам, далеким от справедливости, «Русское крупное земледелие увеличилось на 40 %. Он не упускал и других возможностей для утеснения польского населения, в основном Волыни и Подолии».

А. П. Безак. Неизвестный худ., XIX в. 383

Все действия Безака были в угоду самодержавию. Тогда у всех генерал-губернаторов было единое представление о государстве, которое для них было чем-то вроде большой казармы, народ которого должен был стоять на плацу точно по ранжиру. Губернатор для выполнения своей миссии использовал разные способы – репрессивные, административные и законодательные.

«С большим удовольствием» А. П. Безак поощрял шовинистически настроенных православных людей, насильно освобождал «истинно русских людей» от засилья «господ чужеземцев». Закрывал католические и униатские монастыри, католикам запрещал занимать высокие должности. Униатская церковь на территории Российской империи была ликвидирована, а всех греко-католиков быстро перевели в православие, отрапортовав об этом по инстанции. В 1866 году была упразднена Каменецкая епархия, но при этом учреждена православная викарная кафедра в Каменец-Подольском с викарием – епископом Балтским. Даже контора Варшавского государственного банка в Бердичеве была закрыта, а в Киеве открыта контора Российского государственного банка. Серьезные изменения происходили и в сельской местности. Казенные имения было запрещено сдавать в аренду, а только на оброк. Чтобы уменьшить количество шляхты, имевшей право владеть имениями или арендовать их, провели строгую проверку, в результате которой 81 тысяча шляхтичей лишилась этих прав. Они ринулись в Киев, но в губернские города въезд для них был закрыт. Трудно представить более оскорбительное унижение для гордых поляков, для которых в прошлом и король был не указ, – они-то владели своим вето! А тут их приравняли в правах, вернее в бесправии, с евреями.

В свою очередь православное духовенство получало от генерал-губернатора безграничную помощь и содействие, как моральное, так и материальное. Безак прилагал все усилия для восстановления ветхих и постройки новых православных церквей. Губернатором было испрошено через комитет министров ассигнование для православных священников, которое утвердил император. Из этой суммы назначено жалование городским священникам по 400, а сельским – по 300 руб. в год. А это немалые деньги. Народное образование тоже стало предметом забот бравого служаки. Оно проводилось в духе распространенного российского официоза «Самодержавие, православие, народность». Во всех учебных заведениях края, включая католические семинарии, запрещали преподавать на других языках, кроме русского. Из-за этого нововведения были закрыты многие польские пансионы, хотя бы и из-за того, что изучали Закон Божий на родном языке. Поэтому и был запрещен к выпуску «Бердичевский календарь», выходивший более столетия на польском языке.

Супруга генерал-губернатора Любовь Ивановна Безак своими благотворительными делами старалась смягчить суровые деяния мужа, став с марта 1865 года председательницей Общества для помощи бедным. В доме Сулимы (Лютеранская, № 16) она открыла бесплатные курсы черчения и рисования для ремесленников, собрала пожертвования на ремонт помещений. Самым большим деянием губернаторши было открытие бесплатной рукодельной школы для девочек, которые воспитывались там до совершеннолетия. Любовь Ивановна обеспечила ее неприкосновенным капиталом. Вскоре после открытия школа работала в двухэтажном помещении в Сулимовской усадьбе. Здесь устроили магазин по продаже изделий воспитанниц и престарелых, живших в приюте. Продукция этой школы, существовавшей полстолетия, пользовались заслуженной славой и спросом. После смерти супруга-губернатора Любовь Ивановна передала бразды правления княгине Надежде Андреевне Дондуковой-Корсаковой, ближайшей подруге детства известной писательницы Елены Петровны Блаватской.

Бурная административная деятельность подорвала здоровье Александра Павловича. В конце 1868 года по делам службы он выезжает в Петербург, где и умирает. Прах его был перевезен в Киев и погребен около церкви Рождества Христова на Дальних пещерах. В 1874 году возле него похоронили и его супругу.

Но все-таки я нашел очень важное и положительное деяние губернатора А. П. Безака. 20 ноября 1864 года при его поддержке и активном участии начала выходить лучшая газета Юго-Западного края – «Кіевлянинъ».

* * *

По утверждению графа С. С. Уварова, «язык русский едва был слышен на этом огромном пространстве». Даже духовенство в Волынской, как и в Подольской губернии, а отчасти, и в Киевской, употребляло в обиходе польский или украинский языки. А высокие чины, половина из которых – обрусевшие западноевропейцы или восточнокавказские народности – толком не знали русского государственного языка. Уваров, после разгрома Кирилло-Мефодиевского братства, дал циркулярное предписание попечителям учебных округов о том, что понятие «народность» и «народное начало» должно быть исключительно «великодержавным». Поэтому находим у Максимовича: «И ходят вереницею по университету распространители русской народности: попечитель фон Брадке; за ним помощник его Гинцель; за ним инспектор студентов Гинглинг, а за ним помощник его Рутенберг». В 1835 году перед прибытием Николая І в Киев была составлена записка обо всех учебных заведениях Киевского учебного округа. Приведу ее: «Университет Св. Владимира – 123 учащихся; Нежинский лицей им. кн. Безбородко – 170 воспитанников; в губернии 1 гимназия с 591 учащимся; уездных училищ – 4, с 324 учащимся; приходских училищ 12 с 251 уч. муж. пола, а женских училищ 7 с 196 воспитанницами».

Мысль об учреждении в Киеве женского учебного института возникла еще в 1833 году. Генерал-губернатор Левашов в своем представлении Николаю І сообщал, что, присмотревшись к образу жизни местного населения, особенно высших его слоев, и тщательно наблюдая за образом мысли жителей вверенного ему Юго-Западного края, пришел к заключению, что ни в училищах, ни в семействах никто не стремится к воспитанию полезных для общества знаний, нравственного усовершенствования: «Что упражнение ума приятными искусствами составляют цель образования; от сего гражданские добродетели и государственные обязанности остаются в небрежении или затмеваются превратными понятиями». «Особенно необходимо, – писал далее начальник края, – умственное образование будущих матерей семейств», мотивируя это тем, что «владычество их над сердцами и умами мужей и детей всё производит». Первый адрес вновь созданного заведения – дом фельдмаршала Остен-Сакена на углу Институтской и Липской. Еще в 1834 году было учреждено Училище для бедных девиц, круглых сирот всех сословий под попечительством графини Левашовой. В 1865 году училище было преобразовано в пансион графини Левашовой на сто воспитанниц при Фундуклеевской гимназии.

Совет Института Благородных девиц должен был состоять из генерал-губернатора, который при этом был непосредственным начальником Института на всех уровнях его управления, а члены совета должны были утверждаться императрицей, под покровительством которой он состоял. Начальник и инспектор избирались советом, но их тоже утверждала императрица. Именно тут обучались более ста девочек из семей дворян, купцов 1-й гильдии, потомственных почетных граждан, священников. Число воспитанниц – 120, из них приказами трех губерний Киевского округа предоставлялось право содержать за свои взносы 60 бедных дворянских детей, а также 60 других из любых губерний своекоштных с оплатой 800 руб. в год. На этом основании Институт был открыт в 1838 году, а в 1839-м было заложено новое здание в 4 этажа на возвышенности по Ивановской улице, которая из-за расположенного здесь Института вскоре получила новое название – Институтская. В главном здании размещались библиотека, классные комнаты, большой зал для собраний, больница, квартира начальницы, церковь Св. Александры и католическая каплица, а также дортуары – общие спальни институток. Об интерьерах в повести И. Нечуя-Левицкого «Хмари»: «Незнайома дама повела дівчаток через рядок покоїв, розкішно убраних. Скрізь блищали дзеркала, бронза, дорога мебіль, скрізь були розстелені дорогі килими. Малим дівчаткам було трохи якось ніяково. Усі вони поправляли на собі одежу, оглядали своє убрання, котре хоч було й гарне, але не було підхоже до обстави. Незнайома дама привела їх в простору світлицю. На софі сиділа начальниця, і вони підступили до мраморного столу».

Инститиут благородных девиц. Фотография конца XIX в.

Институт фактически был средней школой с 6-летним курсом обучения и принимал девочек 8-13 лет. В его программе: «Главной целью женского просвещения является получение сведений, не столько научных, сколько общих, энциклопедических, полезных в домашнем быту».

Обязательными дисциплинами были: закон Божий, русский язык и литература, польский, немецкий, французский языки, история, география, арифметика, основы физики и природоведение, рисование, музыка, танцы, рукоделие. Окончившим выдавалось свидетельство домашней наставницы. Обучение стоило 300 руб. в год, хотя половина воспитанниц училась за казенный счет. Первой начальницей Института была родственница Гавриила Державина (по второй жене) – Парасковья Нилова (урожденная Бакунина). Поэт о ней сказал: «Параше: коей мало в свете краше – взором, сердцем и умом». Инспектором Института в 1850–1871 годах состоял В. Я. Шульгин. Посетив Киев в 1844 году император Николай І заметил, что в Институте дети хорошо говорят по-русски, а вот в Полтавском «все говорят по-малоросски», несмотря на тщетные потуги почтенной директрисы. (Это из воспоминаний художника Н. Н. Ге.)

В 1888 году Институт Благородных девиц отметил свое 50-летие. За это время из его стен вышли 1283 выпускницы, и его популярность продолжала расти. Тут преподавали лучшие педагоги, в том числе профессоры Университета Святого Владимира, 1-й гимназии и Духовной Академии. Под руководством блистательных музыкантов Николая Лысенко и Осипа Витвицкого институтки изучали хоровое и сольное пение, играли на музыкальных инструментах.

* * *

С большими усилиями удалось местной администрации склонить министерство финансов открыть контору Государственного коммерческого банка в Киеве. И хотя устав был утвержден 24 мая 1839 года, деятельность началась лишь в начале 1840 года. Первоначально контора помещалась на Александровской улице, напротив Царского сада, в доме фон Юнка, а в 1845-м приобретен для нее вновь отстроенный каменный дом Дворянской комиссии, который был приспособлен со строительства флигеля для конторы банка, которая переехала сюда. С 1862 года – это контора Государственного банка. Соседнее с ней место было передано для сооружения Купеческой биржи.

П. Селецкий пишет о 1840-х годах: «Воровство и разбой были явлениями чрезвычайно редкими в Киеве, можно сказать небывалыми. Жители пользовались полной безопасностью». А. Н. Богатинов: «Когда мы ехали через Старый город, у церкви Св. Андрея обход спросил нас: „Кто едет?“ Подумаешь, что за время было в Киеве! В 11 часов уже обход по городу, тишина гробовая». По статистике, в год происходило от 2–4 до 7 убийств. Но уже в 1855 году губернатор доносил: «В городе Киеве беспрестанно случаются воровства, по-видимому, происходившие образовавшеюся шайкою под руководством какого-нибудь мошенника, довольно опытного. Средства полиции так ограничены, что трудно ожидать прекращения сего зла. К предупреждению оного необходимо было бы усилить ночные патрули по городу». Далее читаем: «С некоторого времени велось и ныне, к сожалению, продолжается, что идущие и едущие по городу днем и вечером курят сигары и папиросы, даже извозчики примеру сему следуют. Легко может случиться чего, Боже храни, что по малейшей неосторожности курящего произойдет какое несчастье». Вследствие этого сделано распоряжение о печатании объявлений, чтобы никто на улицах и в городском саду «не решался курить». Объявление это приказано было разослать по дворам и вывесить в гостиницах. При тогдашнем положении городов курение на улицах считалось весьма опасным и курящие подвергались суровым взысканиям.

А. П. Вальтер. Фотография второй пол. XIX в.

25 октября 1853 года Николай I присутствовал на торжественном открытии Анатомического театра, который доселе располагался в разных арендуемых помещениях. Стоимость составила 135 тыс. руб. за счет суммы, перешедшей от Кременецкого лицея. Архитектором его был А. В. Беретти. Император назначил лейб-медика Енохина руководить учреждением и внимательно прослушал пространную речь профессора анатомии А. П. Вальтера, стремившегося определить все значение медицинской науки, при этом упомянувшего добрым словом своего наставника Пирогова, «…гений которого служит путеводной звездой в науке анатомии, и указаниями которого руководствовался местный медицинский факультет».

