Олеся Шеллина

Вендетта. Том 2

Глава 1

Ласси вернулся в Берлин с небольшой армией аккурат в то самое время, когда туда прискакал гонец, с известием о скорой коронации Петра Фёдоровича.

– Слава Богу, – с облегчением произнёс старый ирландец, и перечитал послание. Кроме новости о коронации, в письме говорилось о том, что ему на подмогу идут три полка, два бывших потешных, а также Рижский драгунский под командованием полковника Олица. Он даже не знал, чему больше радоваться: новости о том, что Пётр стал императором, или о такой нужной ему подмоге. – Ну что же, это хорошо, а то у меня какие-то жалкие огрызки армии остались, – пробормотал Ласси.

Колеся по Пруссии, он оставлял то тут, то там боеспособные части, призванные сохранять порядок на захваченных территориях. Не то, что намечались какие-то беспорядки, просто старый ирландец привык действовать на опережение, не дожидаясь, пока действительно полыхнёт.

Фридрих чего-то ждал и носа не казал из Силезии, его караулили австрийцы, а французы в это время пытались весьма активно оттяпать Минорку у Англии. На кой черт этот остров, который было так легко блокировать силами Английского флота, вообще понадобился Франции оставалось загадкой, похоже, и для самой Франции, но факт оставался фактом. В этом вопросе Ласси был солидарен с Салтыковым, который снова засел в полюбившемся ему Дрездене: французы, вероятно, хотели захватить Менорку, чтобы поменять её, например, на землю Огайо, что в Америке. Людовик долго хотел заполучить эту землю, но, как полагал Ласси, ему не удастся и Квебек удержать. Слишком уж тенденции нехорошие шли во всех стороны и от Англии, которая всё больше и больше наглела, так и от Франции, которая порядком поиздержалась, а войны дело, конечно, прибыльное, но не в самом их начале. Нет, далеко не в самом начале. Не то что ему было не наплевать, но в этом споре он болел за франков, просто потому что те хотели пощипать англичан, которых он ненавидел всем сердцем.

– Это совершенно невыносимо, – он поморщился и повернулся к ворвавшейся к нему в кабинет женщине. – Сколько вы будете удерживать нас здесь? – возмущению её не было предела. – Мы не можем покинуть этот замок уже столько месяцев. При этом вы не позволяете мне написать письмо императору Петру. Он, конечно же приказал бы вам немедленно отпустить нас, выделив кареты и охрану.

– Ваше величество, – Ласси тяжело вздохнул. Ему было тяжело разговаривать с Софией Доротеей исключительно потому, что она не слушала никого, кроме себя. К тому же эта женщина очень быстро забывала то, о чём ей повторяли и не раз, постоянно пытаясь гнуть свою линию. – Ваше величество, я вам уже говорил, ваш отъезд – это совершенно невозможное событие. Вы останетесь в Берлине и будете оставаться здесь столько, сколько будет необходимо. И писать о чём-то его величеству я вам не дам, чтобы не отвлекать его от более важных дел, например, от коронации и ожидания рождения его второго дитя. – Он не стал упоминать, что Пётр никогда не позволил бы ей уехать, потому что пока семья Фридриха оставалась в Берлине в заложниках, он вряд ли решится атаковать город. Тем более, что здесь теперь «гостит» не только его мать и супруга, но и брат с женой и сыном, которые были чрезвычайно важны для престолонаследия.

– Тогда, может быть, вас и ваших грубых солдафонов сменит по этом посту коменданта дворца моего сына граф Салтыков? Он хотя бы обходительный и галантный кавалер, с которым я не чувствую себя узницей в собственном замке. – София Доротея никак не хотела униматься. Ей было невыносимо чувствовать себя пленницей в собственном доме, и она старалась выплеснуть своё плохое настроение на Ласси, которого терпеть не могла.

– Граф Салтыков безусловно признанный дамский угодник, но он нужен его величеству в Дрездене, – Ласси с надеждой посмотрел на дверь. Хоть бы кто-то пришел и избавил его от этой мегеры, которую он скоро собственноручно задушит, а труп выбросит с самой высокой башни. А что, весьма красивая история получится: мать, не пережила разлуки с любимым сыном и решила покончить жизнь самоубийством. Жаль, что в это никто не поверит, особенно сам Фридрих. Уж кто-кто, а он точно знает, что его мать не способна на самопожертвование.

– Вы прекрасно можете сменить его в Дрездене, а… – королеву прервал звук открываемой двери, а Ласси чуть ли не бегом бросился навстречу гонцу. У него было отличное настроение, и он не хотел его портить в очередной раз поругавшись с прусской королевой.

– Извините, ваше величество, но дела, сами видите, – королева смяла платок, который до этого просто держала в руке. Только этот безродный ирландец смел вышвырнуть её вон, как какую-то трактирную девку. Ну ничего, её сын войдёт в Берлин бравым маршем, и она собственноручно будет руководить палачом, который повесит это ирландское отродье. София Доротея вышла из кабинета, гордо поняв голову, заставив при этом гонца отскочить в сторону. Покачав головой, он пропустил её, не забыв поклониться и только тогда вошёл к Ласси, плотно закрыв за собой дверь.

– Поручик Сомов, господин фельдмаршал. Адъютант полковника Олица, – он поклонился. – В связи с довольно сложной обстановкой, никаких документов с собой не везу, все сведенья поручено передать на словах.

– Не томи, поручик, что произошло? Какие сложности в обстановке? – Ласси с нескрываемым волнением посмотрел на Сомова.

– Принц Карл Александр Лотарингский разбит при Зильберберге. Сам он жив и не пленен. Ему с ротой солдат удалось вырваться из окружение. Вскоре он присоединился к нашему полку и теперь на всех порах мчится к Берлину, чтобы уже отсюда попытаться прорваться в Вену.

– Прорваться в Вену? – Ласси нахмурился. – За каким чертом в Вену пробиваться?

– Из-за Ганновера. Армия Ганновера выехала навстречу королю Фридриху, который по нашим данным уже покинул Силезию и движется к Дрездену.

– Это логично, я бы так же поступил, – Ласси принялся измерять шагами комнату. – Дрезден прекрасно укреплен. Саксония богатое герцогство, там есть, чем поживиться и восполнить запасы. Да и армию усилить саксонскими рекрутами. Где же австриячка? Почему она сама первой заговорила о союзе, а теперь от неё ни слуху, ни духу. – Он развернулся и пошёл в другую сторону. – Что же делать? Салтыков не сможет удержать город, не с тем количеством войск, какое у него сейчас в подчинении. Так стоп, – Ласси остановился, глядя на Сомова, но не видя его. – А где сейчас знаменитая бранденбургская гвардия?

– Наверное, в Бранденбурге, – предположил поручик, хотя Ласси у него об этом не спрашивал.

– Нет-нет, я говорю о наёмниках, о целой армии наёмников, которых выгнал со службы король Фридрих, отец нынешнего короля Фридриха. Сомневаюсь, что они не затаили обиду на Гогенцоллернов. – Ласси так быстро, как позволяли ему уже немолодые ноги, направился к двери. – А его величество Пётр Фёдорович говорил мне, что я могу запустить руки в остатки прусской казны, часть которой он специально оставил мне на нужды армии. Сейчас как раз возникла нужда в этих деньгах. Главное, надо найти этих бравых ребят и заключить с ними краткосрочный договор, на одну кампанию против Фридриха. А куда деваться? Трудные времена требуют принятия трудных решений. Да, поручик, – фельдмаршал остановился у дверей и повернулся к Сомову, про которого, как оказалось вовсе не забыл. – Атаман казачьего войска Кочевой со своими казаками и башкирами сейчас неподалеку от Магдебурга расположились. Отдохнешь и давай к ним. Зачем нам давать Ганноверу, который усилен англичанами, я готов поспорить на это, спокойным маршем идти? Правильно, незачем. Да и Фридрих давненько с башкирами не встречался. Соскучился, небось? Надо бы ему напомнить о себе. – Он замолчал, а потом добавил более жёстко. – Мне нужно время, чтобы приготовиться. Дай мне это время, поручик. Век благодарен буду. – И фельдмаршал вышел, оставив Сомова в раздумьях на тему, а так ли нужен ему отдых, ведь, если много отдыхать, можно везде, где только можно опоздать.

* * *

– Ну что, Христофор Антонович, готов ехать в неизвестность? – Воронцов посмотрел на попа, который в это время посредине палубы «Великой княгини» разговаривал с бывшими каторжниками, которых отобрали в этот поход.

– Сильно сомнительно, что к таким путешествиям вообще можно подготовиться, – Миних поежился. – Слишком далеко. Сколько мы в пути будем? Год?

– Ничего, вон Саймонов как козлом заскакал, когда куда-то в Африку и дальше по океанам подался. – Воронцов тоже ощущал внутреннее волнение, но больше от масштабности и важности предстоящей миссии, чем от страха. Но тот же страх всё же был, никуда не девался, не моряки они с Минихом, чтобы десяток лет с себя скинуть, как упомянутый адмирал.

– Куда нам до Саймонова, Роман Илларионович, – Миних хмыкнул. Пётр совсем недавно изменил решение и всё же приказал ему отправляться в экспедицию к купленным у испанцев землям. Он долго думал и колебался, но, в конце концов, принял именно это решение, посчитав его для себя более приемлемым. – Ну да, мы тоже можем себя показать, дай бог до места без эксцессов доберёмся. А там покажем, что есть ещё порох в пороховницах.

Их разговор прервал адмирал Вяземский, который будет командовать их довольно внушительной эскадрой. Одних фрегатов в охранении Пётр Фёдорович выделил четыре штуки, да и их корабли вовсе не торговыми судами были, и сами могли пушками огрызнуться, в случае чего. Вот только груженные все были настолько, что Миних только головой качал. Надо было учесть миллион нюансов, и, слава богу, что Воронцов взял на себя часть хлопот. Но они справились, во всяком случае, Миних очень на это надеялся. Всё-таки опыт хозяйственный у обоих был. Но каждый день нет-нет, да и проскальзывала мыслишка о том, что что-то они точно забыли.

Вяземский подошел к двум шефам этой экспедиции.

– Пришёл высочайший приказ немного задержаться. Нам должны будут доставить важный груз, надо его обязательно дождаться. – Заявил он. – Так что можете на берег спуститься, пока возможность такая имеется.

– Я, пожалуй, останусь, – Миних задумчиво потеребил губу. – Лучше ещё раз по спискам всё проверю, ежели забыли чего, то лучше уж сейчас об этом узнать, когда возможность имеется исправить положение.

– А я пойду, в салон напоследок загляну, сколько нам надушенных ручек лобзать не придётся? – Воронцов хохотнул и направился к трапу, ведущему на пристань. Вяземский быстро догнал его, обговорив с Минихом его небольшую ревизию, чтобы всех боцманов предупредить, да в помощь графу отрядить. – А чего мы ждём, не подскажешь, любезный Константин Романович?

– Нет, Роман Илларионович, не подскажу, не знаю, – развёл руками Вяземский. – Секрет какой-то. Ничего, привезут – узнаем. Какие в море могут быть секреты?

– Откуда везут-то? – Воронцов задумчиво посмотрел на адмирала. Они стояли на пристани, и даже отсюда были видны дворцы Петербурга. Сколько он не увидит столицу, и увидит ли её вообще? Роман Илларионович старался не думать об этом. Он сам вызвался возглавить эту миссию и не сожалел ни минуты о принятом решении. Единственное, коронацию пришлось пропустить, но тут уж простив обстоятельств не попрешь. Однако за здоровье императора они выпили всё честь по чести. И вот теперь очередная задержка.

– Вроде из Тулы. Да ещё кто-то из Тайной канцелярии. Груз сопровождает, и до конца пути сопровождать будет. Думаю, что он-то и расскажет подробности. – Вяземский оглянулся, словно их разговор здесь шпион иноземный подслушать мог. Из Тулы им могли везти только оружие, и теперь им оставалось гадать, что это за оружие такое, из-за которого задержали выход в море их эскадры.

* * *

Москва гудела как потревоженный улей. Все от мала до велика обсуждали мой Манифест. Ну, про мальцов – это я, конечно, утрирую, но все, кто уже более-менее соображал пытался понять смысл сказанного, а также напечатанного везде, где только можно. Не знаю, что происходило в других городах, у меня быстрой связи с ними не было, но, подозреваю, что тоже самое.

Для меня было самым странным, что это не указ о всенепременной службе, как мужчин, так и женщин вызвал такой переполох. Об этом посудили, да пожали плечами. Всё равно многие и так служили так или иначе, так что непринципиально. Для женщин же сразу был оговорена совершенно не напряжная, не отнимащая время от мужей и балов служба. Уж пару часов в день каждая сможет найти, чтобы в больницах помочь, или ребятишек чему-то научить. А уж совсем буки – вон, пускай общественными библиотеками занимаются. Так что этот указ хоть и вызвал перешептывания, но не более.

Также не вызвало недовольство определение новых правил службы для солдат – пятнадцать лет и в запас с пенсией и наделом на Урале, за Уралом, и в новых землях на выбор. Хочешь поближе к столице – то без надела, но с пенсией. Не слишком большой, но даже это было впервые. Наоборот, этот указ был принят на ура и с большим энтузиазмом.

И даже изменения в работе промышленного сектора не вызвали шквала эмоций и постоянный бубнёж. Там тоже были впервые определены и регламентированы правила для работ на мануфактурах и других предприятиях. Этакий трудовой Кодекс, который будет определять жизнь как рабочих, так и хозяев мануфактур в ближайшее время. Конечно, он будет постепенно меняться. Но сейчас там было строго определено, что рабочий – это лицо мужского пола, прошедшее специальную рабочую школу или закончившее реальное училище. Определено понятие смена – не более восьми часов в сутки. Не хочешь прерываться – вот тебе три смены, ночная оплачивается дороже. Что-то не нравится, специальная комиссия много нарушений выявила, можешь и лишиться своего производства в пользу государства.

Да что уж там, если даже упоминание начала крестьянской реформы вроде поначалу подняло волну, но потом всё успокоилось, потому что начало – это не вся реформа, которая будет идти постепенно в течение многих лет и в итоге приведет к отказу от крепостного права. Всё это, конечно обсуждалось, но не вызвало желания немедленно устроить бунт.

Нет, самым возмутительным посчитали пункт Манифеста, посвященный всеобщему образованию. Причём тут возмущение настигло как верхи, так и низы. Никогда ещё народ Российский не был настолько един в своём мнении, которое можно было выразить парой слов: «На хрена». Объяснять я ничего не стал, если не понимают, то и не поймут, а некоторые вещи проще один раз приказом утвердить, чем бегать за каждым и пытаться донести, казалось бы, элементарную истину. Тем более, что реакция была такой, словно я не писать и читать учиться заставляю, а как минимум ежегодный шабаш на Лысой горе устраивать с оргиями и приношением в жертву дьяволу девственниц и младенцев. Это было настолько выше моего собственного понимания, и настолько вывело из себя, что я пребывал в последние пару дней в состоянии перманентного бешенства. Так что подходить ко мне с каким-нибудь идиотским вопросом категорически не рекомендовалось.

– У тебя такой вид, будто ты сейчас возьмешь своё замечательное ружьё, которое ты обнимаешь и гладишь нежнее, чем меня, и пойдешь убивать, – Мария обошла стол, за которым я работал, погрузившись в бумаги, и положила руку мне на плечо. Я потёрся щекой о тыл её ладони и прикрыл глаза.

– И они ещё чуть ли не бунтуют, когда я заставляю их сделать элементарную вещь: научиться самим и обучить своих детей грамоте. Я же не заставляю каждого крестьянина вместе с Д’Аламбером длины волн высчитывать, – слегка успокоившись, я протянул ей бумагу, которую сейчас изучал. – Вот что помешало этому Тяпкину прочесть Манифест и идущие за ним указы? Может быть, я над душой стоял. Ну ясно же сказано, не пущать на мануфактуру детей моложе тринадцати лет, которые не умеют работать со станками! Вот, полюбуйся, двенадцатилетнему мальчишке палец оторвало, потому что сунул его к новому челноку по незнанию. Уэсли Гибсоном, наверное, себя вообразил. Идиоты!

– Кем он себя вообразил? – Мария в голосе Марии прозвучало такое удивление, что я даже обернулся, посмотрев на осунувшееся личико.

– Да был такой крендель в Англии, челноки пальцами в станке умел выхватывать, – я потёр шею, сколько лет здесь, а всё не могу как следует базар фильтровать, то и дело словечки разные проскакивают. Когда только попал, и то лучше было. Но там у меня другая проблема была, я никак не мог понять поначалу, на каком языке вообще говорю. – Ты лучше скажи мне, как вы? – я ещё больше развернулся и положил руку на живот, почти невидимый за пышными одеждами.

– Сегодня хорошо, – Мария слабо улыбнулась. – Мне вообще здесь в Москве как-то лучше дышится.

– Может столицу сюда перенесём? – спросил я.

– В этом нет особого смысла, – она снова улыбнулась. – Я же только во время беременности неважно себя у моря чувствую. А в остальном мне очень нравится Петербург.

– Он серый, он всегда серый и почти всегда облачный. Ну и туманы. Не такие, как в Лондоне, но всё же. – Я внимательно смотрел на неё.

– Туман – это романтично, – Мария вздохнула, а затем решительно добавила. – Если столицу и переносить, то так, чтобы она хоть немного ближе к отдаленным землям находилась. Чтобы за всеми приглядывать можно было одинаково пристально.

– Например? – я думал о переносе столицы. Мне нравился Петербург, всегда нравился и в той жизни, да и в этой, если разобраться. Но. Если я хотел дорожный бум устроить, и поторопить Эйлера с созданием железной дороги, то лучше столицу вообще куда-нибудь в район несуществующего пока Новосибирска перенести. Но на такой экстрим я пока точно не пойду.

Так что, похоже, никуда переносить мы столицу не будем. А с дорогами нужно что-то делать, это факт. Мне же не нужны автомагистрали пятиполосные. Мне бы хорошие грунтовки на нормальной подложке и с хорошими обочинами организовать. На северах-то точно пока делать с этой идеей нечего. Там и в мои времена только зимники выживали. Но тут реки, пока шикарные и полноводные, вам в помощь, дорогие товарищи.

Мария же, которая всё это время обдумывала мой вопрос покачала головой.

– Не знаю. Я никогда не задумывалась над этим, – она быстро пробежала глазами по тексту бумаги, которую всё ещё держала в руке. – Это ужасно, Пётр, с этим надо что-то делать.

– Надо, я разве спорю? Вот только что?

– А почему бы не создать по маленькой школе ремесла при каждой мануфактуре? – теперь уже я вздохнул.

– Не получится, некоторые сами очень маленькие, и не сказать, что слишком рентабельные. Да и, чтобы что-то вроде таких школ создавать, надо, мать их, заставить народ читать выучиться и считать. Чтобы пальцы куда попало не совали, – я снова почувствовал, что закипаю.

Надо производство расширять, причём конкретно так. Нужно технологии внедрять. А они мне такое устраивают. И самое главное, я знаю, почему они это делают. Боятся, что не у дел останутся, вот почему. Прогресс тормозится всегда только одним – страхом. Как крестьяне категорически были настроены против тракторов, даже диверсии совершали, выводящие машины из строя. И только потому, что боялись остаться со своими лошаденками остаться на задворках истории. И с места сняться на новую землю с тем же, мать его трактором, переехать боязно. Ну не насильно же переселение устраивать, в конце концов. Вот так и получается, что где-то чуть ли не головах друг у друга живут, причём в нищете, а где-то полтора человека на тысячу километров. И так по всей нашей необъятной империи.

– Мне надоело считать непонятно чем, – внезапно сказал я, зацепившись в мыслях за этот несчастный километр. – У нас десять пальцев. Ту же грамоту на пальцах проще объяснять, чем пытаться словами в тупые головы вбить, в которых только ветер гудит.

– Я тебя не понимаю, – Мария выглядела удивленно.

– Я хочу всё считать десятками. Это удобно. Вот хочу и всё тут. Могу я чего-то хотеть?

– Конечно, можешь, ты же самодержец. – Машка ответила мне, но сути так и не уловила.

– Я ещё и самодур, и хочу самодурить, – я схватил ручку и принялся писать письмо Эйлеру по-немецки, а Ломоносову по-русски. Чтобы систему метрическую начали разрабатывать. Эталоны веса и длины создавать, и чтобы сделали это быстрее, чем англичане со всякими французами. Потому что мне действительно надоело считать верстами и пудами. – Вот, будет метр, как эталон, и килограмм. – Сказал я удовлетворённо, ставя точку и посыпая бумагу песком.

– Почему метр? – Мария нахмурилась.

– А почему бы и нет? – я пожал плечами.

– Действительно, – она рассмеялась. Уже привыкла к этой моей манере. И тут побледнела и положила руку на живот. А потом слегка согнулась и застонала. Я вскочил и поддержал жену за спину.

– Что с тобой? – она не ответила, лишь глубоко задышала, а потом выпрямилась.

– Я не знаю, похоже на схватку, – и снова тихонько застонала.

– Что? Но ведь ещё рано! Черт бы вас всех подрал. Бехтеев! – я так заорал, что Мария даже выпрямилась, но потом её так скрутило, что я подхватил довольно легкое, несмотря на беременность, тело и потащил к выходу. Дверь открылась, когда я уже к ней подбежал. – Лекарей в спальню её величество. Живо! Не прибудут через пять минут, поедут в Иркутск белок лечить.

Уже когда я подходил с тихонько плачущей Марией на руках к её спальне, в голове мелькнула суматошная мысль о том, что письма я так и не отправил.

Глава 2

Пётр Румянцев отодвинул штору и посмотрел на улицу. прямо перед окнами пробежали четверо каки-то оборванцев. Наверняка мародёры, спешащие вынести из спешно покидаемых богатых домов то, что до них не успели вынести более удачливые парни.

Беспорядки, казалось, не закончатся никогда. А эти упрямые бараны из правительства республики всё никак не могут принять правильного решения. Ну, видят же, что толпа обходит штаб-квартиру Ост-Индийской компании по широкой дуге. И ведь понимают, что обходят, потому что боятся: раз попали под раздачу, и пока больше не хотят. И всё равно, вцепились в свои кресла, как вошь в волосы, и никак не хотят на попятную идти. Нет, чтобы людишек пожалеть, как дети малые, ей богу. Неужели им плевать и на простых голландцев, и на собственные жизни? Ну так хоть бы детей собственных пожалели. Ведь, когда озверевшая толпа врывается в дом, особенно тех, кого считает виноватым в собственных бедах, то никого не щадит. И особенно сильно тогда достаётся именно тем, кто не в состоянии защититься: женщинам и детям.

В комнату, бывшую когда-то кабинетом казначея компании, вошёл Криббе. Увидев стоящего у окна Румянцева, он кивнул и закрыл за собой дверь, чтобы лишние уши попотели, подслушивая их разговор. Они сделали это довольно просторное помещение чем-то вроде штаба, когда ещё не знали о подходе войска Румянцева. Оно было самым просторным, и из него было удачно видно и то, что происходило на улице, и то, что творилось на заднем дворе. Сейчас, кроме того, что в комнате проходили совещания, в ней принимали гостей, в основном бьющихся в приступе истерики и умоляющих сделать хоть что-то, чтобы прекратить это безумие. Из тех, кто внял голосу разума и всё-таки добрался до защищенного со всех сторон подворья, а не сидел дома, вцепившись в нажитое добро.

– Сколько нам ещё ждать момента, когда у Вильгельма Оранского хватит ума обратиться к нам за помощью, он ведь видит, что происходит, – раздраженно проговорил Румянцев, глядя на Криббе исподлобья.

– Конечно видит, не слепой же, – усмехнулся Гюнтер. – С тех пор, как его притащил сюда Головкин, он только и делает, что заламывает руки и причитает. Даже его жена ведёт себя более достойно и старается вместе с другими женщинами устроить наш быт.

– Насколько мне известно, она просила Вильгельма отправить её с детьми в Лондон, но он сумел только до русского посольства добраться, когда начался бунт. Может быть, он не обращается к нам с просьбой, потому что надеется на помощь Англии? – предположил Румянцев.

– Англичане помогающие голландцам? Это звучит как анекдот, – покачал головой Криббе. – Но, с другой стороны, это шанс для Георга покончить раз и навсегда с войнами и полностью подчинить себе Северные провинции. Но для этого ему тоже необходимо знать, что в его помощи нуждаются и её примут. К тому же он сейчас очень занят. Ему не до Голландии.

– И что же делать? – Румянцев сжал кулаки. – Мы можем сидеть здесь до бесконечности, потому что не можем пойти подавлять бунт без всех обговоренных условий. Пётр Фёдорович нас просто не поймёт, если мы так поступим.

– Вот так и получается, что мы его выкурить отсюда не можем, и одновременно, он сам ничего не предпринимает, малодушная сволочь, – ругнулся Криббе.

– Да ещё и коронацию пропустили. – Мрачно вторил ему Румянцев. – О, Александр Гаврилович, а мы только с Гюнтером о тебе говорили. Всё нам было интересно, как это ты умудрился штатгальтера сюда приволочь, а беседу о том, что такие славные воины, как мы, вполне можем избавить все четыре провинции от этой напасти, но не бесплатно, нет, не бесплатно, – Румянцев сделал шаг навстречу зашедшему в комнату Головкину.

– А я, собственно, по этому поводу сюда и пришёл, – Головкин коротко поклонился, приветствуя двух самых доверенных помощников, и даже друзей императора. – Анна Ганноверская сделала всю работу за нас. Ей так сильно надоело здесь сидеть, не имея возможности выехать, да просто выйти, чтобы прогуляться, что она надавила на мужа. В общем, Вильгельм просит графа Румянцева о помощи в подавлении бунта и хочет обсудить условия.

– Ну, наконец-то, – Румянцев закатил глаза и истово перекрестился. – И где он?

– Подойдёт с минуты на минуту, – Головкин немного замялся, а потом добавил. – Вы же не будете возражать, если я составлю вам компанию? Может быть, мой обширный опыт поможет получить больше, чем штатгальтер хочет отдать сейчас.

– Ну, конечно же, Александр Гаврилович, я и сам хотел попросить тебя присутствовать, чтобы мы с Гюнтером по неопытности в подобных делах такого не наделали, что сами в итоге должны не остались. – Радушно закивал Румянцев.

Головкин прошёл по штабу и сел за стол, задумчиво глядя на Румянцева. Как же быстро молодежь переняла привычку Петра Фёдоровича так коротко волосы стричь. Даже уши с шеей не прикрывает причёска. Сам-то он до сих пор оставался верен пышным парикам. Ладно ещё Криббе, который свои длинные темные волосы лентой перевязывал, а тут… И Головкин неодобрительно покачал головой. Никогда он не поймёт этого аскетизма, который проповедовал Пётр Фёдорович, и который с такой охотой подхватывали его молодые подданные.

Но рассуждать про нравы молодежи ему не дал штатгальтер, который вошёл, в сопровождении своего советника и секретаря, и сразу же прошёл к столу, расположившись напротив Головкина. Александр Гаврилович поджал губы. Сколько нужно было ещё раз сказать этому болвану, чтобы тот понял – переговоры он будет вести с графом Румянцевым. Именно Пётр Александрович будет определять, какая плата будет достойна за спасения республики. Переубеждать он никого не стал, просто поднялся со своего места и пересел на соседний стул, предоставляя возможность Румянцеву расположиться напротив Вильгельма и начать переговоры.

– Что вы хотите, граф, за помощь в усмирении толпы? – устало проговорил Вильгельм. Он впервые оказался наедине с подобными трудностями и совершенно не знал, что нужно предпринять. Надежды на милицию, которая должна была охранять прежде всего его самого и олигархов разбились вдребезги, когда прямо на его глазах стражи порядка перешли на сторону бунтующих.

– Вы слишком откровенны, вам не кажется, ваше высочество? – Румянцев слишком много времени провёл с Петром, чтобы не перенять манеру императора разговаривать с собеседником.

– Я не вижу смысла тянуть ещё дальше. И так понятно, что наши союзники не придут, и не помогут нам. А если мы ничего не предпримем еще пару недель, то в итоге получим только пепелище на месте некогда богатой и процветающей сраны. Олигархи взывают меня о помощи. Власти провинций каждый день шлют гонцов, из которых до меня добирается едва ли каждый шестой. По всей стране рыщут озверевшие банды. А тех же олигархов и провинциальных властей с каждым днем становится всё меньше. практически никто сразу не сбежал, просто не верили, что эти выступления могут вылиться вот в такое. А теперь уже поздно. – И он закрыл лицо руками.

– Ваше высочество, а почему вы вообще столько терпели, прежде, чем насмелиться и подойти ко мне со своей небольшой просьбой? Чего вы ждали? – Румянцев прямо смотрел на него. – Я вам сам отвечу. Вы думали, что мы поможем вам просто так. От всей широты русской души. И даже не попросим сказать «спасибо» за помощь. – По тому, как потупился Вильгельм, Румянцев понял, что не ошибся. Он только головой покачал. – Пётр Фёдорович предупреждал, что так и будет. Поэтому я тоже не буду ходить вокруг да около. Нам нужен протекторат над всеми четырьмя провинциями.

– Вы хотите, чтобы республика вошла в состав Российской империи? – Вильгельм уставился на Румянцева, но тот отрицательно покачал головой.

– Нет, разумеется. Я же сказал, протекторат. Вы не будете принимать ни одного решения без согласования с Петербургом и любое предложение Петербурга будете рассматривать в приоритете над всеми остальными. Не так уж и много за возможность вообще сохранить страну, не так ли? – Головкин посмотрел на молодого графа с удивлением, а Криббе отвернулся, чтобы спрятать ухмылку. Сейчас Румянцев как никогда напоминал Петра Фёдоровича. Головкин же с Петром общался мало, и просто поражался наглости Румянцева. Граф практически припирал штатгальтера к стенке, не давая возможности для того, чтобы защититься.

– Это совершенно невозможно, – Вильгельм вытер пот со лба. – Олигархи никогда не пойдут на подобный шаг.

– Хорошо, – Румянцев откинулся на спинку стула. – Если всё дело в олигархах, то давайте просто подождём, когда их количество сократится до договороспособного минимума.

– Что вы такое говорите? – Вильгельм смотрел на графа и быстро моргал. – Как вообще можно о таком говорить?

– Достаточно непринужденно. Я никуда не тороплюсь. Припасов нам хватит, чтобы ещё год как минимум здесь осаду держать. Вас я ни в коем случае не удерживаю, можете прямо сейчас уезжать вместе с семьей. Я всё равно возьму Голландию и установлю здесь протекторат Российской империи, даже, если вообще ни одного олигарха или представителя власти не останется в живых, – Румянцев слегка наклонился, став к штатгальтеру гораздо ближе. – Вам-то какая разница, кому подчиняться? Или вашему тестю его величеству Георгу, или же его величеству Петру Фёдоровичу. Но сейчас я предлагаю вам сохранить ту власть, которая у вас имеется. Пока предлагаю. Следующее моё предложение будет куда болезненнее.

– Мне нужно всё хорошо обдумать и написать заинтересованным лицам, – немного помолчав, ответил Вильгельм.

– Прекрасно, – Румянцев улыбнулся. – Тогда встретимся ровно через неделю. Полагаю, вы уже сможете получить ответы. Предупреждаю сразу, та встреча будет последней. Я понимаю, вам предстоит принять тяжелое решение, но в этих обстоятельствах хорошего решения просто нет.

Штатгальтер вышел, за ним выскочили помощники, которые ни слова не сумели добавить в этих переговорах, которые звучали скорее, как ультиматум.

– Хм, – Головкин задумчиво смотрел на Румянцева. – Это было очень странно, Пётр Александрович. Получается, что мы не вели переговоры, мы угрожали, пользуясь безвыходным положением властей Северных провинций. Как-то это, не слишком благородно, не находишь?

– Нет, не нахожу, – Румянцев встал и снова подошёл к окну. Мимо штаб-квартиры куда-то шла толпа, выкрикивая требования. Правда, похоже, они уже и сами не понимали, чего хотят, насколько их выкрики были бессвязными. – И я в точности выполняю указания его величества. Я только не пойму, как он вообще мог сюда прийти с уверенностью, что мы согласимся на меньшее? И это после того, что Пётр Фёдорович сделал с Ост-Индийской компанией. Наверное, я никогда их не пойму. – И Румянцев вышел из комнаты, оставив Криббе наедине с Головкиным.

– Криббе, а ты почему молчишь. Этот мальчишка сейчас переступает через все каноны дипломатии, а мы молчим, – Головкин повернулся к Гюнтеру.

– Всё правильно он сказал. Пусть олигархи потом разнесут благую весть о том, что Российская империя больше даже не почешется за просто так. – И Криббе вышел вслед за Румянцевым. Остановившись возле закрывшейся у него за спиной двери, он прошептал. – А ещё я всё больше и больше уверен в том, что Пётр каким-то образом причастен к этим беспорядкам. Но как он это сумел провернуть? – И он направился к Хельге, чтобы уточнить несколько вопросов, связанных с экономической обстановкой Голландской республики. Ему важно было понять, что же произошло на самом деле, и тогда он сумеет разобраться в мотивах, которые двигали Петром.

* * *

Настроение у меня было самое скверное. И оно оставалось таковым уже в течение месяца. Все это прекрасно понимали, потому старались ходить на цыпочках, чтобы ни дай бог, не привлечь ненужного внимания императора.

Началось всё с того, что у Марии в тот день, когда ей стало нехорошо в моём кабинете, случились преждевременные роды. Родилась девочка. Она была живая, но такая слабенькая, что вышедший из спальни императрицы Кондоиди обратился ко мне с совершенно серьезным видом.

– Ваше величество, дитя нужно как можно быстрее крестить.

– Всё так плохо? – я стиснул зубы, чтобы не заорать от бессилия. Самое главное, сам лекарь говорил о возможной смерти моего ребенка с таким откровенным равнодушием, что мне захотелось ему врезать. Понятно, что младенческая смертность здесь была чуть ли не нормой, а в деревнях даже имен детям не давали до определенного срока, но, чёрт бы вас подрал, мне, как императору может быть сделана скидка и проявлено хоть немного больше участия?

– Её высочество очень слабенькая, но, на всё воля божья.

– Так, ты врач, или священник? – я прижал его к стенке. Кондоиди даже слегка опешил. – Так вот, ты сделаешь всё, чтобы она выжила, понятно? Всё. С ежедневным отчётом, что и как делалось. – Кондоиди кивнул. Тогда я продолжил. – Что с её величеством?

– Боюсь, что у её величества может развиться родовая горячка…

– Так сделай так, чтобы не развилась. Разрешаю эксперименты типа отвара из плесени и тому подобное, – прошипел я, а у Кондоиди взгляд стал задумчивый. Есть у него наработки, не может не быть. И я даю ему карт-бланш.

С этого момента прошёл месяц. Состояние Марии было ещё неважное, но, похоже, умирать она уже не собиралась, а моя дочь всё ещё была жива, и даже прибавила в весе, но опять-таки никто не мог ничего сказать определенного. И я так её и не крестил. В глубине души я признаюсь сам себе, что боюсь. Боюсь до колик, что, если пройдёт крещение, то я её потеряю. Понятия не имею, с чем именно связанна эта боязнь, но она не давала мне покоя.

Так что говорить хоть слово против, мне никто не решался.

За это время пришло несколько донесений с фронта. Салтыков сумел каким-то невероятным образом отстоять Дрезден, армия Фридриха откатилась, и он остановил пока наступление, пытаясь хозяйничать в Саксонии. Чего он ждал и почему не двигался к Берлину, лично для меня оставалось загадкой. Так же как и то, почему не выходила на связь Мария Терезия. Что у них за подковёрные игрища? Но в отсутствии быстрой связи мне оставалось только гадать, что там происходит.

От Румянцева тоже не было известий. Но бунты пока продолжались, поэтому можно было сделать вывод, что он всё ещё не вступил в игру. Чего он ждал мне было неведомо, но и Петьке и Гюнтеру с места виднее. Мне же оставалось только локти кусать в ожидании.

Зато просто невероятно быстро прошла полицейская реформа здесь в Москве. Я вообще ни с кем не церемонился. Татищев, просто крутился, и по-моему, не спал по ночам, но меня его комфорт не заботил от слова совсем. Одно посещение разбойного приказа так вывело меня из себя, что я приказал гвардии пройтись огнем и мечом по злачным местам Москвы. В результате этого рейда четыре сотни воров, мошенников и профессиональных нищих отправились покорять Аляску.

Детвору, в основном беспризорников сгребли в школы будущих колонизаторов. Их оказалось почему-то не слишком много. То ли в это время ещё мало кто выживал, то ли успели попрятаться. Но выяснить, что является причиной – это было делом полиции.

А вот почти две сотни душегубов во главе всё с тем же таким полезным для бывшего начальника разбойного приказа Ванькой Каином были казнены. Я не против казней. И пребываю в глубочайшем убеждении, что подобных товарищей не изменить. Так что каторгу в моё правление, похоже, нужно будет ещё заслужить. На время ночная жизнь в Москве становилась более-менее безопасной. Понятно, что только на время, но дальнейший контроль популяции негодяев опять-таки ложиться на полицию. И отвечать они будут за это передо мной.

Сегодняшнее утро было на редкость хорошо. Тепло, но не жарко. Легкий ветерок разгонял гнус, красота. Надо бросать на сегодня работать и лучше погулять в парке с детьми. Да с Машей посидеть. Поболтать, Пашку привести, да дочку показать. Решено. Так и сделаю.

Первым, куда я заглянул, была спальня сына. Каково было моё удивление, когда я никого в комнате не обнаружил. Ладно, возможно, нянька с воспитателем уже увели его в сад. Там и встретимся. И я пошёл в спальню дочери. В спальне тоже никого не было. Я нахмурился и прошёл прямиком к колыбели. Она была пуста. И тут скрипнула дверь, я обернулся и увидел входящую няньку, которая тащила корзину с бельем.

– Где княжна? – прошипел я. Нянька же уставилась на меня и не могла вымолвить ни слова. – Где моя дочь?! – заорал я на неё. – Как ты могла оставить её одну?!

Не дожидаясь ответа, я выскочил из комнаты и заметался по дворцу. Вскоре на уши были подняты все. Я даже заглянул к Марии, но ничего ей не сказал, только криво улыбнулся и, чмокнув в лоб, выскочил из спальни. И тут я в толпе бестолково мечущихся придворных, которые вместе со слугами пытались найти младенца, я увидел няньку и воспитателя Павла.

– Господи, где мои дети? Если с ними что-то случилось… – я сжал кулаки и заскочил в комнату дочери. И тут моё внимание привлекло приоткрытое французское окно, которое установили во время ремонта по моему приказу. Я ломанулся к нему, как молодой лось и выскочил в сад.

Мой четырехлетний сын сидел на лавочке неподалеку от окна, а на коленях у него лежал кряхтящий кулек. При этом Пашка что-то серьезно говорил, склонившись к сестренке. Я, стараясь не делать резких движений, чтобы не испугать сына приблизился к ним.

– Вон бабочка видишь? Она красивая, смотри. Когда мама перестанет болеть, мы вместе пойдем гулять. А отец часто занят. Но он тоже с нами пойдёт.

Я очень аккуратно обошел лавочку и опустился перед детьми на колени. Пашка вздрогнул, но кулёк не выпустил, держал крепко, молодец.

– Ты решил погулять с сестрёнкой? – мягко спросил я, пытаясь успокоить разогнавшееся сердце.

– Хельга ушла, а мне было скучно. И я пошёл посмотреть на Лизу. Она плакала, и никого не было. Тогда я её взял и вынес сюда. Я хотел ей бабочку показать, чтобы она не плакала.