Традиционно о революционном «брожении» киевского студенчества

В первую очередь упомянем тайное общество Кирилло-Мефодиевское братство. О нем, имевшем антисамодержавный характер известно много, поэтому остановлюсь вкратце. Основано было братство на рубеже 1845–1846 годов с программной «Книгой бытия украинского народа», написанной Н. Костомаровым при участии Н. Гулака. В ней осуждался царизм и утверждалось, что Украине чужда монархия. В апреле 1846 года членом общества стал Тарас Шевченко. Просуществовав год, общество было разгромлено, а его участники арестованы. Следствие длилось до 30 мая 1847 года. После этого 10 братчикам вынесли суровый приговор: Н. И. Гулака – на три года в Шлиссельбургскую крепость, Н. И. Костомарова – на год в Петропавловскую крепость, А. А. Навроцкого – на полгода в Вятскую тюрьму, другие отправлены в ссылку под надзор полиции. Самое суровое наказание досталось Шевченко, у которого во время обыска нашли альбом «Три літа». Его выслали солдатом в Оренбургский корпус. На его приговоре Николай І начертал резолюцию: «Под строжайшее наблюдение без права писать и рисовать».

Один из участников Общества, Андрузский, дал характеристику киевского студенчества: «Кроме нашего общества студенты Киевского университета никаких других обществ не составляют. Делятся на бедняков и аристократию, эти богачи не различают ни народа, ни веры и кроме увеселений ничего знать не хотят. Бедные за ними тянутся. Поляки любят поговорить о Польше, занимаются чтением польских книг и питают тайное желание и надежду на восстановление Речи Посполитой, но сборищ и сообществ не имеют. Малороссы, меньшая часть, любят вспоминать гетманщину и читают малороссийские книги, и этим ограничивается их политическая деятельность. Русские большей частью занимаются науками, и о них особенного не скажешь. Смело можно сказать, что киевских студентов более интересует психология и бильярд, чем политика… С некоторого времени начались идеи славянского общества, полагаю, что это последствия 1839 года… От кого они получили эти идеи, мне неизвестно, хотя предполагаю, что поляки от своих родителей, а прочие от поляков. Профессоры на лекциях ничего предосудительного не говорят, и профессор Ф-в открыто выражает преданность царю. Притом же каждый день на лекциях бывает попечитель генерал Траскин». В. Шульгин: «Каждый помнит, что при тогдашнем положении дел в России события 1848 г. (революция в Европе. – В. К.) дали сильный толчок умственным движениям в нашем обществе, в наших университетах. Оживились и зашевелились умы и в университете Св. Владимира, появились молодые ученые, пять из которых воротились из-за границы. Социальные и политические вопросы были выдвинуты на первый план и стали интересовать даже медиков-специалистов. Старое поколение пробудилось от усыпления, молодое с увлечением кинулось слушать лекции политических и социальных наук. Началась борьба мнений и партий, в результате готово было появиться живое отношение к образованию и у преподавателей, но тут одновременно и круто обрушились на него суровые меры!»

Н. И. Костомаров был у всех любимым учителем. И в 1-й гимназии, и в Университете его рассказы об отечественной истории все слушали с придыханием. Николай Иванович никогда никого не спрашивал, не ставил оценок, учащиеся выставляли их сами, и весьма добросовестно, считая общение с Костомаровым «духовным праздником».

Костомаров в автобиографии: «1 февраля 1846 года моя мать приехала в Киев, и с тех пор начался для меня иной род домашней обстановки. Вместе с матушкой я поселился на Крещатике в доме Сухоставской. Через несколько домов, на противоположной стороне, в той самой гостинице, куда я прибыл на праздник Рождества после продажи своего имения, квартировал Тарас Григорьевич Шевченко, приехавший тогда из Петербурга в Малороссию с намерением поселиться здесь и найти себе должность. Узнавши о нем, я познакомился с ним и с первого раза сблизился… Нередко мы просиживали с ним длинные вечера до глубокой ночи, а с наступлением весны сходились в небольшом садике Сухоставских, имевших чисто малорусский характер: он был насажен преимущественно вишнями; было там и несколько колод пчел, утешавших нас своим жужжанием».

Н. И. Костомаров. Худ. Н. Ге, 1878 г.

В 1845 году студентом из Волыни Нагурным была создана особая тайная корпорация, по образцу которой начали формироваться тайные польские «гмины». После него 3 года ее деятельностью руководил студент Козачинский. За деятельностью подобных организаций строго следили по указанию Бибикова. Так два очень богатых брата, князья Гейдройцы, не водились со своими братьями-аристократами, а пристали к шляхетскому политическому кружку, собиравшемуся по вечерам в большой квартире, спорили о политике и читали запрещенную литературу. Гейдройцы вместе со шляхтой, в нагольных тулупчиках или свитках демонстративно находились в райках театра. При их помощи и руководстве для образования молодежи была учреждена секретная библиотека. В Университете выделялся князь Кориатович-Курцевич, хотя и очень древнего рода, но бедный, что его очень угнетало. Князь жил в так называемом штрафгаузе, где бедным студентам недорого отпускалась пища, а совсем даром помещение, освещение, прислуга, отопление и стирка белья – нечто вроде общежития. Большинство своекоштных были детьми помещиков, в основном, обеспеченных. Среди киевских студентов отметим графов Тышкевича и Нелина, князей Дебижа и Яблоновского… Учащиеся жили на квартирах, которые сдавали и профессора. Селецкий писал: «Вообще, студенчество в то время было запечатлено аристократическим характером: демократические элементы едва проступали… В аудиториях преобладал польский язык. Состав должностных лиц университетской библиотеки и канцелярии был также польский». Российские либералы, профессора и студенты печалились о судьбе Польши и ненавидели Бибикова… Далее у Селецкого: «Русское студенчество в университете не представлялось такой сплоченной, солидарной группой, как поляки. Состоя большей частью из сыновей левобережных помещиков, менее хозяйственных и достаточных, чем правобережные, они были проникнуты атомизмом и распадались на маленькие кружки – нежинцев, полтавцев, новгород-северцев, черниговцев и т. д. Не было у нас никаких организаций: слова сходка в студенческом лексиконе нашего времени совсем не было, как ни общего вожака и библиотеки (последние явились позже). Выделилась уже группа украинцев, многие которые под влиянием Шевченка стали писать стихи, – Черныш, Мельник, Нос, с политической программой еще не определились… Вообще этот период в киевской студенческой жизни называли „героическим“». Но не из-за политических устремлений, а любви к кутежам!

И чтобы в дальнейшем не возвращаться к набившим оскомину еще в Университете революционным событиям, в качестве справки напомню о паре случаев. С первых же дней кончины Александра III студенты Университета потребовали увольнения из своих рядов Амосова и Оршава-Орачевского. Вся вина их заключалась лишь в том, что они осмелились взять на себя роль депутатов от киевских учащихся для возложения венка на гробницу почившего императора, а Амосов, кроме этого, внес 300 руб. от себя на означенный венок. Проявившие свои монархические позиции учащиеся вынуждены были искать возможность продолжать обучение в других вузах. Оставшиеся студенты продолжали требовать реформ на многочисленных сходках, на одной из которых была даже написана «петиция на Высочайшее имя». Ректорат ей ходу не дал, так как в ней были требования: изменение действующего устава; упразднение должности попечителя округа, ректора и инспекции; передача управления Университетом корпорации профессоров, совместно с выборными из студентов; отмена форменной одежды и всяких дисциплинарных взысканий. Киевский университет был единственным в империи, где учреждали пост старосты от каждого факультета или курса.

Политика самодержавия против вольностей студентов отражена в статье В. И. Ленина «Отдача в солдаты 183-х студентов» по поводу опубликования 11 января 1901 года правительственного сообщения «о массовых беспорядках» в Киевском университете.

И чтобі совсем пропала революционная горечь, поговорим о любви!

Оноре де Бальзак – автор «Писем из Киева»

Как мало мы знаем об одном из величайших писателей человечества. Все знания интеллигенция СССР черпала из проверенных и утвержденных Главлитом книг. Читая историческую советскую прозу, нельзя было оценить не то что правильно события, но даже разобраться в жизни великих людей. Написавший «Ошибку Оноре де Бальзака» в 1940 году и погибший при невыясненных обстоятельствах в персональной машине, врезавшись в грузовик, в 1978 году Натан Рыбак хотел рассказать о негодовании писателя из-за социальной несправедливости, существовавшей в крепостнической России. Страдания молодой крестьянской пары на фоне предреформенного украинского села, управляемого садистами-поляками и бездушными чиновниками-иноземцами, показаны с присущим социалистическому реализму «притягиванием за уши» вульгарных трафаретов и нудной назидательности. А в действительности происходило всё иначе. Гениальный писатель, досконально раскрывший «человеческую комедию» любовных страстей и алчных мечтаний, сам приехал в Российскую империю в поисках запоздалой любви и быстрого обогащения. Что ж, у него тоже были человеческие слабости. Писатели в творчестве и в жизни – совсем разные люди. Не к месту, да и не нужно пытаться критически разобрать его произведения, чем занимались даже классики марксизма, а лучше поведать о довольно длительном пребывании великого писателя у нас в Украине. Что осталось из зданий, дорог, красивых мест, которые приводили в восхищение молодого душой и страдающего от старческого недомогания Оноре (будем называть, как он хотел) де Бальзака.

Давно замечено, что история повторяется. Но как любопытно она повернулась в ушедшем ХХ столетии, да еще как бы в насмешку в противоположную сторону. Иностранные посольства в Киеве осаждают сотни молодых, и не очень, людей, в надежде получить визу для бракосочетания в любой процветающей стране. Не находя возможности устроить свою жизнь на родине, они вынуждены покидать ее. В середине ХIХ века Николай I издал указ, ограничивающий приезд иностранцев и запрещающий браки своим подданным с многочисленными зарубежными искателями обогащения. Суровость рецензента Пушкина и судьи Шевченко была непреклонной. Более года Бальзак и его невеста добивались разрешения на брак. Вот и приходилось популярному писателю колесить из Верховни в Киев, обивать пороги в губернских представительствах. Вот она, «человеческая комедия» в имперско-российском варианте.

Оноре де Бальзак. Фото с дагерротипа Луи Огюста Биссона, 1842 г.

Вначале своего пребывания в Украине писатель, распутавший тысячи клубков человеческих судеб, восторгался гравированными видами Киева, развешивая их вдоль лестницы своего парижского дома, идеалистически восхищался волынскими «пейзанами». Затем его, измученного ожиданием в приемных и тряской в каретах по жуткому бездорожью, перестали интересовать и восхитительные пейзажи, и всё, что на них происходит.

Но давайте по порядку. Рассказы о жизни великих людей прошлого, в первую очередь писателей, всегда требовали какой-то романтизации, не без доли приукрашивания. Ведь за их шедеврами стоит однообразный, постоянный и изнуряющий труд. Но что знаменательно: Бальзак мечтал, достигнув литературной славы, о славе на поприще государственной службы или о быстром обогащении в коммерции. Даже литература в его понимании была путем к парламенту, министерствам, посольствам. А у нас разве иначе? И как писатели 20 лет назад, Бальзак то основатель «партии интеллигентов», то кандидат на пост посла в Англии или России. Он хотел стать советником русского царя по важнейшим государственным вопросам, защищая авторитет абсолютизма своим пером. При этом писатель со своими предполагаемыми богатыми родственниками хотел обладать целыми уездами Киевщины, Подолии и Волыни, чтобы на личном опыте укрепить свою политическую теорию о крупной земельной собственности как о единственной основе государственной мощи и культурного процветания страны. С этими планами он, финансовый банкрот, и направился к нам, имея позади подорванное непосильным трудом и нездоровым образом жизни здоровье, с потерянными надеждами на успех во Франции.

Кто была его избранница? Эвелин Ржевуская. Она родилась в Погребище, на Киевщине, в 1800 году. В 19 лет вышла замуж за человека, который был старше ее на 22 года, мелочного, жестокого богача Винцеслава Ганского.

Знакомство этой «царицы киевских балов» с классиком началось с легкой интрижки, эпистолярной забавы. Первые письма она писала не сама, к тому же анонимно: «Для вас я иностранка и останусь ею всю мою жизнь: Вы никогда не узнаете меня». Но через год было назначено первое свидание. Когда Ганская увидела семенящего на коротеньких ножках тучного писателя, то тут же спрятала условные знаки – книгу и цветок. Но, увидев его полные жизненной силы, исступленно горящие, прекрасные глаза, протянула их ему. Это произошло в 1833 году и только через 8 лет Бальзак узнал о вдовстве своей избранницы.

До приезда Бальзака в Украину у них были неоднократные, продолжительные встречи в разных уголках Европы. Громадные имения Ганской находились на Киевщине, поэтому писатель пишет: «…Украина представлялась мне единственным в мире краем, где я мог еще видеть совершенно новые явления и людей». И вот его мечта осуществилась, 11 сентября 1847 года он пересекает границу в Радзивиллове, а далее Дубно, Житомир, Бердичев. В этом городе их связь достигла кульминационного момента – 2 марта 1850 года, в костеле Великомученицы Варвары они обвенчались. Но когда впервые живописные картины Украины проплывали в окне кареты, он еще не ведал о тяготах его пребывания и о крушении надежд в этой стране. Нужно отметить, что Франция для российского самодержавия, исполняющего роль европейского жандарма, в то время было средоточием вольтерьянства и возмутительного просвещения. Поэтому не только получение визы представляло определенные трудности. Бальзаку впоследствии приходилось объяснять цензору необходимость получения из-за границы той или иной, самого невинного содержания, книжки. Например, о бетонных конструкциях. Увидев в селах запруды из глины и ивняка, замешанного на коровьем помете, писатель пытался объяснить крестьянам новшества и прогрессивные технологии. И это языком жестов и эмоций, так как иного средства общения у них не было.

Совсем плохо стало Оноре де Бальзаку, когда он узнал о существующих порядках Российской империи. Он, наконец, понял причины нежелания Эвелин Ганской вступить с ним в брак, даже ожидая ребенка. Вот почему в 1846 г. ее беременность была прервана.

Правительство и лично император могли позволить замужество своей подданной с известным, почитаемым писателем. Но после брака Ганская теряла свои права на земли и недвижимость. Владение землей иностранцами в то время было строго-настрого запрещено. Поэтому «Письма из Киева» О. де Бальзака, кроме некоторых, часто приводимых восхищенных строк, полны сетований: «Я схватил в Киеве – уже в четвертый раз – простуду, заставившую меня долго и жестоко страдать…». В последний год пребывания: «Увы! Путешествие в Киев было пагубным для моего здоровья. Со второго же дня моего пребывания, пока я разъезжал с визитами к начальствующим лицам, страшный и гибельный вихрь, называемый здесь метелью, пронесшийся по течению Днепра, быть может, с побережий Черного моря, прохватил меня, несмотря на плотно облегающую меня шубу, и я получил самую ужасную простуду, какую когда-либо испытывал в жизни. Я лихорадил четыре дня и двадцать дней не выходил из комнаты. Бронхи, легкие – всё было поражено… Нет, решительно мой организм отказывается акклиматизироваться здесь». Но не климат Украины стал причиной смерти писателя, последовавшей через полгода, а полностью расстроенный атеросклерозом организм. Киев и Париж лежат почти на одной параллели, 50 0 и 48 0 северной широты. Условия его жизни в имении Ганской в Верховном были более здоровыми, чем парижский режим и обстановка. К сожалению, прекрасная природа Киевщины и заботливый уход невесты не восстановили этот разбитый героическим трудом организм и сердце. Гениями не рождаются, а умирают.

До сих пор сохранился дворец с двумя флигелями и костелом, расположенным в приусадебном парке. Во дворце, построенном в 1780 году французским архитектором Блерио, частично сохранилась художественная лепка. В большом зале – фриз с эротичными античными сюжетами. О времени пребывания писателя напоминают цветные витражи и два камина. На втором этаже по лестнице, которую так тяжело преодолевал Бальзак, можно пройти в музей, основанный в 1959 году и крайне запущенный. Впечатляют только комнаты, в которых жил и творил писатель. А создал он там, несмотря на удрученное состояние духа, немало. Бальзак пишет в Верховне драму «Мачеха»; часто цитируемые, но никогда из-за чуждых социалистическому настроению чувств у нас не изданные «Письма из Киева». Они впервые вышли в 1927 году, в русском издании Ивана Лапина в Париже. А самое главное – вторая часть «Изнанки современной истории», под заглавием «Посвященный» – писатель называет эту повесть «детищем Верховни». Действительно, рукопись имеет пометку «Верховня, Украина, декабрь 1847 г.». Именно Украина, а не Малороссия. Эта дата знаменует окончание «Человеческой комедии». Более к своей жизненно важной серии романов Оноре де Бальзак не вернется.

Прихотливая история его творчества завершилась, – как и в сущности, его личная судьба – за тысячу верст от любимого Парижа, на чуждой ему, не ставшей родной, земле. Там, где через десятилетие, возле Бердичева, родился Джозеф Конрад, умерший в Англии и ставший ее признанным литературным классиком.

Пребывание Бальзака в Верховне – печальный эпилог его жизни. Нет, не страдания украинских крестьян, по Рыбаку, были ошибкой писателя. Он их не видел, днями не выходя из комнаты, привыкший сутками, поддерживая себя кофе, работать. Сама мысль о крутой лестнице, которая даже нами, здоровыми туристами, сегодня нелегко преодолевается, претила ему. Он, пишущий в 1848 году «о бессмысленном восстании демократии», столкнулся с жандармским надзором за ним и всеми гражданами николаевской России, чванством и алчностью Ржевуских и Мнишеков, и понял тщетность своих надежд разбогатеть от продажи леса, пакли и другой продукции из Украины.

Можно сказать, что из всех «Человеческих комедий» повесть о любви Эвелин и Оноре была самой печальной!

* * *

Верхний памятник Крестителю Руси на Владимирской горке был поставлен по указу Николая І. В январе 1835 года скульптор В. И. Демут-Малиновский представил в Академию художеств свой проект памятника, который и был утвержден царем. Работы, однако, шли медленно. После смерти Демут-Малиновского в 1846 году создание монумента было поручено П. К. Клодту. Он же и отливал бронзовую 5-метровую фигуру князя в своей петербургской мастерской. Торжественное открытие одного из первых в Российской империи памятника состоялось 28 сентября 1853 года. Пьедестал в виде храма устроен на просторной квадратной площадке с пятью ступенями; на углах поставлены тумбы. В барельефе, выполненном также из бронзы, изображено крещение киевлян. Наверху барельефа помещен выпуклый киевский герб, ниже его – Владимирская звезда, а по сторонам – Владимирские кресты. Чугунные части памятника отлиты на Дугненском заводе Калужского уезда. Крест в руке князя первоначально был позолочен, а затем в него были вмонтированы газовые рожки, позже их заменили электрическими лампочками. Вот как писал об этом М. Булгаков: «… сверкал электрический белый крест в руках громаднейшего Владимира на Владимирской горке, и был виден далеко, и часто в черной мгле… лодки видели его и находили по его свету водяной путь на Город».

В 1852 году в очередной раз посетил Киев наследник престола великий князь Александр Николаевич. К его визиту приурочена І выставка сельскохозяйственной продукции в Контрактовом доме.

Облик города в середине ХІХ века восстановим по свидетельствам современников. И. М. Сбитнев: «Любопытны, величественны и очаровательны окрестности города, если смотреть на них или с крепостного вала, или с главной площади, обсаженой стройными тополями, или с Андреевской горы. При всем том я должен сознаться, что внутренность Киева разочаровала меня. Множество изб ветхих, полуразваленных, на Печерске, Крещатике и Старом Киеве и толпы жидов слишком безобразят город. Если отнять у него великолепные соборы, монастыри, здания в крепости, присутственные места, гимназии и десятка два частных домов, то Киев сделается ничтожным городом. Один только Подол заслуживает внимание очень порядочного города. Мог ли я думать, что этот многолюдный город, посещаемый жителями почти всей России, стоящий на такой богатой судоходной реке, существующий почти 15 веков (!), бывший долгое время столицей великих князей, так мало двинулся во внутреннем благоустройстве. Харьков почти в 6 раз моложе его, но богатством частных домов гораздо выше Киева».

Через десятилетие наш город представляли иначе. Возьмем еще раз воспоминания Н. Ге: «Киев был не тот как теперь – он был главным образом на Печерске, где Московская и Никольская были главными улицами, Липках, как и теперь; затем на Подоле и на Старом городе, который кончался у Золотых ворот, где был вал. Остальное были пустыри и провалья, носившие разные названия. На одном из пустырей строился университет, и место называлось „Новое строение“… Остановились мы в известной тогда „Зеленой гостинице“ (против Лавры), из окон которой был виден план для военных упражнений, ходили мы по улицам и заходили каждый день в кондитерскую Беккерса на Московской улице». На Крещатике, 10 находилась популярная кондитерская Финке. Прошло несколько лет, и город приобрел несколько другой вид, что испокон веков беспокоило обывателей: «Постройка крепостных зданий на Печерске и ломка домов для очищения места перед крепостью, уничтожение целой части города (Клова) – вот события киевской городской жизни, бывшие предметом оживленных разговоров в семьях киевлян… Одновременно с ломкой Клова и Печерска под крепость очищалась площадь между Софийским и Михайловским монастырями под постройку присутственных мест вместо сломанных на Печерске. У Бибикова была мысль обновить уже очень обветшалый Киев. На Печерске, где ломать и не предполагалось, были запрещены все починки. Но и по всем частям Киева все строения были осмотрены и ветхие из них отмечены с улицы прибитой табличкой „предназначен к ломке“. В то же время город разрастался за окраинами. Возникало мало-помалу Новое Строение. Домохозяева, чьи дома были сломаны, получали участки, образовавшие большую часть города, начиная от Золотых ворот и от Бессарабской площади за Крещатиком. Участки отводились по новому составленному плану… На моих глазах пробивалась улица Владимирская, через холмы, окружающие город и исполняющие в то время значение крепостных валов, которые я видел еще при всей их обширности… Тотчас за Золотыми воротами дорога спускалась среди валов на поляну, совершенно свободную, на поле настоящее, и так полем доходили мы до университета, проходя мимо каких-то военных или интендантских сараев-магазинов. Гимназия (1-я) и Левашовский институт уже начали строиться позже, а где была намечена Владимирская улица, был построен уже по линии ее один только дом (там временно помещался Анатомический театр). Теперь центр торговли был перенесен на новое торговое русло – Крещатикскую долину, которая с того времени и стала обстраиваться, скоро сменила свою первобытную простоту, свою тихую жизнь». Две лучшие книжные лавки Степана Ивановича Литова, приобретенные у книготорговца Лапицкого и располагавшиеся в каменных рядах на Никольской улице с переходом на Крещатик, помещались вначале на углу, а потом на месте известного Grand-Hotel. Оба дома были деревянные, но с колоннами, в стиле того времени. На Крещатике, в доме Эйсмана размещался лучший мануфактурный магазин Быльцева. Большая часть домов, неважно, казенных или частных, строилась плотниками и каменщиками из центральных губерний. Они выполняли работы быстро и прочно. В дневнике Аскоченского: «Киев как бы сызнова рождался, изменялся, впрочем, не выходя со своей незабвенной простоты. Дети слышали все эти толки, разговоры; на устах у всех было звучное имя великого администратора Бибикова, пред которым и дети дрожали, не только взрослые, встречая „безрукого“ на прогулке по улицам Крещатика». «На Старом городе в то время было два или три одноэтажных дома из камня и столько же из двухэтажных; были две-три ветхие деревянные церкви; одна из них „Скорбящей Божьей Матери“, которую каждую субботу посещала киевская знать женского пола и где часто бывал всемогущий Д.Г. Бибиков. Две другие – Св. Троицы и И. Златоуста. Старый Киев был обнесен еще валами, были в нем запустелые неогороженные сады и развалившиеся лачужки, вросшие в землю. Одна из них находилась против Софийского собора, возле развалин церкви Св. Ирины. На Старом городе не было совсем лавок. Всё пространство между университетом, валами и житомирской заставой представляло пустырь, изрытый оврагами и холмами… На Лыбеди тогда еще охотились. За ботаническим садом строилось большое здание арестантской роты гражданского ведомства, а оттуда к Лыбеди и митрополичьей роще стали строиться маленькие деревянные домики, крытые гонтом и дранью, они покрыли налево всё пространство от Васильковской улицы и заставы – Новое строение: так что вся местность представляла совершенную деревню. В этой части выделялся возле университета лишь дом профессора Новицкого. На Васильковской улице тоже стояли старые деревянные дома, но было и несколько каменных одноэтажных, в одном из них аптека. По левую сторону пустыря тянулся к Крещатику бульвар, засаженный молодыми тополями. Вдоль древнего вала вытягивалась к Крещатику Фундуклеевская, ранее Кадетская, улица с вновь строящимися полутораэтажными каменными домами. Прямо с бульвара можно было, поднявшись по тропинкам на гору, пройти к крепости через так называемые „кресты“ (остатки кладбища), заселенные опасным людом. Аристократической частью считались Липки, где жили высшие чиновники и помещики в собственных одноэтажных домах с садиками, между которыми на спуске Лютеранской улицы выделялся огромный дом с круглым фронтоном и колоннами. Он принадлежал Сулиме, потом жене генерала Ловцова, а теперь завещан благотворительным заведениям. По другую сторону Липок против Царского сада шли двухэтажные дома». За Царским садом, впоследствии Мариинским парком, до второй половины ХІХ века был надлежащий уход. Вначале за садом смотрел мастер Лангауз, а спустя полстолетия – «смотритель государственных садов» коллежский асессор Спиридонов. Под его надзором были Кловский, Виноградный и Шелковичный сады. Когда виноград в Киеве достигал зрелости, вино из него не делали. Поблизости, в Шполе находился «изрядный виноградный сад и выделывалось из него вино, но вкусом не отличалось». В 1840-х годов в Плоской и Старокиевской части и в предместьях Куреневка и Зверинец было 127 частных садов и 409 огородов, на которых стали садить картофель по настоянию П. Румянцева-Задунайского.