– И как, получилось? – я смотрел на сына и одновременно пытался следить за ворочающейся у него на коленях дочерью.

– Ну да, Лиза же не плачет. Мне же можно её держать?

– Можно, но, Паша, только под присмотром, хорошо? Ты можешь её уронить, и тогда ей станет очень больно.

– Я крепко держал, чтобы не уронить, – заверил меня ребёнок.

– Я вижу, вы поладили. Но в следующий раз только когда кто-то из взрослых рядом будет. А теперь, давай я покажу, как держать сестрёнку правильно. Она же маленькая совсем головку сама пока ещё плохо удерживает. – Я поменял положение его руки, чтобы она легла под крохотную головку.

– Что, Лиза, так лучше? – Пашка снова наклонился над маленьким личиком, с которого на него серьезно смотрели голубые глаза.

– Лиза? Ты думаешь, что её зовут Лиза? – Я рывком сел на корточки, чтобы удобнее было подниматься.

– Да, ей нравится быть Лизой. А ты не так хотел, чтобы её звали?

– Ну почему, Лиза очень хорошее имя, так твою двоюродную бабушку звали Елизавета. А теперь давай уже пойдем домой. А потом ещё погуляем, – я поднялся на ноги и прошептал почти про себя. – Когда я выпью все капли и кого-нибудь убью. – Видя, что сын пытается встать с Лизой на руках, я снова присел рядом с ним на корточки. – А давай я Лизу возьму. А то ты её уже держал сегодня, а я нет, мне тоже охота. А ты меня за руку возьмешь.

Взяв дочку на руки, я встал и протянул свободную руку сыну. Развернувшись, я увидел, что возле французского окна стоит Мария и, приложив руку к сердцу, смотрит на нас широко открытыми глазами.

– Ты как? – я подошёл к ней.

– Я думала, что у меня сердце остановится, когда узнала, что дети пропали, – простонала она. Я осмотрел её. Она была бледна, но на ногах стояла крепко и умирающей не выглядела. Тогда я решительно протянул ей дочь. – Познакомься с Лизой.

– С Лизой? – Мария взяла её на руки, прижала к себе, а я в это время подхватил на руки Пашку.

– Да, мама, с Лизой. Ей нравится, вот сама посмотри, – наставительно проговорил сын.

– Да, точно, нравится, – Мария слабо улыбнулась.

– А мы пойдем сегодня все вместе гулять? Я Лизе обещал, когда бабочку показывал.

– Да, только сначала вы поедите. Маму и Лизу осмотрит Кондоиди, а я переоденусь, – поведя плечами, я ощутил, что рубашка насквозь мокрая от пота. – Ты справишься? – спросил я тихо, а Мария решительно кивнула.

– Мне помогут. Иди, переодевайся. Мы с детьми здесь поедим, а потом пойдём гулять.

У меня словно камень с души свалился. Именно в этот момент я понял, что всё будет хорошо. Иначе и быть не может.

Я вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Ко мне подбежал бледный Бехтеев.

– Фёдор Дмитриевич, если я кого-то из них увижу, то, клянусь, возьму грех на душу. – Уточнять, кого я имел в виду, было не обязательно, Бехтеев сразу всё понял. – Сегодня я отдыхаю с семьей. А к завтрашнему дню подготовь всё, что я недоделал, у меня очень уж много долгов накопилось.

Глава 3

Карета остановилась возле крыльца, длинного одноэтажного дома. Из-за отсутствия второго этажа, дом казался приземистым, словно стремился врасти в землю, на которой стоял. Сидящая в карете молодая женщина вздрогнула и открыла глаза. Она уже и не помнила, когда могла нормально выспаться в последнее время. Ей всюду мерещилась погоня, а ночью снились кошмары. Рядом с ней зашевелился худенький мальчик и, подняв белокурую растрепанную голову, посмотрел на мать заспанными глазами. Он к счастью не видел того, что произошло во дворце, и мог спать спокойно, за что София ежедневно благодарила Господа.

– Почему мы остановились, мама? Мы уже приехали? – мальчик говорил по-немецки.

– Я не знаю, родной. Сейчас всё прояснится. Граф сейчас придёт и всё нам расскажет, – ответила София и в тот же момент дверь кареты распахнулась, словно тот, кто это сделал, ждал именно этих её слов.

– Ваше величество, – высокий прекрасно сложенный красавец склонился в поклоне и протянул руку, чтобы помочь женщине и ребенку выйти из кареты.

– Где мы, граф? – София принялась осматриваться по сторонам. Вокруг все утопало в зелени, а дом был хоть и одноэтажным, но большим, с множеством пристроек в виде флигелей.

– Мы с моём поместье, ваше величество, недалеко от Москвы. – Захар Чернышев повёл плечами, пытаясь разогнать поселившуюся в них боль. Еще бы, столько времени провести в седле, странно, что он вообще стоит на ногах. – Предлагаю вам остаться пока здесь. Тут очень красиво и полно слуг, вы как следует отдохнёте, да и его высочеству это пойдёт на пользу. А я пока доеду до Москвы и всё расскажу его величеству.

– Нет, – София приложила много усилий, чтобы не вскрикнуть. Она представить себе не могла, что может остаться одна, пусть даже в защищённом месте. – Простите, граф. Вы, конечно же правы, я не могу явиться ко двору императора вот так, даже не предупредив его, но хотя бы сегодня останьтесь с нами. Мне очень страшно, как вы не понимаете. К тому же, вам тоже надо отдохнуть.

– Хорошо, ваше величество, сегодня я останусь дома. Вы правы, мне необходим отдых. А теперь пойдемте, я провожу вас и его высочество в ваши комнаты. – Он снова протянул её руку и повёл в дом, чтобы представить слугам и показать её комнаты.

Захар просто чудовищно устал. Никто не ожидал, что Варшава полыхнёт, да ещё так сильно. Словно кто-то плеснул масла на тлеющие угли. Неразбериха была страшной. По все Речи Поспалитой вспыхивали бунты, при этом мало кто мог сказать, как всё началось и из-за чего. Все противоборствующие партии сцепились друг с другом как дворовые псы за кость, и очень скоро ситуация перестала быть контролируемой.

Хотя сам Чернышев мог сказать, что начало активному противостоянию положил уход из Польши двух героических полков, бывших потешных, которые спешили прийти на помощь Ласси у которого начались первые серьезные стычки с войском Фридриха. Хаос набрал обороты меньше, чем за неделю, когда каждый магнат почти в каждом воеводстве начал объявлять себя королем Польским и Литовским. Русское посольство наблюдало за побоищем с всё возрастающим беспокойством, а в один из вечеров к Захару пришёл Ломов.

– Мне доподлинно известно, что уже сегодня поздно вечером на Понятовского будет совершено покушение, которое вполне может увенчаться успехом. Ну, а так как это всё-таки ляхи, а они в пылу битв просто звереют от вида крови, – при этом Турок поморщился, выражая тем самым своё отношение к полякам, – то вполне могут попытаться заодно убить всю семьи. И их при этом мало будет волновать, что Варшавский трон не переходит от отца к сыну, и польский король выбирается магнатами.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросил Чернышев нахмурившись.

– Мне не было приказано спасать семью, если ей будет угрожать опасность, – уклончиво ответил Ломов. – Но я решил, что это неправильно, не по-людски получается. Мальчонка-то уж точно не виноват ни в чём. А у тебя, Захар Григорьевич, поговаривают, неплохие отношения с королевой случились.

– Тебе виднее, Андрей Иванович, – хмуро ответил тогда Захар. – Ты вообще, лучше всех нас осведомлён о том, что происходит.

– Нет, не осведомлён и это вызывает у меня мигрень. – Признался Ломов. – Одно могу сказать, Пётр Фёдорович при любом раскладе будет недоволен. В Речи Посполитой такое безобразие точно не планировалось. Как теперь всё это остановить, ежели у каждого магната своя армия имеется? У кого больше у кого меньше, – он покачал головой. – Не знаю, в общем. Так что думай, решай. Ну а ежели решишься, то вам придётся из страны так быстро убегать, как только кони выдержат. Вот, это мой отчёт, передашь Петру Фёдоровичу, может быть, он поймёт, что здесь творится и как нам быть дальше. – Турок протёр лицо, а Захар только сейчас разглядел, как сильно осунулось его молодое лицо с вечной наглой улыбкой.

Андрей устал, как никогда ещё не уставал, он буквально носом землю рыл, но никак не мог понять, где полыхнуло в первую очередь. У него складывалось ощущение, что всё недовольство друг другом и всеми вместе возникло одновременно во всех местах. Вот только, так не бывает, уж это Турок усвоил уже давно и знал, как «Отче наш».

Ломов ушёл, а Захар остался думать, что делать дальше. Спасти королеву Софию с наследником? Как-никак принц наследник, если и не польского трона, то магнатов Понятовских, так точно. Но ему не поступало никаких бумаг от государя. Так может он проявить инициативу в таком весьма сложном вопросе, или нет? Нужно ли государю, чтобы королева с сыном остались живы и не сгинули во время покушения? Захар долго ломал голову, проклиная про себя этого преданного пса Петра Ломова. Вот зачем он пришёл и всё это на него вывалил? Сам Чернышев утром уже уехал бы, ни о чём не подозревая, теперь же он вынужден мучиться сомнениями.

Наконец, вытащив крест, Захар поцеловал его и пробормотал.

– Ежели Господь допустил, чтобы эта сволочь Ломов до меня добрался, и я узнал об опасности, которая грозит им, значит, хочет он дать Софии шанс на спасение. – Он даже испытал некоторое облегчение, когда принял наконец такое непростое решение.

И, несмотря на то, что у него уже всё было готово к отбытию, Захар едва не опоздал. Первым он вынес проснувшегося, но плохо понимающего, что происходит Станислова, а когда вернулся за Софией, то прорываться к выходу пришлось уже с боем. Сначала у графа мелькнула мысль попытаться спасти короля, но, когда на него насели сразу трое шляхтичей, он оставил эту затею, и вытащил из дворца только Софию.

А дальше началась эта сумасшедшая гонка, которая закончилась сегодня у поместья Чернышева близ Москвы, где сейчас находился государь с двором.

Приведя себя как следует в порядок, впервые с тех пор, как они покинули Варшаву, Чернышев и польская королева вместе отужинали и разошлись по своим комнатам. За весь вечер они и двух слов друг другу не сказали.

Станислав уже давно спал. Он не понимал по-русски и не мог бы общаться с дворней, если бы его воспитатель пан Ковальский не проявил прозорливость и не сбежал вместе со своим воспитанником. Он и помог юному Понятовскому принять ванну, поесть, и пораньше уложил спать измученного дорогой ребенка.

Такую же прозорливость проявила горничная Софии Агнесса. Которая не просто сумела выбраться вместе с госпожой, но и каким-то невероятным образом умудрилась забрать некоторые вещи и все драгоценности королевы. За всё это София была ей благодарна, как и пану Ковальскому, который взвалил на себя основную заботу о её сыне.

София посмотрела на себя в зеркале, возле которого сидела, расчесывая волосы перед сном, и грустно усмехнулась.

– Всего двое слуг, и весьма туманное будущее, вот что осталось тебе, Фике, – прошептала она, обращаясь к своему отражению. – А ведь, если бы ты не была такой дурой, то сейчас могла бы стать Российской императрицей. – Она глухо рассмеялась, и снова посмотрела на себя. – Но ведь можешь же ты хотя бы сейчас урвать кусочек чисто женских радостей? – Решительно отложив щетку, она встала и, запахнув халат пеньюара, направилась к выходу из спальни.

Захар уже задремал, когда дверь его спальни приоткрылась и внутрь скользнула женская фигурка. Он приподнялся на локтях, глядя как она приближается к его постели.

– Ваше величество, что-то случилось? – Он не стал заводить их отношения дальше легкого флирта в Варшаве. А вот сейчас ему надо было снова решить, что делать: отправить её со всем почтением обратно в выделенную её спальню, или же…

София видела его колебания и сбросила на пол халат, оставшись в полупрозрачном пеньюаре. Граф судорожно вдохнул, и, вместо того, чтобы проводить её из своей комнаты, отбросил в сторону одеяло. Он так долго был без женской ласки, так что послал все предостережения разума подальше. Будь, что будет. Больше, чем он уже рискнул, рисковать просто невозможно.

* * *

Двор готовился к возвращению в Петербург. Дел было слишком много, а практически все государственные структуры остались именно в столице. Маша и Лиза окрепли настолько, что вполне могли перенести путешествие, так что, предоставив жене руководить сборами, я сам заперся в кабинете с пачкой донесений, которые только сегодня утром привёз курьер.

Мысли постоянно соскальзывали на Марию. Чтобы я ещё раз прошел вместе с ней через такую беременность? Да ни за что. Я в медицине разбираюсь херово, но даже мне понятно, что это всё было не нормально. Да ещё и разная дичь в голову лезет вроде таких матерных для меня выражений, вроде «резус-конфликт». Где гарантия того, что это не был тот самый конфликт? Ни группу крови, ни резус-фактор ещё очень долго определять не смогут, даже при довольно бодро развивающейся науки за такие вещи могут сжечь, стоит начать про них даже намекать. Ты ещё про гены всякие вспомни, Пётр Фёдорович, и прочих Чебурашек. Про это пока рано даже заикаться. Так что смирись и просто не допускай беременности жены. Справишься? Постараюсь, и буду стараться изо всех сил.

Приведя мысли в относительный порядок, я вернулся к докладам. Так что тут у нас.

Доклад был от Румянцева. Петька сообщил, что договоренность с Вильгельмом Оранским достигнута и он приступил к подавлению бунта. Начал с Амстердама, и вполне успешно. Оставив город под управлением Криббе и Головкина, он двинулся в сторону Зеландии, где беспорядки были как бы не больше, чем в Амстердаме.

Я отложил письмо в сторону и усмехнулся. Естественно в Зеландии до сих пор всё бурлит, с этой же провинции началось это светопреставление, которое закончится внешним управлением Голландией моими людьми. А там, люди попривыкнут и можно потихоньку и о присоединении подумать. К чему присоединить, к тому времени найдём.

Снова подняв письмо, я прочитал традиционное уже нытьё Петьки на тему: «Верните меня обратно, заменив кем-нибудь, я к жене молодой под бочок хочу, а то уже скоро от святости светиться начну».

– Ничего, потерпишь, – ответил я ему вполголоса, словно Петька мог меня услышать. Покачав головой, снова поднял письмо.

В конце Румянцев решил за что-то отомстить Гюнтеру и сдал того с потрохами, написав про весьма нежную дружбу Криббе с моим главным бухгалтером. Настолько нежную и настолько тесную, что эти грешники уже даже никого не смущаясь живут в одной комнате, а вторую отдали для нуждающихся. Отдали и перестали скрывать отношения, потому что комнат для нуждающихся в превращенной в казарму или общагу, что ближе к истине, штаб-квартире Ост-Индийской компании катастрофически не хватало.

– Надо бы намекнуть Гюнтеру, чтобы не выеживался и женился, раз уж пошла такая пьянка. Да и Хельге будет проще. Мало кто пасть посмеет на жену Гюнтера Криббе открыть, – я достал бумагу и принялся писать ответ. – Плохо, что Вильгельм умудрился выжить, но ничего, мы просто не будем спускать с него глаз, – пробормотал я. Новых вводных пока не давал, пусть закончат то, что уже начато, но небольшую коррекцию провести стоило, с учётом открывшихся фактов, таких как жизнь Вильгельма Оранского и его Ганноверской жены. Вот ведь жук какой, сообразил, что надо в русское посольство бежать. А мне теперь из-за него планы нужно корректировать.

Написав письмо в Голландию, я открыл следующий доклад. На этот раз от Салтыкова. Пётр Семенович писал, что Дрезден сумел отбить два штурма, и всё благодаря изобретённой системе артиллерийской обороны Грибоваля. Если бы не это, то вряд ли они сумели бы отстоять город под бешенным натиском пруссаков до подхода Преображенцев. К тому времени, как полк подоспел на помощь, Фридрих уже отошёл, оставив пару полков, которые должны были продолжать осаду.

Преображенцы прямо с марша ударили осаждавшим в тыл, а сам Салтыков вовремя сориентировался и добавил соей артиллерией, а потом вывел за стены свой полк, для того, чтобы помочь добить противника. Так что Саксонию Фридрих пока не смог взять. Пётр Семёнович с удовольствием оставил бы у себя Преображенцев, но Ласси они требовались гораздо больше, потому что противостоять в одиночку армии Пруссии и Ганновера – это то ещё удовольствие. Сам же Салтыков сейчас активно скупает припасы, заполняя склады и армейские магазины, чтобы в случае повторной осады можно было продержаться как можно дольше.

Третий пакет был как раз от Ласси. Он заперся в Берлине, под защитой весьма важных заложников, и докладывал, что казаки и башкиры потихоньку кошмарят армию Фридриха на марше, да и на привалах тоже. А ещё Ласси признался, что потратил часть доставшейся нам прусской казны на то, чтобы нанять швейцарцев. То есть, там не только швейцарцы, конечно, но суть от этого не меняется. Собственно, на этом донесение и заканчивалось. Вскользь было упомянуто, что швейцарцы уже провели первые бои с армией Ганновера, которая дошла до Пруссии почему-то быстрее, чем сам прусский король, который, похоже, где-то потерялся по дороге.

– Вот поэтому мне и нужна качественна связь, а то моя врала, а твоя не разобрала получается. Кто-то говорит, что Ласси уже вступил в бой, а сам Ласси утверждает, что у него пока всё тихо. – Я встал и потянулся. Этим ничего писать не надо. Хотя, нет, надо. Похвалить за работу. Снова сев за стол я быстро набросал слова благодарности за службу и пожелание продолжать в том же духе. Вот теперь, кажется, всё.

Подойдя к окну, посмотрел на улицу. Погода отличная, погулять что ли? Всё равно скоро уезжаем, поэтому неотложные дела уже сделаны, а другие слегка заморожены, так что у меня совершенно неожиданно появилось свободное время, которое можно провести с семьей.

– Ваше величество, – в кабинет заглянул Бехтеев. – Прибыл Захар Чернышев и просит принять его.

– А он-то тут какого лешего забыл? – я невольно нахмурился. – В Польше вроде какие-то нездоровые шевеления начались, а он домой вернулся, да ещё и без приказа.

– Так, может быть, он сумеет объяснить, если вы его примете, ваше величество, – Бехтеев быстро подошёл к столу и собрал письма с уже высохшими чернилами, чтобы отправить их адресатам.

– Хорошо, зови, послушаем, что он нам скажет. – Я вернулся за стол. Только устроился поудобнее, как зашел Чернышев.

– Ваше величество, – он поклонился.

– Здравствуй, Захар Григорьевич. А теперь объясняй, что ты тут делаешь, когда должен находиться в Варшаве подле королевы Софии. – Вопрос я задал довольно резко, но граф почти никак не отреагировал на резкость тона.

– Дело в том, что я и нахожусь подле её величества, потому что она сейчас находится в Воронцово. Вместе с сыном. – Ответил Чернышев, а я почти минуту переваривал новость.

– О, как. – наконец, удалось выдавить мне из себя. – И как же так произошло? Только не говори мне, что ты так очаровал Софию, что она решила бросить ради тебя своего венценосного мужа и сбежала.

– Нет ваше величество, разумеется, нет. Но, можно сказать, что её величество всё-таки сбежала со мной, что верно, то верно. – Он задумался и продолжил. – Так уж поучилось, что я узнал о готовящемся покушении на её мужа, Станислова Понятовского, и принял решение попытаться спасти августейшую семью. Но я опоздал, и мне удалось спасти только её величество и его высочество.

– Ты что же хочешь сказать, что Понятовский не пережил покушения?

– Да, вероятно, это так. То есть, я не видел его тела, но, судя по всему, это именно так. – Подтвердил Чернышев.

Я молча смотрел на него. Долго смотрел. Так долго, что высоченный Чернышев начал заметно нервничать.

– Что происходит в Польше? – наконец, тихо спросил я.

– Я не знаю. Это даже не бунт, – ответил Чернышов. – Просто такое ощущение, что все магнаты разом сошли с ума и решили, что чем их меньше, тем лучше, а победитель в итоге получит всё.

– И что послужило причиной столь странного желания? – я продолжал в упор смотреть на графа.

– Не знаю, никто не знает. Вот, Андрей Ломов просил передать вашему величеству, – и Чернышев достал из-за пазухи объемный пакет. Бехтеев сделал быстрый шаг вперед и перехватил этот пакет, смерив меня укоризненным взглядом, потому что я едва через стол не перевалился, пытаясь схватить то, что может мне хоть что-то прояснить.

Проведя стандартную проверку, секретарь отдал мне донесение Турка, в которое я вцепился, как клещ, пытаясь отыскать рациональное зерно в происходящем.

Турок не писал ничего конкретного. Ему удалось лишь узнать, что на последнем сейме, все магнаты и воеводы переругались в хлам. Решался всё то же вопрос о престолонаследии. Никто не мог продвинуть свою идею, потому что другие блокировали их на подлёте. А так как право вето было у каждого члена сейма, то в итоге полемика едва не переросла в мордобитие. В общем, собрались все впустую, и разъехались крайне недовольные друг другом. Да тут еще и Понятовский подлил масла в огонь, заявив, что все сейчас наглядно видят, что их сейм устарел и надо пересматривать регламент. Например, чтобы решение принимались большинством голосов, и чтобы право вето было не у всех и каждого, а, к примеру, у воеводств. Что там началось при этом, словами не описать, вот Турок, например, не смог. Дальше началась серая зона, где Андрей даже не пытался что-то предполагать. Просто однажды Мальборкское воеводство собрало ополчение и двинуло на Плоцкое воеводство. Причины? А хрен его знает. Наверное, какие-то были. И началась веселуха и вакханалия. Как следствие погиб Понятовский. И теперь в Речи Посполитой правит анархия, к которой на удивление не присоединилось княжество Литовское. Поставило войско на границе и с тревогой посматривает на потерявших берега соседей.

Я встал и подошёл к окну. Похоже, что англичане, которые что-то начали мутить в Польше слегка перестарались. Ну, бывает, еще не слишком опытные они в этом деле, еще только руку набивают. Меня, кстати, посол английский несколько раз пытался посетить, настаивая на аудиенции. Но я пока его лесом отсылал. Жена с дочкой у меня болеют, не до послов мне, что в этом непонятного? Пока Ушаков мне полный расклад не даст, я его не приму, чтобы дров не ломать. Но, вернемся к Польше. Что будем делать?

– Вы отправите в Варшаву войска, ваше величество? – Чернышев тоже этим вопросом мучится.

– Нет, – у меня мало данных, и там, где-то за границей Польши, войска пытаются сломать амбиции Фридриха, который, если всё пойдёт как надо, никогда не будет называться Великим. И сейчас Речь Посполитая слегка занята и уже не ударит моим ребятам в спину.

– Но, почему?

Я повернулся к Чернышеву и решил немного прояснить свою позицию.

– Потому что я не миротворец. Хватит с меня Голландии. На всех бунтующих Российской империи явно не хватит. Хотят паны развлекаться таким сомнительным способом, кто я такой, чтобы им мешать? Вот, если они приедут и попросят, тогда я ещё подумаю. А пока, – я повернулся к Бехтееву. – Фёдор Дмитриевич, готовь указ об усилении границ с Речью Посполитой. А то любит шляхта под шумок на чужую территорию залезть, чтобы пограбить, голодранцы чертовы. И поторопи сборы. Нам нужно как можно скорее вернуться в Петербург.

– А её величество? – тихо спросил Чернышев.

– А её величество, я надеюсь, примет наше приглашение и погостит у нас в Петербурге вместе с юным сыном. Ну, а ты будешь её сопровождать в нашем поезде, коль скоро взял под свою опеку.

– Я передам её величеству ваше приглашение, – Чернышев поклонился и направился к выходу.

– Захар Григорьевич, – он остановился и обернулся. – Ты всё правильно сделал. В экстремальных условиях выбрал наилучшее решение из всех. Хотя хороших там не было. Благодарю за службу.

На этот раз Чернышев уходил уже не такой напряженный. Бехтеев одобрительно кивнул и пошёл выполнять мои поручения. Я же снова подошёл у окну. Мне уже даже самому становится интересно, во что всё это выльется.

Глава 4

– Ваше величество, граф Бернсторф погиб на дуэли за день до запланированного отъезда на родину. – Перед Луизой Ульрикой склонился граф Майденг, её доверенное лицо, которому было поручено отслеживать датский вопрос.

– Вот как, – Луиза поднялась с диванчика, на котором полулежала, читая письма и подошла к окну. В стекле отразилась не слишком высокая, изящная красавица, чью талию можно было, наверное, обхватить пальцами. – Я хочу, чтобы вы поздравили Мольтке с вступлением в должность обер-гофмаршала. Передавайте ему от меня самые наилучшие пожелания.

– Непременно, ваше величество, – Майденг снова склонился в поклоне. – У вас будут ещё ко мне поручения?

– Напомни мне, сколько Фредерик задолжал Швеции и императору Петру? За все годы, естественно. И за своего скрягу папашу, и слишком расточительную мамашу?

– Почти пятнадцать миллионов гульденов, если оценивать общий долг. – Не задумываясь, ответил Майденг. – Точнее, четырнадцать миллионов семьсот тысяч. И это, учитывая тот факт, что император Пётр простил ему два миллиона в честь коронации.

– Пётр бывает слишком великодушен, иногда без всякой меры, – Луиза Ульрика продолжала рассматривать себя в этом странном аналоге зеркала. Что с ней не так? Почему среди всех мужчин, она хочет того, кто ею никогда не интересовался? – Давайте доведём сумму до красивого целого числа. Тем более Фредерик слезно умолял меня выделить ему еще немного денег, чтобы открыть Академию изящных искусств. – Королева слегка повернулась, разглядывая свою фигуру, задержав взгляд на высокой груди, виднеющейся в обширном вырезе. – Скоро мы предъявим ему этот долг. У Петра идёт война, да и колонии, как я слышала, расширяются. Ему нужнее эти деньги. Академия изящный искусств – это, конечно, хорошо, но, думаю, что она лучше будет смотреться на набережной Петербурга. И начинайте понемногу готовиться к высочайшему визиту. Думаю, что следующим летом мы вместе с Фредериком навестим императора Петра, и подпишем все необходимые документы. То, в каком состоянии сейчас находится Дания, добрая половина её не стоит тех денег, которые так бездарно спустили её короли.

– Вы думаете, Фредерик согласится? – Майденг преданно смотрел на свою королеву.

– Да кто его спрашивать будет? – фыркнула Луиза. – Тайный совет во главе с этим изящным ничтожеством Мольтке перевяжет его бантами и отправит в Петербург почтовой каретой. Потом, конечно, его отравят и примутся усиленно зализывать раны. Возможно даже, попробуют отбить то, что отдадут за долги военным путем, но время, чтобы укрепить наши новые границы, у нас с Петром будет.

– Но какой резон Тайному совету идти на уступки? Они могут сейчас отравить Фредерика и попытаться договориться насчет выплаты долга по частям? – Майденг сделал шаг к Луизе, которая в этот же момент повернулась к нему лицом.

– Вот поэтому следующим твоим зданием будет разузнать всё про состояние датской армии. Войны начинали и за меньшее. А сейчас, когда Ласси сидит и выслушивает вопли моей матушки в Берлине, который Петру ничего не должен, кроме Дрездена, который он уже отвоевал, Копенгагену нужно будет иметь очень боеспособную армию, чтобы даже начать рассматривать этот сценарий. – Луиза была истинной дочерью своего воинственного отца, который не зря выделял её среди всех своих детей за стратегический ум, который своей изощренностью иной раз превосходил разум Фридриха. – А напомни мне еще раз, Майденг, сколько нам должна Дания? Где они найдут деньги, чтобы хотя бы противостоять этим новым мортирам Петра? Кстати, не удалось договориться о их покупке? – Майденг отрицательно покачал головой.

– Думаю, ваше величество, вам лучше самой просить его величество Петра. Его представители даже слышать не хотят про это.

– Я обожаю эти мортиры. Они чем-то похожи на него самого. Вроде бы и небольшие и не создают впечатление чего-то выдающегося, но такие смертоносные. – Луиза смотрела на графа затуманенным взглядом и, казалось, видела перед собой кого-то другого. Граф сделал ещё один шаг в её сторону, но тут королева словно очнулась, и посмотрела на рослого темноволосого мужчину, поднеся руку ко лбу. – Да, ты прав, мой верный Майденг, я, пожалуй, напишу письмо Петру. Если кроме нашего договора с Данией, мы с ним подпишем ещё и договор на закупку мортир, я буду считать, что поездка удалась.

– Вы, похоже, твердо намерены ехать в Петербург, ваше величество, – Майденг разочаровано сжал и разжал кулаки, молва предписывала королеве Луизе толпы любовников, но он-то знал, что у неё нет ни одного. Она не хотела связываться с мужчинами, пока не родит наследника или наследницу, чтобы не было никаких кривотолков, если дитя родится не похожим на короля. Вот только король совсем потерял интерес к королеве, и по слухам уже несколько месяцев не посещал её спальню.

– Я надеюсь, что его величество доверит мне такую миссию, как подписание договора, – она скромно опустила глаза и улыбнулась. – Разумеется, визиты подобного уровня готовятся очень заранее, поэтому я сегодня же напишу Петру, и мы начнем обговаривать условия.

И она, подхватив юбки, вышла из комнаты, оставив графа стоять посредине, задумчиво глядя ей вслед.

– Как же хорошо, что она не смогла в свое время соблазнить этого Гольштинского змееныша, – наконец, прошептал Майденг, продолжая смотреть вслед уже покинувшей комнату королеве восхищенным взглядом. Ведь там такая ситуация была: или он на ней женится, или его дядя. Если бы Пётр не нашел тогда выхода и решил пожертвовать собой, но спасти репутацию герцогства, всплакнул бы весь мир. Ну, или они убили бы друг друга, что тоже возможно. Нет уж, пусть всё будет так как есть. Но раскромсать Данию на куски и забрать за долги – это какой-то поистине дьявольский план. Говорят, Пётр неплохо потренировался на Голландской Ост-Индийской компании. Но ей это пошло только на пользу. Во всяком случае, главный держатель акций и фактически владелец компании не разорился, загоняя Данию в долги. – В странные времена мы живем. – Прошептал Майденг и вышел из комнаты, чтобы начать выполнять поручения своей королевы.

* * *

– Ну что, Прокофий Акинифиевич, уезжаешь? – Михаил Петрович Бестужев вышел провожать фактического хозяина этого особняка, который в Лондоне навел так много шороха. Его манера эпатировать публику приобрела здесь совершенно нездоровые формы. Казалось, Демидов наслаждается тем эффектом, который производит на изумленную публику, разыскивая все новые и новые способы развеселить самого себя. Но, пока его выходки не слишком выходили за рамки приличий, Бестужев не предпринимал никаких мер, хотя мог бы уже давно отписать Ушакову, чтобы тот передал весточку государю. Вот уж кто мог найти укорот на всех Демидовых, так это Петр. Если уж Прокофий Акинифиевич от одного упоминания имя государя всуе бледнел и призывался к порядку, то даже интересно, как на него подействовало бы собственноручно написанное письмо?

– Да, уезжаю, Михаил Петрович. Государь Пётр Фёдорович отписался, желает, чтобы я в благословенную Италию перебирался и начинал там обустраиваться. – Без всякого ёрничества ответил Демидов. Дом этот, да и тот, что в Уэссексе казне отписаны. Для наших людей. Чтобы было где перебиваться, когда в Лондон будут наведываться. – Мальчишки обучение закончили, и я их с дядьками обратно отправил уже.

– А в телегах под двойным дном станки разобранные? – Бестужев усмехнулся, а Демидов неопределенно пожал плечами. – Англичане же не продают их, пуще сокровищ каких стерегут.

– Фи, – Демидов даже скривился. – Михаил Петрович, ты как ребёнок, право слово. Нет такой вещи, которую нельзя было бы купить за деньги. А англичане столь отзывчивые люди на самом деле, – Прокофий Акинифиевич возвёл взгляд к потолку. – Они никак не могли пройти мимо моего желания приобрести эти станочки исключительно для собственных нужд. А то, что это мое желание не могло осуществиться из-за какого-то дурацкого указа, вызывало во мне столь сильные муки и страдания, что нашлись добрые люди, которые меня от этих мук избавили.

– Ну и жук ты, Прокофий Акинифиевич, – покачал головой Бестужев. – Но, дай Бог, станки приедут в целости в Петербург.

– Да, сначала в Ораниенбаум, там у государя какие-то специальные мануфактуры строятся, где будут обучаться на этих станках, сначала мастера, которые станки делать потом будут, ну а потом все остальные, которые будут на них работать. Может быть, даже что-нибудь новое придумают, пока собирать будут. Мне то уже неведомо и знать мне про то не хочется. – Прокофий Акинифиевич поправил парик, который в глубине души ненавидел, и от которого мечтал избавиться, как только достигнет благословенной Флоренции. – Ну а вы, когда на родину хотите, Михаил Петрович?

– Как только пойму, мои цели здесь все выполнены, – Бестужев скупо улыбнулся. – Картерет что-то колеблется. Никак не может поверить в мою искренность. – Он даже зубами скрипнул от досады.

К тому же за Бестужевым очень плотно следили, и он только недавно сумел передать письмо незаметно с нарочным, которого послал Демидов. Демидов просил готовить место под станки, а Бестужев просто предупреждал государя, о том, что они затеяли такую вот игру с Ушаковым и что к нему может рваться английский посол, чтобы проверить правдивость слов Бестужева. В этом письме Михаил Петрович умолял государя не реагировать на посла, отправить того прочь и предоставить герцогу Кенту самому догадаться про истинное положение дел в Российской империи. Сам факт того, что обычным послом в Россию отправили Роджера Грея, говорило о сильной заинтересованности Георга, а точнее Картерета тем, что им наплёл Бестужев. Но, стоит Кенту заметить, что государь фигура вполне самостоятельная, то весь план полетит к чертям. Всё держалось на волоске. Когда они с Ушаковым разрабатывали этот план, как связать Георга интригами и затормозить помощь Фридриху, да внимание на других направлениях, куда смотрит взгляд Петра Фёдоровича, ослабить, они не учли, что их могут проверять. Как-то раньше это было не принято. Вот только, Пётр всю информацию проверять заставляет, а недруги его как оказалось вниманием не обделены и тоже умеют обучаться.

– Мой тебе совет, Михаил Петрович, – Прокофий Акинифиевич стал натягивать перчатки, чтобы уже покинуть этот город, да и сам остров, который ненавидел всеми фибрами своей души. – Ублажи уже леди Картерет. Бабёнка она в самом что ни на есть соку. Да мужской лаской дюже обделенная. Муж-то такой большой человек, такой занятой, аж страшно становится до дрожи в поджилках. Только вот на то, чтобы хоть изредка жену навещать в её опочивальне, сил-то поди уже и не достаёт. А на тебя она смотрит так, что даже у меня, отпетого богохульника и грешника пар из ушей так и прёт. Так что не будь дураком, и сам потешься и женщину счастливой сделай. А уж она за тебя мужу-рогоносцу словечко замолвит.

– Или он меня на дуэль вызовет, – усмехнулся Бестужев.

– Не вызовет. Куда он против такого красавца статного со своим пузом? – уверенно возразил Прокофий Акинифиевич. – Да и стыдно ему должно быть, за то, что жена его мужским вниманием обделённая ходит, это же и на него самого тень бросает. А неудовлетворенную женщину за версту видать. Так что, он послушает её, да бросит недоверием мучится. Какое уж тут недоверие, вы же почти братьями станете, – Демидов хохотнул и похлопал задумавшегося Бестужева по плечу. – Ну всё, прощай, Михаил Петрович, ни пуха тебе ни пера в твоих нелегких начинаниях.

– К черту, Прокофий Акинифиевич, – пробормотал Бестужев.

Демидов вышел из дома, а он так и остался стоять в холле, пытаясь найти в плане Демидова изъян. Но никакой веской причины, кроме отговорок: «Я не хочу. А как же Анна? Это вообще грех», – у Михаила Петровича не находилось.

– О, леди Картерет какая просто изумительная встреча, – раздалось из-за двери. – А я уезжаю. Какая жалость. И ведь ехать придется на корабле через пролив, а то я послал бы эту поездку к чертям, чтобы насладиться вашим прелестным обществом.

– О, господин Демидов, а как мне жаль, что вы уезжаете, – никакой жалости в голосе не было слышно, и практически сразу раздался стук дверного молотка в дверь.

Бестужев сделал знак выскочившему на стук лакею, что сам откроет, и что тот может убираться подальше и пошел открывать.

– Леди София, вы пришли навестить меня? – он помог ей войти и запер дверь.

– Я прогуливалась, и решила передать вам лично приглашение на завтрашний ужин. Мы вынуждены оставаться в Лондоне, из-за службы лорда Картерета, а сезон начнется ещё не скоро. Это всё просто ужасно.

– Да, вы правы. Сезон закончился, бедной женщине нечем себя занять, – пробормотал Бестужев по-русски, принимая решение. На что только не пойдешь ради Отчизны, сказал он себе и потянул шелковую ленту, развязывая капор, которым были закрыты волосы леди Картерет.

– Что вы говорите, и что вы делаете? – её возмущение было столь искренним, что Михаил Бестужев даже сначала подумал, что они с Демидовым ошиблись в своих предположениях.

– Я говорю, что, наконец-то, мы остались наедине, – он отшвырнул капор в сторону и притянул к себе слабо сопротивляющуюся женщину.

– Меня ждет карета, кучер, моя служанка…

– Да плевать, скажете, что лента на капоре порвалась, пришлось ждать, когда её зашьют, – и Бестужев решительно её поцеловал, а когда не получил пощечины, зато почувствовал, как она ему, надо сказать не слишком умело отвечает, то понял, что движется в верном направлении. Сейчас главное, чтобы сам государь Пётр Фёдорович не испортил их интриги.

* * *

Уже полчаса я орал на Ушакова. Орал самозабвенно и ни разу не повторяясь. Андрей Иванович же с философским видом рассматривал рукоять своей трости, всем своим видом намекая, что ору я в пустоту, и никакого раскаянья от него не добьюсь. Нет, я догадывался, что они с Бестужевым, который Михаил что-то замыслили, но размах от меня, если честно ускользал. Демидову было велено помогать Михаилу Петровичу, чем возможно, но в подробности я не вдавался, полагая, что и Ушаков, да и сам Бестужев опытные интриганы и вполне осознают последствия своих интриг. Вот только зря в подробности не вдавался, как оказалось.

* * *

Прошла неделя с тех пор, как мы вернулись в Петербург. Погода нам благоволила, поэтому добрались быстро и без дождей. Пашка постоянно просил взять его в седло, и я не отказывал. Казалось, что за эти дни мы с сыном стали еще ближе. Здесь же в Петербурге мы с ним заключили соглашение: я разрешил ему сидеть тихонько со мной в кабинете, когда я работаю. В это время он тоже был занят «работой», в основном рисовал, а также разучивал буквы и цифири. Но это можно было делать, только, когда я там один или с Бехтеевым. Если у меня были посетители, то Великий князь тут же выдворялся в детскую. То же касалось часов, когда он должен был заниматься с учителями, а также во время обеденного сна. Я, если честно поначалу слегка охеревал, когда узнал, что моего ребенка планируется начинать учить с четырех лет. Вот только мне весьма доходчиво пояснили, что даже это уже поздно. Наследник престола должен быть хорошо образован. А как успеть вбить в его голову несколько языков, и кучу наук, ежели не начать изучать основы с раннего детства?

В итоге я с Машкиными доводами согласился, но поставил условие, что планы учебной программы будут проходить через меня.