Почтовая контора в ХVIII веке находилась на Подоле, а после пожара – в камянице близ Николы Набережного, 10 лет спустя – на углу Александровской и Андреевской. Лишь в 1849 году почта переезжает на Крещатик, в дом О. Ю. Головинского. В одном из флигелей усадьбы этого богатого польского помещика размещался его крепостной оркестр. За десятилетие до этого в доме находился лазарет для пленных турок, которых лечил городской врач Гамм. В 1843 году строятся фонтаны: напротив Театра (ныне Европейская пл.) за счет губернатора Фундуклея и на Крещатикской площади (Майдан Незалежности) за счет генерал-губернатора Бибикова. Вода, однако, считалась неприятной на вкус и пригодной лишь для тушения пожаров. Это вполне обоснованно, так как еще задолго до строительства фонтанов на этом месте (Козьем болоте) были видны остатки плотины и мельницы, т. е. фонтаны питались верховодкой, а она была застоялой. В 1851 году на Крещатике начали строить новый дворянский двухэтажный дом с магазинами, потом его достроили и расширили. Тогда лучшими на этой улице считались дома Эйсмана, Крещатик № 20 и № 12 – Миклашевского, владельца знаменитого фарфорового завода. У Ф. Эрнста написано, что в доме Миклашевского вся утварь, включая камины, была из фарфора. Необычный интерьер этого дома сохранялся до 1930-х годов, пока там не устроили рабочее общежитие: «…сверх того несколько каменных лавок да два-три дома между Институтской, бывшей Ивановской и Александровской улицами. Все прочие дома были одноэтажные, деревянные, даже крытые гонтом. Таков был внешний вид полуразрушенных, полустроящихся возвышенных частей города, оспаривающих уже первенство у Подола, где продолжали иметь место торговля и ее главный двигатель – Контракты. На Подоле особенно выдавались здание Контрактового дома, магазин Барского и склад хрусталя Мальцева на набережной Днепра, а на Александровской улице дома Серебрянникова и Чернышева. В 1845 г. разлив Днепра уничтожил 77 домов, а 451 дом повреждены, в первую очередь находившиеся внизу лавки и магазины. Если „ломка“ старых жилищ способствовала украшению города, то этому служили жестокие пожары, возникающие из-за устройства самих жилищ и недостатка воды, на который постоянно жаловалась администрация. Из-за постоянных пожаров были изданы специальные предписания домохозяев иметь на крышах бочки с водой, держать ночных сторожей… Рассказывали, как полицеймейстер и даже сам Бибиков объезжают ночью и проверяют сторожей в ожидании несчастья, обыватели с тревогой ложились спать». Пожаров показано ежегодно 2–5; в 1841 – 10, в 1843 – 6, а в 1844 – 11. В те годы в Киеве было 282 колодца.

Возьмем 1845 год: гражданское и военное население составляло 64 тыс., при этом прибывало богомольцев от 50 до 80 тыс. Нельзя не отметить, что по разным надобностям в городе находилось до 60 тыс., из них иностранцев – 949, а евреев около 39 тыс. Заводов насчитывалось 59, фабрик – 14, и, кроме того, 6 заведений для приготовления варенья. Завод сальных свечей Ходунова был основан в 1811 году, а спустя 30 лет перенесен в Лыбедскую часть. Другое предприятие этого направления – купца Бубнова. С 1840 года – завод стеариновых свечей Финке. В Плоской части были основаны братьями Дехтеревыми заводы медных, железных и чугунных изделий. В Лыбедской части появился завод химических изделий Сегета. Около 1807 года на Куреневке возник кожевенный завод Ланге, через 30 лет перешедший к орловскому купцу Серебрянникову, значительно его расширившему. Работы на заводах и строительстве выполнялись мастерами из центральной России, потому что местные рабочие считались небрежными и посредственными исполнителями. Тогда же Киев стали причислять к наиболее доходным городам империи.

* * *

Генерал А. В. Аносов почти десятилетие служил комендантом киевской крепости и запомнился горожанам доброжелательностью и искренним стремлением помочь им. По его приказу была разобрана часть крепостной стены, засыпан ров и через образовавшуюся брешь проложены рельсы трамвая. На месте огромного пустыря, тянувшегося от Военно-Никольского собора до самой цитадели, он создал парк (теперь Вечной Славы), который воспринимается и сейчас как естественное продолжение знаменитых нагорных киевских парков. Время в парке отмечалось по-столичному – выстрелом из пушки в полдень. Алексей Васильевич организовал здесь аттракционы, спортивные площадки для детей и молодежи, где проводились спортивные игры, поэтому парк назвали Комендантским или Аносовским. Колоритной фигурой любимца старого Киева заинтересовался А. Куприн, использовав его образ в повести «Гранатовый браслет», где Анохин фигурирует под собственной фамилией, это дает основание полагать, что на сей раз писатель строго придерживался фактов, не вдаваясь в слишком смелые домыслы.

За свою службу он не только никого не высек, но даже не ударил ни одного солдата. Во время Польского восстания он отказался расстреливать пленных. А командиру полка просто, без тени рисовки, ответил: «Шпиона я не только расстреляю, но если прикажете, лично убью. А это пленные, я не могу».

Вернувшись с Балканской войны, оглохший и хромой, комендант всегда ходил без оружия с палкой в правой и слуховым рожком в левой руке, в старомодном сюртуке, в фуражке с большими полями. При нем непременно были два ожиревших, ленивых, хриплых мопса со свисающимися языками. Вся троица была глухой, поэтому задолго до их появления слышались крики коменданта и хриплый лай его свиты. Сам он был когда-то женат, но так давно, что позабыл об этом. Еще до Балканской войны его жена сбежала с проезжим актером, пленясь бархатной курткой и кружевными манжетами лицедея. Генерал посылал ей деньги до самой смерти, но к дому не подпускал, несмотря на сцены раскаивания и слезные письма. Детей у них не было. Аносов этого не скрывал, и любил приговаривать: «Первое время ходил, как бешеный, готов был убить обоих, но вскоре отошло. Бог уберег от кровопролития. И хорошо! Избежал я участи большинства мужей, ставших вьючными верблюдами, дойными коровами, домашней вещью… Нет! Всё к лучшему».

А. В. Аносов. Фотография 1899 г.

Вспомним о другом знаменитом киевском персонаже. И. И. Фундуклей всю жизнь оставался холостяком. Был чуть выше среднего роста, брюнет, круглолицый. Лицо без красивостей, достаточно привлекательное, хотя проскальзывало что-то женское. Он был достаточно молчалив, не обладал красноречием, считая дела важнее слов. Имел крепкое телосложение и обладал необычайной силой. Раз под Липовцом загрузла его коляска, хотели идти в село за волами, но Иван Иванович узнав, в чем дело, взялся рукой за конец оси и освободил коляску.

Фундуклей говорил практически на всех языках Европы, но пользовался этим лишь с иностранцами. С гражданами общался исключительно по-русски. Тонкий знаток живописи и владелец замечательных полотен, никогда не толковал о живописи.

У Ивана Ивановича в канцелярии заведовал полицейской частью весьма способный чиновник Попов, маленького роста с большой плешью. Отличался способностями и умом, за что сослуживцы прозвали его Сократом. Он начал строить большой каменный дом, который практически закончил. Оказалось, что у Сократа недостача 20 тыс. руб. Фундуклей удивился, зная, что тот не привержен картам и разгулам. На вопрос: «Где деньги?» Попов признался, что построил на них дом, и при продаже его деньги вернет.

Иван Иванович Фундуклей

Иван Иванович понимающе отнесся к этому поступку, внес деньги за «неосторожного» чиновника, а дом забрал себе, достроил и… пожертвовал его под женскую гимназию. Через несколько лет после отъезда любимого губернатора в Варшаву киевляне в его память назвали ее Фундуклеевской.

Когда Шевченко арестовали, он был во фраке и гладко выбритый. Фундуклей спросил у него: «А чего Тарас Григорьевич так оделись?» На что Шевченко ответил, что готовился к венчанию Костомарова, который пригласил его «боярином». Губернатор усмехнулся: «Где суженный, там и боярин». Но, несмотря на большую симпатию к великому Кобзарю, был вынужден по приказу свыше его арестовать.

Возмущает факт: улицу Ленина переименовали в Богдана Хмельницкого вместо возвращения ей исконного названия – Фундуклеевской, мол-де Фундуклей арестовывал Шевченко… Ну и что?! Он, как должностное лицо, выполнял приказ из Петербурга. Его гражданская ответственность была выше присущих ему симпатий!

Достойно проявил себя он и в деле кирилло-мефодиевцев. Во время их ареста генерал-губернатор Бибиков был в отъезде и, получив приказ об обыске и задержании Н. Костомарова, губернатор сделал всё от него зависящее, чтобы предупредить ученого об опасности.

В 1869 году, когда городские и имперские власти активно занялись благоустройством Киева, одна из улиц – Кадетская – получила его имя. В 1872 году Фундуклей был избран почетным гражданином Киева. Эти почести свидетельствовали о большой симпатии жителей к своему бывшему начальнику. После него и губернатора-праведника Павла Прокопьевича Панкратьева им не довелось видеть столь выдающихся людей во главе города.

Чайковский, да не тот

Жизнь нашего замечательного земляка достойна стать сюжетом авантюрного романа. Я особо благодарен известному библиофилу Я. И. Бердичевскому, открывшему предо мной необъятный мир интересных исторических персонажей. О многих из них не устаешь писать. 30 лет назад Яков Исаакович предложил мне книгу, изданную в 1857 году в Париже «Kozacazyzna w Turcyi». В ее начале на гравюре изображен турецкий военачальник и надпись по-французски: «Садык-паша – предводитель всех казаков Оттоманской империи». «Кто это?» – спросил я. «Чайковский!» – «Композитор? Что-то непохож». Бердичевский, смеясь, начал рассказывать. Особенно заинтересовало, даже заинтриговало то, что М. Чайковский, возглавляя два полка казаков, взял штурмом Малахов курган в Севастополе, а другие осаждающие – турки, французы, англичане – так и не сумели.

Эта воинственная фигура «киевлянина за Дунаем» очень меня заинтересовала, и я стал собирать материал о нем. Более всего меня потрясло, что человек, по нашим понятиям – предатель, смог вернуться на родину и получить прощение и признание самого императора Александра ІІ. А познакомившись с его работами в журнале «Кіевская старина», я решил написать об этом незаурядном искателе приключений, тем более что нас приучили к авантюристам значительно более мелкого масштаба и не такой богатой культуры. А Чайковский любил жизнь во всех ее проявлениях, особенно в бурных, стремился быть гуманным к своим противникам, верным с друзьями. В различные периоды жизни, находясь на разных ступенях власти, он ради достижения своей цели, не примешивая алчность или погоню за чинами, оставлял после себя исключительно добрую славу.

М. Чайковский (Садык-паша). Худ. А. Олещинский, XIX в.

Из-за отсутствия возможности кратко пересказать его биографию, более чем достойную пера романиста, я остановлюсь только на особо пикантных фактах, интересных современному читателю. Но не только на любовных приключениях, хотя их у моего героя было предостаточно, – он даже имел свой гарем.

Итак, Чайковский Михаил Илларионович родился в 1804 году в с. Гальчин на Бердичевщине в семье подкормия Житомирского, древний род которого переселился из Малой Польши на Волынь в XVII веке. По матери Петронелле был связан с гетманом Брюховецким. Потеряв рано отца, Михась воспитывался дедом Глембоцким как «истинный аристократ в духе казачества и шляхетства». С детства он пристрастился к соколиной охоте, приручал скакунов, среди сверстников не было равных ему в стрельбе. Единственное, что заставляло его сидеть на месте, – это народные думы казака Левка. В школе Вольсея усилил его любовь к героической украинской старине Гулак-Артемовский. Потом обучение в Волынском лицее, расположенном в Межеречье-Корецком. Там правили ксендзы-пиаристы «ордена революционного, демократического, скорее космополитического, чем чисто польского», – так вспоминал о них наш герой, утверждая, что это учебное заведение, где воспитанников приучали к самостоятельности и борьбе за справедливость, а не совершенствовали нудную латынь.

Став по окончании лицея бакалавром, Михай, учитывая желание матери, неохотно поехал в «неказацкую Варшаву» для поступления в университет. Мать вскоре умерла, и он прекратил учебу, тем более, что смерть дяди-богача сделала его собственником большого поместья. Там он себя проявлял настоящим демократом, разговаривая с крепостными на равных. Это сыграло свою роль, и когда в имение Чайковского во главе отряда для его ареста явился адъютант киевского губернатора Левашова, то еле-еле унес ноги от разъяренных крестьян, пожелавших повесить офицера и жандармов. Благодарный Михайло, уходя воевать за свободу, всю свою землю безвозмездно отдал крестьянам.

Принимая участие в Польском восстании, Чайковский писал: «Сочувствуя полякам, Украине также следовало подняться». Этого не произошло, и движение оказалось неудачным, о чем вскоре и заявил наш герой: «Поляки ушли за границу, имея 130 тысяч отличного и хорошо вооруженного войска. У них не было единодушия, не было определенной цели, не было короля, а Реч Посполита кутила и прокутила вдовий грош, свою добрую славу и свое святое дело».

В описываемый период жизнь свела Михайла Чайковского с Каролем Ружицким, на дочери которого он женился. Вынужденные покинуть Россию, друзья направились на Запад, отказавшись от службы в австрийской армии. Оба искателя приключений стремятся за Дунай, где их пылкое воображение рисует картины привольной казацкой жизни. Но поменяв планы, вместо низовьев Дуная они направились в Париж, где друзей приняли за «бежавших из Сибири воинов Наполеона». Тут и началась литературная деятельность Михая Чайковского, полностью навеянная родными украинскими впечатлениями. Ему помогали друзья, среди которых великие поэты Адам Мицкевич, Юлиуш Словацкий, Цеприан Нервид.

Михай Чайковский присоединился к Конфедерации польского народа. Особенно он подружился со знаменитым политиком Адамом Чарторийским, который, устав сдерживать буйный нрав нашего земляка, направляет его в Черногорию помочь князю Вассоевичу овладеть престолом. Попытка не удалась, и вот Чайковский уже в Стамбуле, где турецкое правительство поручает ему организовать казачьи отряды. Им понравилась идея нашего земляка образовать казачью Польшу-Украину. Чайковский сумел добиться доверия Риза-паши, военного министра, фаворита султана, и стал очень влиятельным человеком в стране.

Для нас интересна идеологическая платформа Чайковского, построенная на чарующих рассказах деда и песнях бандуристов. Этот романтик-идеалист был абсолютно уверен, что лишь для казачества возможно воссоздание независимой державы от Дона до Вислы. Его деятельность настолько пришлась по душе султану Абдул-Меджиду, что он позволил Чайковскому стать активным защитником интересов турецких поданных – славян, а их был не один миллион. Казак Михай покровительствует основателям независимой Болгарской церкви – священникам Неофиту и Иллариону, боснийцам, старообрядцам Белой Криницы (теперь Черновицкая область), другим религиозным общинам христиан. Наш земляк ставил своей целью объединение всех славянских народов вне зависимости от вероисповеданий и политической принадлежности. И Николай I возненавидел его и потребовал от Франции лишить Чайковского гражданства. Тогда по предложению султана наш герой принял мусульманство и вторично, уже по новому обряду, женился на виленской красавице Снядецкой, волей случая попавшей в Турцию.

Началась Крымская война. Чайковский, теперь Садык-паша, становится начальником всех казацких формирований Порты, а их было немало: от Кавказа до Балкан. Он, единственный не христианин, возглавил Славянский легион, сражающийся на территории Болгарии и Румынии. Освободив от русской армии Бухарест, он силами своих казаков и староверов-некрасовцев удерживал его 15 дней. Я не буду описывать боевой путь его подразделений на Балканах. Нужно понимать, что там при турках не всегда было плохо, как мы привыкли видеть в фильмах. По заключении мира Чайковский был поставлен румелийским беглербеем (начальник султанской кавалерии) и получил задание очистить Балканы от разбойничьих шаек, с чем довольно скоро и легко справился.

Во время охраны порядка в Греции до него дошли известия о Польском восстании 1863 года, к которому он отнесся отрицательно, о чем писал через 10 лет в газете «Кіевлянинъ», четко подметив, что восстание помещиков – это «протест против надела крестьян собственностью». С греческой границы кавалерия генерала Садык-паши, ставшая регулярной гвардией, была переведена в Константинополь. В 1867 году он направлен в Болгарию, где вспыхнуло восстание, но что удивительно, репрессии были направлены не против возмущенных христиан, а наоборот, были наказаны виновники притеснений – турецкие администраторы. В отличие от сегодняшних политиков, Чайковский искал причины недовольства не в подчиненных, а в тех, кто ими управляет. Болгары удивленно притихли, чем был очень доволен султан. Ну, подумаешь, Садык-паша повесил пару беев – их у стамбульского правителя много!

Годы шли, заскучал наш земляк за Днепром и Тетеревом, и отпросился он у своего турецкого правителя домой. А тут из России пришло разрешение вернуться. Самому императору Александру II очень понравилась политика Садык-паши в Болгарии. Наш герой поселился в Киеве на Печерске, принял православие. Пресная киевская публика как-то не впечатляла великого авантюриста, он в одиночестве бродил по пустынным паркам, которых и тогда было немало в нашем городе. Стал больше писать, ежедневно посещать церковь. Совершенно неожиданно произошла встреча с самим Александром II, который при крещении его дочки согласился стать кумом турецкого генерала в отставке. Но вскоре киевские обыватели Чайковскому наскучили, а деньги из Турции стали поступать реже и реже, поэтому экс-паша переехал в подаренное ему императором имение Борки (Кролевецкий уезд Черниговской области). Еще в Греции импульсивный вояка полюбил юную красавицу и женился на ней. Но скучающая в Борках гречанка предпочла молодого управителя 80-летнему старику. Гордый шляхтич хотел зарубить их обоих, но сабля заржавела и не вынималась из ножен. Пришлось уехать к своему приятелю в соседнее село и погрузиться в беспробудное пьянство. Но тоска по героическому прошлому и положение рогоносца не давали покоя, и на 82-м году жизни последний казак-романтик застрелился.

В отличие от Александра Дюма, похищавшего или сочинявшего сюжеты для фабрикования романов, Михай Чайковский сам пережил много и находился в гуще вереницы авантюрных событий. У него было три государственных подданства, три войны, три брака, три вероисповедания. Вернувшись в родную Украину и не найдя там приключений в силу возраста, Чайковский стал заново их переживать, печатая свои воспоминания и другие литературные произведения. Мне пришлось читать некоторые из них. Они не такие плохие, как считают российские литераторы Пыпин и Спасович. Чайковский написал много, и не всё было равноценно. Но знаменитую душераздирающую сцену убийства своих сынов Гонтой в «Гайдамаках» Тарас Шевченко позаимствовал в «Вернигоре» Чайковского. Особых политических убеждений и привязанностей у Михая Чайковского не было, он всегда считал, что поляки и украинцы имеют одни корни. Кстати, российский академик-археолог Янин того же мнения. Литературные сочинения старого казакофила были изданы в 12 томах, а лучшая повесть «С устьев Дуная» впервые увидела свет в газете «Кіевлянинъ» в 1873 году. Проходит время, но нет ничего о нем, ни фильмов, ни даже плохоньких повестей. Да разве можно было раньше по-доброму писать о том, кто отнял у России Севастополь?! Вообще о Крымской войне 1854–1856 годов мы знаем очень мало, и то только с российской стороны. А там воевали англичане, французы, турки и сардинцы. Эту лакуну заполняют музеи в Балаклаве и Севастополе, созданные прекрасным человеком, меценатом и знатоком военной истории Алексеем Шереметьевым.

А теперь, в результате подлого захвата Крыма, эти музеи перестали существовать, а уникальные экспонаты, являющиеся личной собственностью братьев Шереметьевых, преступно похищены!

Виктор Ипатьевич Аскоченский

Почему по советским меркам нужно было писать только о хороших или партийных персонажах. Да и то, если они не попали в тот период в опалу. История делалась не только добрыми дядями и хорошими мальчиками, а очень разными людьми. И воздастся им по деяниям.

В истории было множество индивидуумов с несносным характером, совершавших добрые дела и оставивших значительный след в истории Украины и ее церкви. Таким был В. И. Аскоченский. Его вспоминаем в благодарность за первую серьезную книгу о Киевской академии.

Родился Виктор Ипатьевич 1 октября 1813 года в Воронеже в семье священника. Учился в духовной семинарии, по окончании курса в Киевской Духовной Академии со степенью магистра, стал профессором, там же, по кафедре патрологии. В 1846 году он оставил преподавание и был назначен советником губернского правления в Житомире, в 1849-м переведен в Каменец-Подольский председателем гражданской палаты, но через два года был вынужден выйти в отставку. Нелады в семейной жизни и по службе в основном происходили из-за его тяжелого характера, к тому же Аскоченский не брезговал стряпать доносы на сослуживца. Его желчная, сварливая натура видна даже при чтении его произведений. 20 лет он редактор-издатель и основной автор реакционной газеты «Домашняя беседа». Если в публицистике проявилось его литературное дарование, то в беллетристике его нет и следа. Он писал стихи, басни, повести, рассказы, драмы, сатиру. Печальную известность получил роман «Асмодей нашего времени», где он бездарно обличал безнравственность общества.

Виктор Ипатьевич Аскоченский

Но когда Аскоченский брался за религиозную тематику, стиль преображался. Его произведения по истории Академии – важные и уникальные явления. Книга «Киев с древнейшим его училищем Академией», напечатанная в 1856 году в университетской типографии, «посвящается всем воспитанникам Киевской Академии бывшим, настоящим и будущим». В советское время она была в спецхране и ее мог получить для просмотра только научный работник, занимающийся этой проблемой и имеющий «ксиву». И вдруг… в Лейпциге, в 1976 году, в издательстве, выпускающем репринтные переиздания антиквариата, выходит эта книга Аскоченского. Это солидное описание церковной жизни в биографиях духовных иерархов достойно переиздания и в наши дни. Через пять лет появляется «История Киевской Духовной Академии по преобразованию ее в 1819 г.». Автор довольно подробно исследует жизнь знаменитого странствующего монаха-паломника Василия Григорьевича Григоровича-Барского, отдельная книга вышла в 1854 году. Несмотря на тяжелый неуживчивый характер, он поддерживал приятельские отношения с О. Афанасьевым-Чужбинским и Т. Шевченко. Великий Кобзарь читал ему свою поэму «Ян Гус» и другие не прошедшие цензуру произведения, о чем Аскоченский писал в своих воспоминаниях. Впоследствии, в 1860 году, Т. Г. Шевченко иронично вспомнил Аскоченского в стихотворении. От затяжного психического заболевания Виктор Ипатьевич умер 18 мая 1879 года.