Учителем я утвердил Ломоносова. Так как в некоторых моментах я сам называл себя самодуром, то и самодурствовал по полной. То есть, Михайло Васильевича никто не спрашивал, хочет он или нет, заниматься наследником. Его просто перед фактом поставили.

В общем, мы прибыли, утрясли какие-то совсем уж неотложные дела, утвердили программу обучения Пашки и тут нагрянул герцог Кент. Продолжать его игнорировать у меня не было никакого приемлемого повода, поэтому я вынужден был его принять. Переговорить с Ушаковым о странном поведении англичанина я не успел, потому что Андрея Ивановича в Петербурге не оказалось. Он уехал по делам в Пермь, что-то у него там произошло по его ведомству, не критичное, но понадобилось личное присутствие. Поэтому Кента я принимал, слабо представляя, как себя вести.

– Ваше величество, позвольте ещё раз поздравить вас с прекрасной коронацией. Правда, я многого не понял из вашего Манифеста…

– О, не берите в голову герцог, я тоже мало что в нём понял, – хотел пошутить, но по тому, как сверкнули его глаза, внезапно понял, что попал в точку. Так, Петруха, осторожно, ты сейчас идешь по охеренно тонкому льду, как любил говорить один известный персонаж не менее известного фильма.

– Я вижу, что ваши церберы на короткое время оставили вас в покое, и без своего пристального присмотра, ваше величество, – проговорил Кент кланяясь. Какие церберы, о чем он вообще говорит?

– Да, конечно, церберы. Очень емко. Емко и отражает суть, да. И вот, я, наконец, один, и мы можем поговорить. – Господи, что я несу? – И её величество так кстати уехала в Ораниенбаум с детьми.

– А что и её величество тоже? – кажется, у герцога от восторга дыхание перехватило.

– Ну конечно, – что тоже, объясни мне, чуть не взмолился я. – Это всё поляки замыслили. Представляете? Вот прямо всё до последней ноты расписали. И её величество тоже, ага. Мария же принцессой Польской была, улавливаете?

– О, да, – Кент задумался. – И почему я раньше об этом не подумал?

– Вот уж не знаю, – я развел руками. – Ведь всё лежит на поверхности.

– Мне нужно написать письма его величеству, – англичанин наконец-то решил убраться. Похоже, что из моего бреда и набора бессмысленных фраз, он вычленил нечто для себя очень важное. – Вашему посланнику будет оказана вся необходимая поддержка, ваше величество.

– Я на вас надеюсь, – после того, как он ушел, я продолжил сидеть в кресле и со своего места смотреть в окно. Что это сейчас было? Под чем я только что подписался? Кто такой посланник? Судя по всему, Бестужев.

И тут прибыл нарочный с письмом как раз от этого самого Бестужева. Очень вовремя, мать вашу. Прочитав письмо я задумчиво смотрел на ровные строчки с завитушками. Перечитал ещё раз, бросил письмо на стол и расхохотался, закрыв лицо руками, до слез. Хотя ситуация складывалась совсем не смешная.

Как оказалось, эти истинные патриоты своей Отчизны решили меня продать англичанам. И не просто продать, а за очень большие средства. Суть аферы, а это афера, как не крути, заключалась в следующем: живёт в Петербурге император Пётр. Вот только император он исключительно на бумажке. А на самом деле правит страной, в пользу страны, к слову, игнорируя ближайших соседей и соседей подальше, некая коалиция, возглавляемая ни кем иным, как Ушаковым. Там и Криббе в качестве упомянутого цербера выступает и оба Румянцева, и много кого ещё. Включая Ласси и Салтыкова. Но. Существуют и, якобы преданные императору и Отчизне люди, в лице Бестужева, которые упали в ноги англичанам, и умоляют Георга помочь им освободить от угнетателей царственного собрата, меня то бишь. Естественно, если всё выгорит, то Англия получит всё, к чему так давно стремилась, и Россия ляжет у ног Георга как покорная куртизанка. Но это стоит денег. Больших денег и ресурсов. И пока Георг думает, что же делать, и наступило это странное затишье по всем фронтам. Вообще по всем. Ганновер, спешащий на помощь Фридриху не в счёт, похоже, это была частная инициатива нынешнего герцога.

Нет, придумано хорошо, тем более, что Георг не может не заглотить такую наживку. Давно уже эти ребята грезят о Российской империи, чтобы чувствовать себя здесь вольготно и как дома, и чтобы все ресурсы наши, включая, кстати, людские в виде армии, были в их распоряжении. И, похоже, Картерет и сам Георг созрели. Долго думали, надо сказать. А я-то всё идиот пытался понять, почему они активнее с Фридрихом не контачат, почему Петька уже почти всю Голландию к присяге привел, а они даже не почесались. И вот он ответ. Я постучал пальцем по письму Бестужева. Как же сильно они меня хотят, я аж польщен, мать их за ногу.

Требовалось всего-ничего, подтверждение от самого несчастного угнетённого императора. Что странно. Раньше они как истинные джентльмены на слово заговорщикам и разным интриганам верили. Но тут видимо куш слишком велик, как бы поперек глотки не встал, вот и решили подстраховаться. И отправили герцога Кента за подтверждением. И я сегодня его Кенту дал. Мало того, и Машку втянул, как чуть ли не главную угнетательницу, и Польшу подтянул, вообще не понятно зачем, но пусть будет.

– Ваше величество, Андрей Иванович Ушаков прибыл, вы просили сразу же его к вам доставить, – в кабинет заглянул Бехтеев. Я встрепенулся и кивнул.

– Давай его сюда, голубчика. Я ему сейчас покажу и Кузькину мать и где раки зазимовали. – Рыкнул я, поднимаясь из кресла.

* * *

Наконец, я выдохся, прошел к двери и крикнул Бехтеева. Ушаков всё так же сидел с безучастным видом, а я принялся диктовать секретарю приказы.

– В связи с изменившейся ситуацией, приказы Ласси и Салтыкову – выступать и прижать Фридриха к ногтю. Англичане не придут, они сильно заняты.

– Чем? – Бехтеев поднял на меня глаза.

– Российскую империю делят между собой в палате лордов, – ядовито произнёс я, поглядывая при этом на Ушакова. М-да, заварили кашу, старики-разбойники, мать их. – Мордвинову – путь на Индию частично открыт. Англичане увязли на Мальте и опять же у них дела, чтобы отреагировать вовремя. Выслать на подмогу Мордвинову эскадру. Цейлон сделать неприступной крепостью, пусть используют голландцев. Они как раз внешнее управление получают от графа Румянцева. Письмо Ван Вену – пускай отправляется в Португалию. Обещает, что хочет, хоть жениться, мне плевать, но мне нужна земля на территории Бразилии. Сколько продадут, столько и забрать. Видишь, какие мы мирные? Земли покупаем, а не завоевываем.

– Кстати, почему? – Ушаков впервые подал голос.

– Потому что так дешевле. – Довольно резко ответив, я повернулся к Бехтееву. – Записал? – Бехтеев кивнул. – Да и ещё. Усилить охрану её величества. Доставить из Ораниенбаума. Все поездки только с моего согласования или с моим участием. Иди выполнять, – я проводил Бехтеева долгим внимательным взглядом, а затем перевел его на Ушакова. – Ну, а мы с тобой, Андрей Иванович, сейчас сядем и начнем думать, что же с Георга запросить. Потому что задешево я не продаюсь, я не девка портовая. И заодно надо подумать, как во всю эту схему вплести Польшу. – Я сел за стол и подвинул себе и ему бумагу и протянул ручку. – Итак, среди моих угнетателей есть продажные шкуры? Может её величество у нас алчная змея? И за хорошую мзду её сумеем вывести из игры и из-под удара? А может кто-то из вас, тварей ненасытных землями взятки берет? Мне бы Новый Амстердам вернуть, желательно без военных действий. Конечно, не получиться, но помечтать-то мы можем? – Переглянувшись, мы рассмеялись. Я немного отошел от гнева, и Ушаков это с точностью до секунды уловил. Он взял ручку в руку, и мы приступили к детальному обсуждению их хорошей, чего уж там, но не продуманной до малейших деталей аферы.

Глава 5

– Ваше величество, к вам господин Эйлер и господин Даниил Бернулли, – Бехтеев заглянул ко мне в кабинет, спрашивая разрешения впустить упомянутых господ.

Я же внимательнейшим образом изучал отчеты комиссии, которая проводила инспекцию в тех местах, где, ещё будучи Великим князем, я наложил взыскания на проштрафившихся купчин. Они должны были свои недоимки пустить на развитие благосостояния городов. Когда я вернулся в Россию после смерти тетки, то уже через месяц отправил комиссию с наказом сделать подробные отчёты о проделанной работе. И вот они вернулись и вывалили на меня ворох бумаг с подробным описанием. Уж не знаю, то ли штрафники действительно меня испугались, то ли то, как я на Демидовых наехал, их впечатлило, но работу они выполнили. Кто лучше, кто хуже, но откровенных сачков вроде не было. Работать, конечно, было ещё над чем, но, самое главное состояло в том, что начало положено. Сейчас самое главное довести до конца, а потом ни в коем случае не запускать. Потому что стоит раз слабину дать, и снова всё через одно интересное место пойдёт.

Но, работа была начата, в то ведь я понятия не имел, с чего начать приводить города, а там и села в порядок. По крайней мере во всех городах улицы засыпали щебенкой и выделили тротуары, выложенные каменной плиткой, для пешеходов. Не асфальт, конечно, но начало положено. Так же в каждом городе были примитивные канализации сделаны с кирпичными коллекторами, которые впадали в систему селитряниц. А вот Тверь додумалась до отстойника. Молодцы, что тут сказать. Если их опыт с течением времени покажет хорошие результаты, будем внедрять повсеместно.

Также в городах и весях появились водонапорные башни и аналоги центрального водоснабжения. Воду, правда, из них поставляли только к обеспеченным гражданам, а большая часть населения продолжала брать воду из колодцев, и с этим надо было что-то решать. Уж про болезни и отравления через колодцы еще в раннем средневековье было известно. Рек у нас, поди в достатке, да и колодца не самые глубокие роют. Так что, думаю, водоснабжение – это вопрос времени и денег, конечно.

Ну и напоследок школы. Со скрипом, но поднятые указы Петра Алексеевича к которым присоединили указы из моего манифеста, начали понемногу исполняться. Но медленно, как же всё медленно. Спокойно, Петька, это время просто такое неторопливое. Вот уже лет через пятьдесят, всё понесётся галопом. И твоя задача сделать так, чтобы этот галоп здесь у нас в Российской империи образовался. Не где-то там, кого мы всю дорогу будем пытаться догнать и перегнать, а здесь у нас. Чтобы они все пытались догнать, но перегнать уже никогда бы не получилось. Вот тогда можно будет сказать, что всё было не зря.

– Ваше величество? – Бехтеев кашлянул, а я посмотрел на него и моргнул. Совершенно не обратил внимание ни на секретаря, ни на то, что он, оказывается, ко мне обращался.

– Да, Фёдор Дмитриевич, вы что-то говорили? – спросил я, пытаясь сосредоточиться.

– Господин Эйлер и господин Даниил Бернулли нижайше просят вас их принять, – повторил Бехтеев.

– А что Бернулли разве здесь, а не в Петербурге? – я протёр глаза. Был уже вечер и пора было прекращать работать. Я и так здесь полдня просидел, разбирая отчёты.

– Наверное, – Бехтеев закусил губу, видимо, чтобы не улыбнуться. – Раз он просит его принять, то, наверное, от в Петербурге. – Шутник, мать твою. Видишь же, что устал государь, нет, обязательно надо сострить.

– Что-то я совсем ничего не соображаю. Принеси мне кофе, сейчас я взбодрюсь и тогда приму этих уважаемых господ.

Бехтеев поклонился и вышел, я же придвинул бумаги и рассортировал на кучки: к кому нет претензий и надо поблагодарить за работу; к кому есть минимальные замечания, этим дать срок на исправление; ну и кому пистон вставить. Последних было меньше, чем остальных, всего трое. Среди пострадавших оказалась Пермь, Новгород и, как ни странно, Тула. Вот здесь надо будет разбираться, причём серьезнейшим образам. Тула у меня сейчас на особом счету. Я уже отдал распоряжение поставить там усиленный гарнизон, а то мысль дурная ещё прилетела, вообще закрыть город, въезд по особым пропускам и так далее. Но я быстро выкинул её из головы. Тогда нужно будет его полностью на государственное обеспечение переводить, а я, хоть и не бедствую, очень уж вовремя с Ост-Индийской компанией да африканскими алмазами провернул, дело, но деньги мне ещё понадобятся. Потому что проектов, в которых не будет прибыли в денежном эквиваленте много, а вот финансовых кормушек пока маловато.

Бехтеев принёс кофе. Я его поблагодарил и с кружкой в руках подошел к карте. Мне нужны Кубань и южная часть Донбасса. И даже не из-за выхода к Черному морю, хотя это тоже важно, а из-за богатых посевных земель. Ну нет у меня пока хорошо родящей земли. пока всё, что есть в зоне рискованного земледелия находится, мать их. Я вообще не понимаю, зачем на данном этапе нам столько крестьян? Один хер выхлоп мизерный. Только себе хватает, да и то с трудом. Хорошо ещё, что картошку начали сажать, правда не везде и пока немного, но это начало. Тем более, что в отличие от всех остальных, солдат не спрашивают, хотят они что-то там сажать или нет. При каждом гарнизоне сейчас были подсобные хозяйства. Потому что мясо и молочка солдату нужна, а вот консервы ещё пока не придумали. Так что мясо они сами у меня начали выращивать, и картошку начали сажать. Часть полигонов под выпас и картошечку были выделены. Мера временная, конечно, и не везде, но позволяющая не держать армию в черном теле – это раз, ну и популяризация той же картошки – это два.

Так что мне нужны земли, которые будут хлеб давать, без вечных угроз голода. А те, что сейчас возделывают, получая иной раз столько же, сколько посадили, под мануфактуры пускать. Мне дороги нужно прежде всего строить, а в перспективе железнодорожные пути прокладывать. И промышленность развивать. На одной пеньке далеко не уедешь.

Вот только вопрос, а смогу я сейчас сцепиться с турками? Вопрос риторический и я даже ответ на него знаю – нет. Нет, не смогу. Кишка пока тонка.

Тем более, что у меня есть программа минимум. Надо Фридриха из Европы выбить и не дать сформироваться сильному Прусскому королевству. Надо англичан прижать так, чтобы они хотя бы лет двадцать нам передышки дали. Пока бошки будут чесать, пока разбор полетов устраивать, у нас появится время армию сделать очень мощной и флот подтянуть. Вот тогда и поговорим, с позиции силы, если потребуется.

Данию Лизка похоже дожимает, скоро явятся на переговоры и подписание отступных вместе с этим ничтожеством в датской короне. Да, похоже, закончились викинги. Последних дед мой под Полтавой положил. Ну, туда им и дорога.

И последнее, что сидит как заноза и свербит – Польша и огрызки Великого княжества Литовского. Вот с ними точно надо что-то делать, причём не в долгосрочной перспективе, а в ближайшее время. Шляхта сейчас развлекается, я же приложил свои скромные усилия, плеснув в огонь чуток керосина, сдав англичанам Чарторыйских с их Фамилиями. Конечно, же я приукрасил то, за что бьются паны. Ну, например, никто из них не претендовал никогда на Священную Римскую империю в составе Речи Посполитой. Ну кто там в Лондоне будет сильно разбираться? И потом джентльмены верят друг другу на слово, особенно, угнетенному сверх меры Российскому императору. А уж если до Георга дойдёт, что немного был неправ, так, кто у меня во внешней разведке? Правильно, Ушаков, это он такое надокладывал. Сами же знаете, ваше величество, что он тот ещё гад. А у костра польского я ещё долго с ведром керосина буду стоять. Турка вот в последнее турне отправил, княжество Литовское изо всех сил втянуть в развлечение панов. Если Андрей справится, то это будет его последнее задание. Андрей Иванович Ушаков уже не молод, ему нужно замену готовить, а я никого, кроме Турка на его месте не вижу. Он умен, кухню эту изучил вдоль и поперёк, многое сам делал с нуля, а самое главное, он предан именно мне. И ему плевать на то, что его уже псом государевым окрестили. Пёс так Пёс, и что? Зато это я его из дерьма вытащил, в которое его жизнь загнала.

Татищеву надо намекнуть, чтобы, когда Андрей к дочке его свататься пойдёт, сильно не выделывался. Всё-таки будущий начальник Тайной канцелярии в перспективе.

Кстати, о Донбассе. Мне тут уголь, кажется, нашли, надо уже добычу налаживать и прямо там завод ставить, кокс делать. Металлургию надо развивать, а то англичане уже нас обскакали на повороте. Как кокс научили применять, так и пошли родимые.

Я отошёл от карты и, поставив чашку на стол, взял в руки колокольчик. Он появился у меня, когда надоело орать, чтобы хоть кого-то дозваться. Ну а что, пол Европы уже звонит не прекращая, а я чем хуже? Тем более, что колокольчик был отлит из меди. Из той самой меди, которой в нашей многострадальной империи кот наплакал, зато в Африке завались, и которую я приказал искать наравне с золотом и алмазами. Потому что золото и тем более алмазы – это очень хорошо, вот только медь иной раз гораздо ценнее. Медь нашли, колокольчик мне отлили и целый корабль из каравана ею загрузили. Я на радостях даже бутылку шампанского выпил в одно лицо. Болел, правда, с утра, но ничего, ради такого можно и пострадать.

– Ваше величество, – зашел Бехтеев и принялся убирать кофейные принадлежности. Он прекрасно знал, что я терпеть не могу, когда в кабинет заходят лакеи и горничные в то время, когда я работаю, поэтому всегда убирал на столе самостоятельно. – Приглашать господ ученых?

– Да, приглашай, – я кивнул и подошёл снова к карте. Эйлер знал, что науке было отдано приоритетное направление в моей политике. Поэтому он никогда не опускался для просьб об аудиенции. Все остальные товарищи, кроме довольно узкого круга допущенных всегда ждали, когда государь-император сможет выделить на них немного драгоценного времени.

Эйлер вошел в кабинет первым и поклонился, а следом появился довольно грузный субъект в таком огромном парике, что я даже уважительно поцокал языком.

– Ваше императорское величество, – он степенно поклонился. Я удивленно приподнял брови. Это был первый на моей памяти учёный, который старательно выговорил приветствие по-русски.

– Господин Бернулли, мои комплименты, – как это бывало всегда, немецкие слова легко сорвались с губ. За столько лет я уже научился не обращать на это внимания. Как и на легкий, едва заметный акцент, с которым я говорил, и который был слышен, если хорошо прислушаться. – Даже столь незначительную фразу на русском языке выучить довольно сложно.

– Да, ваше величество, – Бернулли с облегчением перешёл не немецкий, – русский язык очень сложен. Но, как сказал мой дорогой друг Эйлер, – он кивнул на Эйлера, – я не смогу преподавать в университете, не зная этого языка. Потому что преподавание будет вестись исключительно на нём. Так что я стараюсь, как только позволяет мне мой мозг.

– Вы ведь уже жили в Петербурге, господин Бернулли? – задал я вопрос, ответ на который в принципе уже знал.

Когда Академию наук превращали по моей указке в высший орган научной мысли, я видел список тех ученых, которые работали здесь когда-то, но уехали, в частности, не выдержав дрязг с Шумахером, который сейчас закладывал Томский университет на сто пятьдесят лет раньше, чем тот должен был появиться. Ну, пока он его достроит, как раз заработает вовсю Петербургский университет и подготовит первых преподавателей для периферии, потому что основная его задача на сегодняшний момент заключается именно в этом.

– Да, но потом здесь стало весьма неуютно работать и я уехал. А сейчас, ведя активную переписку с моим другом, я узнал о массе весьма привлекательных проектов, которые вы одобрили и не скупитесь на их финансирование, что я решил попытать судьбу ещё раз. К тому же в Европе сейчас неспокойно.

– Да, в Европе сейчас стреляют, – кивнул я. – Ну что же, давайте попробуем поработать. Чем вы занимаетесь?

– В настоящий момент изучаю свойства газов и жидкостей. Меня очень привлекла та машина, которую построил Эйлер и…

– У меня есть приоритеты, и господин Эйлер знает об этом. Прежде всего, меня интересует создание единой системы мер с эталонами. Во-вторых, та самая паровая машина, которую надо поставить на рельсы, думаю, господин Эйлер вам все объяснит. И да, я видел ваш труд по гидродинамике и даже частично его понял, – Бернулли улыбнулся, а я продолжал. – Итак, система мер. У вас есть предложения?

– Ещё Джон Уилкинс предложил использовать абсолютный вес объёма чистой воды, равного кубу (со стороной) в сотую часть метра, и при температуре тающего льда, но лично я считаю, что это не совсем верно, – начал Эйлер, я де тяжело вздохнул.

– Леонард Паульсович, я вас не спрашиваю, как именно вы будете высчитывать килограмм. Мне это не интересно. Я хочу, чтобы вы вывели формулу, и по ней отлили эталон. Всё. Потом мы поместим эталон под защиту, наделаем с него копий и разошлем нашим купцам, к которым будут заявляться проверяющие с разной периодичностью. И с той же периодичностью будут проводиться проверки гирь, чтобы никто не шельмовал. Ну а мне вы принесете свой труд, я его прочту, и даже, возможно, что-то в нём пойму. Но и до этого, как только эталон будет сделан, вы получите очень серьезную награду. Я же вас ни в чём не ограничиваю, занимайтесь хоть чем, хоть изучением семейства бобров в долине Луары. Главное, это выполнять заказы моих оружейников, и, несмотря на другую работу, ставить мои заказы в приоритет. Поймите, наконец, единая система, это не только очень удобно, это ещё и очень важно в первую очередь для экономики, которая приносит деньги, часть которых, в частности, уходит на ваши нужды и прожекты.

– Понятно, ваше величество, – они оба поклонились, а Бернулли добавил. – Мне весьма импонирует то, что вы не боитесь показать, если чего-то не знаете.

– Невозможно знать всё, – я покачал головой. – А выставлять себя всезнающем, это прямой способ нарваться в итоге на насмешки.

– В мере расстояния мы можем использовать длину меридиана? Просто в этом направлении есть наработки. Анна Иоанновна ещё в своё правление отдала нам тот же приказ, что и вы, ваше величество. Мы были близки к успеху, но сменилась власть и все наши труды стали не нужны, – в голосе Эйлера прозвучала горечь.

– Хоть длину моржового члена, – я закатил глаза. – Мне плевать. Я хочу максимум через два года составить указ, и внедрить эти меры повсеместно в Российской империи, запретив пользоваться другими, так что, пожалуйста, не подведите меня. И еще, единственное условие: все меры вес должны быть кратны десяти.

– Почему десяти? – Эйлер слегка нахмурился.

– Потому что пальцев десять на руках. Больше или меньше бывает крайне редко. И крестьянину будет так проще посчитать, чтобы его не обманули и последнюю копеечку не отняли. – На этот раз они смотрели на меня долго и пристально. Я уже даже начал нервничать, но тут оба синхронно опустили взгляд.

– Можно задать вам ещё один вопрос, ваше величество, – глаза Бернулли блеснули. – Говорят, что в вашем поместье в Ораниенбауме просто уникальная система труб, которая позволяет и поставлять воду во все комнаты дворца и отапливать помещения пользуясь одной печью.

– Да, можно сказать, что она уникальная, – я задумался. А ведь я его законы использовал, когда всё налаживал. Интересно, увидев применение их на практике, он поймёт? – Но я планирую и здесь сделать нечто подобное в ближайшее время. Вы можете заехать в Ораниенбаум и посмотреть своим глазами. Только возьмите разрешение у Бехтеева.

Они ушли, я же снова посмотрел на карту. Надо же, оказывается, Анна Иоанновна отдала приказ разработать единую систему мер. Не сама, конечно, придумала. У самой мозгов бы не хватило. Но кто-то умный в её окружении определённо был, кто об этом подумал и даже продавил самодурствующую императрицу.

А в Европе сейчас да, не спокойно. Может листовки очередные разработать, что-нибудь, вроде: «Ученые мужи, не подвергайте себя, свои семьи и свои труды опасности. Переезжайте в Петербург. Вас тут ждет работа, признание и шоколадка». Ну, листовки, не листовки, а вот агентов заслать по городам, где есть университеты, можно. Меня в первую очередь интересуют врачи и инженеры, математики, физики, химики и изобретатели. Надо Ушакова озадачить. Пусть подготовит людей и найдёт высококлассного юриста, который сделает такой контракт, что любое дерганье на сторону просто разорит до трусов. Ну, а если будешь честно условия договора соблюдать, то получишь весьма достойное содержание.

– Ваше величество, – Бехтеев открыл дверь и просунул голову внутрь кабинета. При этом остальное тело осталось за пределами комнаты. – Андрей Иванович Ушаков…

– Да пропусти ты меня, мальчишка, – Ушаков оттолкнул Бехтеева и ворвался внутрь. – Послание от Бестужева только что получил, – сказал он, и рухнул в кресло, подтягивая поближе трость. – Уж не знаю, как ему это удалось, но наше послание до него только-только должно дойти, значит, он сумел без него каким-то образом втереться в доверие лорда Картерета. Ему уже на борьбу с негодяями, пытающимися узурпировать власть, выделили десять тысяч фунтов.

– Фи, как мало меня лорд Картерет ценит. Или вас не уважает, думает, что вас можно скинуть за какие-то паршивые десять тысяч. – Я скривился.

– Думаю, что послание Кента и наше послание Бестужеву, придут практически одновременно. Так что сейчас что-то писать нет смысла, – резонно заметил Ушаков. – Нужно ждать, как на эти послания отреагируют Картерет и Георг.

– Ненавижу ждать, как же я ненавижу ждать, – я снова повернулся к карте.

– Этого никто не любит, ваше величество, – Ушаков переставил трость, и взял её в другую руку. – Ко мне пришёл этот ненормальный Грибоваль и спросил, когда ему предоставят требование как пленнику.

– Чего? – я посмотрел на него.

– Грибоваль, приехал за своей Ксюхой, уже… я даже не помню, когда, – терпеливо объяснил мне Ушаков. – Чтобы успокоить свою совесть, он сдался в плен Ласси и прибыл сюда, как его личный пленник. По-моему, он даже женился на ней. И вот теперь, у него засвербело в одном месте, и он спрашивает, доколе столь странная ситуация будет продолжаться. Как личный пленник Ласси, он честно ждал его возвращения, но фельдмаршал возвращаться почему-то не желает.

– Какая интересная история, – я закусил губу, чтобы не заржать. – А тебе не кажется, Андрей Иванович, что у Грибоваля просто-напросто закончились деньги. Насколько я помню, Ксения Алексеевна дама весьма требовательна к различным тратам. Но, она молодец. Да, молодец. Не зря я ей кое-какое содержание по возвращению устроил. – Я всё-таки не удержался и хохотнул. – А Грибоваль хорош. Вот он истинный французский дворянин неподкупный и держащийся за свою честь. Учись, Андрей Иванович, а то ты любишь императоров угнетать.

– Мне уже поздно таким неестественным вещам учиться, – Ушаков оперся на свою трость, и посмотрел на меня в упор. – Я понимаю, ваше величество, вам смешно, но мне-то что с бедолагой делать?

– Да пускай работает по назначению, – я махнул рукой. – Он инженер, кроме того, он военный инженер, вот и пускай укрепляет Петербург. Начнёт с Петропавловской крепости, чтобы на виду был у тебя, потом пускай в Кронштадт перебазируется. Скажи ему, что все важные пленные, а он как-никак личный пленный фельдмаршала, обязаны работать. Ещё попеняй, что так долго шёл за своим нарядом на отработку.

– На отработку чего? – уточнил Ушаков.

– Да какая разница? На отработку штрафа, который ему по-хорошему надо было выписать, за то, что сразу не явился. А отработка – это вовсе не за еду, а за вполне приличное жалование, чтобы… Черт, – я провел рукой по своим коротким волосам. – Чтобы он смог себе на выкуп накопить. Да придумай что-нибудь, я что всё за вас должен придумывать? Я вон даже ваши взятки сам расписывал, которые вы взять готовы, чтобы от императора отступить.

– Я понял, ваше величество, – Ушаков хмыкнул и поднялся, опираясь на трость. Ой, что-то не нравится мне, что он снова начал трость по назначению использовать. Что-то у него со здоровьем явно происходит. – Жалование-то большое положить?

– Обычное инженерское, – он кивнул и вышел, тяжело опираясь на трость.

Твою мать. Надо мне поберечь тебя, Андрей Иванович. Турка отозвать? Или ещё немного подождём, посмотрим, как дела дальше пойдут? Решив, немного подождать, я всё равно послал Турку депешу, в которой говорилось, чтобы он был готов вернуться по первому требованию.

Глава 6

Пётр Семёнович Салтыков подошёл к Ласси, который неважно себя чувствовал, и большую часть времени сидел на табурете, чем стоял, обозревая перспективу. Возраст давал о себе знать, но ирландец всё ещё обладал цепким умом и большим опытом, чтобы заменить его в этой кампании на кого-то другого. Да и в других предстоящих компаниях не на кого было фельдмаршала заменить. Был, ещё, правда, Миних. Но на Христофора Антоновича у Петра Фёдоровича были совершенно другие планы.

– Что-то Пётр Петрович, неважно выглядишь, голубчик, – Пётр Семёнович посмотрел вдаль, туда, где выстраивались ряды прусской армией.

– Да и чувствую себя так же, как и выгляжу. – Ласси смотрел в ту же сторону, что и Салтыков.

– Не дело это, ой не дело, – покачал головой Салтыков. – Поберечь тебе себя надобно. Ты ещё слишком сильно нужен государю, чтобы раньше времени в утиль себя списывать.

– Брось, Пётр Семёнович. Если бы от старости было волшебное лекарство, о нём хоть в сказках, но было известно. Ничего, это я брюзжу по стариковски, голова еще, слава богу, работает. – Ответил Ласси и снова посмотрел на пруссаков. – Ну что же, всё решится именно здесь. Мы обязательно победим, и королевство Пруссия перестанет существовать. А что дальше?

– Думаю, Пётр Фёдорович установит над этими землями протекторат, как он сделал с Голландией. – Салтыков опустил трубу. Он нигде не видел короля Фридриха, и это его безумно нервировало.

– Почему сразу не объявить захваченные земли своими? – Ласси раздраженно стукнул по земле палкой.

– Полагаю, что проблема в Польше и Австрии. Австрийцы очень сильно захотят вернуть Силезию. А Пётр Фёдорович им её не отдаст. Вот ещё. Кроме Речи Посполитой ещё один участок вражеский возле своих границ получить? Зачем ему это надо? – Салтыков говорил рассеянно, всё ещё пытаясь найти Фридриха. – Кстати, а чего мы ждём? Почему не наступаем? Преимущества в силе у них нет, при отсутствии достойного финансирования и помощи союзников можно сказать, что положение Фридриха плачевно. Эта битва больше напоминает мне жест отчаянья.

– Или они что-то хотят спрятать. Отнять у нас время, связать битвой, что…

– А где король Фридрих, я его не вижу, – Салтыков отнял трубу от глаза, и они с Ласси посмотрели друг на друга. – Лопухин!

Иван Лопухин подбежал к генералу и фельдмаршалу. Их было двое, и к кому обратиться, он не знал, с досадой подумав про себя, скорей бы уже был готов тот новый Устав, который регламентировал приветствия, в том числе и в подобных случаях. Всё-таки они на войне, а не в модном салоне, чтобы расшаркиваться, когда каждая секунда дорога.

– Ваня, найди Груздева. Возьмите роту казаков и скачите, Ваня. Скачите по всей округе, но найдите следы короля Фридриха, который, похоже, захотел сбежать. – Салтыков говорил быстро и временами бессвязно, но, как ни странно, Лопухин всё понял правильно.

– Вы полагаете, Пётр Семёнович, что король Фридрих попытается сбежать? – переспросил он.

– Лопухин, ты чем слушаешь? – Перебил его Ласси раздраженно. – Он уже сбежал, а битву нам дают, чтобы дать время королю убраться подальше. Ну и, всегда есть шанс, что пруссаки победят. Ведель, которого, похоже, оставили здесь за главного, весьма попортил нам кровь на марше. Силы у нас примерно равны, да плюс к этому пруссаки будут обороняться, а это, как известно, всегда проще.

Салтыков проглотил крепкое словцо, которое готово было сорваться с его языка. Карл Генрих фон Ведель был весьма неудобным противником. А ещё весьма хорошо обучаемым. Он быстро подхватил идею постоянных нападений из засад, или просто легкой кавалерией на находящуюся на марше армию. Такого урона, какой наносили башкиры с казаками, эти нападения не несли, но нервов на них было потрачено очень много, и их было жаль, как и потерянного времени.

– Скачи, Ваня, найди короля Фридриха живым или мертвым. – Напутственно произнёс Салтыков. – Живым, конечно, предпочтительней, но, если уж совсем ничего не получится…

– Я вас понял, Пётр Семёнович, – Лопухин коротко поклонился и пошёл быстрым шагом искать Груздева, который уже становился непревзойденным мастером подобных поисков, работы с населением создания различных ловушек.

– Груздева, кстати, велено после того, как войск Фридриха разгромим, в Петербург послать, – как бы невзначай сказал Ласси. – Пётр Фёдорович лично хочет его видеть.

– О, как. – Салтыков даже удивился. – Повышение никак Олежку ждет, али награда какая.

– Ничего не могу сказать, не ведомо мне это. Но, вроде бы, если верить слухам, Ушаков плох шибко. А Пётр Фёдорович дюже дорожит этим старым хрычом. Хочет небось отдохнуть ему дать напоследок. А то дела государственные Андрея Ивановича точно в могилу прежде срока сведут. – Ласси поднял трубу к глазу. С этого пригорка ему и с табурета всё было прекрасно видно. – Точно Ведель, сукин сын. Вон он козлом скачет, команды раздаёт, уже третий раз строй меняет.

– А при чём здесь Груздев? – Салтыкова в данный момент Ведель не интересовал. Он даже полки пока не выстраивал, всё приказа ждал. – Если Ушаков уйдет на покой, то Груздев тут при чём? Тайную канцелярию, наверняка, Ломов возглавит. Пёс преданный и верный императора.

– Я не знаю, Пётр Семёнович, его величество мне не докладывает о своих задумках. – Ласси задумался. – Я просил Петра Фёдоровича отозвать меня. Стар я стал, не справляюсь уже. Вот, допустил, чтобы эта собака шелудивая – Ведель так нам напаскудил.

– И что его величество? – Салтыков посмотрел на него с толикой жалости. Так вот она причина плохого самочувствия фельдмаршала, помниться, такое уже было, в Крымскую кампанию. На этого ирландца частенько находили приступы самоуничижения, во время которых от чувствовал себя больным и раздраженным без всякой меры.

– Его величество пока мне ничего не ответил. Надеюсь получить ответ сегодня. Как только эта рыжая шотландская лиса соизволит прибыть.

– Кого мы ждём, Пётр Петрович? – с нажимом спросил Салтыков, едва себя сдерживая, чтобы не схватить фельдмаршала за грудки и не начать трясти. – Мы ведь стоим здесь уже несколько часов без малого и ни одного порядка я ещё не выстроил.

– Фермора мы ждём. – Ответил Ласси.

– В Польше нынче не спокойно, – покачал головой Салтыков. – Прошёл ли?

– Прошёл, потому и ждём его с часу на час. А в Польше не пойми что творится, а ещё больше мне не понятно, почему молчит его величество. Ничего не предпринимает. Чарторыйских выслал вон, когда те на поклон прибыли.

– Чарторыйские и на поклон? – Салтыков хохотнул. – Да быть того не может. Со своей шляхетской спесью, даже с императором, поди, через губу разговаривали. И не просили, а чуть ли не требовали помочь им с соседями. Правильно их Пётр Фёдорович до себя не допустил. Пускай этикету подучатся, да правильно просить начнут.

– А правильно, это как? – Ласси снова поднёс к глазу трубу.

– С почтением предложение впереди себя выкатят, что Пётр Фёдорович с них получит, ежели помочь решит. Во сколько шляхта жизни наших солдат оценивает?

– Эти-то? Не вынуждай меня грех на душу брать за сквернословие, – Ласси опустил трубу. – И всё же не понятно, чего Пётр Фёдорович ждёт.

И тут сзади послышалось ржание и шум колес, к ним подъезжала карета, из которой едва ли не на ходу выскочил высокий грузный человек. Рыжий он был или нет, Салтыков не видел из-за парика, которому граф Фермор был предан, как и большинство иностранцев, которые пришли служить России ещё при Петре Алексеевиче.

– Заждались меня поди, – радостно гаркнул он, становясь возле Салтыкова. – Держи, господин фельдмаршал, послание от его императорского величества.

Ласси едва не вырвал из рук Фермора послание, взломал личную печать государя и принялся читать. Пока фельдмаршал был погружён в чтение, Салтыков наклонился к шотландцу.

– Как вы через Польшу прошли? – тихо спросил он, поглядывая при этом на Ласси.

– Буром пёрли, всеми стволами ощетинившись. Никто не посмел задержать. Так сейчас такое творится, вообще не понять кто за кого воюет. Словно стая псов за течную суку сцепились. Тьфу, – и он сплюнул, выразив тем самым своё презрение.

– Ты знаешь, что нам предстоит? – так же тихо спрашивал Салтыков, которому уже надоело ждать. Он рвался в бой, пока Ведель не нашёл самое удачное построение для своих войск.

– В общих чертах. Со мной полки, которые обучались стрелять из новых винтовок. Его величество долго думал, а потом решил обкатать новое оружие в бою, прежде, чем планировать его дальнейшее использование. Так что можешь начинать выстраивать из своих полков фланги и резерв, мы всё одно вперед пойдём. – Сказал Фермор.

– Да, ваше величество, за доверие такое, буду служить до самой смерти, до самого последнего вздоха. – И Ласси подозрительно всхлипнул, а потом показал Салтыкову и Фермору грамоту на получение ордена Святой Елизаветы. Новый орден, утверждённый императором, за боевые заслуги. И Ласси становился первым его кавалером. Орден этот помимо всего прочего подразумевал десять тысяч рублей, да и сам он был выполнен из драгоценных металлов и усыпан африканскими алмазами. – Так, господа, начинаем нашу последнюю битву с пруссаками. Граф Фермор вы со своими полками и новыми винтовками будете выступать сразу за артиллерией, я прикрываю фланги, граф Салтыков в резерве. Кавалерии – попытаться зайти с тыла, но пущай на рожон не лезут, видят, что никак не прорваться, лишь с великими потерями, сразу отступают и усиливают фланги. Как там эта деревня называется?

– Лейтен, Пётр Петрович, – Салтыков улыбнулся, он в жизни бы не поверил, что Ласси забыл, как называется деревня.

– Да, точно, Лейтен. Здесь Фридрих Карла Лотарингского разбил, тут мы разобьём остатки его армии. С Богом, ребятушки, – и Ласси пнул табурет, и направился строевым шагом, в котором не чувствовалось ни возраста, ни болезни к своим солдатам, чтобы сказать им напутственные слова.

* * *

Юзеф Скумин-Тышкевич гетман Великого княжества Литовского играл свадьбу с Анной Поцей, дочерью воеводы трокского Александра Поцея. И это невзирая на те беспорядки, которые творились в Речи посполитой. Магнаты Литовского княжества пока умудрялись оставаться в стороне от этих дрязг. А так как короля у польского королевства на сегодняшний день не было, то и снять Юзефа с места гетмана никто не мог.

Свадьбу гуляли в Бердичеве, славном тесными связями с семейством Тышкевичей.

– Довольно странный выбор места бракосочетания, – произнёс стоявший у стены Турок, скрестив руки и глядя на невесту, которая совсем не выглядела счастливой.