* * *

Киевское общество, по свидетельству современников, состояло из польских и русских семейств, привлеченных в Киев графом Левашовым, который заботился о развитии общественной жизни и добром согласии между представителями разных национальностей. Из русских были известны своим гостеприимством дома князя Кудашева, П. И. Голубцова, женатого на графине Екатерине Дмитриевне Толстой, П. Я. Лукашевича, Ф. Р. Иваненко…

Семья А. В. Васильчикова также принадлежала к высшему петербургскому обществу. После рождения детей супруги переехали в свои украинские имения Киевской губернии, чтобы оградить их от пагубного петербургского светского влияния. Александра Ивановна в молодости была красавицей и фрейлиной блистала при дворе. Мать ее отличалась строгостью правил, которые передала своим дочерям. Вышла замуж она за человека весьма обыкновенного, но доброго, богатого и имевшего большие родственные связи (Разумовские, Репнины, Загряжские); сестра его была замужем за князем Кочубеем… Карлгоф пишет: «Мы жили на Крещатике, недалеко друг от друга. Дом ее вели на английский манер, и гувернер-англичанин мистер Джонс играл важную роль; дочери ее были похожи на английских леди, хотя имели русскую гувернантку».

Польские семейства были не менее колоритные: графы Тышкевичи, Илинские, Шимановские… У Проскуры старшая дочь была замужем за Шишкевичем, а потом вышла за Н. С. Мартынова, о котором расскажем подробнее ниже.

Убийство М. Ю. Лермонтова замаливалось в Киеве!

Когда по империи разнеслась весть о смерти Михаила Лермонтова, то при всех отличиях отношения к поэту общим было одно – какая тяжкая кара ждет убийцу? Всех в первую очередь возмущал не сам факт дуэли, а непонятное ожесточение ее участников. Но оно не могло быть иным, потому что на их поведении сказалось участие в кровопролитной затяжной войне, которую Россия вела на Кавказе и где был задействован в боевых действиях сам М. Ю. Лермонтов.

В 1837 году, во время первой ссылки на Кавказ, Михаил Юрьевич писал: «…Изъездил Линию всю вдоль, от Кизляра до Тамани…» Во время второй ссылки Лермонтов уже принимал участие в военных действиях. 6 июня 1840 года отряд генерала А. Галафеева, в составе которого был поэт, выступил из крепости Грозной (ныне Грозный) в сторону Аргунского ущелья. С боями прошли ряд аулов, среди которых для полной ассоциации с современностью назовем Урус-Мартан. Всё пространство между реками Гехи и Валерик было тогда покрыто дремучим лесом, поэтому отряд, взяв направление на Ачхой, вышел на р. Валерик. 11 июля здесь разыгралось кровопролитное сражение, послужившее темой для стихотворения поэта, проявившего себя отчаянным героем. За этот бой Лермонтов был представлен к награде, которую так и не получил. Через два дня последовала стычка у Ачхой-аула, и отряд возвратился в крепость. После кратковременного отпуска в Пятигорске поэт вернулся для участия в другом походе. 26 сентября отряд через Ханкальское ущелье выступил к р. Аргун и овладел двумя аулами, а 4 октября с боем взяли приступом Шали и 15 октября вернулись в Грозную. Нужно сказать, что в «Журнале военных действий» отмечены случаи бессмысленной жестокости по отношению к горцам. Занятые аулы после ночлега предавались огню, а поля вытаптывались. Уклонившись от предлагаемой роли взводного командира пехотного полка, Лермонтов избежал участия в карательных экспедициях. В бою 10 октября был ранен Р. Дорохов, командовавший сотней казаков-«охотников», так тогда называли добровольцев. В дальнейшем она именовалась Лермонтовским отрядом, потому что командование принял на себя Михаил Юрьевич. Сохранилось описание этого отряда: «Поступить в него могли люди всех племен, наций и состояния без исключения после трудного боевого экзамена. И если он не проваливался, то ему брили голову, одевали по-черкесски, приказывали отпустить бороду…». Все бойцы отличались презрением к смерти и в боях предпочитали холодное оружие. Они действовали как партизаны, выполняя в основном разведку. Лермонтов сумел найти путь к сердцу своих подчиненных. Отказавшись от всяких удобств, он вел вместе с ними походный образ жизни, – спал на голой земле, ел из общего котла, отказавшись от приличий и соблюдения формы. Он был доволен своим назначением, давшим ему независимость, мечтал отличиться и уйти в отставку. Князь В. Голицын, представляя офицера к золотой сабле «За храбрость», докладывал, что трудно было бы подобрать для этой «сотни» более подходящего командира. Лермонтов «…был всегда первым на коне и последним на отдыхе…».

Н. С. Мартынов. Худ. Г. Гагарин, 1841 г.

С 27 октября по 6 ноября был совершен второй поход в Малую Чечню. Снова бой на р. Валерик, где опять отличился Лермонтов. Спустя трое суток снова очередной поход, уже в Большую Чечню, с теми же последствиями. Как свидетельствовали советские историки, «все операции русских войск носили скорее карательный, чем боевой характер». 20 ноября в Герзель-ауле состоялся смотр военным министром А. И. Чернышевым отряда Галафеева, в составе которого была Лермонтовская сотня. Министру не понравился распущенный вид войск: отсутствие строя и единой формы, бороды, бритые головы… Он отменил дальнейшие рейды и отпустил подразделение на зимние квартиры.

Лермонтов, узнав о представлении его к наградам и переводе в гвардию, 14 января 1841 года отправился в Петербург с надеждой на отставку. Там сообщили, что из списка награжденных его вычеркнули. Возвратясь на Кавказ, он всё еще надеялся своей храбростью заслужить желанную отставку. В середине мая ему была выдана подорожная в Темир-Хан-Шуру (Чечня). Однако по пути к месту назначения поэт заехал в Пятигорск, где получил разрешение остаться на непродолжительное лечение.

Приведя это подробное описание действий Лермонтова в Чеченской кампании, понимаешь причины офицерского ожесточения в дуэли. В бессмысленной Кавказской войне они почувствовали запах смерти, стали к ней равнодушны и привыкли убивать.

Дуэль М. Ю. Лермонтовас Н. С. Мартыновым состоялась во вторник 15 июля 1841 года. Поэт был убит выстрелом в грудь навылет. Многие обстоятельства этого трагического события остаются неясными, поскольку показания очевидцев – самого Мартынова и секундантов М. Глебова и А. Васильчикова – давались на следствии, когда участники дуэли, вопреки истине, старались приуменьшить собственную вину. Ссыльные А. Столыпин и С. Трубецкой, утаив свое присутствие, избежали строгого наказания. Не буду здесь останавливаться на обстоятельствах, приведших к дуэли. Они достаточно освещены. Условия дуэли оказались очень тяжелыми. Друзья поэта до последней минуты были уверены, что дуэль закончится пустыми выстрелами, и что, обменявшись для соблюдения чести двумя пулями в воздух, противники подадут друг другу руки и поедут… ужинать. Поэтому не было ни врача, ни экипажа на случай рокового исхода.

Дуэль состоялась в 7 часов вечера. Секунданты отмерили 30 шагов и положили сходиться на 10 шагов каждому по команде. Лермонтов стоял неподвижно. Мартынов рассказывал своему сыну, что Лермонтов стоял в рейтузах и красной канаусовой рубашке, ел вишни, выплевывая косточки. Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру и с близкого расстояния выстрелил. Лермонтов упал, как будто его скосило. Пуля попала в сердце в тот момент, когда он поднял руку вверх и выстрелил в воздух.

Причины произошедшего нужно искать в самом Мартынове, которого презирал Лермонтов. Будучи на год младше поэта, Николай Соломонович учился вместе с ним Школе юнкеров. Выпущен в декабре 1835 году корнетом в кавалергардский полк, где тогда же служил Ж. Дантес. Лермонтов бывал в доме родителей Мартынова и, по-видимому, приударял за его сестрой – Натальей, которой даже посвятил стихотворение. Недалекий Мартынов любил пооригинальничать, порисоваться, обратить на себя внимание. Не отличившийся в боях особой удалью или храбростью, решив, что военная служба не для него, так как на Кавказе она сопряжена с опасностью, он в чине майора, в феврале 1841 года ушел в отставку и поселился в Пятигорске. Желая казаться лихим чеченом-джигитом, он брил голову, наряжался в какие-то необыкновенные черкески и бешметы, засучивал рукава, привешивал к боку огромнейший кинжал и принимал смелые, вызывающие насмешки, позы. Временами «напускал на себя байронизм» и ходил мрачный, молчаливый, в нахлобученной шапке. На приехавших «на воды» дам он оказывал неотразимое впечатление, и этим нажил себе немало завистников и недоброжелателей. Лермонтов с юности подметил слабости «Мартышки» – так называл своего приятеля – и сделал его излюбленной мишенью для своих язвительных шуток и насмешек. Особенно нравилось ему ставить Мартынова в смешное положение перед дамами, к обществу которых оба они были неравнодушны. Сохранилось даже несколько карикатурных рисунков. Мартынов, иногда бездарно кропавший стишки и прозу, испытывал зависть к поэту, прекрасно понимая, что он является прототипом Грушницкого. Это подтверждается слабой поэмой «Герзель-аул», в которой Мартынов, подражая Лермонтову, полемизирует с ним.

Друзьям, по существующим неписаным правилам участников дуэли, нельзя было оправдывать убитого поэта. Только спустя 20 лет были опубликованы подробные правдивые воспоминания.

Большие трудности начались при захоронении. Духовенство не решалось предать тело земле по христианскому обряду без разрешения властей. По существующим правилам, установленным Николаем І, погибший на дуэли приравнивался к самоубийцам, которым отпевание не полагалось. 17 июля в конце дня состоялись похороны при стечении всего Пятигорска, однако отпевания не было и в церковь гроб не был допущен: «Офицеры несли прах любимого ими товарища до могилы, а слезы множества сопровождающих выразили потерю общую, незаменимую». Только через 9 месяцев по просьбе бабушки Е. Арсеньевой гроб с телом был перевезен в Тарханы и погребен в фамильном склепе.

Один из командиров Лермонтова, определивший его в Чеченский отряд, Павел Граббе, узнав о гибели, сказал: «Несчастная судьба нас, русских. Только явится между нами человек с талантом – десять пошляков преследуют его до смерти».

Военно-судное дело о дуэли закончилось тем, что Мартынов, Глебов и князь Васильчиков были признаны виновными и приговорены все трое к лишению чинов и прав состояния. Следователей очень интересовали причины, побудившие Мартынова стрелять в упор в поднявшего вверх руку с пистолетом человека. Но вмешательство Николая І (дело поступило к нему 3 января 1842 года) привело к неоправданно мягкому приговору: «Майора Мартынова посадить в Киевскую крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию. Титулярного советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить, первого во внимание к заслугам отца, а второго по уважению полученной тяжелой раны».

История распорядилась так – Мартынов проходил покаяние там, где крестили поэта – в Киево-Печерской Лавре. По рассказам, Лермонтов родился слабым ребенком, и его бабушка Елизавета Алексеевна, урожденная Столыпина, дала обет для укрепления здоровья крестить его в Киевских святынях, что и было произведено в 1817 году, после смерти ее дочери, оставившей сына на попечение матери.

После того, как Мартынов выдержал военный арест, Киевская духовная консистория назначила ему 15 лет церковного покаяния. Недовольный решением этого судебного ведомства епархии, Мартынов подал прошение императору через священный синод о смягчении приговора и дозволения во время церковного покаяния иметь жительство там, куда потребуют его домашние обстоятельства. Этот негодяй пишет из Киева: «Не имея средства доказать положительно, что убийство было неумышленное, я могу однако же представить некоторые обстоятельства из самого дела, сообразуясь с которыми и последовало столь милостивое решение Вашего Величества. По следствию оказалось, что я был вынужден стреляться вызовом моего противника, что уже на месте происшествия выжидал несколько времени его выстрела, стоя на барьере, и, наконец, что в самую минуту его смерти был возле него, стараясь подать ему помощь, но, видя бесполезность моих усилий, простился с ним, как должно христианину. Взяв во внимание всё вышеизложенные мною обстоятельства, я всеподданнейше прошу, дабы повелено было истребовать означенное дело из Киевской духовной консистории и рассмотреть его, и сколько возможно облегчить мою участь».

Синод в 1843 году сократил срок покаяния до пяти лет, которое он должен быть проходить у настоятеля киевской церкви отца Панова. Мартынов должен был за месяц отвесить 3 тысячи поклонов. Вот сколько стоила смерть поэта! По непроверенным данным, именно в Лавре, внеся большой вклад, крестился в зрелом возрасте отец Мартынова – Соломон.

О пребывании Мартынова в Киеве есть сведения Петра Селецкого, напечатанные в «Киевской старине» в 1884 году, где читаем про «приятное семейство Проскуры, состоящее из отца, очень умной матери и двух взрослых дочерей. Старшая была замужем за Шишкевичем, развелась и вышла впоследствии за Мартынова Николая Соломоновича, сосланного в Киев за убийство на дуэли Лермонтова. Меньшая, очень красивая брюнетка, вышла замуж за Гребянку, тоже ненадолго».

Любимым местом вечерних прогулок Мартынова был Царский сад. Тогда тут можно было одновременно увидеть всё общество города. Самоуверенно и гордо шагал он главной аллеей со своей неизменной спутницей С. Шишкевич. Белый бешмет, которым он пленял сердца пятигорских красавиц, в Киеве был заменен синим халатом с расшитыми на нем золотыми звездами. Он свысока смотрел на всех, направляясь в Царский дворец лечиться минеральными водами, устроенными там на манер Северного Кавказа. Вначале Соломонович раскланивался со всеми, но большинство, презиравшее его за содеянное, не отвечали на приветствия. Поэтому вскоре Мартынов, с державшей его под ручку дамой, имевшей законного мужа, стали делать вид, что никого не знают. Лишь отбивание тростью по руке в такт музыке, постоянно здесь звучавшей, свидетельствовало, что он всё слышит и видит. Лишь после освобождения от епитимьи Мартынов смог жениться на получившей развод С. И. Проскуре-Шишкевич и уехать в Москву, где и умер 15 декабря 1875 года. В последние годы убийца писал воспоминания, пытаясь оправдать свое преступление.

У меня однажды произошел спор с приятелем, выступившим в печати в защиту Мартынова. Дескать, Лермонтов был плохим, поэтому его и убили. Это не единичное мнение, ведь смерть Лермонтова окутана тайной. Недаром появилось множество публикаций о подлом выстреле безымянного казака и тому подобная ахинея. Но все противники и защитники Лермонтова, его современники и потомки, письменно и устно утверждали: Мартынову нет оправдания и смерть продолжателя литературного гения Пушкина на его совести.

Памятник Николаю I в Киеве

Зимой 1855 года Николай I простудился, а через несколько дней, почувствовав себя лучше, несмотря на сильный мороз в 23 градуса, легко одетый отправился в экзерциргауз осматривать маршевые гвардейские батальоны. Через два дня слег, а 18 февраля сказал прощальные слова своим родным и «почил в Бозе».

В благодарность за очень многое, сделанное в Киеве Николаем I, в 1872 году киевский голова Демидов высказал предложение создать ему памятник. В этом его поддержал М. П. Погодин в «Московскіхъ Въдомостяхъ»: «Всё это выросло, расцвело здесь в царствование Николая Павловича, и он имеет полное право на памятник в Киеве, но мысль вложить ему в руки в проектированном ему памятнике план крепости есть мысль несчастная. Не понимаю, от кого защищать она предназначается. От неприятелей, взявших уже старый город? Так лучше б прежде защищать его со стороны Волынской дороги, откуда можно еще, хоть и без всякого вероятия, ждать нападения. Теперь, говорят, и об этом думают, и хотят устроить какие-то батареи внутри старого города, по следам Ярославовым. Неужели после Ярослава мы не сделались нисколько сильнее, и имеем нужду, чуть ли не в средствах защиты? Тотлебен оградил Севастополь в три дня земляными укреплениями, следовательно, мы имеем довольно времени, в случае мнимой нужды, устроить оборону Киева в таком роде при появлении неприятеля на западной границе. Зачем же теперь искажать наш несравненный Киев, и сочинять ему опасности, показывать их неприятелям? И так уже он потерял много от нелепого исполнения первоначальной мысли о крепости: какой-то тупой, ограниченный и, верно, неправославный строитель екатерининского времени вздумал воздвигнуть арсенал против самых святых ворот Лавры и испортить ее первое впечатление, которое принадлежит, не в гневе всем инженерам, к народным и государственным сокровищам. Говорят, что тут же устроены три пороховых магазина подле Лавры, подле Печерских мощей, ведь это ирония! Покойный император (Николай I. – В. К.) сказал, есть предание, покойному митрополиту Филарету:

– Я хочу защитить нашу Лавру.

– Она имеет, Ваше Величество, своих защитников, – отвечал благочестивый старец. Действительно, Вобаны и Когорны, лежащие в пещерах, не имеют нужды, по понятиям верующих богомольцев.

Нет, господа инженеры, скажу я вам, здесь кстати, не Киев, не Кронштадт, не Варшаву вам следует укреплять, а Ташкент, Самарканд, или Балх, Герат. Укрепитесь хорошенько там, и тогда мы будем побезопаснее и в Киеве, в Кронштадте, и в Петербурге. Петр I положил основание Печерской крепости, но надо ведь вспомнить, что Киев был при нем пограничным городом, и он ждал неприятеля и с запада, и с юга: турок, крымцев, поляков. Ярослав устраивал себе крепость около старого Киева, но ведь с той стороны грозили ему беспрестанно печенеги, а после него половцы, которых след давно постыл! Кого же нам теперь бояться? Зачем порождать мысль о возможности неприятельской осады Киева, после опытов Карла ХII и Наполеона?» Нельзя не согласиться с замечанием Михаила Погодина. Крепость за всё время своего существования так и не осаждалась и не обстреливалась неприятелем.

Форт лаврской крепости у Днепра. Фото 1910-х гг. из коллекции автора

Окончательное решение о сооружении памятника Николаю І было принято лишь спустя 12 лет. Местом для него выбрали сквер перед Университетом, заложенный по указу монарха. Пожертвованных сумм на сооружение памятника было недостаточно, всего 36 тыс. руб. По ходатайству генерал-губернатора графа А. П. Игнатьева из военного министерства было отпущено на отливку памятника 2 тыс. пудов меди, а из Гниваньских каменоломен пожертвовали гранит, необходимый для пьедестала в количестве 48 тыс. пудов.

В 1893 году состоялась закладка монумента по проекту скульптора М. А. Чижова и архитектора В. Н. Николаева. Бронзовые части отливали на фабрике Гаврилова в Петербурге. Для выполнения каменнотесных работ были выписаны специалисты – гранитчики из Тверской губернии и полировщики из Смоленской.

Памятник Николаю I. Открытка 1910 г.

Торжественное открытие памятника состоялась 21 августа 1896 года в присутствии Николая II. На высоком гранитном пьедестале стояла пятиметровая статуя императора в форменном сюртуке с эполетами. Он опирался левой рукой на тумбу с лежащим на ней планом развития Киева. В средней части гранитного пьедестала с четырех сторон на бронзовых барельефах были изображения сооружений, появившихся благодаря попечению Николая I – Университета, Цепного моста, Кадетского корпуса и 1-й гимназии. Кроме того, с лицевой стороны находился вензель императора в венке и над двуглавым орлом: «Николаю I благодарный Киев». Обратную сторону украшало изображение киевского герба и надпись: «Сооружен в царствование Николая II». Обошелся этот величественный монумент в 150 тыс. руб. Памятник уничтожен одним из первых. Бытует легенда, что из гранитного постамента в 1936 году сделали могильный памятник историку и руководителю Центральной Рады М. Грушевскому. В 1939 году на этом месте, как символ «справедливого возмездия», был поставлен памятник Т. Шевченко.

Со смертью Николая І из России полностью ушла эпоха феодализма и абсолютной власти «батюшки-царя». Пагубность ее подтвердила судьба Крыма и Севастополя, когда небольшие эскадры и относительно немногочисленные подразделения союзных войск смогли высадиться на территории казавшейся могучей империи и нанести поражение ее войскам. Сдача Севастополя навсегда осталась позорным пятном в истории России. Не помогло мужество и героизм набранных из украинских земель солдат, и умение и профессиональное самопожертвование тысяч командиров, призванных из разных мест. Это стало печальным итогом колониальной, бесчеловечной политики Николая I.

* * *

Мы в этой книге дошли до середины ХІХ столетия, когда в царствование Николая І началось расшатывание фундаментов мощной и громадной империи. Тревожными сигналами стало «брожение умов» после победы над Наполеоновской Францией. Оно вылилось в восстание декабристов, публикацию вольнолюбивых стихов Пушкина и Шевченко, человеколюбивой прозы Тургенева и Герцена… Затяжная и ожесточенная война на Кавказе, в ходе которой горцы защищали свои дома и веру! Итогом буксования имперской государственной машины стала Крымская война, закончившаяся позорным миром и потерей территории. Она привела к смерти императора, человека эмоционального и болезненно переживающего свои неудачи. Не думаю, что его братья Константин или Михаил лучше бы справились с поставленными задачами сохранения имперских порядков. Со смертью Николая І закончилась эпоха имперского правления. На беду для государства – печально!

Российскую империю невозможно было не то что испортить, но даже изменить! Ее развитие фактически не завершилось ни капитализмом, ни позднее – социализмом. Что же качается путинизма – то это дикая гримаса античеловеческой автократии.

Гетманщина и царизм

Чем отличается Украина от России? Нет, не галушками или пельменями, лаптями или сапогами, вышиванками или чубами… Даже не песнями! А самой сутью – духом и мировосприятием людей!

Общественно-государственный строй Московии – царизм, автократия восточного, деспотического типа. Иной формы существования, при разнообразии самоназваний и идеологий это государство и общество не знали в течение всего исторического пути – от Ивана Калиты и до Путина.

Общественно-государственный строй Украины лучше всего характеризуется термином «гетманщина». Не гетманство, как правление, а именно гетманщина – как образное сознание. Когда нет единства у идущих к желанной цели! Тут сказалась пагубность философии шляхтича, имевшего право единолично заблокировать решение всего собрания! Какие бы ни были вариации, общество требует олицетворения власти, при этом не считает ее ни чем-то сакральным, ни чем-то утвержденным. Поэтому легко меняется настроение от восклицания «слава» до «ганьба» и наоборот. Тут уместны слова, приписанные Ивану Мазепе, которые отчетливо символизируют правление испокон веков в моей стране: «Всі покою щиро прагнуть, а не в єдин гуж всі тягнуть – той направо, той наліво, а всі браття – то-то диво…»

Для гетманщины трудно вывести короткие описательные формулы, но читатель после прочтения этой книги уже разобрался, в чем значительная разница между менталитетом жителей Украины и соседних стран. Если у северо-восточных соседей столетиями вырабатывалось почитание «доброго батюшки-царя», который всё решит и всех накормит, а особенно «меня, верного слугу», то у нас в последнее время возникла тенденция, сформулированная в свое время Остапом Бендером: «Заграница нам поможет!», США за нас, граждан страны, проведет «реформы и прогресс». Подчеркну – не прогрессивные реформы, а надежды, что они на нас сами свалятся, как «манна небесная»… Уверенность населения, что проведенные в обществе определенные робкие внешние изменения, которые на сегодняшний день считаются «реформаторскими и прогрессивными», приведут к самонаполнению материальным содержанием, удивляет. Согласно марксистскому постулату, «не сознание определяет бытие, а бытие определяет сознание».