– Выбор места не случаен, Андрей Иванович, – граф фон Кайзерлинг покосился на молодого барона, которого недолюбливал, как и другого любимца императора Гюнтера Криббе.

– И чем же это место примечательно? – Турок перехватил взгляд невесты, и мягко улыбнулся.

– Тем, что сейчас Бердичев практически принадлежит магнатам Радзивиллам. И, ходят слухи, что Анна Поцей и младший сын Николая Фаустина Радзивилла, Станислав, вон он, напротив нас стену подпирает, испытывают друг к другу весьма романтические чувства. – Ответил Кайзерлинг на вопрос Турка.

– Да что вы говорите, как интересно, – Андрей прищурился и посмотрел на бледного молодого человека, который явно не веселился на этом празднике жизни.

– При этом, самому Станиславу обещана Каролина Поцей, младшая сестра Анны. Их брак должен был состояться ещё два года назад, но по каким-то причинам он был отложен.

– Может быть, потому что эта девушка два года назад была и вовсе ребенком? – Турок кивнул на невысокую блеклую девицу, которая украдкой посматривала на своего будущего мужа. Вот она точно была не против выйти замуж за Станислава.

– Ей было столько же, сколько её величеству императрице Марии, когда она выходила замуж за его величество. – Возразил Кайзерлинг.

– Это да, только вот, проблема в том, что их величества ровесники, а Станислав старше эту куколку лет на десять. Хотя, когда это было препятствием для заключения выгодного брака? – добавил Турок, подумав.

– Вот именно, – кивнул Кайзерлинг. – Тем не менее, свадьбу отложили. Сегодня е было объявлено, что они сочетаются законным браком через месяц.

– Я этого не слышал, – Турок теперь внимательно смотрел за Юзефом, который опрокидывал в себя один бокал вина за другим. – Он вообще в курсе, что у него брачная ночь, и женщину лучше не оставить неудовлетворенной, иначе рискуешь получить в кашу приличную порцию крысиного яда?

– По-моему, ему всё равно, вздохнул Кайзерилнг.

– Это заметно невооруженным взглядом. – Турок прищурился и снова посмотрел на Станислава. Затем подхватил два бокала с вином, со столика, стоящего рядом с ним у стены. – Пойду, поддержу Станислава в его утрате. Ведь нет ничего более печального, чем быть приглашенным на свадьбу любимой с другим мужчиной, не так ли?

* * *

– Папа, смотри что у меня получилось, – Пашка бежал ко мне по длинному коридору, а за ним гнался Ломоносов, от которого непоседливый наследник, похоже, умудрился удрать.

Я присел на корточки и расставил руки, чтобы поймать разогнавшегося сына. Подхватив его, я встал, я Пашка удобно устроился у меня на руках.

– И что тут у тебя, показывай, – он развернул лист, и я честно попытался угадать, что там нарисовано. Поняв, что проигрываю, я повернулся к ребенку. – Показывай, что тут к чему.

– Вот, видишь, это человек под водой, вот рыбки плавают, а он идёт по дну и на них смотрит. – Сын тыкал пальчиком, перепачканном в чернилах то в одну кляксу, то в другую, я же только кивал, поражаясь про себя его фантазии.

– А как он дышит? Ведь человек не может дышать под водой, у него нет жабр, как у этих рыб? – я запомнил, где здесь рыбы и ткнул пальцем, судя по реакции ребенка, угадав правильно.

– Так ведь он через эту трубку дышит, видишь, – от кляксы, обозначающей человека куда-то вверх действительно тянулась полоса. Я-то сначала подумал, что это чернила размазались. – А там лодка, и в лодке сидит человек, и качает воздух, как мехами в кузне.

– Так трубка у человека, который под водой, не в рот вставлена?

– Нет, – Пашка покачал головой. – Она в шлем вставлена.

– А скажи, мне, сын мой, откуда ты вообще всё это взял? Про трубки, про меха? – я задумчиво покрутил лист.

– Мне Михаил Васильевич рассказал.

– А Михаил Васильевич не рассказал тебе, он сам это придумал, или подсмотрел где? – при этом я смотрел на самого Ломоносова, который остановился чуть в стороне, перевёл дыхание и теперь слушал каждое слово.

– Такие костюмы многие пытались разработать, включая прославленного Леонардо да Винчи, – ответил Ломоносов. – Наверное, многим удавалось.

– Ты можешь сделать такой? Рабочий подводный костюм?

– Сделать его не проблема. Проблема будет заключаться в трубке. Я не представляю, из чего её можно сделать, чтобы она и гнулась, но не ломалась.

– Так подумай, – резко ответил я. – Как придумаешь, сообщишь. – Теперь ты, молодой человек. Нельзя убегать от учителя во время занятий. Ты вот убежал, а Михаилу Васильевичу тебя ловить пришлось. Но, за это время он мог уже закончить урок, и начать думать над трубкой, которая очень сильно нужна папе.

– Я больше не буду, – тут же ответил ребёнок.

– Конечно, не будешь, потому что, если будешь, то мы не пойдём вечером гулять с Лизой. Точнее мы с мамой и Лизой пойдём, а ты будешь в это время сидеть на уроке, с которого сбежал.

– Я больше не буду, – Пашка насупился.

Я же поцеловал его в белобрысую макушку, покрытую мягкими, вьющимися волосами и опустил на пол. Сын глубоко вздохнул и подошёл к Ломоносову.

– Пошли на урок, – он протянул ему ручку, которая утонула в огромной лапе учителя, и они пошли по коридору, возвращаясь в класс.

Я проводил их взглядом, а затем повернулся к стоящим за моей спиной людям, с которыми я и шёл по коридору, направляясь к выходу из дворца.

– Господа и дамы, прошу меня извинить, но семья для меня – это святое. – Сейчас я говорил по-немецки, про себя благодаря бога за то, что никто из присутствующих в моей свите четырех мужчин и трех женщин, за исключением Бехтеева, не поняли ни слова из того, что было сказано в моей беседе с сыном и Ломоносовым.

– Да, ваше величество, это так чудесно, и так редко можно встретить отца, который бы так радовался успехам сына. – Графиня фон Эйдер даже промокнула платочком абсолютно сухие глаза. – Но, вам не кажется, ваше величество, что вы слишком его балуете?

Первым моим порывом было послать графиню на хер. Да и всю остальную кодлу, которая припёрлась, для согласования визита с Лизой и этим придурком датским корольком. Интересно, а он на наркоту ещё не подсел? Надо бы уточнить. А то где я ему раскумарку возьму, чтобы он от ломки ласты у меня во дворце не задвинул? Идиот, что с него взять.

Но первый порыв прошёл, тем более, что встреча действительно готовилась очень важная. Первый на моей памяти отъем территорий за долги на межгосударственном уровне. Так что мне нужно быть с этими товарищами, от которых меня тошнит, предельно приветливым и любезным.

А вообще шикарно получается. Сколько потрясающего я принес в этот мир. Вот попаданцы из книг, которые я в своё время читал, приносили в мир пулеметы, усовершенствованное сельское хозяйство, башенки на танки и многое другое очень полезное. Я же принёс эротику в журналы, казино и рейдерские захваты. Красавец, чего уж там.

Но на меня смотрела сейчас не только графиня. Я улыбнулся. Этим пираньям нельзя даже мизинца подставлять, по плечо руку обкусают.

– Да, графиня, вы правы, я балую Павла. А как же иначе? Детей следует баловать, тогда из них вырастают настоящие разбойники, – ответил я ей фразой из известной мне сказки.

– Простите, ваше величество, – она улыбалась уже более натянуто. – Я правильно поняла, вы хотите, чтобы ваш сын вырос настоящим разбойником?

– Ну, конечно, – я всплеснул руками и оскалился. – Павлу предстоит стать императором. И это очень важно, чтобы он не только стал разбойником, но и чтобы все соседи об этом знали. Тогда ему будет уютно и комфортно править, потому что настоящего разбойника остерегутся трогать. Это ведь может выйти боком, а то и ещё печальнее закончиться.

– Вы говорите ужасные вещи, ваше величество, – графиня поднесла платочек ко рту. – Вы ведь так шутите?

– Возможно, – я продолжил прерванный путь. – Я ещё сам не понял, шучу я, или нет.

Оставшийся путь до выхода мы прошли молча. Программа минимум на сегодня была выполнена. Я их лично встретил, лично провел по дворцу, лично показал комнаты, которые будут выделены для её величества королевы Швеции с ближайшим окружением, а какие будут выделены этому датскому ничтожеству, который в угоду своим прихотям умудрился продать страну с молотка. Но тут справедливости ради, надо ответить, что начало положил его скряга отец, и не в меру расточительная матушка. И хотя я предлагал поселить Фредерика где-нибудь поближе с винной бочкой, моё предложение отвергли мои же люди.

Мы вышли на улицу, и гости принялись рассаживаться по каретам. Всё, моя миссия на этом закончена, дальше я присоединюсь к этому делу, только когда буду встречать дорогих гостей. Итак, была проявлена немыслимая щедрость – сам император провел экскурсию.

Дальше с приехавшими делегациями будут общаться исключительно распорядители.

Поселили их в один из домов Меншикова. Они стояли пока пустыми. Я проявил милость и вернул пару домов, один в Петербурге, один в Москве князю Александру Александровичу. Да довольно приличную усадьбу под Москвой с деревенькой на пару сотен душ. Но возвращать всё не стал. Александр мне нравился. Очень неглупый, весьма образованный и храбрый, сейчас он служил под командованием Ласси. Посмотрим, что о нём мне скажет фельдмаршал, когда вернётся в Петербург.

Так вот в один из домов я поселил делегации, приехавшие готовить встречу на высшем уровне. Ну не в своем же дворце их селить, в конце концов.

Я не стал дожидаться, когда все рассядутся в кареты, а просто ушел во дворец. Идя по коридорам к своему кабинету, задумался. Хочу ли я снова увидеть Луизу? Не знаю. Мы ни одной встречи мирно не провели. Ни единой. И наши письма друг другу были насквозь пропитаны ядом. Тягучим, как самая жгучая страсть. Хотел ли я её когда-то? Да, уж себе-то можно признаться в этом. А сейчас? Я не знаю. И не хочу знать. Вот только избежать этой встречи я не могу. Какого хрена её муженек такой бесхребетный? Не мог кулаком по столу стукнуть и сказать: «Женщина, сиди дома. Kinder, Küche, Kirche, мать твою».

Я вошел в кабинет, и сел за стол. Так, надо выбросить эту змею из головы и делом заняться, я ещё Пашке обещал погулять, а для меня это важнее, чем Луиза Ульрика Шведская.

Глава 7

Иван Лопухин приостановил коня, чтобы трясти так сильно перестало, прицелился из пистолета и выстрелил. Пуля прошла мимо всадника, скачущего впереди, не задев его. Всадник при этом лишь слегка пригнулся, продолжая нестись вперед, не снизив скорость и не изменив своего движения. А лошадь была настолько хорошо вышколена, что даже не обратила на этот выстрел никакого внимания. Как не сбросили скорость и другие члены этого небольшого отряда, которых преследующие их русские почти сумели догнать. Им не хватило совсем чуть-чуть, совсем немного… И стрелял Лопухин скорее от бессильной злости, чем от желания действительно в кого-то попасть.

И вот всадники на полном скаку подъехали к холму, из-за которого показался большой отряд, который тут же пропустил беглецов в середину и сомкнул за ними ряды.

– Ушёл, гад, – Лопухин повернул коня к подъехавшем у к нему Груздеву. – Ушёл!

– Я вижу, Ваня, не надо так кричать. – Груздев в этот момент убирал подзорную трубу. – Не могу понять, кто их встречал?

– Французы, – к ним подъехал казачий подъесаул Воронин. – Их встречали французы, Вон Соловей успел рассмотреть форму, когда пруссаков в кольцо взяли.

– Ты уверен? – Лопухин с Груздевым переглянулись. Это была не та новость, которую им хотелось бы услышать. Потому что другого толкования, кроме предательства у неё не было.

– Да че мы франков от немчуры не отличим что ли? – подъесаул даже немного обиделся. – Форма разная у них, да и манера держать себя дюже отличается.

– Никто не сомневается в твоих умениях Кондрат, – прервал его возмущения Груздев. – Просто французы вроде бы наши союзники, или я чего-то не понимаю?

– Дык, может всё-таки «вроде»? – Воронин придержал коня, который гарцевал на месте, так и норовя пуститься вскачь. – Союзнички, мать их ити, – и он сплюнул на землю.

– Разворачиваемся, – сжав зубы скомандовал Лопухин. – На постоялом дворе решим, что делать дальше будем.

Они уже почти неделю гонялись за сбежавшим королём Фридрихом. Они практически не вылезали из седла, спали, где придется: в лесу, на обочинах дорог и очень редко в кроватях на постоялых домах. Все были заросшие и грязные. Недельная щетина уже начала казаться чуть ли не бородой у привыкших бриться ежедневно офицеров.

Они ведь почти догнали небольшой отряд прусских офицеров во главе с самим Фридрихом недалеко от Праги, когда и появился этот отряд, состоящий почти из трех десятков всадников. Тут и гадать не надо было, что это конец их миссии, хорошо ещё, что французы не послали за ними погони. Может быть, испугались, что небольшой отряд это всего лишь разведчики, или вырвавшиеся вперед торопыги, и за ними следуют куда большие силы. А может быть, какая-то другая причина стала основной. Лопухин с Груздевым могли только гадать, почему их не приказали уничтожить или в плен взять.

Казакам же на такие нюансы было вообще начхать. Они проверили, что погони нет, сделав круг в обратном направлении, и успокоились. А почему её нет, Воронина и его подчинённых мало интересовало.

Уже позже, в обеденном зале придорожно таверны Лопухин и Груздев сидели за столом и могли без суеты обсудить сложившуюся ситуацию.

– Странно не то, что такой отряд французов появился возле Праги, австриячка вроде тоже наша союзница. Странно то, что французы прислали за Фридрихом такой большой отряд, и ни одного солдата нам в помощь, – Иван смотрел на кружку с пивом так пристально, словно заметил в пене муху.

– В баню хочу, – ответил ему Груздев. – В парную. Да с веничком. У нас знаешь какая баня в Еловом? Не могу больше мыться в лохани.

– Да сходишь ты в баню, не гунди, – отмахнулся Лопухин. – Скажи лучше, почему французы помогли пруссаку с попустительства Австрии?

– Да что тут гадать, предали нас союзнички, договорились о чём-то за спиной Петра Фёдоровича. – Зашептал Груздев, наклоняясь к Лопухину.

– Это-то понятно, – Иван, наконец, сделал глоток и поморщился. – Не понятно, известно об этом его величеству, вот в чём вопрос.

– Не знаю. Вроде бы, фельдмаршал как-то обмолвился, что у его величества почти при каждом дворе есть шпионы, но так оно или нет, нам-то точно никто не расскажет. – Груздев повел болевшими плечами, которые буквально заставлял себя держать расправленными.

– Тебе, когда велено явиться к его величеству? – как бы невзначай спросил Лопухин, допив пиво до дна и поставив кружку на стол.

– Да сроков не было указано в послании. Сказано лишь, что по возможности должен явиться. – Груздев поковырялся в тарелке и бросил ложку на стол. Есть не хотелось. Хотелось спать, потому что голова от недосыпа уже плохо соображала.

– Я сейчас твой командир, Олег, – протянул Лопухин. – Так что, слушай приказ. Как выспишься, сразу же поедешь в Петербург. Возможность совпала с приказом, что может быть лучше? Мы не будем гадать, донесли шпионы до Пера Фёдоровича вести о предательстве, или нет. Мы увидели всё собственными глазами, и обязаны передать государю про такое предательство.

– Зато теперь понятно, почему сбежал Фридрих. – Олег начал подниматься. – Он потерял армию, Англия вовремя не пришла, Берлин захвачен, и там находятся весьма ценные заложники, которых из-за волнений в Польше не вывезти в Петербург, если только морем, через Гольштинию. Впору только застрелиться, или яда какого выпить, потому что плен – это еще хуже смерти. И тут у него появился шанс всё исправить. Как исправить, каким способом, нам не известно, но есть в Петербурге люди, которые получше нас с тобой во всём разберутся. Да, Пётр Фёдорович должен об этом знать. Хотя бы затем, чтобы принять правильное решение.

* * *

Пётр Румянцев прочитал доставленную ему от Петра Фёдоровича бумагу и издал вопль, который больше подошёл бы какому-нибудь древнему татарину из Великой Орды, чем русскому графу, галантного века.

– Хочешь оправдать своё прозвище русского варвара? – в кабинет в доме Ван Вена, который сам хозяин успел привести в порядок, прежде, чем уехал по очередному секретному поручению Петра Фёдоровича, вошёл Гюнтер с полуулыбкой наблюдая за Румянцевым.

– Да плевать я хотел с колокольни Исаакия, как меня назовут эти отсталые люди, самое главное, Гюнтер, заключается в том, что Петр Фёдорович велит нам с тобой возвращаться домой! Сдать все дела Олсуфьеву, и прибывшему сюда в Амстердам Волконскому Михаилу. А после того, как всё сдадим, нужно ехать прямиком в Петербург с докладами.

– Слава богу, – весьма искренне произнес Криббе, который уже порядком устал от Голландии, и всё чаще ловил себя на мысли, что скучает по императору и его семейству. Ведь сын у Петра подрастает. Пора бы уже шпагу в его ручку вложить. А кто, кроме него Гюнтера Криббе сможет достойно обучить наследника фехтованию? – А Пётр Фёдорович знает про меня и Хельгу? – он немного замялся.

– Конечно, я же ему отписал, – Румянцев посмотрел на прищурившегося Криббе удивленно, словно не понимая, почему Гюнтер вообще такие странные вопросы задаёт. – Да, тут про тебя тоже есть. На коронации нас не было, где положено награды разные раздавать, но там насчёт наград не густо было. Ломов, по-моему, только баронство получил, но тот заслужил, и даже большего. А так, офицерам может быть звание повысили, и то малой части. Моряков чествовали, тех да, которые англичанам по суслам настучали. Сейчас-то тот же Кондратьев им спуску на море не дает, но то, что сумел и людей многих сохранить и товары, дорогого стоит. Его сразу адмиралом сделали. Главное, чтобы не загордился.

– Слишком долгое вступление, граф, – Криббе молча разглядывал Румянцева, не зная, то ли ему по морде дать, то ли на дуэль вызвать. Пока он раздумывал, Петька продолжил.

– Так это я к чему говорю, это я к тому, что тебя, да и меня награды ждут. Вот только тебе они будут полагаться, если ты выполнишь одно условие.

– Какое? – стиснув зубы процедил Криббе.

– Женишься на Хельге как полагается. – Спокойно ответил Румянцев.

– И, это всё? – Гюнтер ушам своим не поверил.

– Да, всё. Только лучше тебе, друг мой, уже женатым вернуться к Петру Фёдоровичу, иначе нравоучения замучаешься выслушивать. Это я тебе из личного опыта советую. Поверь, так оно и будет, – добавил он мрачно.

– Если это единственное условие для моего спокойного возвращения, то я попытаюсь выполнить его прямо сейчас. Вот только, я не знаю, как отреагирует Хельга. Она привыкла к определенной самостоятельности…

– Брось. Она умная женщина и не может не понимать, что как графиня фон Криббе будет более защищена, чем простая фройляйн. К тому же после указа его величества о служении, в котором женщины дворянского происхождения тоже обязаны сжить Отечеству, никто и слова не скажет, если она продолжит заниматься своей любимой бухгалтерией.

– Какая ещё графиня… – Криббе замер, уставившись на Петьку.

– Вот такая. С земельным наделом неподалеку от Ораниенбаума. Там, правда, ещё несколько условий по наделу будет, но об этом вы с Петром Фёдоровичем сами потом договоритесь. – Сказал Петька, и аккуратно сложил письмо, спрятав его в рукав. – Ладно, пошел я дела сдавать, а ты лучше ступай свои дела семейные реши, чтобы потом локти себе не пытаться кусать, сетуя, что никак не достанешь.

Криббе кивнул, так и не придумав, как отплатить Петьке за такое мелкое вредительство, как донос государю про его не слишком правильное поведение. Немного постояв, раздумывая, что и как будет говорить, он пошёл искать Хельгу, чтобы сделать ей уже, наконец, предложение и покончить с этой греховной историей.

Так как дом у главного бухгалтера Голландской Ост-Индийской компании, сгорел, то ей, после устранения беспорядков в Амстердаме, предложили поселиться в доме Ван Вена, разумеется, временно. Тем более, что скоро ей необходимо будет ехать на доклад Петру Фёдоровичу в Петербург. Доклад из-за беспорядков и так уже порядком подзадержался, и тянуть дальше, испытывая терпение императора, не было никакого смысла.

А ведь работа только увеличивалась в компании, которая начала переживать второй расцвет, в основном из-за военной поддержки караванов судов флотом Российской империи. Уже давно каперы, да и просто пираты старательно обходили стороной суда, шедшие в охранном порядке под защитой кораблей с Андреевским флагом, развевающимся на ветру. И от этого прибыль только росла.

И купцам было плевать, что они фактически частично содержат Российский военный флот. Главное, что они постоянно получают огромные прибыли, небольшую часть которых не грех и отдать на защищающий их интересы флот. Тем более, что Голландия перешла под внешнее управление Российской империи, и никто не пришёл, и не остановил Петра, который филигранно рассчитал момент. Самое главное, Голландия вроде бы и осталась Голландией, вот только фактически стала очередной губернией Российской империи.

И ведь никто не возразил, когда подписывал бумаги. Многие олигархи вообще ни о чём не думали, лишь бы этот кошмар с обозленной чернью закончился. Когда же бунты подавили, в некоторых района республики довольно жестко, кто-то попытался возмутиться, но император Пётр устами своего верного слуги Румянцева заявил, что, какая им разница, под чьим внешним управлением находиться, немцев или русских? В их-то жизни мало что изменится, во всяком случае, пока. А недовольных никто не держит. Вон, у прусского короля как раз проблемы на франтах, он только будет рад новым рекрутам. Только всё добро придётся оставить, да и зачем оно потенциальным покойникам?

Олигархи прониклись, и перестали бузить, а те, кто был поумнее, быстренько присягнули лично императору, и уже красовались с дворянскими грамотами, правда, безземельных дворян, но, какая разница, главное, потомственных. Таких было немного, десятка полтора всего. А вот остальные тут же перешли в ряды не слишком благонадежных, и за ними было установлено наблюдение представителями Тайной канцелярии, которая начала обосновываться в городах, еще когда и бунты-то не везде Румянцев подавил.

Криббе постучал и вошёл в комнату любовницы, которая сидела на диванчике с таким растерянным видом, что Гюнтер сразу понял, что-то случилось.

– Мы очень скоро уезжаем в Петербург, тебе нужно начинать собираться, – сказал он, не дождавшись от Хельги ни слова.

– Я не… – она замолчала, а затем быстро проговорила. – Я, наверное, не смогу поехать. Попрошу тебя передать его величеству мой доклад, и прошение об отставке, – голос Хельги задрожал, ей очень нелегко далось это решение.

– Что ты такое говоришь? Конечно ты поедешь, – Криббе нахмурился.

– Я не могу, – она заломила руки. – Как я смогу предстать перед его величеством, если я беременна?

– Что? – Криббе моргнул.

– Я жду ребенка, – она испуганно посмотрела на него.

– И ты молчала? – он невольно подался вперед, а Хельга отшатнулась. – Господи, женщина, я так могу подумать, что ты меня боишься.

– Я не знаю, как ты это воспримешь? – пробормотала она.

– Конечно, я весьма положительно это восприму, – он шагнул к ней, рывком поднял на ноги, а потом подхватил на руки. – Я и так шёл, чтобы сделать тебе предложение, теперь же всё стало куда проще.

– Ты мне делаешь предложение? – Хельга почувствовала, как по щеке побежала слезинка. С её настроением творилось что-то странное, но она не могла этому сопротивляться.

– Нет, конечно, – Криббе усмехнулся. – Время для предложений прошло, мы с тобой просто сейчас поженимся. Найдем священника посговорчивее и вступим в законный брак. Наверное, ты хотела другую свадьбу, но тут уж ничего не поделать. – Он медленно опустил её на пол. – Мне тут птичка на хвосте принесла весть, что, возможно, если ничего не измениться, по возвращению в Петербург, меня ждёт титул. И, значит, тебя тоже. А по Российским законам дворянка должна поступить на службу. Понимаешь, что я имею в виду?

– Я никогда даже не думала о свадьбе, – Хельга в упор смотрела на Гюнтера. – Но, черт подери, я всё же надеялась, что получу однажды нормальное предложение.

– Хорошо, – и Криббе опустился на одно колено. – Ты окажешь мне честь и станешь моей женой?

– Да, – и Хельга разревелась, спрятав лицо в ладонях.

– И из-за этого столько переживаний, – Криббе поднялся на ноги. – Раз сейчас мы всё прояснили, значит, пойдём, найдём священника, чтобы время зря не терять.

* * *

Я отшвырнул зашифрованное донесение от моего шпиона в Париже, и в ярости саданул по столу.

– Суки! – схватив стоящий передо мной стакан с водой, швырнул его в стену. Во все стороны полетели осколки, а я почувствовал небольшое облегчение. Но, когда мой взгляд упал на письмо, я снова почувствовал подступающий к горлу комок. – Твари!

– Ваше величество, – дверь приоткрылась и в кабинет заглянул Бехтеев.

– Прикажи тут всё прибрать, – я указал на осколки и рухнул в кресло.

– Что случилось? – Бехтеев зашёл в кабинет, глядя на меня с беспокойством. Он проверял письмо, но прочитать его не успел, тем более, что оно нуждалось в расшифровке.

– Этот озабоченный мудак Луи заключил договор с Фридрихом и австриячкой против меня. Более того, эти твари ещё и Порту в свой заговор втянули. Как же я не хотел сейчас с турками воевать, но, похоже, придется. Да ещё и против французов и, наверное, австрийцев. Дранг нах Остен очередной задумали, сволочи. И, самое главное, мне ни слова не передали о том, что наши отношения несколько изменились. И мои ребята всё также под французскими флагами… Так, стоп. Я вам устрою кузькину мать. Пиши приказ Кондратьеву, пускай нападает на всех англичан без разбора. Можно даже не ввязываться в затяжные бои, напакостить и быстро уйти. Главное, флаг французский чтобы получше англичане рассмотрели. Сюда же пусть идут испанские и португальские корыта. Олсуфьеву, пускай все верфи в округе выпотрошит, но мне нужны ещё корабли. Сколько найдёт, пускай оснастит командами. Преимущество отдавать немцам и французам. Они пойдут навстречу флоту Кондратьева. Шифром в конце приказа Кондратьеву, этих первыми пускать в бой. Чтобы их речь была жертвам хорошо слышна.

– Что вы задумали, ваше величество? – спросил Бехтеев слегка побледнев.

– Ничего такого, что эти сволочи никогда сами не проделывали. – Мрачно ответил я. – Витус Беринг открыл путь к Америкам. Северный путь. И я даже знаю, что, если двигаться по этой открытой земле на юг, то можно быстро достигнуть Канады. Отправить туда войска в помощь нашим отважным исследователям. Оснастить их новыми винтовками и мортирами. Пускай движутся к границам Канады. В бои не вступают, но прямо на границе закладывают крепости. Я пока много людей не могу туда послать, мне с турками воевать скоро придется. Помощи я не смогу долго прислать. Так что, на рожон пущай не лезут.

– Готовить армию к войне с Портой? – деловито уточнил Бехтеев.

– Пускай гарнизоны в готовности пребывают, но пока ничего конкретного никому не говори, узнаю, что кто-то болтает про Порту, башку отверчу. Потому что кроме нас двоих про это никто пока не знает. И верните Ласси. Салтыков остаётся командовать армией Берлине. Пока никаких телодвижений пущай не делает. Посмотрим, как себя немцы поведут. – Бехтеев поклонился и вышел из кабинета, я же заметался по комнате, как зверь по слишком тесной клетке. – Как же всё не вовремя.

Дверь снова приоткрылась и в кабинет протиснулся лакей, который принялся убирать осколки стакана. Я несколько минут смотрел на него, затем сел за стол и вытащил ручку. Подумав ещё немного, я принялся писать письмо Луизе, в котором весьма пространно сообщал, что обстоятельства вынуждают меня поторопиться, и что ждать до следующего лета нет никакого смысла. В общем, пускай хватает этого слизняка Фредерика и едет в Петербург вот прямо сейчас, когда в Европе стало чуть-чуть поспокойнее. Закончил я письмо пожеланием, что увижу её вживую в ближайшие пару месяцев. Мол, она лучше, чем кто-либо другой знает своего брата, и что он никогда не смирится с поражением, и сделает всё, чтобы отыграться. Сделать это ему без посторонней помощи будет слегка проблематично, потому что он в первую очередь отрезан от казны, именно поэтому я жопу рвал, спеша попасть в Берлин первым. Но, это не значит, что Фридрих не будет пытаться. Будет, ещё как, правда, ему понадобиться для того, чтобы подготовиться, время. И мы как раз успеем всё подписать, пока я снова не буду связан с ним войной. В самом конце традиционно написал, что целую ручки. Всё, а теперь запечатать и послать гонца, но этим Бехтеев пускай занимается. Вызвав его колокольчиком, я вручил письмо с наказом отправить как можно быстрее.

Зная турок, я не сомневаюсь, что приготовления и различные церемонии у них на год, как минимум, затянутся. То есть, немного времени у меня есть. Надо в Грецию кого посмышленей послать. Греки уже давно созрели к бунту, их нужно слегка ускорить. Оружие подкинуть, деньжат опять же. Нужно же проявить христианскую солидарность, тем более, что греки в большинстве своём православные.

И что там, мать их, в Польше и Литовском княжестве творится? Это самые слабые звенья в моем плане. Но тут уж ничего не попишешь, надо ждать послания от Турка, или же его самого с новостями.

А вот Мария Терезия меня весьма неприятно удивила. Ведь умная же баба, какого черта она на поводу у Луи пошла? Я ведь ей честно хотел Силезию вернуть. Ну, значит, не судьба.

Но как же всё не вовремя! Ладно, волосы на башке буду позже рвать. А пока надо Машу предупредить, что гости нас гораздо раньше посетят. Это пока что всё, что я могу сделать. Вот ведь твари. Я ещё ни одной реформы не закончил, до ума не довел. Ну, ничего, нужно просто немного ускориться. А что-то долгоиграющее заморозить. Ничего, прорвёмся. Я во всяком случае, на это очень надеюсь.

Глава 8

Луиза Ульрика остановилась возле дверей в тронную залу, Георг снова опаздывал, и она раздраженно похлопала сложенным веером по ладони. Бал должен был уже начаться, но его величество изволил задерживаться. Она стояла перед дверью и чувствовала себя идиоткой. А когда из бокового коридора послышался смех, и король вывалился оттуда с какой-то девицей, которую он обнимал за талию, Луиза ощутила такую ярость, что она не удержалась внутри и сверкнула в её голубых глазах, направленных на мужа.

– Ваше величество, вы опоздали, – сухо проговорила она, а Георг нехотя отпустила девицу, в которой Луиза узнала графиню Броудштейнскую. Приложив руку к груди, которая была хороша видна в глубоком декольте, она постаралась успокоиться. Так далеко Георг ещё ни разу не заходил в своих игрищах. – Гости ждут.

– Ну так пойдём, порадуем гостей, моя королева, – он усмехнулся и протянул её руку. – Не нужно на меня смотреть так, словно сжечь готова. Иначе, я рискну предположить, что ты меня в потьмах с Карлом Петером Ульриком перепутала. Насколько я помню, только на этого мальчишку были столь страстные взгляды твоих прекрасных глаз направлены.

Двери открылись, и королевская чета вошла в зал. Придворные и гости дружно начали отвешивать реверансы. Луиза Ульрика натянула на лицо улыбку и прошептала так, чтобы её мог слышать только король.

– Вам, ваше величество, никогда не было дело до того, на кого я какие взгляду бросаю. Вам даже моя спальня никогда сильно не была интересна.

– Не устраивайте сцен, ваше величество, вы не в Петербурге находитесь, – Георг вывел Луизу Ульрику в центр залы.

Им предстояло открыть бал в честь прибытия к ним короля Фредерика Датского, который был уже в полубессознательном состоянии от выпитого вина, и его поддерживали с двух сторон верные ему приближенные. Такие, как оказалось, при датском дворе тоже нашлись. Их было немного, но она были. Вот только большое количество английских советников, прибывших вместе с королём, которые намеривались ехать с их великолепным поездом в Петербург, сильно не нравилось королеве Швеции. Сделать она с этим ничего не могла, они находились в свите Фредерика, но Луиза Ульрика чувствовала, что они что-то затевают. И всё, что ей оставалось, и в письме предупредить Петра о том, каких гостей ему следует ожидать.

Заиграла музыка и Георг повёл её в танце, открывающем бал. Она улыбалась и танцевала, и, несмотря на то, что очень любила танцы, Луизе Ульрике хотелось только одного, чтобы этот танец, наконец-то, закончился. Как только прозвучали последние аккорды, Георг любезно проводил её к трону, поцеловав руку.

Вокруг неё тут же столпилось множество молодых придворных. Луиза раскрыла веер и принялась им обмахиваться.

– Ах, господа, здесь так душно. Вот если бы кто-то принёс мне лимонада…

– Ваше величество, прошу, – она машинально взяла протянутый бокал, даже не глядя на того, кто ей его подал.

Луиза Ульрика уже поднесла бокал к губам, но тут мерзкая собака Георга, с которой у Луизы никогда не было особой любви, и которую Георг по примеру её братца Фридриха притащил в бальную залу, бросилась к ней, расталкивая и распугивая всех кавалеров. Она толкнула трон, и Луиза вскочила, выронив бокал с лимонадом из рук. И тут она увидела, что стало причиной нападения собаки. По полу бежала крыса, за которой любимица Георга и погналась, едва не уронив Луизу Ульрику на пол. Крыса остановилась, привлеченная запахом меда, который добавляли в лимонад, она потопталась по разлившейся жидкости, и даже пару раз её лизнула. Луиза вскрикнула и отскочила в сторону, а крыса сделала несколько неуверенных шагов, затряслась и упала на бок, а из её рта полилась на пол пена.

– Уберите Герду, чтобы она не схватила эту дрянь, – заорал Георг, с трудом пробившийся к жене, через плотную толпу придворных, которые в ужасе смотрели на труп крысы, которую всё пыталась схватить собака.

– Кто подал мне бокал, – в этот момент Луиза подняла голову и обвела яростным взглядом всех стоявших рядом с ней людей. – Клянусь богом, когда я узнаю, кто хотел лишить меня жизни, как эту несчастную крысу, то убийце не поздоровиться. Я лично буду спускать с него или с неё шкуру маленькими лоскутами!

– Ваше величество, вас немедленно должен осмотреть доктор, – прервал её угрозы Георг.

– Да, вы правы, ваше величество, я, пожалуй, удалюсь в свои покои, чтобы доктор мог меня лучше осмотреть.

Луиза Ульрика сделала неглубокий реверанс перед Георгом и быстрым шагом вышла из бальной залы в сопровождении своей свиты.

– Так дальше не может продолжаться, – Луиза влетела в будуар, схватила стоящую на столе вазу, и швырнула её в стену. Затем принялась сдирать с себя платье, сбросив параллельно шелковые туфельки, на которые попал отравленный лимонад. Две горничные помогали ей раздеваться, плохо понимая, почему королева делает это едва ли не прилюдно. Когда Луиза осталась лишь в шелковой сорочке, она указала на дверь. – Все вон! А это сжечь! – Когда горничные и фрейлины выскочили из будуара, она упала на диван и зарыдала. – Я не могу чувствовать себя в безопасности в собственном доме. И Георг совершенно не может меня защитить. И я не могу быть уверена, что все это не подстроил он сам.

Выплакавшись, она поднялась и подошла к зеркалу, и посмотрела на себя.

– Хельга! – дверь тут же открылась, и в будуар проскользнула горничная. – У нас всё готово. Мы уезжаем утром. Фредерика пускай кто-нибудь в его карету загрузит с десятком бутылок вина.

– Но, ваше величество…

– Не спорь со мной, и позови Вольфганга. – Луиза взглянула на себя. – Постой, принеси мне халат.

– Может быть, платье…

– Хельга, почему ты решила со мной сегодня спорить? – Луиза прищурилась. – Наверное, я слишком мягка с тобой, тебе так не кажется?

– Ваше величество, я даже в мыслях не осмелилась бы вам дерзить, – служанка сделала глубокий книксен, опустив голову. – Я уже мчусь, чтобы выполнить все ваши приказы.

Она помогла надеть королеве тяжелый парчовый халат, который упал с плеч на пол, как роскошная мантия, скрыв от нескромных глаз стройное тело и грудь, которая была едва прикрыта шелком сорочки.

Вольфганг фон Юнг – секретарь, которого она подобрала себе сама, и который отличался преданностью именно ей одной, получил задание, проверить наличие всех необходимых разрешений и бумаг. Он уже услышал, что произошло на балу, и не задавал глупых вопросов, прекрасно понимая, что его королеве сейчас будет гораздо безопаснее в Петербурге, чем в Стокгольме. Поэтому, выслушав поручения Луизы Ульрики, он умчался их выполнять, попутно отдавая распоряжения готовиться к утреннему выезду.

Луиза же уже хотела пойти и лечь спать, чтобы завтра побыстрее настало, но тут дверь открылась, и в будуар заглянул Вольфганг, который уже успел притащить весь приготовленный ворох бумаг и теперь разбирал их на своём постоянном месте, в небольшой комнатке перед входом в покои королевы, где ему часто приходилось коротать время с фрейлинами, которых Луиза редко пускала в свои покои. Туда вообще был вход для многих заказан, лишь очень немногие люди могли похвастаться тем, что побывали в будуаре королевы.

– Ваше величество, маркиз Дернский умоляет о небольшой аудиенции, – немного растерянно проговорил секретарь.

– И что же нужно Дерну от меня, да ещё в такой час? – Луиза нахмурилась. – Пусть войдёт. И, Вольфганг, дверь не должна быть закрыта плотно. Пускай она будет чуть приоткрыта.

– Ах, ваше величество, – высокий темноволосый красавец ворвался в будуар и, упав на одно колено, подхватил руку Луизы. – Вы не представляете, как сильно я испугался после этого жуткого происшествия на балу. Его величество был обескуражен. Он вынужден был приказать закончить бал в кратчайшие сроки. А капитан гвардейцев допрашивал всех присутствующих, может кто-то видел того негодяя, который передал вам бокал с ядом.

– О, бедняжки. Наверное, они так страдали. Но, его величеству, право, не стоило так беспокоиться, и из-за этого несчастного случая прерывать бал. – Улыбаясь ядовито ответила Луиза. – И, маркиз, ваше волнение – это не повод для того, чтобы сейчас находиться в моих покоях.

– Разумеется, ваше величество. Я просто хотел вам предложить свою шпагу во время путешествия в эту варварскую страну…

– Вы будете сопровождать его величество короля Фредерика? – Это была плохая новость. Дерн, помимо того, что был хорош собой, женщины так и липли к нему, не был обделён умом. Луизе Ульрике всё больше и больше не нравилось сопровождение датского короля.

– Нет, ваше величество, я буду сопровождать вас. Его величество король Георг дал свое августейшее разрешение. После того, как стало известно, что ваш брат был вынужден бежать в Порту, чтобы остановить этих чудовищ, Ласси и Салтыкова, вашей драгоценной жизни стала угрожать опасность. И сегодняшний инцидент тому подтверждение, – горячо воскликнул маркиз. Поэтому я и говорю, что моя шпага будет всю дорогу к вашим услугам.

– Уверяю вас, маркиз, я найду вашей шпаге достойное применение, – Луиза скромно потупилась, не забыв при этом обольстительно улыбнуться. – А теперь, ступайте, будет очень неловко, если его величество застанет в моём будуаре мужчину.

Он вскочил на ноги, поклонился, и вышел из комнаты. Внутри у Луизы Ульрики всё клокотало. Да как они смеют так нагло намекать, что почти контролируют её мужа-тряпку, а через него и её саму? Луиза резко развернулась и подошла к столу. Нужно срочно написать письмо Петру, потому что англичане явно что-то замышляют.

* * *

– Ваше величество, майор Олег Груздев к вам со срочным поручением, – я кабинет заглянул Бехтеев. Я сидел за столом, развалившись в кресле и играл в бирюльки. Оказалось, что эта старинная русская игра совсем не легкая, как мне казалось раньше. Занялся я этим делом вовсе не потому, что мне было нечем заняться. Совсем наоборот, дел была такая куча, которая даже при наличии многочисленных помощников, грозила завалить меня по маковку. Просто я ждал герцога Кента, и старательно готовил себя к этой встрече.

– Это тот самый Груздев, который наши срамные листовки с весьма впечатляющим барабаном распространял? – Я подцепил петлёй маленькую фигурку и вытащил её из кучи, положив рядом с собой.

– Да, вы ещё велели ему прибыть, ваше величество, как только подходящее время появится. – Напомнил мне Бехтеев.

– Ну, значит, подходящее время наступило. Пускай заходит, раз срочно прискакал. Он, наверное, на ногах не стоит, ему бы в баню, да спать на сутки завалиться на чистые простыни, – я вытащил ещё одну фигурку и начал присматриваться в третей. – Так что, зови. А если Кент завалится, то помаринуй его в коридоре, а то, совсем стыд потерял, к императору на аудиенцию опаздывать изволит.

Бехтеев вышел, я начал вытягивать фигурку, но тут рука дрогнула, и я задел сразу две соседние.

– Ах ты, зараза такая, – ругнувшись, я поднял голову и встретился с недоуменным взглядом стоящего напротив офицера. Моя бровь слегка изогнулась, а офицер, словно опомнившись, поклонился и сделал шаг вперед, снимая треуголку. – Майор Груздев, я ничего не путаю?

– Нет, ваше величество, не путаете. Майор Груздев к вашим услугам. Меня послал с поручением полковник Лопухин. – Он говорил довольно тихо, а по серому оттенку лица было заметно, что он безумно устал.

– И что же Иван Лопухин велел мне передать, что послал для этих целей целого майора? Неужто у него никого званием поменьше не нашлось, чтобы как гонца отправить? – Я крутил в руке петлю, внимательно глядя при этом на Груздева.

– В том-то и дело, что не нашлось. Да ещё и вспомнил полковник, что вы велели мне к нему явиться, и решил, что таким образом сразу двух зайцев убьёт.

– Ты же понимаешь, майор, что всё будет зависеть от того, что именно ты мне сейчас передашь. – Я бросил петлю на стол.

– Нас с Иваном Лопухиным и казаками отрядил фельдмаршал Ласси в погоню за бежавшим королём Фридрихом. Королю удалось уйти, но были свидетелями, как ему пришел на помощь отряд французских драгун. Собственно, поэтому мы прекратили преследование. – Словно оправдываясь, ответил Лопухин.

– Где произошла встреча? – про предательство Луи я в курсе, и в отличие от майора даже знаю, куда Фридрих отправился. Но один вопрос меня все же интересовал.

– Возле Праги. – Ответил Груздев, а я откинулся на спинку кресла и поднес палец к губам. Вот теперь все вопросы отпали сами собой. Значит, Мария Терезия точно с ними. Ну что же, все точки над I расставлены, как любят говорить земляки Кента, который уже непозволительно опоздал. Тварь паскудная. Хочет показать, что при должном везении именно он будет здесь хозяином? А вот хрен ему. Но, об этом пока рано думать.

– Ладно, оставим Прагу. И Фридриха тоже пока оставим. Садись майор, – он недоуменно посмотрел на меня и осторожно сел, на самый краешек кресла, стоящего напротив моего. – Ты умеешь играть в бирюльки? Я вот недавно понял, что это невероятно полезная игра, помогающая развиваться как умственно, так и физически.

– Это детская забава, ваше величество, – решил напомнить мне Груздев.

– Да не скажи, майор. Вот, смотри, лежит фигурка, вроде бы одна, но, вытащить её практически невозможно. Мешает вот эта, – и я петлей указал на мешающуюся фигурку. – Мне вот кажется, что она сильно на короля Франции похожа, – внезапно поделился я с Груздевым, который не смотрел на стол, а смотрел на меня. Видимо, не таким он себе меня представлял. Ну что же поделать, я ради него меняться не собираюсь.

– Не знаю, возможно, и похожа эта фигурка на короля Франции, – осторожно проговорил он.

– И вот, представляешь, чтобы добраться вот до этой одинокой почти всеми покинутой фигурки, надо убрать именно нашего Луи. – проговорил я задумчиво. – Здесь, конечно так всё навалено, но попытаться можно. Нужно только грамотно завести вот эту петлю. Оп, – и фигурка, которую я обозвал Людовиком, заняла своё место рядом с остальными. – Ну вот, теперь эту фигурку взять легко. Вот эти, что вокруг навалены, их весьма легко можно обойти. – Я протянул руку и аккуратно вытащил фигурку без помощи петли. – Вот так.

– Это всё что-то значит, ваше величество? – спросил Груздев, переводя взгляд с бирюлек на меня.

– Да, скорее всего, что-то значит. Главное, петлю использовать правильно, а это очень тонкая работа, очень.

Я бросил петлю на стол, и принялся разглядывать майора. Почему-то я его себе тоже другим представлял: этакой смесью Дениса Давыдова и поручика Ржевского. С обязательными усами. Олег Груздев же был не слишком высок, стан его был гибок, а лицо, хоть и скверно, но выбрито. Особенно выделялись на лице темные глаза, с такими ресницами, что любая девка многое отдала бы за такие.

Майор заерзал под моим пристальным взглядом. Ему было неудобно сидеть на краешке, но тут сам виноват, никто его не заставлял. Сел бы нормально, сейчас не пытался бы поудобнее седалище устроить на тех пяти сантиметрах, которые сам себе выделил. Кстати, о сантиметрах, интересно, как скоро я буду их не только про себя упоминать?

– Ваше величество, могу я узнать, зачем вы меня в Петербург звали? Неужто чтобы просто посмотреть на меня? – он не выдержал и прервал молчание первым.

– И это тоже, – я кинул. – Но больше, чтобы поговорить. Как ты относишься к идее тез листков, которые раздавал людям?

– Они очень… хм… противоречивы, ваше величество. Но, не могу не признать, что подобный ход работает. Особенно, после, – он замялся, а затем выпалил. – После смерти Елизаветы Петровны, картинки те новый смысл приобрели. Фридриху-то негде было новых наделать, а измываться над погибшей от страшной болезни женщиной, ну, это не многие приветствуют. Так что сработал обратный эффект, люди стали отворачиваться от солдат и офицеров Фридриха, из тех, которых он посылал по деревням.

– А откуда у солдат Фридриха те срамные картинки про тетушку нашу Елизавету Петровну, если ты сам сказал, что негде ему было запас пополнить? – я продолжал пристально смотреть. Ну же, ответь. Позволь мне убедиться, что я в тебе не ошибся.

– Так, я их отбирал по первости, а потом мы их сами и раскидывали, чтобы этот обратный эффект произвести. Я потом ещё одну сделал, и пока ненадолго в Берлин заезжал велел напечатать. Я за свой счёт печатал, – добавил он быстро, я же протянул руку и взял протянутую мне уже помятую бумажку. На ней, на хорошем немецком было написано, что императрица преставилась, и как можно хулить почти святую женщину, не укладывается в головах всех святых, и самой Девы Марии. Я отложил бумажку в сторону и теперь смотрел на Груздева с любопытством.

– А чего не продавал те срамные картинки? – от внезапности вопроса, бедный майор едва не свалился с кресла.

– Что? – он уставился на меня, я же только усмехнулся.

– Сядь нормально, мне на тебя смотреть больно. Разговор долгий предстоит, нехорошо получится, если ты половину пропустишь, потому что из-под стола вылезать в это время будешь.

Груздев послушно устроился в кресле, всё равно стараясь держать спину прямо.

– О чем вы хотите поговорить со мной, ваше величество?

– Вот об этом, – я снова взял в руки петлю и дотронулся заостренным концом до бумажки. – Это был очень мудрый ход, очень. И я приказал явиться, когда о нём узнал. Мне и нашей многострадальной империи очень нужен человек, который будет всякий срам против меня, моей семьи и всего, чем богата Россия, пресекать, и не давать распространяться в империи. Также этот человек должен всячески обливать самыми отборными помоями остальных европейский и не только европейских правителей, как у нас, так и у них. Работы много предстоит. Жалованьем не обижу. Да и в Тайной канцелярии целый отдел под это дело нелегкое создадим, с личной типографией. А ты начальником пойдешь, на должность полковничью. Разумеется, в звании полковника.

– Что? – Повторил Груздев. Я же только рукой махнул.

– Вот что, пока ещё майор, с тобой сейчас точно каши не сваришь. Иди-ка ты отсыпайся. Да подумай, пока отмываться будешь да ко сну готовиться. Может что и путное в голову придёт. Завтра в это же время жду тебя здесь, с ясной головой, которая будет именно той самой головой, которая эту схему придумала. – Я схватил колокольчик и позвонил. В кабинет тут же зашел Бехтеев. – А вот Фёдор Дмитриевич проследит, чтобы ты ничего не забыл и не перепутал.

И я вкратце рассказал секретарю, про завтрашнюю встречу с Груздевым. Он кивнул и указал майору, который до сих пор в каком-то ступоре сидел, на дверь. Груздев встал, и они уже пошли прочь из кабинета, когда за дверь раздался громкий вопль.

– Мы дома, господи, радость-то какая. Гюнтер! Мы дома! – дверь распахнулась и в кабинет ворвался Петька Румянцев, а за ним зашёл Криббе. Как же давно я их не видел.

Резко встал из-за стола, краем глаза заметил любопытный взгляд, который бросил на меня мой будущий министр пропаганды, как бы гнусно это не звучало, но подобные методы работают во все времена, и почему я должен от них отказываться, мне не очень понятно.

Петька не добежал да стола каких-то пару шагов и нерешительно замер. Он заметно похудел, стал гораздо стройнее, но и одновременно крепче физически. А лицо приобрело строгость и чуть заострилось, утратив все следы разгульной жизни. Только глаза блестели так знакомо. А Криббе – это был Криббе, который нисколько не изменился, но тоже, словно заробев, остановился неподалеку.

– Петька, суки ты сын, – я выскочил из-за стола и крепко обнял его. Румянцев отмер и так крепко сжал меня, что я почувствовал, как ребра затрещали. – Пусти, боров такой, раздавишь.

А потом так же крепко обнял Криббе. В это время Бехтеев пытался утащить из кабинета Груздева, который, похоже, как истинный художник что-то разглядел в моей встрече со старыми друзьями. Наконец, Бехтееву удалось выпихнуть Груздева за дверь, но он тут же вернулся. Закрыв её за собой, секретарь негромко произнёс.

– Герцог Кент изволил явиться.

– Гони его в шею. – я махнул рукой.

– Да, но…

– Эта сволочь в следующий раз бегом прибежит. А сейчас нечего было клювом щелкать. Так и скажи, Криббе из Голландии вернулся, и теперь вовсю императора обрабатывает. Вместе со злокозненным Румянцевым. Ему было назначено время, он решил показать собственную… в общем, собственную. – Я не стал озвучивать матерное слово. – И кто ему виноват? У императора каждая минута на счету. Не будет же он время разбазаривать, какого-то там английского герцога ожидаючи? Так что пущай ступает пока с Богом. А то, Румянцев тут охоту на медведя предложить хочет. Соскучился говорит шибко на чужбине по забаве русской. Большой выезд, говорит, хочу устроить, да послов всех пригласить, включая герцога Кента.

Бехтеев хмыкнул, кивнул и направился исполнять указание, я же махнул на кресла рукой.

– Садитесь и рассказывайте. Мне тоже есть чем вас порадовать, – добавил я мрачно, да так, что даже Петька стал предельно серьезным, садясь на своё место. А обсудить нам предстояло действительно много. Надо наверное, приказать, чтобы ужин прямо сюда подали, подумал я, и стал внимательно слушать Криббе, который первым взял слово.

Глава 9

Ласси вышел из кареты, и с трудом подавил желание потянуться, чтобы размять затекшие мышцы.

– Ты не знаешь, к чему такая спешка? – спросил он у сопровождавшего его Михаила Волконского.

– Нет, – князь покачал головой. – Знаю только, что многие назначения сняты и некоторые прожекты заморожены, но не все, нет, не все. В Петербург отозвано много народу, но поручения Пётр Фёдорович даёт каждому отдельно, и беседует с каждым почти наедине. Я знаю лишь, что к Азову выдвинулись дополнительные войска. Туда же казаков стягивают и калмыков. Калмыкам послабления дали, как и башкирам. Примерно те же условия, что и казачеству. Но, Пётр Фёдорович говорит, что указы наспех готовились, и будут потом, когда всё закончится, пересматриваться и уже в полном соответствие составляться.

– Да что закончится-то? Война в Европе уже называется странной, но Пруссию, Силезию и Саксонию мы полностью захватили, и сейчас там временное военное присутствие формируется. А Салтыков генерал-губернатором назначен. Правда, пришлось ему любимый Дрезден на Берлин променять. Зато его бабы любят, даже мать Фридриха притихла и не бузит сверх меры. – Ласси все-таки расправил плечи. В последнее время он всё острее ощущал возраст, а с ним и досаду, что это именно сейчас произошло, когда мир на гране перемен стоит, и столь много нужно успеть сделать.

– Если кто и знает, то только государь. Ну, еще, скорее всего, Криббе, Румянцев и Ушаков. – С легкой досадой в голосе произнёс Волконский.

– Ну куда уж без старого лиса, – Ласси усмехнулся. – Ещё бы Ушаков чего-то не знал. Да только давно я в Петербурге не был, не знаю, что творится.

– Про клуб сынов Отечества слыхал? – задумчиво спросил Волконский Ласси.

– Слышать-то слышал, но вот не вникал. Не молод я уже, по тайным встречам с магистрами бегать. – Он покачал головой. – Слухи ходят, что сам государь в этом клубе состоит.

– Состоит, – кивнул Волконский. – Мы друг друга по кольцам узнаем, – и он указал на перстень, красовавшийся на безымянном пальце левой руке. – Только по условиям клуба, не должны даже вида подавать, что узнали. У Петра Фёдоровича тоже такое колечко имеется. Но это я так к слову. А вот что важно, от магистра поступило задание вычислять представителей массонов и, если они иноземцы, рапорт Ушакову подавать, ну, а ежели свои олухи, то пытаться вразумлять до посинения.

– А ежели не поймут добрых слов? – Ласси прищурился.

– Тогда так же Андрею Ивановичу особо непонятливых сдавать. Он поди быстро ключик к каждому подберет. А нет, так государь часто говорит, что земель у Российской империи много, а людишек маловато, так что самым несговорчивым быстро место в Сибири найдется. Дорогу строить будут, али ещё что. Там сейчас развитие прёт понемногу, Шумахеру, говорят, удалось университет в Томске заложить. Уже и профессуру начали подбирать. Так что и всем семейством особливо упорствующих будут отправлять.

– Сдается мне, что, раз так круто взялись, то предательство какое-то большое обнаружили, – Ласси покачал головой. – Не к добру всё это, ой не к добру.

– Да ещё и визит высочайший королевы шведской и короля датского никто не отменял. – Хмуро добавил Волконский. – Вся Тайная канцелярия как на иголках сидит.

– Ну, у этих служба такая, подвох постоянно ждать, да врага в собственной тени видеть. – Ласси тяжело опёрся на трость. – Пошли уже, Миша, время назначенное подходит, негоже заставлять ждать государя.

В приемной, специальной комнате перед кабинетом, в котором проходили аудиенции расположился Бехтеев – секретарь Петра Фёдоровича, а у дверей стояли два гвардейца. Сама комната появилась недавно: по приказу государя попросту взяли и отгородили часть коридора перед кабинетом. Поставили двери и натаскали мебель. А сделали это из-за того, что императору до смерти надоело, что посетители «болтаются» по коридорам в ожидании назначенного времени, да и сам Бехтеев, как бедный родственник у дверей ютится.

Получилось удобно, и сейчас Ласси в полной мере это удобство оценил. На удобном диванчике напротив двери в кабинет, расположился Бутурлин.

– О, господин фельдмаршал, – он вскочил и сдержанно поклонился. – А хоть ты-то знаешь, зачем нас здесь собрали?

– А я хотел о том же у тебя спросить, Александр Борисович, – ответил Ласси. Он посмотрел на диванчик и задумался, садиться, чтобы подождать сидя, или не стоит, потому что вставать в последнее время стало шибко тяжко.

Дверь в приемную отворилась, и в нее вошли двое молодых людей, в одном из которых Ласси узнал зятя Миниха – Максима Берга, а вот второй не был ему знаком. Дверь ещё не успела закрыться, как вошёл ещё один офицер, на этот раз морской. Это был адмирал Алексей Наумович Синявин.

Бехтеев поднялся из своего стола, стоящего в углу комнаты, пересчитал присутствующий, и направился к кабинету императора. Вышел он оттуда буквально через несколько секунд.

– Прошу, господа, проходите, его величество ждёт вас. – Провозгласил он, приоткрывая дверь в кабинет.

– Всем вместе? – недоверчиво уточнил Ласси.

– Да, всем вместе, – подтвердил Бехтеев. – А вас что-то смущает, Пётр Петрович?

– Нет, если такова воля его величества, – он растерянно переглянулся с Бутурлиным и Волконским. Они выглядели растерянными, так же, как и он сам. А вот на лицах молодых людей отразилось такое изумление, граничащее с паникой. Лишь один Синявин выглядел спокойным, но, как подозревал Ласси, в силу своего спокойного нрава, который, казалось, ничто не может заставить его проявить.

Молодой император стоял у карты, занимающей практически всю стену, и пристально рассматривал её.

– Ваше величество, – нестройный хор голосов приветствовал Петра, который обернулся и наклонил голову, коротким поклоном приветствуя всех собравшихся по его приказу.

– Проходите, господа, рассаживайтесь, – он указал на стол, стоящий чуть в отдаление от массивного стола, стоящего прямо напротив двери.

Они сели за стол, при этом молодые люди старались держаться от основного костяка приглашенных как можно дальше. Пётр отошёл от стены с картой, оглядел присутствующих и, усмехнувшись, сел во главе стола.

– Наверное, вы гадаете, зачем я вас всех здесь собрал? Да ещё в таком составе? – спросил он, оглядывая каждого из них пристальным взглядом.

– Ваше величество, это нетрудно просчитать, – за всех ответил Ласси. – Командующий Азовским флотом, и я, уже весьма жирный намёк на то, что вы снова хотите попытаться взять Очаков. Я прав?

– Да, – просто ответил молодой император и слегка наклонил голову набок. – Но, это ещё не всё. Я хочу, чтобы вы все сообща не просто взяли Очаков. У нас очень мало времени на самом деле, но оно пока есть. И за это время я хочу, чтобы Азов, а потом и взятый Очаков были превращены в неприступные крепости. А ещё я хочу, чтобы Таманский полуостров вошёл уже полностью в состав Российской империи. И на нём мне нужна крепость, хорошо укрепленная с видом на пролив.

– Вы хотите перекрыть Керченский пролив, ваше величество? – Синявин, который в этот момент разглядывал свои ладони поднял голову и недоуменно посмотрел на государя. – Но, как же договоренности с османами?

– Все договоренности полетели в трубу в тот самый момент, когда почти вся Европа объединилась с турками против нас. – Жестко ответил Пётр. – Они наши договоренности в нужнике использовали, и требовать от нас их соблюдения больше не имеют никакого права. Видит бог, не мы это начали. Я не хотел пока задирать осман, хотел на ноги покрепче встать, но, мне не дали. Нам не дали как следует подготовиться. И что нам остается делать?

– Воевать, – решительно ответил князь Волконский. – Что нам ещё остаётся?

– А есть ли страны, которые всё-таки не ополчились против нас? – задумчиво спросил Бутурлин, которого перспектива воевать на всех фронтах совершенно не радовала.

– Есть, – кивнул Пётр. – Голландия под нашим внешним управлением. Швеция пока соблюдает нейтралитет, ей совместно с нами ещё сделку с Данией заключать, сама Дания – ну тут понятно, она пока ничего не может предпринять, её король гулять изволит, и, как ни странно, Англия, которая сейчас сидит в полнейшем ох… хм… недоумении, и чешет репу, задавая себе один единственный вопрос: «А какого чёрта происходит?». Пожалуй, можно ещё Мекленбург отнести к дружественным или нейтральным странам. И всё благодаря женитьбе Петра Румянцева на принцессе Ульрике. Если поначалу я считал эту женитьбу дуростью несусветною, то сейчас, пожалуй, могу изменить решение. Это была весьма прозорливая и дальновидная политика, как оказалось.

– В прошлый раз мы оставили Очаков из-за постоянных болезней, – медленно проговорил Ласси.

– Сейчас эта проблема будет решаться. – Пётр перевёл взгляд на него. – С вами отправятся достаточно много полковых врачей, которые уже предоставили мне несколько способов избежать эпидемий. В частности, воду они будут выдавать бойцам сами. Кто ослушается, будет бит нещадно, потому что не только свою голову в петлю засовывает, но и товарищей может в итоге заразить. Нужники будут только организованные, кордоны санитарные будете учиться развертывать, помимо всего прочего. Много чего будет сделано, я сейчас рассказывать много не буду, отдельно встретитесь с Томилиным, который у докторов за главного назначен, он подробно всё объяснит и непонятные моменты на пальцах обрисует. Проблема не решена полностью, тем более, что многие моменты спорны и нуждаются в проверках, и вам, как мне не прискорбно это говорить, придется не только воевать, но и теории Томилина проверять на практике, выбирая наилучшие, чтобы потом полноценно ввести повсеместно в каждом полку, какой только сыщется на территории Российской империи.

– Я пока не знаю, хорошо то, что вы говорите, ваше величество, или плохо, но, если эти меры помогут избежать жутких болезней и страданий для наших солдат, я полностью поддержу подобные начинания, как только мы убедимся в их эффективности.

– Отлично. – Пётр кивнул. – Тогда, последнее, что я хочу вам сказать. Как вы знаете, в армии идёт реформа, которую я не хочу останавливать на время войны. Более того, я считаю, что это время как раз подходит для того, чтобы кое какие реформы ускорить. Например, одним из пунктов идёт снижения времени службы до пятнадцати лет. Более того, всем тем солдатам, кто выслужит положенный срок во время этой кампании, будет выделен участок земли на вновь завоеванных территориях. Там они могут поселиться общиной. Земли выделиться прилично, на добротную деревню точно хватит. Бывшие солдаты, да которые пороху нюхнули прекрасный форт-пост организуют. От налогов они будут освобождены на первые десять лет. Каждому будет вручено по пяти рублей и рухлядь разная, чтобы на голом месте смогли начать обустраиваться. Да инструмента вдоволь.

– Да как же они бобылями-то жить станут? – подал голос незнакомый Ласси молодой человек и тут же язык прикусил.

– Это очень хороший вопрос, Саша, – одобрительно кивнул государь. – Мало кто знает, что под покровительством её величества и Андрея Ивановича Ушакова лично, организованы специальные школы, в которых собирают со всех улиц Российской империи девочек-сироток, которым участь одна предрешена, или в девки гулящие идти, или в могилу. В этих школах девочек обучают именно этому: стать женами и достойными подругами бывших солдат в таких вот поселениях, да женами колонистов, которые совсем новые земли едут осваивать, за морями-океанами, да дальше по Амуру. Вот когда солдатики ваши дома поставят, в которые можно жену молодую привести, вот тогда мы смотрины и устроим.

– Интересная идея, – задумчиво проговорил Волконский.

– Не моя, увы, – государь развел руками. – Ещё Людовик, который четырнадцатый, корабли с невестами в Новый свет посылал. Правда, я довёл это дело до совершенства, они не просто подобранные с улиц, да с монастырей собраны, а обучены грамоте, ведению хозяйства, обращению с оружием, всё-таки в суровые места едут, надо и за себя уметь постоять. Да ещё и повивальному делу девочек учат специально приходящие доктора, и кое-каким медицинским премудростям. – Он задумался. – В любом случае, у Людовика получилось, не думаю, что у нас получится хуже.

– Да, думаю, что получиться должно неплохо, – теперь уже задумались все. – И у солдат появится стимул, чтобы не просто воевать, живота не жалея, а с головой воевать, чтобы живыми остаться. Тут и правила докторские будут выполняться охотнее. Кому обезображенным болячками перед девками предстать охота? Солдатам же стать нужно будет показать, а не скрюченное тело. – За всех резюмировал Бутурлин.

– Я рад, что не ошибся в выборе тех, кому предстоит не просто завоевать, но и удержать Крым, а может быть, и дальше пойти, тут как карта ляжет. – Пётр улыбнулся кончиками губ. – А теперь я хочу представить вам этих двух молодых людей. Александр Суворов, – тот самый молодой офицер, который перебил императора, поднялся из-за стола, чтобы все могли увидеть, кто он такой. Пётр Петрович, тебе я поручаю этого безусловно талантливого молодца. В качестве ординарца будет при тебе неотлучно он находится. Гоняй его в хвост и в гриву, поручай всё, что только возможно, вплоть до небольших сражений, уверяю, он справится. А себя пожалей, богом прошу. Не так ты молод, как твой ординарец, а мне ещё ой как нужен. – Ласси от этих слов даже слегка покраснел, и степенно кивнул, принявшись разглядывать Суворова. Пётр тем временем продолжил. – А Максима Берга, за тобой Михаил Никитич закрепляю. Христофор Антонович о нём дюже хорошо отзывался. Вот и поглядим, действительно по делам оценивал, или кумовством занимался наш граф Миних. – Волконский в свою очередь принялся рассматривать своего ординарца. – Ну, а теперь, я хочу услышать ваши предложения и пожелания.

– Галерный флот нужен, – подал голос, молчавший до этого времени Синявин. – Они маневреннее, и ими проще и лучше пролив контролировать, да и занять его можно быстрее.

– Ну вот, первое дельное предложение уже поступило, – и император принялся записывать то, что ему начали говорить опытные полководцы и хозяйственники в свою знаменитую книгу.

* * *

Мой костяк завоевания Крыма и в перспективе Балкан разошёлся через несколько часов. Я сам не думал, что мы можем настолько задержаться. Даже приказал еды и напитков подать, когда уже живот заурчал от голода. Хорошо уборная в кабинете была предусмотрена, построенная по всем правилам, со смывом и подачей воды.

Всё-таки в трубах я разбираюсь лучше всего остального. В трубах и в Сибири. Но Сибирь была пока недостижимой мечтой, пока что по окрайкам приходилось размещаться и в глубь лезть весьма аккуратно. Это не к спеху. Эти земли, пока главное защитить от посягательств, да потихоньку осваивать, а гробить людей в болотах – ну его. Дороги один хер там ещё не скоро появятся. Нет пока таких технологий, который позволят грунт укрепить. Да что уж там, даже в моё время шестьдесят процентов дорог – это зимники были. Про здесь и сейчас лучше промолчать.

Да и хватит туда каторжников посылать. Пускай солдаты отслужившие едут. Им несколько будет мест для расселения предложено, включая Америки, к слову. Каторжников же будем во всем местам размазывать. Нечего крупные очаги напряженности создавать. Уж чего-чего, а дорог на всех хватит. Потому что моим отдельным приказом было снятие всех осужденных с производств. Там должны работать исключительно обученные люди. Что со скрипом, но делалось. Демидовы были хорошим примером для подражания. Не сильно я их и щемил, просто, чтобы в пределах нужных берегов держались.

Прокофий вон вообще в свою любимую Италию уехал и такую бурную деятельность там развернул… Вот что значит, когда потребности совпадают с возможностями. Пускай развлекается. Всё казне прибыток, да деликатесы на столе, которые он начал по всей Европе поставлять. Я ему слегка подсказал, и он теперь осваивает приготовление консервов. Ну да денег много, может себе позволить различные эксперименты. Если получится, то я даже у него закупать их начну в промышленных масштабах для армии и флота. Самому-то пока некогда, да и казна не резиновая.

Дверь открылась, и вошел человек в пыльном плаще и сапогах. Список из тех, кто мог вот так ворваться ко мне без доклада, был чертовски мал, и из него только один человек до этого момента находился не в Петербурге.

– Как наши дела? – спросил я до того, как Турок снял шляпу и поклонился.

– Всё идёт по плану. – Ответил он устало. – Литовское княжество присоединилось к веселью. Если такими темпами пойдёт, то они скоро сами друг друга вырежут. Шляхта уже собирает посольство, чтобы в ноги тебе упасть, государь. Готовы пойти на многое.

– Пока они не будут готовы добровольно со всеми своими тараканами пойти под мою руку, да ещё и сами не начнут упрашивать меня взять их, как продажную девку, ни о каких посольствах не может быть речи. Пущай как пауки в банке ещё повоюют. – Я зло усмехнулся.

Польша и Великое княжество Литовское оказались впервые в полной изоляции, когда никто не мог к ним пробиться на помощь из-за вяло текущей войны на территории Европы и блокировки границ, моими войсками. И теперь они не знали, что им делать, потому что не привыкли сами замиряться. Не умели они этого, вот в чём проблема ляхов. Их постоянно на протяжении всей их немаленькой истории кто-то по углам разводил. И теперь они просто не могли остановиться. И я тоже не собирался их по примеру предков мирить, вот ещё. Мне есть чем заняться и без ополоумевшей от безнаказанности шляхты.

– Садись, Андрей, видно же, что на ногах не стоишь, – Турок упал с благодарностью на стул, и схватил чистую чашку, стоящую на столе. Чашек этих принесли с запасом, как и напитков. Турок плеснул себе уже немного остывшего взвара и блаженно закрыл глаза, делая глоток. Я наблюдал за ним с полуулыбкой. Вот кто бы мог подумать, что бастард Долгорукого, ставший татем, в итоге окажется одним из моих самых доверенных лиц. Всё-таки судьба существует. И это она дала Ломову попасться, когда тот пытался меня в Лефортово поджечь.

– У нас проблема, ваше величество, – Андрей поставил чашку на стол и, открыв глаза, посмотрел на меня. – Мария Жозефа с семейством просила слезно помочь ей переехать на время беспорядков в Петербург. У меня не было возможности с вами связаться, но, всё-таки она мать её величества…

– Не страшно, я, к счастью, император, и могу с тещей и остатками её семейства не встречаться…

– С ней едет Мария Жозефина, – перебил меня Турок. Я непонимающе смотрел на него, а потом закрыл глаза и выругался.

– Вот черт, – протянул я, и провёл ладонью по лицу. – Они что, жили отдельно?

– Конечно, – Турок усмехнулся. – Когда беспорядки только-только начались, ещё даже первых столкновений не было и в помине, граф Чернышев отправил молодую жену к маме, дабы она была там в безопасности, сам же остался при дворе Понятовского. А потом он так героически бросился спасать королеву Софию, что совсем забыл про то, что, оказывается, женат. Вот ведь какая коллизия получилась. Я не ошибусь, если предположу, что он продолжает спасать королеву прямо в её постели?

– Нет, ты в этих вещах редко ошибаешься. – Процедил я, думая, что же делать. – Вот что, скоро прибудет поезд королевы Швеции и прихваченного ею по дороге Фредерика. Отправляй-ка этого блядуна Захара встречать Луизу Ульрику. Чем черт не шутит, может, этот красавец ещё одной королеве приглянется. Вот тогда будет весело. Пока женщины будут делить графа, я успею все дела поделать.

– Я бы не был уверен насчёт её величества королевы Луизы, – и Турок насмешливо глянул на меня, поклонился и вышел из кабинета.

Я же долго смотрел ему вслед. Вот же, ворон, мать его, всё накаркать норовит. Хотя, я сам только что сказал, что он в подобных вещах редко ошибается. Ну, дай мне господь сил, что я ещё могу сказать. Налив себе уже окончательно остывший кофе из стоящего на столе кофейника, подошёл к карте и принялся её разглядывать. Как нехорошо пока всё для меня выходит. Но ничего, мои генералы в панику не впадают, значит, шансы есть, а значит, прорвемся.

Глава 10

Луиза Ульрика вышла из кареты, чтобы пройтись и размять ноги, затёкшие от длительного сидения. Чем дальше они уезжали от Стокгольма, тем уверенней она себя чувствовала. Пошёл пушистый снег, и она подняла лицо к небу, которое вовсе не было слишком серым, откуда тогда снег? Хотя в начале зимы снег идёт всегда, уж ей ли не знать об этом.

Уже совсем скоро они приедут в Петербург. Насколько она знала, сначала им дадут немного отдохнуть, потом подпишут все положенные договора, а уж потом начнется веселье: несколько балов, включая маскарад, охота… Это только то, что она знала. У неё внезапно вспотели руки, несмотря на то, что на улице было холодно.

– Ваше величество, – к ней подошёл маркиз Дернский и поклонился. – Вы сегодня просто волшебно выглядите, прямо фея из древних сказок, что почтила простых смертных своим присутствием.

– Вы просто блестящий льстец, Дерн, – она милостиво улыбнулась, но руки для поцелуя не подала. Англичанин мгновенно нахмурился, оценив этот выпад.

– Ну что вы, я искренен, как слеза младенца. – Он сухо улыбнулся. – Как вы думаете, насколько Пётр несамостоятельная фигура?

– Простите, что? – если бы она в это время пила или ела, то, конечно же, подавилась бы.

– О, вы так умело изображаете изумление, – маркиз уже не стеснялся, показывая, насколько не считает Луизу Ульрику значимой фигурой. – Всем давно известно, что император Российской империи – марионетка в руках весьма умелых авантюристов. И мне важно понять, что будет, если трон займёт его малолетний сын, или очаровательное дитя – крошка Елизавета.

– Вы сейчас говорите неприемлемые вещи, маркиз, – Луиза сделал шаг в сторону. – Абсолютно неприемлемые.

– Прошу простить меня, ваше величество, если я как-то оскорбил вас. Я всего лишь рассуждаю вслух о странных превратностях судьбы. Ведь, согласитесь, случиться может всё, что угодно. Мы все под богом ходим, и лишь Он знает, сколько нам осталось. – Улыбнулся маркиз.

– Вы правы, Дерн, только Господь знает, сколько кому осталось, и не нам судить, что может быть, а чего быть не может, в случае чьей-то скоропостижной гибели. Ведь случится может всё, что угодно, даже с вами, маркиз, – её голубые глаза сверкнули, и она отошла от него, направляясь к карете.

В карете сидела Хельга, которая тут же принялась устраивать свою королеву поудобнее.

– Что хотел от вас этот англичанин, ваше величество? – спросила служанка, выглядывая в окно.

– Угрожал, пытался понять, как я отношусь к Петру. Похоже, что Георг сумел подобраться близко к его величеству, моему супругу, и теперь он пляшет под их дудку. Но об этом я буду думать по возвращению. Сейчас главное, это заключить все положенные договора, и, может быть, мне удастся сделать ещё кое-что, не зря же я этого болвана своего муженька последнюю неделю в свою постель приглашала. – Прошептала Луиза.

– Что-то мне тревожно, ваше величество, – внезапно сказала Хельга. – Маркиз Дернский вроде бы вас сопровождает, а сам не вылезает из кареты его величества Фредерика.

– Мне тоже кажется, что он что-то замышляет. – Луиза невольно нахмурилась, но тут же приказала себе прекратить это делать, проведя пальцем по переносице. Ещё не хватало, чтобы морщинки появились. – Я попытаюсь сразу же добиться аудиенции его величества Петра, чтобы предупредить его. Чтобы он был настороже, и его Тайная канцелярия тоже.

Карета тронулась, и Луиза Ульрика откинулась на сиденье. Интересно, насколько он изменился за то время, пока она его не видела? Почему-то ей казалось, что не слишком сильно, но, скорее всего, это не так. Прошло ведь достаточно лет, чтобы он стал настоящим мужчиной, переступив порог отрочества. Ничего, скоро она удовлетворит своё любопытство, главное, чтобы всё прошло хорошо.

* * *

– Ну что, Христофор Антонович, похоже, что эта гавань нам подойдёт лучше всех остальных, – на палубу вышел Воронцов, остановился возле Миниха и принялся осматривать песчаный пляж. Небо было ясным, океан спокойным, и представшая перед ними бухта, закрытая почти со всех сторон от возможного шторма, показалась вполне перспективной.

– Да, Роман Илларионович. Вид просто чудесный. – Миних убрал от глаза трубу и повернулся к Воронцову. – Я уже просто не верю, что мы всё-таки сможем почувствовать ногами твердую землю.

– А там что такое? – Воронцов указал трубой на берег. – Никак форт стоит.

– Так испанцы поставили, знамо дело, – Миних посмотрел в трубу на виднеющиеся стены форта. – Неплохо укреплен. Прекрасная основа для будущего поселения. Теперь надо только донести до них простую истину – эти земли больше не принадлежат Испанской короне.

– У них нет пушек, – ответил Воронцов. – И флага я не вижу. Словно кто-то попытался заселиться здесь, не получив на то высочайшего позволения.

– Или же даже не испрашивая его. – Миних задумался. – В любом случае, это земли Российской империи, и только его величество Пётр Фёдорович может решать, кто здесь может селиться. А пушек-то и вправду нет, – Миних опустил трубу. – Вот что, дай знак Кондратьеву, чтобы тот шмальнул разок в сторону форта. Если не дурни там обосновались, то выйдут, чтобы посмотреть, кто здесь шумит.

– Как думаешь, правильно ли было треть поселенцев оставлять на тех островах, мимо которых мы шли по океану? – спросил Воронцов, переводя взгляд на корабли, вошедшие в бухту.

– Так приказ прямой был от государя, ежели наткнемся, то должны занять, начать осваивать, знакомиться с местными, прививку от оспы предложить, не озорничать сверх меры, и, самое главное, порты начать строить, дабы от англичан защитить эти приобретения. Гавани там хорошие, земли вполне плодородные, кофий растёт на ура, фруктовые сады можно разбивать, чтобы империю нашу суровую баловать. Да и народ довольно дружелюбный. Жить можно, и даже нужно, – Миних снова посмотрел в сторону форта. – Откуда только государь узнал, что они там находятся?

– Так старинные карты смотрел, знамо откуда, – махнул рукой Воронцов. – Велел Гавайи назвать, вроде это старое название островов. Кондратьев всё руками махал, что так от курса отклонились, но, долготу надо знать, чтобы прямо как по линии идти. Вот чем Эйлеру надо заниматься, а не в игрушки какие-то играть.

– Эти игрушки, как ты их называешь, помогли ружья новые сделать с патроном, – Миних любовно погладил цевье. Он практически сразу залез в ящики, чтобы посмотреть, из-за чего их так с выездом задержали, и с тех пор не расставался с одним из ружей. Чуть ли не спал с ним. – А вот насчет долготы, я тут узнал, почти перед самым отъездом, что Прокофий Демидов, перед тем, как в Италию рвануть, в Англии какого-то часовщика заманил в Петербург по велению Петра Фёдоровича. Денег ему отсыпал и встречу с императором пообещал. Вроде бы всем семейством должны его уже перевезти. Какой-то Джон Гаррисон. Демидов прослышал, что английский парламент премию пообещал за часы, которые могут долготу считать, и что этот Гаррисон ради таких барышей уже почти их сделал, оставалось только с городом определиться, чтобы за нуль принять. Откуда отсчёт пойдёт. Демидов не будь дураком, отписал государю, и тот велел этого Гаррисона перекупить. Говорят, что именно после этого откуп он дал Демидову, позволил в любимую Италию мчаться на всех парусах. Вот Прокофий и расстарался. В два раза больше, чем парламент дал и не в перспективе, а прямо сейчас. Да ещё обещание государя передал, что дворянством удостоится, когда все испытания успешно пройдут. Так что Гаррисон не долго думал, семью собрал, вещички упаковал и рванул впереди Демидова на свою новую родину.