История, которую я изложил, доказывает противоположное: наиболее кардинальные внешние изменения и реформы общественных отношений или государственного строя даже за три-четыре столетия не способны сдвинуть основы устоявшего мышления. Разве что в случае полного изменения этно-общественного «содержания» страны. И как бы ни называли строй, какие бы идеологические лозунги и призывы его не обосновывали, какие бы иностранные идеи или модели, работающие у соседей или на другом конце земного шара, ни пытались бы внедрить, – основа так и остается основой.

Московия остается деспотической автократией, а Украина – гетманщиной. А все, кто верит, что еще вот чуть-чуть, и старое «мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим» – просто пребывают в состоянии самообмана. Как туземец о. Фиджи, увидавший самолет и возомнивший, что летчик – это Бог, и он сделает всех обитателей на его острове счастливыми. Так же наши местные «туземцы», заняв некоторые ответственные должности, предложили бы перенести в Украину модель британской монархии или образовать «Соединенные Штаты Украины». Учитывая то, каким является украинское общество – и, очевидно, оно будет находиться в таком состоянии еще долго, – никакие изменения не будут в ближайшее время успешными. Поэтому не стоит забывать Шевченко: «Учітесь, читайте, і чужому навчайтесь, й свого не цурайтесь…» Вот почему я хочу закончить эту книгу именно таким размышлением.

В результате «оборонительных войн» Московское царство стало Российской империей

Ниже приведу их далеко не полный список.

ХVII столетие

• 1600 – военный поход московских войск к реке Обь в Сибири;

• 1608–1618 – война Московии против конфедерации (Польша-Великое княжество Литовское);

• 1610–1617 – война Московии против Швеции;

• 1611 – подавление московскими стрельцами восстания Болотникова;

• 1619–1689 – продолжение колонизации Московией Сибири (Южный Урал, Курган, Ишим, Прибайкалье, Якутия, Бурятия, Колыма, Анадырь, берег Охотского моря и других мест);

• 1632–1634 – война Московии против конфедерации (Польша-Великое княжество Литовское);

• 1632–1634 – осада московскими войсками Смоленска;

• 1637 – война Московии за Азов;

• 1643–1652 – война Московии против Китая;

• 1654–1656 – война Московии против Польши за Украину.

После Переяславских договоренностей 1654 года почти во всех военных походах Московии последняя настаивала на участии десятков тысяч украинских козаков, погибавших за чуждые им интересы. Также Украина обеспечивала все материальные расходы московских войск.

• 1656–1661 – война Московии против Швеции;

• 1658 – московские стрельцы во главе с боярином Ромодановским вторглись на Украину и ограбили Конотоп;

• 1659 – поход 150-тысячной армии Московии под командованием князя Трубецкого в Украину. Состоялась знаменитая Конотопская битва, где были разгромлены стрельцы;

• 1661 – поход Московии на Украину;

• 1668–1669 – война Московии против Персии;

• 1671 – поход московских стрельцов на Астрахань;

• 1675 – вторжение Московии в Правобережную Украину;

• 1680–1703 – колонизация Московией Забайкалья, Бурятии;

• 1676–1681 – война Московии против Турции на территории Крыма, Молдавии;

• 1681–1684 – захват Московией Абазинского княжества (Приамурье);

• 1687 – война Московии против Крымского ханства;

• 1689 – поход Московии на Крым;

• 1689–1725 – продолжение колонизации Сибири (Новая Земля, Чукотка, Таймыр, Камчатка, Командорские острова);

• 1695–1697 – поход московских отрядов на Камчатку;

• 1696 – захват московскими стрельцами Азова.

XVIII столетие

• 1700–1721 – война Московии против Швеции, захват Ижорской земли (Карелия);

• 1701 – Ливонская война в Прибалтике;

• 1705–1706 – подавление антимосковского восстания астраханских казаков;

• 1705–1709 – подавление восстания башкир;

• 1707–1708 – подавление восстания донских казаков под руководством атамана К. Булавина;

• 1707–1727 – колонизация Хакасии;

• 1709 – война Москвы против Украины;

• 1711 – война Москвы против Турции;

• 1717 – поход Москвы на Хиву;

• 1721 – война Москвы против Швеции на территории Прибалтики и Финляндии;

• 1722–1724 – поход московских войск на Персию;

• 1724–1739 – покорение Российской империей Калмыцкого ханства, Кабардино-Балкарии;

• 1731 – колонизация младшего жуза Казахского ханства;

• 1733–1735 – война с Польшей;

• 1735 – Рейнский поход – эпизод войны за Польское наследство;

• 1735–1739 – война с Турцией в Крыму и Молдавии;

• 1742 – занятие Каракалпакии;

• 1741–1743 – Русско-шведская война;

• 1746–1756 – подчинение Алтайского края;

• 1756–1762 – участие в Семилетней войне на территории Пруссии и Померании;

• 1768–1774 – война с Турцией в Крыму и Молдавии;

• 1768 – кровавое подавление Колиивщины российскими войсками;

• 1770 – захват Россией Кикладских островов (Греция);

• 1771 – окончательное покорение Калмыцкого ханства, ставшего частью Астраханской губернии;

• 1772 – после раздела Польши белорусские земли вошли в состав Российской империи;

• 1773 – операция возле сирийского побережья и двухмесячная осада крепости Бейрут;

• 1773–1774 – подавление восстания Е. Пугачева;

• 1774 – покорение Северной Осетии и Кабарды;

• 1775 – ликвидация российскими войсками Запорожской Сечи;

• 1779 – присоединение к империи Курильских островов;

• 1783 – включение Крымского ханства в состав России после отречения последнего крымского хана Шахина Гирея;

• 1783 – Екатерина ІІ и грузинский царь Ираклий ІІ заключили Георгиевский договор, по которому Россия установила протекторат над Картлийско-Кахетинским царством;

• 1783–1791 – аннексия Россией Кубани, Тамани, Тавриды, Крыма, Юга Украины, Левобережной Молдавии;

• 1787–1792 – Русско-турецкая война;

• 1788–1790 – Русско-шведская война;

• 1794 – национально-освободительное восстание в Речи Посполитой против России и Пруссии;

• 1795 – присоединение к империи большей части литовских земель;

• 1796 – поход российских войск против Персии;

• 1798–1799 – российская эскадра занимает Ионические острова (Греция);

• 1798–1800 – военная кампания против Наполеоновской Франции.

XIX столетие

• 1800 – вооруженный нейтралитет между Россией, Швецией и Данией для взаимной защиты своей торговли от британского засилья. Англия усмотрела в этом прямое объявление войны и направила в Балтийское море эскадру под командованием адмирала Нельсона;

• 1801 – начало многолетней Кавказской войны. Захват Картли-Кахетинского царства;

• 1803–1811 – продвижение российских войск по Имеретии, Мегрелии, Гурии, Абхазии, Ингушетии;

• 1805 – покорение Карабахского ханства;

• 1804–1813 – война империи против Персии, Ирана; захват Северного Азербайджана;

• 1805–1807 – Франко-русская война;

• 1805–1812 – война с Турцией, в результате – присоединение к империи Бессарабии;

• 1806 – русская эскадра заняла Боки и Котор. Митрополит Петр Негош обратился к Александру I с предложением о создании под протекторатом России Славяно-Сербского государства с центром в Дубровнике, включающего в себя и Котор;

• 1808–1809 – Русско-шведская война на территории Финляндии;

• 1812–1814 – война с наполеоновской Францией;

• 1813 – вхождение в империю Дагестанского, Бакинского, Гянджинского, Ширванского, Кубинского, Тебризского ханств;

• 1814–1833 – борьба российской жандармерии с отрядом У. Кармелюка;

• 1820 – поход российских войск в Казахстан;

• 1826–1828 – война с Персией;

• 1828–1829 – Русско-турецкая война на территории Валахии;

• 1828 – русские отряды совершили набег на чеченские аулы;

• 1831–1833 – подавление Польского восстания;

• 1833 – военно-морская операция, получившая название Босфорская экспедиция. В течение пяти месяцев российский гарнизон защищал Константинополь от египетского флота;

• 1839 – поход российских войск на Хиву;

• 1843–1859 – новый виток Кавказской войны с Черкесией, Чечней, Дагестаном;

• 1847 – поход российских войск в Казахстан;

• 1848–1849 – по договоренности с Веной 100-тысячная российская армия отправляется в Венгрию для подавления восстания, а 30-тысячная армия – в Трансильванию;

• 1850–1856 – поход российских войск на Коканд;

• 1853–1856 – крымская война с Турцией, Францией, Англией и Сардинией;

• 1854 – полное подчинение империи Амурского края;

• 1855 – присоединение к империи Сахалина;

• 1858 – присоединение к империи Уссурийского края;

• 1863–1864 – подавление Польского восстания;

• 1863 – поход российских войск на Северный Киргизстан;

• 1864 – присоединение к империи Адыгеи.

Киев-Свалява. Санаторий «Квітка полонини»

2015–2017

Примечания

1

Так проходит мирская слава (лат.).

2

«Итак, будем веселиться, пока мы молоды! После приятной юности, после тягостной старости нас возьмет земля» (лат.).

Content

Виктор Киркевич
История Киева. Киев имперский

История Киева. Люди и судьбы Города от XVII века до второй половины XIX века

Как Киев стал московским

Радости и неприятие Переяславской Рады

Сильвестр Косов

Алексей Михайлович – первый царь для киевлян

Киев во второй половине ХVII века

Вековой спор о принадлежности Киева

Киевские войты

Как Московский патриархат получилл власть над Киевом

Лазарь Баранович – витиеватый поводырь Украинской церкви

Сарматское княжество, управляемое украинскими гетманами

Святой Димитрий Ростовский

Святитель Феодосий Углицкий

ХVIII век. Чья власть в Киеве – Мазепы или Петра?

Гетман Мазепа – легенда, подвиг или предательство?

Киев в ХVIII веке

Мазепа, царь Петр Алексеевич и «дела Киевской фортеции»

Культура Украины второй половины XVII–XVIII века

Киев после «Первого»

Киев в царстве женщин

Ах, этот Кирилл Разумовский, или О влиянии токайского на судьбу Российской империи

Киевские восторги Елизаветы

От «Первого» – «Вторая»…

Влияние «Екатериновской эпохи»

Вечное мздоимство и процветание винокурения

Пышная встреча будущего императора Павла Петровича

Граф П. А. Румянцев-Задунайский

«Кулинарные» воспоминания Фонвизина об Украине

Екатерина II в Киеве

Спасение Подола Павлом I

Без Подола Киев стал возможен… на Печерске!

Впечатления о Киеве в эпоху Александра I

Генерал-губернатор М. А. Милорадович восстановил Киев, но сдал Москву, которую сожгли

Отмеченный Наполеоном герой на украинской земле

Первые масоны в Киеве

«Славны бубны за горами» Ивана Долгорукого

Прозоровский, почему не знаю!?

Петр Завадовский, организатор 1-й киевской гимназии

Киев после второго раздела Польши

М. И. Кутузов – киевский генерал-губернатор и волынский помещик

Максим Берлинский как начало познания Киева

Малоизвестный факт пребывания А. С. Грибоедова в Киеве

Старокиевские развлечения

Надежда Дурова – киевлянка, удивившая мир!

Он первый подарил нам древний Киев

Николай I – сатрап или благодетель Киева?

Всесторонний и жесткий опекун

Ни одно учебное заведение страны не дало Украине столько великих людей, как Университет Св. Владимира!

Первый ректор Михаил Максимович

Культурная жизнь в ХІХ веке

«Описание Киева» Николая Закревского

Иннокентий Борисов

Некий генерал-губернатор А. П. Безак

Традиционно о революционном «брожении» киевского студенчества

Оноре де Бальзак – автор «Писем из Киева»

Чайковский, да не тот

Виктор Ипатьевич Аскоченский

Убийство М. Ю. Лермонтова замаливалось в Киеве!

Памятник Николаю I в Киеве

Гетманщина и царизм

В результате «оборонительных войн» Московское царство стало Российской империей

Примечания