– Я слышал. Там, правда, условие было, детей сразу же по приезду в специальные школы отдать, которых государь уже где только не понастроил. Шутка ли седьмая часть бюджета на эти школы и разные университеты уходит. А ещё же помощь идёт знатная от тех же Демидовых, да Тайная канцелярия вкладывается. – Воронцов покачал головой. Они с Минихом почти не разговаривали на протяжении всего путешествия, на разных кораблях находились. А теперь вот добрались друг до друга и всё никак наговориться не могли.

– Указ видел, по школам на новых территориях? – спросил Миних. В этом указе четко было прописано: прежде всего строить церковь, а при ней школу и госпиталь. И местных не шпынять, а всячески туда заманивать.

– Я тебе больше скажу. По Голландии много церквей и русских школ приказано открыть. Также, как и в Гольштинии. Государь решил в мудрости своей не взрослых через колено ломать, а детишек потихоньку готовить к тому, что они часть Российской империи. ребятишки же они такие, больше учителей да наставников будут слушать, нежели родителей. – Воронцов перевел трубу на флагман, где Кондратьев принял приказ Миниха, который автоматически стал главным, как только корабли бросили якоря. На флагмане готовили пушки, чтобы выстрелить для острастки в сторону форта.

– Так государь сам не так давно из отрочества вышел, ещё прекрасно помнит, души юношеской порывы. Вот и использует память стране во благо. Как он в сердцах кричал, аккурат перед нашим отбытием, что все, кому меньше двадцати лет внушаемые идиоты, и он тоже в их числе. Мол, мозгов ни у кого нет, только ветер в башке и похоть. – Ответил Миних.

– Это он по какому поводу разорялся?

– Да письмо очередное от королевы Шведской получил. Что-то там англичане мутить начали, или датский король что-то опять учудил. Я и не знаю толком, он же скрытный как незнамо кто. Никогда всей правды от Петра Фёдоровича никто не добьется, даже Криббе с Румянцевым, дружки закадычные, не все планы государя знают.

– Ежели бы не расстояние между ними, я бы точно решил, что у государя интрижка с Луизой Ульрикой, – Воронцов покачал головой.

– Не только у тебя такие мысли бродят в голове. Но государь искренне привязан к супруге и детям. Видно же, что любовь у них с Марией Алексеевной.

– Так любовь это одно, а похоть – совсем другое. Может и намечалось что, да только быстренько он эту Луизу от себя спровадил, от греха подальше, дабы не поддаться искушению. – Его речь прервал залп с флагмана. Ядра зашлепали по воде, а парочка и на берег залетела.

И Миних, и Воронцов тут же приникли к трубам. Форт некоторое время молчал, словно там и не было никого живого, а потом над ним взвился белый флаг и тяжелые ворота открылись, выпуская небольшую группу парламентеров.

– Ну вот, я же говорил, что пушек у них нет, – довольно сказал Миних. – Пошли готовиться к встрече, Роман Илларионович. А потом и высадку можно начинать. Не моряк, ну совсем не моряк, сыт уже морем-океаном по горло.

Воронцов кивнул и приказал встречать лодку на которой к ним вот-вот должны буду подплыть парламентёры. Осмотрев себя, он нашёл свой вид вполне достойным. Парика только не было. Во время одного из штормов последний парик сорвало с его головы и унесло в море. Тогда Роман Илларионович решил перенять привычку Криббе и начал завязывать быстро отрастающие волосы в хвост. К тому же он сильно похудел во время путешествия, а лицо его загорело. Волосы же наоборот выгорели и стали почти русыми. Воронцову нравилось то, что он видит в зеркале. Этакий бравый мореплаватель, гроза морей.

Тихонько рассмеявшись, он направился вслед за Минихом встречать гостей на ходу размышляя о том, как успешно прошло плаванье. Они потеряли только сорок три человека. И это была просто громадная удача. При этом семерых смыло за борт во время штормов. А остальные были из колонистов, которые проигнорировали строжайшие приказы государя есть то, что дают доктора, отправившиеся с ними и готовят коки.

Матросы то вышколенные в этом плане были, потому что ни за что так сурово не наказывали, как за нарушение приказов государя, которых не так уж и много было. Ну не устраивать же бунт посреди океана, в котором русские совсем недавно стали ходить, только из-за нежелания раз в день съесть лимон или сладенький сироп выпить. Лимонами они в голландских факториях, которые принадлежали Петру Фёдоровичу лично, как и вся Голландская Ост-Индийская компания, запаслись. До этого приходилось без них обходиться. Ну не растут лимоны в России, хоть ты тресни. Холодно для них слишком. Зато, соблюдая нехитрые правила, которые во флоте уже несколько лет внедряются повсеместно, и почти без потерь доплыли, и зубы сохранили в целости.

Форт действительно принадлежал испанцам. Сеньор Фернандес, глава этого небольшого поселения был потомственным идальго, и попросту сбежал из родной страны, когда Бурбоны начали понемногу ущемлять в правах старую аристократию. Лишить его дворянства они не могли, зато могли по новым законам лишить земли и накопленных капиталов, что практически и сделали. Поняв, что скоро начнёт побираться, гордый сеньор на остатки фамильных богатств купил корабль, оснастил его как следует, собрал всё ещё остававшихся ему верными людей и поплыл в Новый свет, чтобы попытаться устроить жизнь здесь.

– А где ваш корабль? – спросил Миних. Говорили они на французском, который знали обе переговаривающиеся стороны.

– Мы высадились на берег немного южнее, – ответил Фернандес. – Там не было такой удобной бухты, но люди были измучены, цинга и другие болезни унесли многих из нас. Ночью пришла большая волна и корабль был разрушен. Мы собрали всё, что смогли и пошли на север. Вскоре вышли к этой бухте и решили основать форт именно здесь. – Он помолчал, а потом осторожно добавил. – Значит его величество продал эти земли русскому императору?

– Да, вот все положенные бумаги, – кивнул Миних.

– Это позор, – идальго закрыл глаза рукой. – Не думал, что доживу до такого позора, когда Испания начнёт торговать территориями. – Он снова замолчал, а потом с отчаяньем в голосе спросил. – И что нам делать? Вы нас прогоните?

– Эм, – Миних дотронулся пальцем до нижней губы. – Как говорит мой государь: «Купить и договориться, гораздо дешевле, чем воевать. Не всегда возможно, но, если возможно, то надо так и поступать». Если вы присягнёте его величеству и Российской империи, то, думаю, проблема с вашим поселением будет решена. Единственное, мы в любом случае будем использовать ваш форт в качестве отправной точки для строительства поселения. Так что, вам в этом случае придётся смириться.

– Я уж давно потерял свою родину, как и все мои люди. Но, проблема в вере, вы же понимаете?

– Понимаю, – кивнул Миних. – Пётр Фёдорович довольно лояльно относится к этому вопросу. Он сам принял православие будучи уже юношей, принял его искренне, придя к этому выбору самостоятельно. Да, его готовили, но решение он принял сам. До этого его церковь была лютеранской, также, как и моя по сей день, – Миних снова улыбнулся. – Это не проблема, пока вы не навязываете правильность своего вероисповедания другим людям. А ведь среди нас есть и мусульмане. Так что, если вы готовы мириться и не создавать проблем, то лично я буду только рад такому прибавлению к нашей миссии.

– Мне нужно подумать. Обговорить всё с остальными, – наконец, сказал Фернандес.

– Я могу дать вам время до рассвета. Потому что на рассвете мы начнём выгружаться, и только от вас зависит, будете ли вы нас встречать и помогать с расселением, или мы возьмём форт силой и всё равно начнём расселение. – Чётко обозначил свою позицию Миних.

– На рассвете вы получите ответ.

Когда Фернандес со своим сопровождением сошёл на берег, Воронцов повернулся к Миниху.

– Как думаешь, Христофор Антонович, согласятся?

– А хрен их знает. Это же испанцы. Но, можно с уверенностью говорить, что если примут присягу, то предадут только в исключительном случае. Так что, будем ждать, что в них возобладает: их знаменитый гонор, или всё же победит здравый смысл. А пока передай-ка на корабли, чтобы готовились к высадке. Порта здесь нет, так что придётся все на баркасах перевозить. И так с рассвета до ночи, дай бог, управимся.

– Кондратьев сразу же уйдёт?

– Денька два отдохнут и к Мордвинову отправится. Государь отмашку дал англичан в хвост и в гриву гонять, подальше от Индии держать. А у Кондратьева с англичанами свои счёты. Наши же корабли патрулировать побережье будут, и по очереди бухту охранять.

– Ну, дай-то бог, дадут нам обустроиться и закрепиться, – Воронцов перекрестился и пошёл готовиться к высадке, надо было вещи, что в каюте были расставлены, в сундук убрать. Самому придется этим заниматься с помощью денщика. Ну а что поделать, нелегка доля переселенца.

Утром, едва рассвело, прибыл Фернандес вместе с членами так называемого Совета. Они решили принять предложение Миниха и попробовать сосуществовать с русскими, а не подвергаться уничтожению. Миних только вздохнул с облегчением, принял все положенные клятвы и присяги и дал отмашку на разгрузку. Их первый день в Новом свете начался.

* * *

Я с замиранием сердца смотрел, как первый образец паровоза встаёт на примитивные рельсы, чтобы начать свой путь от городка Ораниенбаум до моего поместья. Да, путь не большой, но этот только прототип. И, если всё пройдёт хорошо, и паровоз, за который зацепили один вагон, точнее телегу даже без бортов, но на специальных колесах, вернётся в точку начала испытаний, то можно задумываться о железных дорогах по России. Вот что я буду делать очень быстро, даже, если придётся денег занимать. Потому что для меня сейчас было самым важным, это быстрая доставка войск на места, и быстрая доставка сообщений.

Паровоз выдал сноп дыма из трубы и медленно пошёл по рельсам, постепенно набирая ход. Машинистом выступал сам Эйлер, который просто раздувался от гордости. Ещё бы, если всё будет хорошо, то эту штуку назовут паровоз Эйлера и железная дорога Эйлера, а десять тысяч рублей премии будут приятно греть душу. Ведь для ученого очень важно, чтобы его труд остался в веках. Да его именем могут назвать сотни формул, вот только девяносто процентов населения знать об этом не будут никогда. А вот, если его машины начнут перевозить грузы и людей, то имя Эйлера станет на слуху у каждого, кто вообще мыслить умеет. Я ему самовыражаться не мешал, только вовремя направил эту безумную энергию в то русло, которое мне пока нужно. Всё-таки железку построить проще, чем опутать страну автомобильными трассами. Вот к последнему мы точно пока не готовы.

Вокруг меня запрыгал Пашка.

– Папа, папа, а мы поедем на этой штуковине? – его мордашка горела, темные Машкины глазенки сияли, а светлые волосы, по-моему, шапку приподняли, потому что дыбом встали.

– Поедем, если всё пройдёт успешно, а ты успокоишься, и станешь вести себя как наследник престола, а не как детёныш бабуина, – сказал я, улыбаясь при этом и крепко беря сына за руку.

– Ваше величество, простите, ради всего святого, что я вот так решила к вам подойти, но ждать аудиенции слишком долго, и я упросила мужа провести меня сюда к вам, – сбоку раздался приятный женский голос.

Я повернулся и окинул Хельгу фон Криббе внимательным взглядом. Её беременность была уже заметна даже сквозь пышные юбки, но она продолжала работать, наплевав на мнение окружающих о том, что пора бы уже скрыться от посторонних глаз.

– Хельга, я вам давно уже сказал, что вы можете проходить ко мне, не ожидая аудиенции, – ответил я ей, поцеловав холодную ручку, которую она вытащила из меховой муфты, когда обращалась ко мне.

– Да, но дело не касается Ост-Индийской компании, вот я и решила… – она встретила мой ироничный взгляд, вспыхнула и тяжело вздохнула. Ей почему-то было труднее всего привыкнуть к тому, что её муж имел ко мне неограниченный доступ, который, собственно, в какой-то мере распространился и на неё саму. – Ох.

– Говорите, Хельга. Чем быстрее мы разберемся с вашей проблемой, тем быстрее вы пойдете в тепло. Стоять на морозе – это не то, что сейчас нужно вам и ребёнку Гюнтера.

– Да, конечно, ваше величество. – Хельга сунула замерзшую руку обратно в муфту. – Я бы хотела вам представить одного молодого человека. Он занимался агрономией в Голландии, и приехал сюда вместе с нами. Ганс очень талантливый, он, буквально чувствует землю. И он был очень удивлён тому, что в России не используют систему четырехполья. Ведь эта система позволит заметно сократить неурожаи. Да и урожай будет лучше…

– Где он? – перебил я Хельгу. Она медленно, насколько позволяло ей её положение повернулась и махнула рукой, приглашая подойти молодого человека, стоящего за ограждением из гвардейцев. Гюнтер увидел её жест и кивнул капитану гвардейцев, позволяя пропустить парня.

– Ганс Хайм, – представила Хельга молодого человека, я же внимательно на него смотрел. Это было то, что нужно. Он был молод и заражен той идеей юности, которая не чувствует перед собой преград. Всё-таки начальные реформы – это дело молодых. А вот доведение их до ума – этим уже опытные люди должны заниматься.

– Значит, четырехполье, – произнёс я задумчиво.

– Да, ваше величество, – Ганс неуклюже поклонился и покраснел. Да, не привык он разговаривать на таком уровне. А ведь, так хорохорился, скорее всего. Главное, чтобы сейчас язык в задницу не засунул. – Это такая система использования земли…

– Я знаю, – перебил я Ганса.

– Тогда, почему вы её не использовали, ваше величество?

– Ты считаешь, что я сам должен что-то сажать на полях, а в перерывах между делами пасти скотину? – я удивлённо посмотрел на него.

– Нет, конечно, нет, ваше величество, я не это имел в виду, – парень сдулся, и я понял, что его надо вытаскивать, пока он сам себя не засадил по самые гланды.

– Я понял, что ты имел в виду. Я вообще понятливый малый. – Я скупо улыбнулся. Пашка прижался к моему бедру и смотрел на нас с любопытством. – У меня не было толкового агронома, который внедрил бы подобное новшество. Теперь есть. Начинай готовиться прямо сейчас, чтобы к весне уже преступить. Начнешь с военных гарнизонов, где у солдат имеются небольшие наделы, с моих земель и с церковных. С попами я договорюсь. Финансирование рассмотрим на неделе. Во вторник жду с подробным планом в Петербурге. – Я кивнул Бехтееву, который тут же сделал запись и отвёл Ганса в сторону, чтобы записать детали.

– А почему вы хотите привлечь церковников? – с любопытством спросила Хельга.

– Потому что им будет проще достучаться до простых людей и на своём примере показать, что это действительно выгодно и хорошо. А мне проще их продавить, чем весь народ российский. В конце концов, закон о налогах на церковные земли подвешен Дамокловым мечом над чьими-то патлатыми головами. Так что, за отсрочку, а то и отмену, они быстро согласятся. Попы, они тоже деньги умеют и любят считать, так же, как и ксёндзы, – я подмигнул ей, и направился к стоявшей чуть в стороне с дочкой на руках Машке.

Забрав у жены Елизавету, я с усмешкой слушал, как Пашка начал пытать мать на тему того, почему попы любят считать деньги, кто такие ксёндзы и понятливый ли он малый. В этот момент я чувствовал себя по-настоящему счастливым и беззаботным. Жаль только, что такие моменты удавалось вырывать у жизни так редко.

Глава 11

Луиза Ульрика швырнула щетку на туалетный столик и повернулась спиной к верной Хельге, чтобы та потуже затянула корсет. Она хотела выглядеть сногсшибательно, чтобы все взгляды мужчин были прикованы к ней.

– Он меня избегает, – зло прошипела королева. – Мы уже почти два дня в Петербурге, а я видела Петра лишь однажды, когда он нас встретил.

– Но, его величество болен, – попробовала успокоить свою королеву горничная. – Он вас не игнорирует, ваше величество, этот его… Бех-те-ев, – проговорила она по слогам, – извинился перед гостями, и сказал, что у его величества простуда.

– Хельга, я не медикус, но даже мне понятно, что простуда так быстро не проходит! – Луиза даже ножкой топнула. – Если бы он был болен, то перенёс бы подписание договоров о передачи Данией нам части земель. Но нет, прислал этого графа Чернышева, словно тот может компенсировать его собственное отсутствие.

– Но, он такой красивый, этот граф. Такой высокий, такой сильный, – Хельга мечтательно улыбнулась и даже выпустила из рук шнуры корсета.

– Хельга! Хватит грезить. Затягивай сильнее! – нахмурившись, приказала королева, ухватившись для устойчивости за спинку кровати.

Хельга дернула шнуры, и Луиза Ульрика поморщилась, потому что корсет уже так сильно стягивал её тело, что становилось трудно дышать. Но это были такие пустяки. Главное, что сегодня Пётр не сможет прислать вместо себя какого-то другого, слишком высоки ставки. Он обязан поставить подпись собственноручно. Как и она, и это ничтожество Фредерик.

Это он, конечно, хорошо придумал, отправить им навстречу графа Чернышева, который встретил их поезд как раз под Ревелем. Луиза не знала, какие именно приказы отдал Пётр своему посланнику, но она была ему безумно благодарна за то, что граф быстро дал укорот маркизу Дернскому, который совсем перестал донимать её жуткими намёками и непристойными предложениями, которые начали проскальзывать в его речах при встречах с ней. Вместо этого Дерн ехал молча, только время от времени бросая злобные взгляды на могучую фигуру графа.

Нужно ли говорить, что почти все женщины в поезде нет-нет, да и бросали на статного красавца призывные взгляды. И только поглощенная в свои мысли королева оставалась равнодушной к Чернышеву. Не слишком понятно, кто был удивлён больше: участники поездки или сам граф, который настолько привык быть обласканным женщинами, что даже принял холодность королевы за вызов. Но, быстро поняв, что это не кокетство, он переключился на более доступные объекты, оставив Луизу наедине со своими мечтами.

Луиза попробовала выдохнуть. Получилось с трудом, зато талия казалась тоненькой-тоненькой, как у молоденькой девушки, а грудь, вот-вот должная была выскочить из корсажа.

– Отлично, давай платье. – И королева подняла руки, позволяя горничной облачить её в платье, которое она специально сшила для Петербурга. Мария была известна своими довольно экстравагантными нарядами, ношение которых поощрялось молодым императором, поэтому Луиза оставила идею широких фижм и кринолинов. Её платье чем-то напоминало средневековое. Оно как перчатка облегало верхнюю половину тела, а обширный вырез почти не оставлял простора для воображения. Юбка же падала на пол, собираясь в продольные складки, а шелк, из которого она была сделана при ходьбе облегал ноги. Пикантности добавлял тот момент, что нижнюю юбку Луиза решила вовсе не надевать. – У меня будет не много шансов обратить на себя его внимание, – пробормотала она. – И я должна использовать каждый из них.

В дверь постучали. Хельга, повинуясь жесту Луизы Ульрики приоткрыла тяжелую дверь спальни и о чём-то тихонько начала переговариваться со стоящим за дверью офицером. После чего закрыла дверь и повернулась к своей госпоже.

– Ваше величество, граф Пётр Румянцев здесь, чтобы сопроводить вас в зал для переговоров и подписания договора. – Быстро проговорила Хельга.

– Ну что же, не будем заставлять графа ждать, – она ещё раз критически посмотрела на себя в зеркале.

– Ваше величество, но, вы же не надели драгоценности, – всплеснула руками Хельга.

– Верно, – Луиза Ульрика снова повернулась к зеркалу. – Принеси топазовое ожерелье.

– Но, оно же очень скромное и…

– Хельга, дорогая, я не прошу тебя давать оценку моим драгоценностям, я прошу тебя принести их, – ласково проговорила королева, и так улыбнулась, что горничную как ветром сдуло.

Вскоре Хельга вернулась, неся в руках то самое ожерелье их бледно-голубых топазов, про которое говорила Луиза Ульрика. Эти невзрачные камни очень шли к её глазам, и притягивали взгляды, но не к себе, а к великолепной женской плоти, щедро выставленной на обозрение.

– Да, вот так будет просто идеально, – она ловко отделила локон из прически и позволила ему упасть на грудь. От парика она отказалась сразу. При русском дворе он давно уже вышел из моды, как и пудра на волосы. Только самые закостенелые старики продолжали носить накладные букли.

Хельга неодобрительно покачала головой, но тут же низко её склонила и сделал книксен. Луиза же быстрым шагом направилась к двери спальни.

В будуаре её ждал друг и соратник Петра граф Румянцев. Он стоял, прислонившись плечом к стене и вяло заигрывал с немногочисленными хихикающими фрейлинами Луизы Ульрики. Когда дверь открылась, и в будуар вошла королева, все вскочили и склонились в поклоне.

Румянцев выпрямился и с рудом сдержался, чтобы не икнуть, потому что зрелище, которое предстало перед его взглядом было слишком… волнующим.

– Бедный мой государь, – пробормотал он очень тихо и по-русски, чтобы, даже, если Луиза Ульрика его расслышала, то не поняла, что он сказал. А более громко произнёс. – Ваше величество, вы настолько ослепительны, что я даже забыл, как нужно правильно произносить слова.

Она скупо улыбнулась и положила пальчики на его предплечье, явно оставшись довольной его реакцией.

Под зал для переговоров и подписания документов была переделана бальная зала на первом этаже Зимнего дворца.

Почти все действующие лица уже собрались. Ушаков и Татищев стояли у торца массивного стола, Фредерик бледный и на редкость трезвый совершал какие-то странные движения по залу, нервно касаясь камзола, словно что-то пытаясь нащупать, что-то вшитое в подкладку или же просто пришитое к камзолу изнутри. Луиза не удивилась бы, если бы это была фляжка с чем-то покрепче разбавленного водой вина, и что король Датский только и ждёт удобного момента, чтобы приникнуть к живительному источнику.

Почти у стены стояла императрица Мария, которая так посмотрела на Луизу, что та не могла не усмехнуться про себя. И именно этот, наполненный ненавистью и ревностью взгляд, сказал королеве Швеции, что шансов устоять у Петра сегодня маловато.

Вошёл распорядитель и громко объявил о приходе императора Петра и Великого князя Павла. Луиза раздраженно повела плечом. Пётр притащил с собой ребёнка, снизив эффект от её появления как минимум втрое.

Вперёд вышел Юсупов Борис Григорьевич, которого Пётр назначил не так давно генерал-губернатором Петербурга и главным церемониймейстером на торжества, подобные этому. Одновременно в зал вошёл император, ведя за руку своего малолетнего наследника. Борис Григорьевич дал сигнал, Ушаков и король Фредерик шагнули вперёд, а императрица и шведская королева, с сопровождающим её Румянцевым, отошли ближе к двери, согласно протокола. Очередь Луизы придёт, когда выступающий здесь больше в качестве посредника Пётр подпишет договор о возврате герцогской короне Гольштейн-Готторпских Шлезвига. А затем уже Луиза начнет церемонию подписания о передачи Швеции тех земель, принадлежащих Дании, на которых ещё раньше сошлись проводящие настоящие переговоры дипломаты.

* * *

Несколько дней мне удавалось избегать встречи со своими гостями, сказавшись больным. И дело было не в старине Фредерике, а в Луизе Ульрике, которая, похоже, всерьез решила меня соблазнить. Странно, что раньше ей подобное в её хорошенькую головку не приходило. Когда я зависал в Киле, у неё вполне могло всё получиться, тем более, что тогда никаких устоявшихся предпочтений у меня не было. Машка злилась и, хоть и старалась этого не показывать, но скрывать получалось плохо. Они и во время отбора невест не слишком ладили, хотя, вроде бы, уже в то время Луиза Ульрика была замужем за Георгом. Сейчас же, хорошо, если парой слов перекинулись.

С того самого момента, когда поезд королевы Швеции пересек границу Петербурга, я мечтал только об одном, чтобы они поскорее отсюда уехали. Я не слишком любил разные увеселения, но поклялся себе, что устрою и бал, и маскарад, и что угодно, только подряд, чтобы под конец засунуть вдрызг пьяного Фредерика в карету и отправить с богом восвояси, вместе с Луизой. Правда, Луиза вряд ли будет узюзюканная, но, надеюсь, не удовлетворенная.

За день о предполагаемого торжественного отъема земель у Дании по самой банальной причине – за долги, ко мне пришёл Ушаков. Так как я был «чудовищно болен простудой», ко мне никого постороннего не пускали, а сам я носа не показывал из спальни, Андрей Иванович пришёл прямо ко мне в опочивальню.

– Бестужев прислал сообщение, – заявил он, как когда-то давным-давно усаживаясь за стол, стоящий напротив моей кровати.

Правда, на этот раз он не застал меня под одеялом, потому что я как раз решил воспользоваться удобным моментом и работал над окончательным проектом обращений и приветствий, которые собирался внедрить в армии, а то, пока офицеры расшаркаются друг перед другом в реверансах, можно и битву продуть. Сюда же входили те минимальные сигнальные световые обозначения, которые сейчас использовал флот, чтобы во флотилии не тратить время на спускание шлюпок и доставки между кораблями гонцов. Пока что никакой другой системы связи у меня не было, и мои учёные мужи всё чаще начали испытывать на себе моё недовольство по этому поводу.

– Ваше величество, вы меня слышите? – нетерпеливо обратился ко мне Ушаков, заметив, что я практически не реагирую на его замечание.

– Ш-ш-ш, – прошипел я, ставя точку на листе и посыпая его песком. Сдув песок, я скатал бумагу и уже небрежно бросил её на стол. Проект готов, скоро будем хором разучивать «Здравия желаю!». Теперь можно и поговорить. – Я тебя слышу, Андрей Иванович, просто с мысли боялся сбиться. Так что пишет Бестужев?

– При дворе Георга шевеления не слишком обнадеживающие начались. Многих пэров чрезвычайно задело приобретение вами земель в Америках, а также наше внешнее управление Голландией. Ну и заключительной точкой стал союз Фридриха Прусского и Людовика Французского. И это они ещё не успели про нашу посильную помощь индусам не знают. – Начал Ушаков.

А с индийцами хорошо получилось. Мы им со всем уважением оружие и боеприпасы, а также офицеров, для обучения их солдат, как надо правильно бить морды англичанам, а они нам пряности за полцены, драгоценности и вообще торговлю. Их правители очень быстро смекнули, что с нами хорошо дела вести, потому что нам их земля даром не нужна. Мне бы то что уже есть освоить, а ведь я планирую в Европе на Пруссии не останавливаться. Я не успокоюсь, пока не нахлобучу французов и австрийцев, и пока Священная Римская империя не прекратит своего существования. С англичанами-то у меня вендетта, там другие условия, примерно, как у одного известного в моём мире пацана со шрамом на лбу и его безносого визави.

– И что же пэры предлагают? – спросил я, хотя примерно уже знал ответ.

– Они предлагают вас убить, ваше величество. Нет, они также, как и противники этой идеи не верят в вашу независимость и способность принятия самостоятельных решений, и вы сами и Бестужев были очень убедительны, когда внушали англичанам подобное положение дел, но эта группа палаты лордов считает, что так будет гораздо лучше и удобнее захватить власть в Российской империи. Приставить «правильных» учителей к вашим детям и окружить своими людьми Марию Алексеевну. – Ушаков стукнул по полу тростью и замолчал. – Я не знаю, к какой группе принадлежит герцог Кент, который до сих пор посла здесь в Петербурге изображает, но вот то, что прибывший с шведской королевой марких Дернский всецело придерживается взглядов этой новоявленной партии, которая уже объявила себя партией «Новой жизни».

– Что и когда они могут предпринять? – я быстро соображал, что же мне сделать, чтобы обезопасить прежде всего семью. Отправить их в Ораниенбаум, это получить смертельную обиду от Маши, которая и так места себе не находит с тех самых пор, как Луиза Ульрика вышла из кареты.

– Мы думаем, что самое подходящее время, чтобы совершить покушение представится заговорщикам на маскараде. Слишком сложно будет отследить гостей под масками, – ответил Ушаков, и я кивнул, потому что первая моя мысль была о том же. – Я пытаюсь понять, замешан ли кто-то из придворных, а также из челяди.

– То есть, ты не сомневаешься, Андрей Иванович, что покушение состоится? – Спросил я, мрачнея с каждой минутой всё больше.

– Нет, ваше величество, не сомневаюсь. Вот только, у них мало времени, и потому они могут совершить множество ошибок. – Он на секунду замолчал, а потом снова стукнул тростью по полу. – Я не знаю, за кого Кент, мать его за ногу, да об порог! – выругался он. – Я могу присутствовать на подписании документов? Всё-таки и англичане там будут присутствовать, может быть, что-то прояснится.

– Да мог бы и не спрашивать, Юсупова только в известность поставь, – я взял ручку и принялся бездумно вертеть её в руке. – Если что-то конкретное выяснится, то сразу же отправляем Марию Алексеевну и Великого князя с Великой княжной в Ораниенбаум, несмотря на протесты её величества. Ещё не хватало их под удар подставлять.

– Хорошо, ваше величество. Пойду я тогда, приготовиться на всякий случай необходимо. Людей опять же верных во дворце расставить. Сейчас, когда гостей столько, на пару новых лиц никто внимания не обратит, а мне спокойнее будет.

И он ушёл, я же завалился на кровать и так провалялся весь день, периодически засыпая. Наверное, впервые у меня появился совершенно свободный день, во время которого я отдохнул за все прошедшие годы.

Утром мне «полегчало» и я принялся одеваться для церемонии. Надел я армейскую форму. Пусть говорят, что я снова пытаюсь подражать Фридриху, плевать. Главное, что парадная форма самого замухрышку превращала в видного мужчину. Замухрышкой я не был, и форма была мне к лицу. Павел был одет почти в такую же, тоже без знаков различия, а его глаза горели таким восторгом, что я ни на секунду не пожалел о том, что он будет присутствовать на подписании. Собственно, он был вроде бы обязан присутствовать, как герцог Гольштейн-Готторпский. Присутствие чисто номинальное, но свою роль сыграло: во-первых, Пашка получил определенный опыт, а, во-вторых, его присутствие слегка охладило Луизу Ульрику, которая была так одета…

Я, когда её увидел, тут же воротник слегка ослабил, а то мне как-то сразу воздуха стало не хватать. Тем более, что эта змея с того момента, как мы с Пашкой вошли в зал, не сводила с меня взгляда. Вот чего она добивается?

– Папа, а здесь что, так сильно жарко? – Пашка дернул меня за сюртук, и я нагнулся, чтобы расслышать его шепот.

– Да, нет, с чего ты взял? – ответил я тоже шепотом.

– А почему тогда та дама голая? – я проследил за его взглядом и сильно до крови закусил губу, чтобы не заржать, потому что «голая дама» была как раз Луиза Ульрика. Слово «дама» звучало из уст ребенка настолько смешно, что в сочетании с самой ситуацией, обнулило ведьмины чары. Нет, не зря я Павла с собой на церемонию взял.

– Наверное, ей, как раз жарко. – Ответил я. – Не нужно так смотреть на её величество королеву Луизу Ульрику, это неприлично, – я взлохматил его волосы, и пошёл к столу, крепко держа сына за руку.

Подписав все положенные документы, уже хотел отойти в сторону, и тут заметил, как Фредерик ведёт себя как-то на редкость нервно. Он то отходил от стола, то снова подходил к нему, а когда взял в руки перо, ручки я ему не предложил, вот ещё, сопрёт ведь, с него станется, то я увидел, как перо ходит ходуном, так сильно у него дрожали руки. Как бы он белку прямо тут не поймал. Надо было этому корольку дать опохмелиться что ли…

Я не успел додумать, потому что Фредерик с трудом поставив подписи, внезапно рванул в сторону Ушакова, хватая свечу со стола, и на ходу распахивая камзол, что-то выдергивая из-под него, а потом раздался взрыв.

* * *

Когда Фредерик побежал в сторону от Петра, вырывая пришитую к подкладке бомбарду и подпаливая очень короткий фитиль огнем свечи, никто не понял, что происходит. Даже когда раздался сильный резкий звук взрыва, никто сразу не сообразил, что происходит нечто страшное. И лишь когда начал рушиться потолок, стоящие ближе к выходу люди ломанулись к двери, закрывая головы руками.

Петька Румянцев соображал быстро. Он первым сообразил, что этот коронованный придурок сумел по дурости своей повредить несущую колонну, иначе от одной бомбарды таких разрушений не последовало бы. Петька стоял сразу возле выхода, поэтому подхватил под руки двух венценосных женщин, выволок их в коридор, и хриплым голосом рявкнул гвардейцам, чтобы они схватили всех англичан, которые успели выбраться и Фредерика, который умудрился выскочить из залы одним из первых. Всех арестованных, включая датского короля заперли в его покоях и поставили у дверей и внутри помещений дополнительную охрану. Криббе и Татищев, которые выбрались из зала последними, когда обвалилась вторая несущая колонна, уже собрали людей, чтобы начать расчищать наполовину заваленную бальную залу, как только сверху прекратили сыпаться камни.

Расчистку начли практически сразу, с двух сторон. И, хотя надежды на то, что они смогут кого-то найти под камнями живыми было немного, люди работали, как проклятые, в кровь разбивая руки об острые края камней, кашляя от ещё не улегшейся пыли. Потому что где-то там под завалом оказались два самых важных человека: император и его сын, являющийся наследником престола.

Луизу Ульрику Криббе удалось утащить в её комнату, когда он прервался на секунду и оглянувшись увидел двух смертельно бледных женщин, про которых в этот момент все просто забыли. Королева сопротивлялась, как дикая кошка, но Гюнтер в итоге плюнул на уговоры, перекинул её через плечо и как самый настоящий варвар утащил прочь от опасного места.

С Марией было сложнее. Она так отчаянно сопротивлялась, что спасатели в итоге оставили императрицу в покое, принявшись разгребать завал с удвоенной силой.

Где-то через час Румянцев, который в этот момент уже присоединился к остальным работникам, наткнулся на изувеченное тело Андрея Ивановича Ушакова. А рядом с ним обнаружился Юсупов.

Когда тела извлекли из-под обломков, Мария посмотрела в мёртвые глаза Ушакова, которые уже подернулись смертельной дымкой, и рухнула в спасительный обморок. Стоящий рядом с ней в этот момент Румянцев успел подхватить государыню и унести в её покои, чтобы поручить заботам лекаря.

Вернувшись бегом к месту трагедии, он посмотрел на Криббе, в этот момент переводящего дыхание, но тот лишь отрицательно покачал головой.

Они всё ещё продолжали растаскивать тяжелые камни, но надежда гасла в их сердцах с каждой минутой, пока её и вовсе не осталось. Но работающие люди продолжали, стиснув зубы трудиться, а Румянцев старался не думать о том, что он сделает с окончательно потерявшим разум Фредериком, когда они всё-таки найдут тела.

Глава 12

Темно. Темно и невыносимо страшно. Так страшно, как не было ещё никогда в жизни. И этот страх перекрывает даже резкую боль в ноге, которую, похоже сломал упавший на неё фрагмент потолка.

Кислорода не хватает, приходится с усилием проталкивать спертый воздух в горящие огнем легкие. Невозможно пошевелиться, чтобы принять более удобное положение, из-за завала, а также из-за боли в ноге. А от того, что уже не слышно прерывистого дыхания, находящегося рядом самого дорогого на свете человечка, страх только усиливается, практически сводя с ума, и невозможно уже остановить катившуюся по щеке слезинку, а от перехватившего горло кома дышать становится практически невозможно.

– Прости меня, мальчик мой, – не знаю как, но мне удалось перевернуться, и я прижал к себе обмякшее тело потерявшего сознание сына.

Никогда в самых страшных кошмарах мне не привиделось бы, что жизнь может закончиться вот так – на полу одной из комнат Зимнего дворца, где мы очутились по воле случая от действий безумца, которого, похоже, нашим общим друзьям с островов удалось обработать так, что он решил за них выполнить грязную работу по моему устранению. Никогда я не мог представить себе, что закончу вот так, задыхаясь от недостатка кислорода и невозможности хоть что-то сделать, чтобы хотя бы спасти своего ребенка.

Когда потолок начал рушиться, я успел схватить Пашку, упасть вместе с ним на пол и откатиться под защиту массивного стола, который выдержал основной удар, но в конце концов ножки которого подломились, и он рухнул, оставив тем не менее небольшую нишу, в которой мы с Павлом и сумели схорониться.

А потом я услышал, даже сквозь грохот, который казался бесконечным, свист, и мне по голове прилетел камень, ненадолго выключив из жуткой действительности. Когда же я очнулся, то услышал тихие всхлипывания и бормотания моего ребёнка.

– Папа, папа, проснись, ну проснись же, – в ответ я тихонько простонал.

– Тише, маленький, я не сплю, – мне удалось высвободить руку, и Пашка привалился к моему боку, свернувшись, как котёнок, вздрагивая всем своим маленьким тельцем.

– Папа, мы умрем? – как ни странно, но в его шепоте не было слышно паники или обреченности. Он просто спрашивал меня, и от этого хотелось забиться в истерике, потому что на меня после этих слов сына накатила безнадежность.

– Я не знаю, сынок, – я не мог его обманывать, почему-то сейчас мне показалось это неуместным, слишком жестоким. – Но ты лучше не говори, так больше воздуха останется.

Почувствовав, как мой мальчик кивнул, я снова закрыл глаза. Я редко молился, попав сюда, но сейчас слова сами собой всплывали в голове, и впервые я начал взывать к богу, чтобы он не оставил нас.

Распахнув глаза, я приказывал себе не закрывать их, приказывал себе не спать, параллельно тормоша Пашку, чтобы не дать ему заснуть. А ещё на меня напала зевота. Паникующий мозг пытался таким образом компенсировать недостаток живительного компонента.

В конце концов Пашка перестал реагировать на мои действия и попытки его разбудить. Его хриплое дыхание становилось все тише, а грудь поднималась все реже. Уже находясь в полузабытьи, мне удалось перевернуться и прижать к себе сына, укачивая его. Он почувствовал и на несколько секунд пришел в себя, пробормотав, что ему не страшно, ведь папочка рядом, он обязательно что-нибудь придумает, чтобы спасти его.

Я почувствовал, как тело Пашки обмякло. Он потеряла сознание, и теперь каждый редкий вздох мог стать для моего мальчика последним.

– Нет! – внезапно в груди вспыхнула ярость. Я ведь мужчина, мать вашу! Я взрослый, сильный и тренированный мужик! А значит, у меня хватит сил, чтобы хотя бы пробить небольшую дырку в завале, убрать хотя бы немного завалившего нас строительного мусора, чтобы можно было дышать.

И, собрав последние силы, я схватил ближайший камень, который нависал над практически придавившим меня столом и рванул его в сторону. Прикрыв глаза, я переждал, когда перестанут сыпаться более мелкие камни и разный мусор, и повторил свой манёвр, а потом ещё раз и ещё, захлёбываясь в бессильном отчаянье, продолжая прижимать к себе тело сына. В какой-то момент мои руки, а от сыпавшейся практически непрерывно трухи я почти ничего не видел, наткнулись на обломок какого-то бревна. Рванув его в сторону, почувствовал, как ладони и запястья стал мокрыми, по рукам уже не останавливаясь текла кровь. Но мне удалось сдвинуть это бревно, я так и не понял что это, колонна или потолочное перекрытие. Приоткрыв один глаз, мне показалось, что блеснул свет, и тогда я заорал, тратя на это усилие последние крохи кислорода.

* * *

Они почти добрались до того места, где стоял стол. Криббе устало сел прямо на пол и вытянул вперед руку. Кисть ходила ходуном, но, нужно было потратить ещё немного усилий, чтобы уже точно убедиться, что всё кончено, что их больше нет.

– Не время раскисать, – пробормотал он, и сильно ударил сам себя по щеке. – Как бы то ни было, но нельзя оставлять Марию и маленькую Елизавету на растерзание стервятникам, которые слетятся, как только мы извлечем тела. – И он поднялся, сразу же навалившись на развалившуюся колонну.

Практически сразу к нему присоединился Румянцев, который бросался на самую тяжелую работу, лишь бы скрыть охватившее его отчаянье.

– Смотри, тут прямо труха, там где должно быть добротное дерево, – он отряхнул руки, содранные в кровь с набитыми занозами от деревянной трухи. – Неужто короед какой завелся?

– Это, собственно и объясняет, почему такой малый заряд сумел столько бед натворить, – Криббе выпрямился, отшвыривая кусок дерева в сторону. – Я только не пойму, зачем Фредерик вообще это сделал? Ведь то, что потом произошло, это чудовищное стечение обстоятельств.

– Поди спроси у сумасшедшего, – зло сплюнул Петька. – Науськал его – это точно, просто, не здесь это должно было случиться. Похоже, англичане не успели ещё толком подготовиться. А с Фредериком – это они хорошо придумали. Кто будет обыскивать величество? Да никто не посмеет прикоснуться к нему, он же, вроде, не враг. И не надо никого подкупать, и соблазнять, этот юродивый сам всё сделает. Вот только сделал не ко времени.

– Вот только цели они своей добились, – мрачно добавил Криббе в ярости отшвыривая очередной камень.

– Я в это не поверю, пока не увижу их тела, – процедил Петька сквозь зубы оттаскивая очередной камень. – Не поверю, кто бы что не говорил, слышишь?

– Я хочу в это верить! – внезапно заорал, сорвавшись, обычно спокойный и сдержанный Криббе. – Я очень хочу в это верить, может быть, ты поделишься своей верой со мной? – и он, напрягая мышцы так, что вздулись жилы на шее, отшвыривая обломок колонны. – Я…

– Тише, – внезапно Румянцев замер, прислушиваясь до звона в ушах. – Ты слышишь?

Криббе наклонился к тому месту, которое он только что освободил, и увидел, что там образовалась пустота, в которую понемногу начал сыпаться мелкий мусор. А потом услышал хриплый голос, откуда-то из этой пустоты.

Он выпрямился и посмотрел на Петьку, а потом почувствовал, будто открылось второе дыхание. Когда он начал всё быстрее и быстрее освобождать пространство в том месте, где ему послышался голос.

– Все сюда! – заорал Петька, присоединяясь к нему, торопясь, буквально кожей чувствуя, как утекают драгоценные минуты.

Уже очень скоро они наткнулись на стол, наполовину упавший на подломившихся ножках. Пятеро мужиков ухватили его за крышку и рванули в сторону. Румянцев и Криббе сразу де бросились к лежащим на полу людям. Они так боялись, что опоздали. Что приняли предсмертный хрип и агонию за зов, но тут император закашлялся, и открыл глаза. Румянцев остановился, чувствуя, что сейчас сам свалится в обморок от нахлынувшего облегчения. Пётр же указал на свернувшуюся у него под боком фигурку сына, и прохрипел.

– На улицу, быстро. На воздух. – Тут только Петька заметил, что маленькая грудь Павла вздымалась, как кузнечные мехи, а сам цесаревич находится в бессознательном состоянии.

Стянув с себя сюртук, он схватил ребенка на руки, укутав, чтобы Павел не промёрз, всё-таки на улице была зима, и побежал прямиком к окну, благо этаж был первым. Криббе же принялся помогать Петру подняться. Сначала он хотел кликнуть носилки, но Петр помотал головой.

– Воздуха, мне к окну надо, – просипел он, и попробовал встать, но тут же рухнул обратно. – Нога, – простонал император, цепляясь за Гюнтера, начиная подниматься. – Я её, кажется сломал.

– Ничего, ваше величество, нога – это ерунда, главное, что жив остался, – бормотал Криббе, закидывая руку императора себе на плечо. Поддерживая его за талию, чтобы Пётр не касался больной ногой пола, он подтащил его к открытому окну, в которое выпрыгнул Румянцев с Павлом на руках, и только после этого обернулся к крестящемуся гвардейцу, который помогал им оттаскивать стол с наполовину подломившимися ножками. Гвардеец стоял и, глядя на императора крестился, не скрывая громадного облегчения, которое они все испытали, когда поняли, что император с сыном живы. – Лекаря сюда, быстро!

Сам же он поудобнее обхватил Петра, заставляя того сильнее привалиться к себе, используя его плечи как опору.

* * *

Я хватал ртом холодный воздух и никак не мог надышаться. Прямо перед окном Петька Румянцев, опустившись одним коленом в снег, тормошил Пашку, а потом набрал в горсть немного снега и принялся растирать его бледные щечки. Наконец, мой сын очнулся, пару раз глубоко вдохнул, закашлялся, и поймав полный облегчения взгляд Петьки, сморщил мордашку и заревел, обхватив Румянцева ручонками за шею. А Петька крепко прижал к себе маленькое тело и, кажется, всхлипнул, уткнувшись в светловолосую макушку.

От нахлынувшего облегчения закружилась голова, и я чуть не завалился, но Криббе надежно подпирал меня, не позволяя упасть.

Румянцев поднялся и побежал к входу во дворец, и то правильно, ещё простыть не хватало.

– Ваше величество, – ко мне подскочил Кондоиди. – Благодарение Господу, вы живы!

– У меня сломана нога, – сообщил я ему, и с помощью Гюнтера развернулся в ту сторону, где всё ещё сохранялся завал, правда не очень большой.

Похоже, что, когда нас с Пашкой вытащили, то все работы бросили. Значит, по головам посчитали, и там под завалом больше никого быть не может. Я бросил взгляд на стол. Вот в чём дело. Тяжелая махина с честью выдержала, сохранив нам с Павлом жизни, но одна ножка подломилась полностью, и он упал на один бок, ребром тяжелой крышки и сломав мне кость на ноге, которая, получается торчала из-под стола.

Кондоиди заставил меня сесть на принесенный стул, практически возле распахнуто двери, чтобы, в случае чего сразу выволочь отсюда, вместе со стулом. Штанину и сапог аккуратно разрезали, чтобы не шевелить отломки кости. Я и оглянуться не успел, как ногу замотали в лубки, стянув поврежденную кость.

– Государь, ваше величество, может быть, всё-таки носилки? Вас нужно доставить в вашу спальню…

– Нет, – я покачал головой, ещё раз оглядев полуразрушенный зал. – Опечатать это крыло. Мою семью немедленно подготовить к переезду в Ораниенбаум. Кондоиди, осмотрите Павла. Я не хочу, чтобы были пропущены какие-нибудь скрытые повреждения.

Проговорив последнее слово, я закашлялся. Хоть пыль и улеглась, но, похоже, что я сорвал голос, когда пытался докричаться до спасателей. У меня в руках оказался бокал с водой, который я залпом выпил. Горло стало саднить чуть меньше, и я сделал Криббе знак, повторить. Пока он сам бегал мне за водой, я внимательно смотрел на гвардейцев. Многие отводили глаза, когда я останавливал на них свой взгляд. Или я ничего не понимаю в людях, или…

– Кто погиб? – на этот раз голос перехватило из-за осознания, что я, скорее всего, оказался прав, задав этот непростой вопрос.

– Юсупов и Ушаков, – Криббе вернулся и протянул мне бокал. Когда я взял его, то чуть не вылил половину на пол, так сильно у меня затряслась рука.

– Господи, – прошептал я, на мгновение закрыв глаза. Если Юсупова было жаль, то Ушаков… Я чувствовал приближающийся с неотвратимостью прибоя откат, в который начали вплетаться нити скорби и ярости. – Бехтеев, отзывай Ломова. Пускай принимает Тайную канцелярию. Его первое задание – выявить всех этих тварей из партии «Новая жизнь». Я хочу видеть все имена до единого. – Дзынь! Я тупо перевёл взгляд на руку, и на осколки бокала, который я сдавил так сильно, что тот лопнул. К счастью, обошлось без новых порезов: раны на руках мне обработали и наложили толстые повязки, которые не позволили мне ещё больше ранить себя.

– Пётр! – с меня успели смести все осколки, когда Мария, растрепанная с опухшим от слёз лицом, налетела на меня, едва не опрокинув вместе со стулом.

– Осторожнее, душа моя, если не хочешь доделать то, что этот хорёк не доделал. – Проворчал я, ловко ловя её за талию и усаживая на колени так, чтобы она не смогла навредить моей ноге, которая покоилась на стуле.

– Вы живы, я чуть с ума не сошла. И подумала, что всё-таки сошла, когда граф Румянцев мне в спальню Павла принёс. – Лепетала она.

– Как он? – я поцеловал её в макушку, пока окружившие меня преданные люди деликатно отворачивались.

– Граф Румянцев? Он шёл за мной, скоро сам сможет тебе всё сказать…

– Маша, я знаю, что Петька в порядке, как Павел?

– С ним всё хорошо. Его осмотрели трое лекарей, сказали, что всё прошло почти без последствий, но Кондоиди посоветовал пока спать с чуть приоткрытым окном, закутывать только, чтобы не замёрз. – Она говорила и говорила вперемешку со слезами. Наконец, оба потока иссякли, и Мария тяжело привалилась ко мне, опустив голову на плечо.

– Вы должны будете утром уехать, – я снова поцеловал её, на этот раз в висок. – Мне предстоит принять много очень серьезных решений, и я не хочу переживать за вашу безопасность.

– Да, я понимаю, – она серьезно кивнула. – Я пойду распоряжусь насчет вещей.

Мария встала, и даже рукой поправила причёску. Во всяком случае, выглядела она уже более уверенно, чем несколько минут назад. Повинуясь моему кивку, один из гвардейцев направился следом за императрицей, контролируя каждый её шаг.

– Почему вы всё ещё здесь? – судя по блеску в глазах, Петька накатил вина для успокоения нервов. Пьяным он не выглядел, но кое-какие признаки присутствовали.

– Думаю, что пора дворец перестраивать. Как я уже сказал, это крыло опечатать и пригласить архитекторов. Пускай планы рисуют. Чей приму, тот и будет весь дворец переделывать. – Я снова с мрачным видом осмотрел руины залы. – Почему удалось столько всего разрушить?

– В дерево жучки смогли проникнуть, – ответил один из гвардейцев. – Не было бы бомбы, лет через десять она сама бы обвалилась на головы присутствующих.

– Понятно. Значит, мне действительно нужен новый дворец. – Я опустил ногу со стула. Похоже, что мне нужны костыли, или что-то похожее, чтобы передвигаться, а то я себя инвалидом чувствую. – Пётр, похороны нужно организовать, всё должно быть очень достойно. Я сам… – Криббе понял моё желание подняться и снова подставил плечо. М-да, сегодня я точно в качестве костыля буду Гюнтера использовать. – Я не смогу сам, просто не смогу…

– Я понимаю, Пётр Фёдорович, – серьезно ответил Румянцев. – Ну, теперь-то в постель?

– Да, но, по дороге я должен ещё кое-что сделать. Я правильно понял, эта гнида Фредирик жив?

– Жив и даже, по-моему, не совсем понял, что натворил, – ответил Криббе.

– Ну и хорошо, ну и отлично. Пошли. Я скоро отключусь, чувствую это, поэтому надо поспешить, чтобы на глаза этим тварям показаться да пару ласковых сказать.

Румянцев поспешил меня подхватить с другой стороны. И мы двинулись в сторону выделенных датчанам апартаментов. Несколько раз Румянцев с Криббе по очереди пытались настаивать на носилках, но я упорно отмахивался от их совета. Если сейчас лягу, то уже не смогу подняться. А мне во что бы то ни стало нужно закончить то дело, которое я запланировал.

Комнаты датского короля и прибывшей с ним свиты, в которой оказалось слишком много на мой взгляд англичан, охранялись так, что нам пришлось буквально проталкиваться через ряды гвардейцев, охраняющих каждую комнату и снаружи, и изнутри.

Нашу небольшую делегацию провожали взглядами, наполненными неприязнью и страхом. Что, суки, уже и похоронить меня успели?

Фредерик в своей спальне оказался не один. Он сидел, забившись в кресло, в то время, как маркиз Дернский мерил шагами совсем немаленькое пространство комнаты. Обернувшись на звук открывающейся двери, он с трудом подавил разочарование, увидев меня живым и почти невредимым. Но, вместо того, чтобы отступить, маркиз наоборот сделал шаг в мою сторону.

– Ваше величество, долго меня будут здесь держать, как какого-то преступника? – раздраженно спросил он, совершенно не отдавая себе отчёт в том, что говорит, вообще-то с императором.

– Ровно столько, сколько потребуется новому начальнику Тайной канцелярии, – сухо обронил я.

– Это произвол, я так этого не остав…

– Сядьте, – спокойно произнёс я, и, двое гвардейцев сделали шаг вперёд и насильно усадили Дерна в кресло, рядом с Фредериком. – Вот, другое дело. Я теперь, послушайте меня. только очень внимательно. У меня есть одно любимое выражение: «Акелла промахнулся». Надо сказать, его произнёс однажды ваш соотечественник, и оно очень хорошо объясняет суть многих вещей. Вы промахнулись, маркиз. Говоря понятным вам языком – поставили не на ту лошадь. Вы не выйдете из этой комнаты, пока вам не позволят этого сделать. очень может так случится, что вы не выйдете из неё никогда.

– Я буду…

– Ничего вы не будете. Разве вы не слышали, король Дании сошёл с ума и взорвал зал переговоров. Там погиб начальник Тайной канцелярии, Андрей Иванович Ушаков, и распорядитель вечера Борис Григорьевич Юсупов. Там чуть не погиб я и мой сын. А ещё, там мог погибнуть маркиз Дернский… Такое горе. Я пошлю вашей супруге бриллиантовое ожерелье в знак великой скорби. – Наши взгляды встретились и скрестились. Внезапно в его серых каких-то водянистых глазах мелькнуло понимание, и тогда я улыбнулся. До одного из англичан внезапно дошло, что мною никто не управляет, что я вполне самодостаточен, и всё, что делается в Российской империи, делается под моим присмотром.

– Да как ты выжил?! – я медленно повернулся к очнувшемуся Фредерику, на моем лице блуждала улыбка, которая, как я подозревал, больше напоминала оскал.

– С Божьей помощью. А вот тебе, гнида, придётся хорошо помолиться, чтобы случайно в той зале не составить компанию человеку, которого я очень любил и уважал. Но, кроме того, что ты убил Ушакова, ты чуть не убил меня, и я бы тебя простил, мало ли в жизни происходит неприятностей, вот только, ты едва не убил моего сына. Так что забудь обо всех наших первоначальных договоренностях. Тем более, что они сгинули под завалом. Ты должен осознать, сука, что теперь ты отдашь мне всё до последнего клочка земли, которая когда-то принадлежала такому мифическому королевству, как Дания.

И я вышел из комнаты, оставив их переваривать такую внезапно свалившуюся на них радость.

Глава 13

– Я не хочу уезжать, слышишь, не хочу, – горячо шептала Мария, вцепившись в мою шубу.

– Маш, не устраивай сцен, люди смотрят, – ответил я очень тихо ей на ушко. – Ты же прекрасно всё понимаешь: в Ораниенбауме вы с детьми будете в безопасности. Драгунский корпус, который там расположен, уже поднят в ружье и охрана усилена просто до неприличия. Я не собираюсь рисковать ни тобой, ни детьми.

– Я всё это понимаю, Петенька, – продолжала шептать жена. – Я понимаю, и сейчас сяду в эти проклятые сани. Но я не хочу этого делать, и, Петя, понимать и хотеть – это совершенно разные вещи.

– Папа, зачем мы уезжаем? – из саней выбрался Пашка, которого туда уже усадили. – Я же не испугался, правда?

– Нет, ты был очень храбрым, как медведь – хозяин тайги, – я подхватил его на руки и чуть не упал. Благо рядом стояли наготове Федотов и Румянцев, которые поддержали своего императора с двух сторон.

Проклятая нога в лубках болела, но воспаления Кондоиди не отмечал. Но передвигался я все-ещё плохо, только с помощью костылей, которые мне сделали по собственноручно начертанному чертежу. Это было первым нововведением, в создание которого я влез самостоятельно, а не мелкими подсказками. Вот только деваться особо было некуда, не оставаться же недвижимым, в конце концов. Был, конечно, ещё один вариант – использовать живые костыли, и мои приближенные отнеслись бы к подобному с пониманием. Вот только мне самому этого не хотелось. А трость пока помогала мало. Нога, чтобы срасталась хорошо, должна была оставаться неподвижной, значит, надо было прыгать на одной. Проклятый Фредерик!

– Павел, ты был очень храбр. И кто, кроме тебя защитит Елизавету? – Мария со вздохом отошла от меня, а я передал Пашку Румянцеву. Петька подхватил его и снова усадил в сани. После чего подал руку Марии, которая на этот раз заняла свое место. Их тут же почти по брови завалили мехами, а на место кучера вскочил граф Румянцев, славящийся своими умениями править лошадьми.

Сани я выбрал из-за того, что они по зимней дороге понесутся намного быстрее кареты. Вокруг саней тут же заняли свои места драгуны сопровождения. Сзади должен был растянуться приличный поезд, почти весь двор перебирался пока в Ораниенбаум, тем более, что я собирался начать большой ремонт Зимнего. Точнее, дворец будут строить заново, с нуля. И я присоединюсь к семье, как только разберусь с гостями.

– А ну, пошли, родимые, – Петька свистнул и приподнялся на козлах. Лошади двинулись и полозьями заскользили по утоптанному снегу. Я постоял ещё немного, затем подал знак, и мне принесли мои костыли, на которых я поковырял во дворец.

– Её величество, королева Луиза Ульрика хочет поговорить с вашим величеством в выделенных ей апартаментах, – ко мне подошёл Бехтеев. – Сегодня вечером. Она сказала, что хочет обсудить ввод войск на территорию Дании.

– Что, прямо так и сказала? – я остановился, глядя на Бехтеева в упор. К счастью, он был не слишком высоким, и мне удалось это сделать, не задирая голову, как с тем же Федотовым, или с Чернышевым. Сам же секретарь поддержал меня за руку, и мы медленно двинулись по коридору в сторону кабинета, негромко переговариваясь на ходу.

– Да, слово в слово. И выглядела при этом очень решительно. Я даже грешным делом хотел от вашего имени приказать не пускать её в комнаты, выделенные королю Дании. Ходят слухи, что накануне отъезда, её величество хотели отравить, и после произошедшего, она, кажется, нашла для себя виновного.

– А её величество не объяснила, почему она хочет встретиться именно в своих покоях, а не, например, в моём кабинете? – спросил я, отводя взгляд от секретаря и разглядывая стену. Мало мне сплетен про наши возможные отношения, конечно же Луиза не придумала ничего лучшего, чем подлить масла в огонь.

– Объяснила. И сделал это весьма громко и эмоционально. – Бехтеев распахнул передо мной дверь. Я проковылял в кабинете к дивану и со стоном опустился на него. Мой помощник тут же притащил мягкий табурет и помог мне водрузить на него больную ногу.

– Так что же орала Луиза Ульрика, полагаю, на весь коридор? – поинтересовался я, растирая бедро, которое затекло и начало болеть, хотя, вроде бы и не было сломано.

– Она говорила, что ей страшно, и что только на условно своей территории может чувствовать себя в относительной безопасности, и что ваше величество прежде всего мужчина и обязан принимать страхи беззащитной женщины к сведению. В конце этой пламенной речи её свидетели уже смотрели на меня так, словно это я прилагаю все усилия к тому, чтобы отговорить ваше величество от встречи с её величеством так, где она не будет бояться и чувствовать себя наиболее защищенной. – Бехтеев закончил говорить и отошел от меня, убедившись, что я не собираюсь свалиться с дивана, сломав при этом вторую ногу.

– Это Луиза Ульрика-то беззащитная и запуганная женщина? – Я даже боль в ноге перестал ощущать. А ведь она была порой настолько сильной, что я еле сдерживался, чтобы не попросить того же Кондоиди дать мне немного опия. Но, нет, нельзя. Именно сейчас мой разум не должен быть затуманен.

– Она так говорит, и многие в это верят, – пожал плечами Бехтеев.

– Ломов прибыл? – прошло уже четыре дня после этого гнусного нападения на меня в моём же собственном доме. Изначально я хотел отправить Машку с детьми сразу же из дворца, но и она сама и окружающие убедили меня, чтобы я подождал хотя бы до похорон Ушакова и Юсупова. Им нужно было отдать дань уважения, и я быстро понял, что это важно даже не для них, а для меня.

Прощание с Ушаковым прошло тяжело. Юсупова я почти не знал, но всё равно заставил себя сказать несколько хороших слов. А вот Андрей Иванович… Я буквально заставил себя прийти на похороны. Долго стоял перед открытым гробом, а потом прошептал:

– Что же ты, старый пень, не поберегся? Как же я теперь без тебя? – помимо воли слова прозвучали горько. После этого я отошёл от гроба, и больше не проронил ни слова.

Меня поняли, как поняли, что горе моё совершенно искреннее. Об этом писали газеты и даже Румянцев посвятил целую статью в своём журнале. Во время моей пасквильной войны с Фридрихом я, благодаря гению Груздева, уловившего саму суть этой новинки, выиграл с разгромным счетом. И мои люди, имеющие хоть какое-то отношение к печатному слову, быстро поняли, что надо делать, чтобы преподносить информацию в нужном для меня и всей империи свете. Они все молодцы, а многое было придумано задолго до моего появления здесь. Нужно всего лишь не бить изобретателей по рукам, а всячески их поощрять. Так и получилось, что из всех изобретений, ведущих к прогрессу, конкретно мне принадлежали ручка, потому что я так и не смог научиться как следует писать перьями, и костыли, без которых я не мог ходить.

– Так где Ломов? – повторил я вопрос, потому что Бехтеев не спешил мне отвечать.

– Я не знаю, ваше величество. Гонец был послан сразу же, как только вы приказали его вернуть сюда. Но, пока что ни гонца, ни Андрея Ивановича я не видел.

– Дьявол, – ругнулся я, стукнув кулаком по бедру и чуть не взвыв от пронзившей ногу боли. Вот же кретин! – Почему так долго? – процедил я сквозь зубы.

– Ваше величество, прошло всего четыре дня. Разве ж это долго? – Бехтеев удивился, а мне захотелось побиться головой обо что-то твёрдое. Если целый университет ученых разной степени учености не придумает мне быстрый способ связи, я скоро начну буйствовать и всем демонстрировать, какой я самодур.

– Заткнись, – я поднял палец вверх. – Вот лучше о том, что долго, а что нет, мне не напоминай.

– От того, что я не буду об этом говорить, ничего на самом деле не изменится. И Ломов не получит сообщение быстрее, чем сможет доставить гонец, и приехать он быстрее, чем его несёт верный конь, тоже не сможет. – Ответил Бехтеев.

– Вот об этом мне и не нужно напоминать, – произнёс я с нажимом. Бехтеев склонил голову, показывая, что понял моё требование, каким бы нелепым оно ни было.

Дверь распахнулась и в кабинет вошёл тот самый Ломов, о котором мы только что говорили. Он был одним из немногих, у кого было право входить ко мне без доклада. Его плащ был запорошен снегом, ресницы покрыты инеем, а с полей шляпы свисала сосулька.

– Ваше величество, я спешил, как только мог, когда узнал про то, что случилось. Так уж получилось, что я уже направлялся домой. Мне сказали, что за мной направили гонца, но, похоже, мы с ним разминулись. – Его голос звучал глухо от усталости и холода.

– Слава богу, – я закрыл глаза и перекрестился. Никогда не был набожным человеком, но сейчас Турка явно вело ко мне провидение. – А теперь иди и отдыхай. В бане обязательно попарься. Не хватало ещё, чтобы заболел.

– Я так рад, что с вами и его высочеством всё обошлось, – выпалил Турок, поклонился и вышел из кабинета, а на его лице застыло чувство облегчения. Словно он бежал сюда и сам не верил, что найдёт в кабинете живого и относительно здорового императора. И теперь, когда убедился, то можно со спокойной душой и в баньку пойти.

– Фёдор Дмитриевич, будь другом, придвинь ко мне стол и подай чистые листы. Письмо мне надобно написать. Как подашь всё, можешь пока быть свободным, понадобишься, позову.

Бехтеев понимающе хмыкнул. Он догадывался, кому именно я буду писать письмо, и что в этом письме будет написано. Я прекрасно мог бы и ему поручить это дело, вот только такие письма нужно было писать всё-таки собственноручно. Чтобы показать личное отношение. И хотя моё истинное личное отношение можно было охарактеризовать пятью словами, из которых приличными и не матерными были только предлоги, писать придётся совершенно обратное. Увы, но таковы были правила игры, и не мне эти правила менять.

Учитывая ганноверские корни Георга, письмо я писал на немецком языке.

«Мой дорогой царственный брат, я пишу тебе, чтобы сообщить страшные и печальные новости. Наверняка до тебя уж дошли слухи о ужасном покушении на меня, на королеву Швеции Лузу Ульрику и, самое главное, на моего сына и наследника Павла. К счастью для всех нас это покушение закончилось почти неудачно. Но я всё же потерял несколько очень близких мне людей, и с прискорбием хочу сообщить тебе о гибели твоего верного подданного маркиза Дернского, который проявил истинно английскую мужественность, пытаясь спасти этого гнусного предателя Фредерика Датского из-под завалов. Я не знаю его мотивов, но могу предположить, что сделал он это исключительно потому, что не разобрался в ситуации…»

Я отложил ручку и задумался. Этот козёл Дерн так привык к обожанию, или в крайнем случае настороженному опасению, что не внял моим вполне определенным угрозам и попытался быковать. В итоге он я взбесился, а завести меня и сейчас пока можно с полтолчка, и приказал провести допрос с пристрастием, используя все доступные следователю методы. При этом я лично присутствовал на допросе.

Это был первый и, я надеюсь, последний раз, когда при мне пытают человека. Не могу не признавать ценность этих методов, по-другому иной раз невозможно получить нужную информацию, хотя я сам считаю пытки малоэффективным методом. Но, положа руку на сердце – в случае с Дерном в них особой нужды не было. Я и так знал всю подноготную, Фредерик играть в героя наотрез отказался и очень быстро сдал всю контору, схватив ходящими ходуном руками бокал с вином.

Маркиз Дернский опроверг мифы о невероятной стойкости англичан. Если сначала он крепился, но, когда ему начали спицы по ногти загонять, сдулся, как воздушный шарик и начал говорить. Правда, всю дорогу он не переставал кричать, что я отвечу, и за него жутко отомстят. Я открыл рот во время допроса всего один раз, когда мне надоело слушать эти ничем не подкреплённые угрозы, и заявил ему, что на самом деле, такого товарища, как маркиз Дернский уже давно списали, никто за него мстить не будут и прекрасно переварят моё письмо о героической гибели маркиза, п родственники уже делят наследство, растаскивая исподтишка пододеяльники и простыни из Лондонского особняка. После моих слов он ненадолго задумался, насколько ему позволяла думать боль, но потом гонор возобладал над разумом, и он снова начал нести ахинею про собственную исключительность.

Умер он, к слову, не под пытками. На нём даже особо следов применяемого воздействия не было. Хороших мастеров воспитал Ушаков. Как же мне его не хватает. Погиб он так, чтобы всё было достоверно: на маркиза сбросили прилично так бревен и камней и дали под завалом полежать, если вдруг его не убила какая-нибудь каменюка. Я даже надеялся на то, что эта мразь будет умирать долго, чтобы он хотя в конце сумел прочувствовать всё то, что чувствовал я: беспомощность, страх, обреченность, правда, в моём случае, в большей степени всё это я ощущал из-за невозможности хоть как-то помочь своему ребёнку. Так что ему в любом случае будет легче. Хотя, тут как посмотреть, возможно, его собственная жизнь для него гораздо дороже, чем для меня жизнь моих детей.

Тряхнув головой, я снова взял в руку ручку, так, на чём я остановился?

«К моему величайшему сожалению Дерн погиб. Сейчас зима, и я с превеликой скорбью могу доставить тело героического маркиза, дабы его родственники смогли похоронить его достойно, с полным соответствием его веры и титулам…»

Сейчас-то это тело валялось в каком-то сарае. Правда, я всё же не изверг какой, и приказал засунуть его в гроб, да веревки снять с рук и ног, которыми его связали во время казни. Чтобы крысы не обглодали, а то, перед Георгом неудобно получится.

«Надеюсь, мой царственный брат, ты понимаешь всю глубину моей ярости, а также всю глубину ярости моих подданных. Если я сейчас спущу такое, то что дальше? Меня в моей же собственной спальне шелковым шарфиком задушат? Да и Швеция никогда не простит покушения сошедшего с ума Фредерика, который, тем не менее, всё ещё остаётся королём Дании, на свою королеву.

Более того, я думаю, что и мои соседи и даже ты, мой царственный собрат, не простят мне, если я промолчу и никак не отвечу на это покушение.

Я не прошу твоей помощи, я всего лишь выражаю скорбь и уверяю, что с Данией мы справимся сами.

С величайшим уважением, Пётр»

Так, теперь надо побольше таких писем написать. Всем правителям, кого я только смогу вспомнить, включая турецкого султана. Пусть думают, что Петруха ноет и плачется в жилетку, надеясь получить порцию любви и ласки. Мне плевать, что они обо мне подумали. Пусть только не лезут. Ведь в этих письмах я не собираюсь выставлять Дерна героем. Отнюдь. Я всячески буду намекать на то, что именно он подбил Фредерика на такой самоубийственный поступок. И что это может ждать каждого, потому что всегда Георга любил и уважал, почти как Фридриха, а в итоге получил только черную неблагодарность.

Закончил я писать, когда на улице уже совсем стемнело. Ну что же, пора выдвигаться к Луизе. И почему я уверен, что эта стерва будет пытаться меня соблазнить? Что она вообще во мне нашла? Красотой я, мягко говоря, не блещу. Вокруг неё такие мужики, как Чернышев вьются постоянно. Нет же, она вбила в свою хорошенькую голову, что ей обязательно нужно меня попробовать и со временем эта блажь, похоже, никуда не делась. Вообще, если хорошо разобраться, в этом мире меня по-настоящему хотели всего две женщины, несмотря на моё императорское величество: моя жена и Луиза Ульрика. Мои весьма немногочисленные связи не в счёт, там клиника в основном была, да служанки, которых обычно не спрашивают, чего они хотят. Вот такой я неправильный попаданец.

Пока в башку лезли странные мысли, я даже не заметил, как допрыгал до выделенных комнат королевы Швеции, а моё сопровождение осталось где-то за углом. Вход в апартаменты никем не охранялся, и это заставило меня нахмуриться.

Стучать в двери было не с руки, и я просто толкнул створку костылём.

– Ваше величество, вы всё-таки пришли, я так рада, – Луиза сложила руки на практически обнаженной груди.

– Где охрана? – спросил я, не спеша заходить в комнату.

– Я попросила её убрать на сегодня от дверей. Если вы заметили, ваше величество, гвардейцы перекрыли вход в крыло, и мимо них даже мышка не проскочит, – ответила Луиза довольно спокойно. – Я и прислугу отослала. Наши дискуссии порой бывают настолько… хм… жаркими, что не стоит посторонним их выслушивать, тем более, что при вашем дворе слишком много людей знают немецкий язык.

– А вам не кажется, Луиза, что это всё было лишним? – я всё ещё стоял в дверях. У меня было ощущение, что, войдя в эту комнату, я войду в логово ведьмы.

– Мы снова на «вы»? – она приподняла бровь и улыбнулась.

– Полагаю, нам необходима дистанция, о нас с вами и так ходит просто неприличное количество слухов, – ответил я на её вопрос.

– Слухи всегда будут ходить, – Луиза пожала обнажёнными плечами. – Я вам больше скажу, многие утверждают, что мы на протяжении всех этих лет были любовниками.

– Каким образом нам это удавалось, интересно мне знать? – я позволил себе усмехнуться.

– Волшебная сила любви, не иначе, – фыркнула Луиза, напомнив мне породистую кошечку. – Вы так и будете там стоять? Ваше величество, вы что меня боитесь?

– Да, Луиза, я вас боюсь до колик. – Не стал скрывать очевидного.

– Бросьте, больше чем сейчас о нас всё равно говорить уже не будут. Больше просто некуда. Давайте, я помогу вам справиться с этими подпорками.

Она буквально затащила меня в комнату, усадила в кресло, забрав костыли. Но поставила так, что я в любой момент мог до них дотянуться. И на том, спасибо, как говорится. А потом она присела, чтобы помочь устроить ногу на табурете. При этом ракурсе её грудь обнажилась так, что я мог видеть возбужденные соски. Подняв взгляд к потолку, я попросил Господа дать мне силы, чтобы справиться с искушением. К счастью, у меня была сломана нога, и на активные действия я был в этот момент не способен.

– Я не собираюсь оставлять это происшествие просто так. – Луиза встала, и напряжение немного меня отпустило. – Но, я уверенна в том, что Швеция не справится с Данией. Мало захватить, нужно ещё и удержать. Ты же на примере Голландии и парочки колоний уже показал, что вполне можешь справляться с местными, не прибегая к массовым казням. Люди это ценят. Слухи ходят не только о нашей мнимой интрижке, но и о вполне реальных действиях с твоей стороны.

– Мы снова на «ты»? – спросил я, не отводя взгляда от её женственного тела.

– В данном случае формальности не нужны. Я хочу предложить сделку. Мне нужна абсолютная власть на Швецией. И ты можешь мне помочь её заполучить. В этом случае я отдаю тебе Данию, всю без остатка, и помогаю войсками, чтобы её захватить. Повод я надеюсь, у тебя будет достойный, так что соседи Дании на помощь не придут. Я так понимаю, что это мерзкое ничтожество ты убивать не собираешься? – то, что она имела в виду Фредерика даже можно было не уточнять.

– Нет, конечно, – я фыркнул. – Мне нужен будет король на троне. А войска необходимы, чтобы убрать из-под ног Парламент. Они нам будут не нужны, будут мешать ассимилировать Данию с последующим вхождением в состав Российской империи.

– Какое благородство. Пощадить врага, который пытался тебя убить. – Луиза повернулась ко мне спиной и принялась разливать вино по бокалам. – И даже вернуть ему трон. Вся Европа будет тебе аплодировать, как дурачку.

– Да пускай, – я махнул рукой. – Когда придет время, они начнут шевелиться, но будет поздно. Мне не нужна полноценная война. Я её сейчас не потяну. А насчёт войск… Мне они будут нужны не только против Дании, но и в Европе. У меня предстоит война с Портой, и часть войск из Европы я уберу, сама понимаешь.

– Идёт, как только результат будет достигнут, я отдам тебе свою армию. Не всю разумеется, но ты останешься доволен. – Она протянула мне бокал с рубиновой жидкостью. Я его взял, но в глубине души снова начал шевелиться червячок сомнений. – Ах, твоя боязнь меня просто смешна, – Луиза запрокинула голову и рассмеялась. – Если я отдам тебе свой бокал, ты успокоишься? Смотри, я даже немного отопью из него.

Она сделала небольшой глоток и поменяла наши бокалы. Я поднёс его к губам. Эта была очень странная пародия на поцелуй, потому что мои губы точно легли на то место, где стекла касались её губы, там был виден след от помады, которой Луиза активно пользовалась.

Мне хватило сделать два глотка, чтобы понять – она всё-таки что-то подлила в вино.

– Что ты сделала? – сумел прошептать я, выронив из руки бокал с недопитым вином. Она что-то отвечала, но я не слышал, потому что глаза закрылись, и комната погрузилась во мрак.

Глава 14

– Ваше величество, – знакомый голос донесся до меня как сквозь вату. Да, забористую дурь мне Луиза подсыпала. На что только рассчитывала – не понятно. К койке привязать хотела и зверски изнасиловать что ли? – Ваше величество, очнитесь! – меня несильно ударили по щеке, потом по другой.

– Гюнтер, ты сейчас нагло совершаешь коронное преступление, между прочим. Прекращай меня бить, – во рту было сухо, язык еле шевелился. – Чёрт подери, как голова болит. Помоги мне встать.

Криббе тут же подставил плечо, обхватив за талию, помог подняться из кресла, в котором я и отрубился.

– Вы нас всех очень напугали, ваше величество, – начал он мне выговаривать. – Когда мы вошли и увидели вас с откинутой головой и бокал с вином возле кресла… Я думал, что Федотов меня убьёт.

– А ты-то тут при чём? – я заметил, как Гюнтер коснулся рукой шеи. Похоже, Федотов, бессменный начальник моей охраны, попробовал его задушить в избытке чувств. – Это я приказал держаться в начале нашей встречи подальше от покоев королевы. Где она, кстати?

– Вещи пакует, – хмуро сообщил Гюнтер. – В расстроенных чувствах. Сейчас вы мне расскажете, почему отказали красивой женщине в её маленькой просьбе, да ещё и таким жестоким образом?

– Ей нельзя править. Сейчас я просто окончательно в этом убедился. Ничего личного, как говориться. К тому же она предложила мне то, в чём я не нуждаюсь. Давай дойдём до моей спальни, и я с тобой поделюсь, коль хочешь знать подробности.

С помощью Криббе я дошёл до спальни и упал на кровать. Гюнтер помог мне снять сапог и раздеться, прогнав сунувшегося слугу.

– Я тут намедни освежил историю Ганзы. Новгород так долго хотел вступить в этот Евросоюз на минималках, что…

– Куда вступить? – Гюнтер нахмурился, видимо его внутренний переводчик зашкалил, не найдя правильного перевода непонятного русского слова.

– Союз Европейских городов, или как правильно эта банда себя называла, – я махнул рукой, мол, не обращай внимания я ещё не отошёл от того, чем меня опоили, и поэтому несу чушь. – Так вот, Новгород сильно и страстно хотел в него попасть. Просто жилы рвал. В итоге, его приняли. Вот только счастье было недолгим: очень скоро новгородцам запретили торговать зерном со странами Союза. Точнее, торговать-то они вроде бы могли, да вывозить это зерно можно было лишь на кораблях соседей. Собственно, частично из-за этой истории Новгород в итоге оказался под крылом у Москвы. Не без казусов, естественно, но на всё воля Божья.

– Зачем вы мне эту замшелую историю рассказываете, ваше величество? – Криббе сел в кресло рядом с моей кроватью.

– Затем, чтобы напомнить, нужно знать историю, хотя бы поверхностно, иначе эта стерва может нас всех поиметь, – я зло усмехнулся. – Она циклична, и в определенный момент начинает повторяться. В этой истории с Луизой прекрасно всё. Она чертовски умная баба и умеет просчитывать варианты. Слухи про нас поползли по всей Европе, когда, будучи ещё Великим князем, я довольно эмоционально поговорил с ней в коридоре. Так что она просто решила повторить этот момент. А чего стесняться, всё равно о нас болтают. А с её Георгом мы похожи, дьявол его раздери, так что, если будет ребенок, то хрен бы его разобрал, кто является настоящим отцом. Вот только я парень вполне обучаемый и тоже прекрасно помню, с чего всё началось.

– Вы вообще думали, что эта женщина может быть опасна? Чем она вас опоила?

– Понятия не имею, скорее всего какое-то снотворное. Чтобы я особо не возмущался. Какая уже была бы разница, если бы я полночи в её спальне проспал? – нога снова заболела, и я поморщился. Когда она уже прекратит болеть? – На самом деле я думал, что она будет меня мягко соблазнять. И не факт, что я устоял бы. Она сама виновата, решила, что это её последний шанс, и упустила его, бывает.

– В чём она ошиблась? – задумчиво спросил Гюнтер.

– Она предложила мне Данию, вот только Дания мне не нужна. Мне нужен Шлезвиг, некоторые острова и, может быть, Норвегия. Зато Дания нужна Швеции, по зарез нужна, чтобы вернуть хоть немного былой славы.

– Вы предложили Данию Георгу, – Криббе не спрашивал, он просто констатировал факт.

– Георг по-родственному написал мне письмо, в котором излил душу о проблемах с женой. Я пообещал не наставлять ему рога и помочь приструнить их слишком много о себе возомнивший о себе парламент. А тут Фредерик так неаккуратно подставился… В общем, Данию мы честно поделим, точнее, я отдам её Швеции, пускай пытаются удержать и военные ресурсы туда вбухивает, зато очередной Северной войны мы пока избежим. Взамен, Георг помогает нам приструнить англичан на море, и отдает Финляндию. Мне нужен буфер между нами и этими последними викингами. По-моему, очень даже нормальная сделка. – Гюнтер кивнул, обдумав её со всех сторон. – Над Норвегией я пока думаю, это от многих факторов зависит. А вообще, у меня есть конкретная цель – не дать родиться очередной Ганзе. А то у них, как только какой-то маломальский союз создается единственная мысль свербеть начинает: как бы очередной Дранг нах Остен устроить. Скоты ущербные.

– Есть ведь что-то ещё, ваше величество? – Гюнтер пристально смотрел на меня.

– Конечно, – я кивнул. – Георг смирился со своей бездетностью. И готов признать своей законной наследницей Елизавету. Я даже сумел его убедить, что его честь гораздо важнее, чем вероисповедание будущей королевы. Надо только Лизе подходящего принца найти, который будет удобным и неконфликтным консортом, полностью под каблучком у моей дочери. Но, это не к спеху. Лет пятнадцать Лизе исполнится, вот тогда женихом и озаботимся.

Глаза сами собой начали закрываться, Криббе не стал меня больше тормошить. Я лишь сквозь сон почувствовал, как меня накрывают легким одеялом.

Утро началось с визита готовящейся к отбытию королевы Швеции. Я только нужду справил, умылся, да штаны успел надеть с помощью слуги, что для меня было в моём теперешнем состоянии равносильно подвигу.

– Ты посмеешь задержать меня? – голос Луизы Ульрики за дверью, заставил напрячься.

– Приказ его величества… – проговорил растерянно гвардеец, которому не повезло стоять сегодня в карауле возле дверей моей спальни.

– Иди, – я кивнул слуге и набросил на обнаженное до пояса тело шелковую рубашку. – Вели пропустить её величество, а то она доведёт моего стража до греха, или до батогов, если он её вопреки приказу сюда пропустит.

Луиза ворвалась в мою спальню ровно через три секунды, после того, как отсюда вышел лакей. Она плотно закрыла за собой дверь и подошла ко мне вплотную. Я стоял возле кровати, опираясь на костыль, и смотрел на за её приближением весьма настороженно.

Луиза Ульрика была одета в дорожное платье. Надо сказать, я впервые за последнее время видел её настолько плотно упакованной, что мне это показалось даже немного эротичным.

– Ты доволен собой? – спросила Луиза, приподняв бровь.

– В основном, да, – я кивнул. – Или ты что-то конкретное имеешь ввиду?

– Ты знал, чем закончится вчерашний вечер. Знал, но всё равно пришёл, чтобы выставить меня дурой? – она приблизилась вплотную. Теперь, чтобы смотреть на меня, Луизе пришлось запрокинуть голову.

– Я догадывался. Вообще-то, сложно было не догадаться. Зачем тебе понадобилось меня опаивать?

– Чтобы задержать, зачем же ещё? Кроме того, после того легкого снотворного человек чувствует себя весьма странно, ты не смог бы устоять, если бы я появилась в тот момент перед тобой в обнаженном виде.

– Зачем тебе так сильно нужно было меня соблазнять? – всё-таки она чертовски красива.

– Мне нужен наследник или наследница. Ты же уже доказал, что способен зачать прекрасных детей. К тому же, ты Гольштейн-Готторпский, как и Георг. Ни у одного человека не возникло бы сомнений в отцовстве.

– Ну ещё бы, – я криво усмехнулся. – Именно, что каждая собака в Европе была бы абсолютно уверена в том, что это мой ребёнок. Ты упустила свой шанс Луиза. И не вчера, а несколько лет назад. В Киле, стоило тебе приложить совсем немного усилий, и я бы потерял голову. Сейчас – нет, уже нет. Уезжай.

– Что тебе пообещал Георг? – выплюнула она мне в лицо. Да, Луиза неглупа. Умная и красивая женщина – безумное сочетание. Нет, тебе ни за что на свете нельзя дать править. Никогда.

– То, чего ты мне никогда не могла бы мне дать. Когда ты делала мне своё непристойное предложение, то хотела отдать мне Данию. Вот только я пока в ней не нуждаюсь. К тому же, Георг предложил мне всё.

Если честно, я думал, что она меня или поцелует, или попытается глаза выцарапать. Луиза долго смотрела на меня. Я видел, что она всё прекрасно поняла, и теперь ждал развязки. Королева отступила от меня на шаг и ослепительно улыбнулась.

– Не подавись, дорогой, – после чего протянула руку и провела ею по моей щеке. – Я тебе обещаю, что доживу до того момента, как ты придешь в Швецию и не сможешь её переварить. Этот кусок у тебя поперёк горла встанет. Вот это я могу тебе гарантировать.

Развернувшись, она стремительно вышла из спальни. Я же тихонько выдохнул. Похоже, эта ведьма меня только что прокляла. Надо бы поосторожнее быть, с неё станет начать мстить за разрушенные надежды. Всё-таки Луиза Ульрика сестра Фридриха, который ещё попортит мне крови, я просто уверен в этом.

– Чего хотела королева? – в спальню зашёл Криббе, оглядываясь назад, словно провожая её взглядом.

– Прокляла напоследок, – я провёл рукой по лбу. – Всё, нам здесь нечего больше делать. Вели подавать сани. Фредерик поедет со мной. Так оно надежнее будет.

– Я всё сделаю, ваше величество, – Гюнтер наклонил голову. Ему тоже не терпелось уехать в Ораниенбаум, к жене и новорожденному сыну. – Бехтеева позвать?

– Да, и кого-нибудь, кто мне поможет одеться кликни. Чертова нога, я с ней себя совершенно беспомощным чувствую. – Ругнувшись, и отставив костыль, я принялся заправлять рубашку в штаны.

Бехтеев пришёл раньше слуги и принялся помогать мне одеваться. Хорошо ещё, что я в порыве вдохновения велел наделать себе брюк, пусть пока не с полноценной ширинкой, зато с длинными штанинами, которые позволяли не изгаляться с чулками.

– Ваше величество явно не в духе, – заметил Бехтеев, протягивая мне мой сюртук.

Простой, темный, с серебряной нитью по кромке и серебряными же пуговицами, немного удлиненный сюртук, глядя на который мой портной каждый раз грозит совершит самоубийство, мне очень нравился. И мне было плевать, что многие считали его спартанским и вообще чуть ли не чьими-то обносками. Самое главное этот сюртук был удобный, и сейчас, когда мои движения были ограничены из-за травмы, я в полной мере оценил удобство любой одежды.

– Не то слово, – я застегнул сюртук и одернул полы. – Скажи, я чего-то не знаю? У нас совершенно случайно произошёл мор, и все слуги вымерли?

– Ваше величество? – Бехтеев даже опешил.

– Это был риторический вопрос, – холодно ответив, я проковылял к столу и взял в руки шляпу и перчатки. – Приготовь приказ снести здание.

– Что? – Бехтеев уставился на меня.

– Снести дворец, что здесь непонятного? Я почти ничего не делал для себя за всё время правления. И вот теперь хочу нормальный дворец. И ведь, заметь, даже не для себя, точнее, не только для себя. Пускай архитекторы приготовят проекты и привезут в Ораниенбаум. Я выберу тот, по которому и начнём строительство. Да, новый дворец будет не здесь. С местом я потом определюсь. Единственное требование, которое ни в коем случае нельзя нарушать – дворец должен быть выполнен из камня.

– Хорошо, я распоряжусь, – кивнул Бехтеев.

– Карета готова?

– Разумеется, – он поклонился. – Фредерик уже сидит в ней, мёрзнет и стенает.

– Ну, пущай постенает, ему это может на пользу пойти, – и я, напялив шляпу, подхватил костыли и поковылял к двери. – Когда же уже нога заживёт?

– Может быть, когда ваше величество даст ей уже покоя? – язвительно ответил вопросом на вопрос Бехтеев, и ломанулся следом, чтобы успеть поддержать, ежели что. – Тогда нога быстрее и заживёт.

– Вот приедем в Ораниенбаум, и буду неделю валяться и ничего не делать, только ногу залечивать, – вяло огрызнулся я, прекрасно понимая, что Бехтеев прав, и ноге нужно дать уж покой. – Эх, надо было позволить Луизе Ульрике меня к койке привязать, тога бы точно нога моя отдохнула.

– Так ещё не поздно вернуть её величество. И, государь, ежели это поможет вас в постели удержать, то я даже ей помогу чем смогу. И даже подержу вас, чтобы не сопротивлялись. – Добавил он таким тоном, что я не понял, это он прикалывается, или и впрямь способен такое непотребство со своим императором сотворить.

Фредерик действительно сидел в карете, нахохлившись и кутаясь в меха. Он исподлобья смотрел, как меня усаживают напротив него и укладывают ногу на сиденье, где датчанин сидел, подкладывая под неё разных подушек, чтобы было удобно.

Когда карета тронулась, Фредерик решил, что теперь можно и поговорить. Ну что же, поговорим. Он, наверное, впервые за всю свою осознанную жизнь протрезвел, а вдруг что умное скажет? Надежда, правда, не очень, скорее призрачная, но вдруг? Чем черт не шутит.

– Почему вы меня не казнили, как этого несчастного Дерна? – спросил Фредерик. Вроде бы и говорил он спокойно, но в голосе всё равно прослеживались истеричные нотки.

– О, мне очень хотелось этого, – медленно, растягивая слова, ответил я. Говорили мы на немецком языке, потому что русского Фредерик вообще не знал, ни одного слова. Скорее всего, маты-то он уже выучил, потому что приставленные к его особе люди и этим корольком особо не церемонились, но вот говорить по-русски, даже в заточении так и не научился.

– Так почему не выполнили веление своей души? – истеричности в голосе прибавилось.

– Потому что это принесло бы мне лишь незначительное удовлетворение. Сиюминутное. Мы же с тобой венценосные особы и оба понимаем, что короли и принцы крови ради будущих дивидендов для своей страны способны пожертвовать очень многим. В том числе и честью. Кстати, забавный факт, ты знал, что из правящих особ никогда не получалось зерцала рыцарства? Никогда. – Я наклонил голову набок и пристально посмотрел на него.

– Зачем вы мне это говорите? – буркнул Фредерик.

– Чтобы ты понял, что я вполне могу поступиться своими сиюминутными желаниями. Я уже потешил свою жажду мести, как ты правильно заметил, казнив маркиза Дернского. Но, тс-с, это только между нами. На самом деле, маркиз погиб во время устроенного тобой несчастья. Такое горе. Я уже послал соболезнование нашему царственному собрату Георгу. – Я скорчил скорбную гримасу.

– Если я когда-то обрету свободу, то весь свет узнает, что маркиз был подло убит вами…

– Валяй, тебе всё равно никто не поверит, – я ухмыльнулся. – Ты же всего лишь пьяница, а чего только с пьяных глаз не привидится. Даже черти, говорят мерещатся особо усердствующим в питие. Вот, взять, например, меня. Ведь могло же так получиться, что тебе привиделось, что я сам дьявол во плоти. И только поэтому ты задумал своё злодеяние. Вообразив своей пропитанной парами алкоголя головой, что являешься мечом Господним, решил лишить жизни, да не только меня, но и моего сына. В итоге, лишил жизни двух близких мне людей и маркиза Дернского.

– Я не хотел, чтобы кто-то погиб, кроме тебя. Даже твоего щенка я не хотел задеть! – он попытался вскочить, но я не позволил, просто и без затей зарядив кулаком в челюсть.

– Пасть закрой. Ещё одно слово про моего сына, и я даже поступлюсь своим долгом, ради сиюминутного удовольствия, – прошипел я, подтягивая поближе костыль. Я его сам лично отхожу, как Петр Первый нередко делал, если он позволит себе ещё раз нечто подобное вякнуть.

В карете воцарилось молчание. Я уже думал, что прижавший кружевной платок к разбитым губам Фредерик, решил отмолчаться, но он внезапно отнял от губ кровавую тряпку, глянул с ненавистью и процедил.

– Так почему я всё ещё жив?

– А я думал, что протрезвев, ты хоть немного поумнеешь. Зря надеялся, – я покачал головой. – Как думаешь, твой парламент согласится на все условия, которые я со своим двоюродным дядькой – королем Швеции ему выкатим?

– Нет, конечно, – Фредерик фыркнул. – Они на эту-то поездку согласились, чтобы время выиграть и потом, хорошо подготовиться и отбить наши земли.

– Идиоты, – я пожал плечами. – Вы вместе бухали что ли? – мне было плевать, что он не мог понять неизвестное слово, переводить его я не намеривался, тем более, что его и так можно понять из контекста.

– Я не понимаю…

– Да ты в любом случае не вернулся бы пока на родину, – я снова улыбнулся. – Пока бы они ершиться не закончили. То, что произошло в переговорном зале всего лишь ускорило то, что планировалось. И это просчитывается на раз. Поэтому я и спрашиваю, каких кретинов ты набрал в свой парламент? Или их не ты набирал? Понимаешь, в чём дело, Фредди, – я намеренно сократил его имя. Король Дании даже дернулся от такого обращения, но промолчал. Похоже, правду говорят, что хорошая зуботычина способна вернуть разум даже самым заблудшим. – Так вот, понимаешь, в чем дело? Я прекрасно знаю, что парламент отвергнет все наши предложения, даже подписанные тобой лично. Наотрез откажется их выполнять. Но, для этого им придется отречься от тебя и посадить на трон нового короля. Неважно, кто это будет. Главное другое. Они могут кого угодно короновать, но ты-то законный богоданный король Дании – вот он, жив и почти здоров, и даже полностью трезв. Ну, а мы с королем Швеции настолько богобоязненные личности, что просто не сможем пройти мимо такой жуткой несправедливости, и всячески попытаемся вернуть трон его законному владельцу.

– Но это будет означать войну!

– Да, и что? – я насмешливо смотрел на него. – Вот, положа руку на сердце, твоя страна способна сейчас что-то противопоставить шведской армии? А если ей еще и русская армия поможет? Как тебе такой расклад? И, согласись, разве то, что я тебя якобы простил, сохранив жизнь, хотя, видит Господь, мне было чрезвычайно трудно это сделать, да ещё и помогу вернуть трон, не характеризует меня как самого кроткого сына Божьего?

– Ты – сам дьявол! – Фредерик указал на меня трясущимся перстом.

– Тебе виднее, это ты у нас с чертями на короткой ноге, – я замолчал. Он же снова прижал платок к вновь закровившей губе.

Дальше до самого Ораниенбаума проехали молча. Я даже смог задремать по дороге. Фредерик больше тупых попыток на меня напасть не делал, всё-таки зуботычина слегка прочистила ему мозги, и до места мы доехали относительно спокойно.

Был уже поздний вечер, когда меня вытащили из кареты и сопроводили в мои комнаты.

– Я не думала, что ты вернешься ко мне так быстро, – обернувшись, я посмотрел на Марию.

– Почему? – она промолчала, я же снял перевязь и положил её на столик. – Я знаю, можешь не отвечать. Побудешь послушной женой, а не императрицей?

– И что я должна сделать, муж мой? – она слабо улыбнулась.

– Для начала помоги мне раздеться, не зовя слуг, и помыться. Учитывая мою ногу тебе придется меня вымыть, поливая водой, сама понимаешь.

– Для начала? – она подошла ко мне и принялась расстегивать пуговицы на сюртуке.

– Да, для начала. Потому что меня в твоё отсутствие пытались соблазнить и даже опоить, но я держался, собрав всю свою волю в кулак. Только вот плоть слаба, и мне теперь за проявленную стойкость требуется компенсация. – Я обхватил её лицо руками и прошептал в губы. – Бо-о-ль-шая компенсация, чтобы я понял, что не зря страдал. – В ответ она тихонько рассмеялась и стянула сюртук, швырнув его куда-то на пол, в очередной раз поверив в меня.

Глава 15

Мордвинов схватил лежащую на столе бумагу, свернул как бабий веер и принялся обмахивать мокрое от пота лицо. Лицо было не только мокрое, но и настолько загорелое, и он боялся, что даже Сибирские снега не смогут эту черноту с кожи убрать.

– Как же я завидую тебе, просто белой завистью, Фёдор, что поедешь с очередным грузом домой. Ты уж за всех нас Петербургские салоны обойди. – Мордвинов снова обмахнулся веером. – Думаю, твой загар и рассказы об Африке сведут барышень с ума. – Вихров не ответил, только зубами сверкнул, расплывшись в довольной улыбке.

– Не завидуй так громко, Семён Иванович. Сам поди уже несколько раз так точно дома побывал за эти годы. А я впервые еду, после того, как пристал к этому берегу, – и бывший капитан, а ныне уже полковник снова улыбнулся. Но вскоре стал серьезным и, наклонившись к Мордвинову проговорил, понизив голос. – Что-то неспокойно мне. Как англичане эти в Капстад заявились, так и мутят воду среди местных.

– Это понятно, – Мордвинов задумался.

Бунт подавлять ему никак не хотелось. Тем более, что нет никакой гарантии в том, что бриты не попытаются снова кораблями напасть на Алмазный, разросшийся уже в полноценный город. Форт стоящий максимально близко к береговой линии стоял на защите, ну, а вдруг Капстад полыхнёт и в спину ударит? Тогда у бритов будут все шансы взять город, потому что часть кораблей уйдёт в сопровождении. Шутка ли, целых пять кораблей с золотом медью и алмазами пойдет в далекую Россию. За такой барыш и флотилию организовать не зазорно. А Саймонов на пару с Кондратьевым так увлеклись освоением Индийского океана и пощипыванием англичан, что уже и дорогу поди сюда забыли, черти окаянные. И ладно Кондратьев, молод он ещё, а Саймонов-то куда лезет? Волк морской плешивый, так и помрёт, видать, старик за штурвалом своего флагмана. Но разумом ещё не оскудел, и руки да ноги крепки, авось, повоюет.

– На севере какие-то непонятные шевеления начались, – как бы невзначай отметил Вихров. – То ли племена кочевать удумали, а может бегут от кого… Говорят людоеды встречаются.

– Ну, ты с местными на короткой ноге. Пока конвой полноценный не подошёл, будь другом уточни, – Мордвинов в упор посмотрел на полковника. – Бриты-то моменты умеют угадывать, а как нападут на нас с трех сторон? Приедешь к руинам догорающим. А ведь среди нас и женщин уж много, да ребятишек полно. Вот кто жару эту переносит как родную.

– Я узнаю, – кивнул Вихров. – Но, что же это получается, Семён Иванович, дюже это место нужно англичанам. А что, если… – он замолчал, закусив губу, прищурившись, глядя на генерал-губернатора Южно-Африканской губернии, которая разрослась и окрепла. И ведь всё равно, англичане как коршуны вокруг вьются. Не по нутру им, что русские так далеко от дома забрались, да ещё и на них внимания почитай не обращают. – А насчет ребятишек, так ведь родились они здесь. Домом своим считают эти жаркие земли. Для них Петербург будет таким же чудом чудным, как для тамошних жителей наш Алмазный.

– Ты что-то говорить начал, Федя. – Мордвинов уже не спускал с него глаз. – Вижу, придумал ты что-то.

– Придумал, Семён Иванович, ой придумал. Только боязно, дюже, но, если сработает… – Вихров задумался, а потом заговорил ещё тише, почти шёпотом. – Англичан же Саймонов и Кондратьев совсем от рук отбившиеся почём зря бьют. Уже с двух сторон повадились на флотилии нападать. А те, кто вырваться от индийских берегов может, так домой на всех парусах прут, ни в жизнь не догонишь. Уже даже приказ пришёл, половину груза брать, чтобы осадка не проседала, скорость чтобы не потерять. А тут у нас такой куш. Да любой адмирал за такой удавится. А ведь, если к нему то присоединить, что безбожники эти, морскому дьяволу поклоняющиеся, припрут, так и вовсе несметными сокровищами может кому-то показаться. У бритов колонии, говорят чудить начали, вякать на метрополию. Им сейчас сильно и корабли нужны, да и солдаты их красномундирные, чтобы все колонии к порядку призвать.

– Не тяни кота за причинное место, – поторопил его Мордвинов.

– Давай соберем все добро здесь, под охраной пушек форма. И пустим слух про то, что Кондратьев и Саймонов в раж вошли, выгрузили добро и снова ушли на восток. А конвой ещё не скоро подойдёт. Ну не поверю я, что неподалеку пара флотилий английских не кружит. Ждут удобного момента, сволочи. А чем момент не удобный? Да они по всей округе соберутся, со всех фортов своих снимутся и пушки поснимают, чтобы усилиться…

– Вихров, ты что же хочешь не просто попытаться их отсюда выбить в ловушку заманив, но и форты пожечь? – ахнул Мордвинов. – Не идиоты английские адмиралы, ой, не идиоты. Сразу поймут, что ловушку готовим.

– Конечно, поймут, мы же скрываться сильно не будем. – Вихров ухмыльнулся. – Риск будет великий, но и добыча какова?

– А ежели проиграем? И город пропадёт, и флот… Хотя, мы всё одно под Дамокловым мечом ходим. Однажды они и без такой славной добычи решаться ещё раз попробовать нас взять. И тогда помощи флота мы тоже не дождёмся. Черт подери, – Мордвинов отбросил свой бумажный веер и закусил сустав указательного пальца. – Такие авантюры только с высочайшего позволения делаются.

– Так, государь далеко, пока до него вести дойдут, пока он решение примет, точно всех здесь положим. И так с каждым новым открытием новых копий поджилки трястись начинают. А так, может, и государь о нас вспомнит, и пару полков пришлёт, да оружием подсобит. И потом мы сами такую оборону отгрохаем, ни одна падла не сможет к нам сунуться. Стыдно сказать, уже и продвигаться на север бросили, от дома отойти боимся.

– А давай, только продумаем всё как следует, да при любом раскладе отписаться Петру Фёдоровичу. И ты, Федя, коль жив останешься, сам на доклад поедешь. Стар я уже по шее получать. Да, надо один корабль держать в отдалении и временный лагерь соорудить для баб с ребятишками. Как только этих стервятников разглядим, так их туда и свезём, а там, в случае поражения – на корабль и на всех парусах в Петербург. И всё время молиться будем, чтобы пронесла нелегкая.

* * *

– Фрау фон Криббе, – Хельга подняла глаза от огромного гроссбуха, в котором сводила счета компании за последний месяц и посмотрела на стоящего перед нею Хайма.

– Да, Ганс, ты что-то хотел мне сообщить? – Хельга отложила ручку и посмотрела на застывшего перед ней юношу.

– Я готов предоставить доклад его величеству, – юный агроном слегка покраснел. – Я долго изучал структуру почв, климатические условия, мы долго беседовали с господином Ломоносовым, и… в общем, я составил доклад, который его величество попросил меня составить, как я вижу систему четырехполья, применительно в каждой отдельной губернии.

– Это очень хорошо, Ганс, но я не уверена, что вы должны говорить об этом мне, – Хельга улыбнулась. Она до сих пор не могла понять, почему Хайм выбрал именно её своей покровительницей. Она не могла сказать, что имела большой вес при дворе, и уж тем более не могла влиять на императора Петра. – Его величество, насколько мне известно, давно ждёт от вас этот доклад.

– Его величество в последнее время пребывает в жутком настроении. Его сложно в этом винить, но, я не думаю, что мои проекты сейчас уместны. – Пролепетал Ганс.

– Не нам с вами судить, что сейчас уместно, а что нет, – Хельга нахмурилась. – Не далее, чем вчера он спрашивал у его светлости графа Криббе о вас, и Гюнтер не мог ответить его величеству, с чем связана такая задержка обещанного проекта. Вряд ли мой супруг мог предположить, что вы просто боитесь принести государю давно обещанные бумаги.

– Его величество спрашивал обо мне? – Хельге на мгновение показалось, что Ганс сейчас потеряет сознание.

– Господи, Ганс, возьмите себя в руки и завтра же ступайте к его величеству, – Хельга взяла ручку и снова склонилась над своим гроссбухом.

– Но, я всё же опасаюсь, фрау Хельга, – Хайм вздохнул. – Идёт война, и ходят слухи, что его величество будет скоро воевать на несколько фронтов.

– Тем более нужно немедленно предоставить проект его величеству. Или вы думаете, что во время войны остальная жизнь останавливается? А чем вы думаете государь будет кормить своих славных солдат? – Хельга снова отложила ручку. – Ну хотите, я обращусь к мужу, и завтра граф сопроводит вас к его величеству?

– Да, это было бы просто чудесно, как мне вас отблагодарить? – Хайм сложил руки на груди.

– Ганс, просто делайте свою работу и не расстраивайте его величество, ради бога. – Хельга закатила глаза, и в который раз за сегодняшний день взяла в руки ручку. Эту ручку когда-то подарил ей Пётр. Она предпочла бросить в горящем доме вещи и кое-какие драгоценности, но эту ручку никто не сумел бы у неё отнять.

– Благодарю вас, фрау фон Криббе, благодарю. – И Хайм, наконец, убрался, а Хельга вернулась к прерванной работе.

– Дверь что ли закрыть, – пробормотала она, и тут же сама себе ответила. – Нет. А вдруг с Петером что-нибудь случится, и нянька не сможет до меня достучаться. – И она взяла в руки очередную сказку с прибывших в Кронштадт последних в этом сезоне кораблей Ост-Индийской компании. – Так, что тут у нас? Чай, индиго, рис, – она тщательно переписывала позиции в свой гроссбух, но внезапно её рука замерла над очередной строчкой. – А почему такая цена? Как будто… – она зашуршала свитками, пытаясь найти информацию, которая её на данный момент очень сильно интересовала. – Они покупали их непосредственно в Индии. Неужели флоту его величества удалось выбить англичан, хотя бы частично? Но, я даже не представляю, какой величины флот сейчас будет собран взбешенным Георгом. Господи защити нас всех, – и Хельга закрыла гроссбух и бросилась прочь из конторы, чтобы добраться до своего поместья, и поговорить с мужем, если он, конечно, уже вернулся от государя.

* * *

– Что за суета? – Михаил Бестужев довольно легко выскочил из кареты и обратился к первому же знакомому придворному. – Лорд Велиар, я не понимаю, во всём Лондоне твориться черт знает что.

– Ах, граф, его величество получил жуткие вести. И не далее, как вчера и палата лордов, и палата общин проголосовали за то, чтобы послать к берегам Индии огромную флотилию из пяти десятков вымпелов. – Велиар с удовольствием решил посплетничать с русским графом, посматривая на царящую вокруг суету с видимым удовольствием.

– И против кого собрали такую силу? – осторожно спросил Бестужев, хотя уже и сам догадался, кого хотят наказать англичане.

– Против вашего бывшего сюзерена, императора Петра, – Велиар широко улыбнулся. – Видит Господь, граф, его величество вложил в молодого императора достаточно средств, и не получил взамен ничего, кроме постоянных обещаний. В то время, как корабли Российской империи вместе с каперами-лягушатниками нанесли казне просто чудовищный ущерб.

– Но, лорд Велиар, значит ли, что этот благословенный остров останется совершенно беззащитен? Ведь корабли не успеют вернуться, в случае беды. – Бестужев лихорадочно соображал, что ему делать. Эту новость нельзя было доверять курьеру. Да и не знал Михаил Петрович никого больше в Лондоне. А после того, как уехал Демидов, он один проживал в доме, который Прокофий Акинфиевич приобрел для нужд короны.

Велиар хотел было опровергнуть дерзкое замечание Бестужева, но тут его кто-то окликнул и он, коротко поклонившись, скорее даже просто кивнув, поспешил на зов, оставляя графа одного. Бестужев некоторое время постоял в коридоре дворца, глядя Велиару вслед, но уже через минуту повернулся и быстро пошёл к выходу.

Бегом забежав в дом, он крикнул.

– Никита! – перед ним тут же материализовался личный слуга. – Немедленно собирайтесь, мы сегодня же уезжаем. Нужно успеть в Дувр пока выход в море не перекрыли. Быстрее, песий сын, быстрее.

– Слава тебе, Господи, – Никита перекрестился. – Домой едем. Прошка! Прошка! Собирайтесь, мы домой едем, прямо сейчас!

Слуги забегали по дому как те мураши, а Михаил Петрович стоял посреди холла и пытался понять, правильно ли он поступает, и как отреагирует на всё это государь? Наконец, мотнув головой, он выпрямился. Как бы то ни было, но государь должен знать, что король Георг решил оставить Российскую империю без океанского флота. Может быть, если он успеет вернуться вовремя, то Пётр Фёдорович успеет что-нибудь предпринять. Главное с острова успеть уплыть, иначе неизвестно, на какой срок он может здесь застрять.

* * *

Я стоял у карты, занимающей практически всю стену.

– О чем думаешь, государь? – Румянцев вошёл неслышно, и остановился у меня за спиной. Всего пять человек могли называть меня так, точнее, уже четверо, потому что пятым был Ушаков.

– Нам не нужно столько посевных, сколько пытаемся освоить сейчас. Один хер земля через раз родит. – Задумчиво произнёс я. – Ломов там не помер, принимая наследство Андрея Ивановича? А то я его женить ещё хочу успеть. Девушку порадовать.

– Татищева? – Румянцев улыбнулся.

– Татищева, – я кивнул. – Они вроде нежно друг на друга смотрели, не должны слишком сопротивляться. Он ведь даже мне про Литовское княжество не всё рассказал. Кстати, вестей нет из Речи посполитой? Шляхта там друг друга ещё не поубивала к чертям собачьим?

– Не слышал. Но мне интересно другое, почему они просто не могут остановиться и сесть за стол переговоров? – Румянцев принялся разглядывать карту вместе со мной.

– Они не умеют, Петя. Их на протяжении всей истории кто-то постоянно принуждал к миру. Я почти уверен, что они в тайне ждут этого кого-то. Только некому им на помощь прийти, я не пропущу через границы даже блох верхом на собаках.

– А сам? – Петька встал вполоборота, чтобы видеть меня, и одновременно смотреть на карту.

– Мне что, по-твоему, заняться больше нечем? – я быстро глянул на него, усмехнулся и снова посмотрел на карту. – Я не могу заниматься полноценно реформами, пока идёт эта война. Пока нас пытаются обложить со всех сторон. – Не выдержав, стукнул кулаком по карте.

– Софья беременна, – выпалил Петька, а я развернулся и пристально посмотрел на него.

– Поздравляю, бродяга, – и я обнял его, похлопывая по спине. – Постой, Софья? Она приняла православие? Почему я об этом не слышал?

– Когда я был в Голландии, ей было невыносимо меня ждать, а та вера, в которой её готовили сан принять, не приносила облегчения. Вот тогда Ульрика София и решила принять православие. Она считает, что поступила правильно, потому что как только она это сделала, я почти сразу вернулся, а теперь и беременность долгожданная наступила.

– Поосторожней, так и становятся фанатиками, – я продолжал улыбаться, искренне радуясь за Петьку.

– Не бойся, государь, у Софьи к любым церковным перегибам отвращение, привитое с самого раннего детства. – Ответил абсолютно серьезный Петька. Новость о том, что он вскоре станет отцом заметно выбила его с колеи.

– Дай-то Бог, – я снова повернулся к карте. – Вот смотрю и думаю, как границы губерний половчее провести. Может быть, ты чего посоветуешь? Надо ещё и наши дальние земли учитывать.

– Ты хочешь, государь, земли в Африке отдельной губернией сделать? – спросил Петька удивленно.

– Конечно, это наша земля, и чем, если не губернией Российской империи она является? Всё должно быть перенесено от нас туда: и законы, и те учреждения, кто эти законы выполнять будет и следить за их выполнением. – Я провёл пальцем по границе моих Африканских земель. Точнее по той границе, которая мне в последнем донесении представлена. Но она могла уже измениться. Новости доходят сюда с большим опозданием, и это не прекращает меня бесить до невменяемого состояния. – Ну так что, возьмешься порядок с границами губерний навести? Одно условие: никаких делений по народностям. Это всё – Российская империя. Поэтому губернии должны включать в себя всех, а не одних и тех же.

– То есть, Казань и вокруг неё фактически принадлежит татарам…

– Правильно мыслишь, Петька, никакого кучкования. Ежели те же казанские чего-то не поймут, то Сибирь большая, каждому местечко найдётся, отдельное. – Говорил я достаточно жёстко, и Петька почти сразу проникся. – Я-немец по этносу. Но, черт бы вас всех подрал, я приехал сюда, принял православие и выучил русский язык. А ведь я, на минутку, император. Мог бы вас всех заставить приспосабливаться под мои хотелки. Так почему император смог, а какой-нибудь казанец нос воротит? Я же не заставляю православие всех принимать. Но язык у нас государственный, указом утвержденный, русский! Даже иностранные послы не имеют право мне грамоты верительные совать на своём языке прописанные.

– Что-то ты государь разошёлся, – хмыкнул Румянцев. – Я-то думал, что указ этот твой только иноземцев касается.

– Я разошёлся? – подойдя к столу, я взял челобитную, которую мне передал сегодня, пряча глаза, Бехтеев. – Вот, полюбуйся.

Петька взял бумагу и развернул её. Я наблюдал за ним, не скрывая злорадства.

– Э-э-э, – проблеял Румянцев. – Что это, государь, Пётр Фёдорович?

– Челобитная. – Честно ответил я. – От казанского, кстати, мурзы.

– Я не понимаю татарский, – и Петька осторожно, словно ядовитую змею, отложил бумагу в сторону.

– Это не татарский, Петя, это арабский. К слову, сам мурза говорит по-русски, но вот читать-писать не умеет. И когда я у него спросил, что, возможно, генерал-губернатор никак не реагирует на его жалобы, потому что тоже не знает арабский и просто не может прочитать, что уважаемый мурза ему пишет, он мне ничего не ответил. – Я бросил челобитную на стол. – А генерал-губернатор, и вообще все люди государевы не обязаны ради мурзы, проживающего в Российской империи, учить арабский язык. Тем более, что в моем указе черным по белому написано, что язык делопроизводства – русский. Я же не запрещаю, мать их за ногу, их родной язык. Общайтесь, ради всех святых, и друг с другом переписывайтесь хоть на мертвом птичьем языке, мне плевать. Но знать русский – вы обязаны. Я же его знаю, в конце концов, хотя, я немец по рождению и воспитанию.

– А зачем ты мне это, государь, говоришь? – осторожно спросил Петька.

– Хочу тебя службой наградить, в честь радости твоей великой, – я протёр лицо. – Когда закончится война, а она закончится рано или поздно, ты займешься школами. Точнее, я поручу тебе их курировать. А то, складывается у меня ощущение, что ни мои указы, ни указы деда моего Петра Великого так и не выполняются в полную силу. Нет, там, где я сам могу на коня вскочить и проверить, всё как часы работает, а вот где-нибудь в глубинке… М-да. Вот и займешься. Или предложишь достойную замену себе, на место министра образования. – Петька закивал, как петрушка. Вот теперь расшибётся, а достойную кандидатуру подберёт. Собственно, за этим я его и застращал. Самому уже сил нет что-то придумывать и изворачиваться.

– Я подберу самого лучшего кандидата, не беспокойся, государь, – заверил меня Петька. Замялся немного, а потом спросил. – Как мы на несколько фронтов биться будем, без союзников, государь?

– Ну как это без союзников. Швеция всеми руками за нас. Датский король опять же гостит у нас. Ничего, Петька, прорвемся. – Он посверлил меня недоверчивым взглядом и в который раз повернулся к карте.

Я же смотрел на два океана: Атлантический и Индийский. Основные битвы будут там, в этих океанах. Именно там решиться судьба двух империй, которые сейчас ведут войну, уже названную «Странной», чаще всего чужими руками. Как только в этих океанах всё решится, все страны, которые сейчас на низком старте сидят, кинутся в объятья победителя и как шакалы набросятся на поверженного врага, разрывая его на куски. Недолго осталось ждать. Скоро узнаем, как кто ты войдешь в историю Пётр Фёдорович, победителем, или просравшим всё на свете императором, для которого даже шелкового шарфика будет жалко.

Глава 16

Пётр Семёнович Салтыков ещё раз перечитал письмо, адресованное ему государем Петром Фёдоровичем.

– Ничего не понимаю. Зачем мы должны отпустить семью короля Фридриха и ни куда-нибудь, а в Англию? Разве Англия не является союзником Фридриха?

– Я не знаю, – Груздев, привезший это письмо, посмотрел в окно.

Скоро весна, а за ней начнут движения полки. В этом году начнётся война, или её начало удастся оттянуть по времени и успеть лучше подготовиться? Он не знал, наверное, этого никто не знал, даже государь. Олег плохо понимал, что делает Пётр Фёдорович, потому что со стороны выглядело так, словно государь ничего не делает. Он только письма писал. Да полки вдоль границ двигал. А так в основном внутренними делами занимался. Много времени и денег уделялось строительству школ и обучению ребятишек в этих русских школах на присоединенных территориях. Даже, если они присоединены чисто формально, как, Голландия, например.

Много школ было запланировано на Африку и Америку. Там, где другие страны возводили миссии, Пётр велел ставить школы. Попы – это само собой. Проповедовать ехали толпами. Особенно те попы, которые усомнились в том, что государь ещё и отец, и глава Православной церкви в Российской империи. Груздев об этом знал, потому что много времени уделялось изучению учебников именно его отделом. Сейчас же его отправили в качестве простого гонца письма развозить. Но вовсе не потому, что он впал в немилость, а, чтобы познакомился с духом и нравами, царящими в Европе. Приказ государя был таков: очернение врага не должно содержать лжи. Ложь – это обоюдоострое оружие, и в один момент может ударить по нам самим. Нет, в листовках, и в газетах должна быть только правда, только выставленная в весьма неприглядном свете.

– Ничего даже в голову не приходит, зачем это нужно государю, – пожаловался Салтыков, заново читая письмо. – Я считал себя неплохим стратегом, но здесь я не вижу особых выгод.

– Это нам не ведомо, но, думаю, что государь всем и каждому не докладывает о своих задумках. Лично я знаю, что Бестужев приехал намедни. Дюже новости он худые принёс. Государь даже… – Груздев облизнул губы, но потом вспомнил, что об этом происшествии знали весь двор и половина Петербурга, решил рассказать. – Государь заперся в своем кабинете и выпил всё вино, которое там хранилось. А ему ещё Шетарди много шампанского натаскал, с наилучшими пожеланиями.

– Так ведь Пётр Фёдорович не пьёт почитай, пара бокалов вина не в счёт, – ахнул Салтыков.

– Вот то-то и оно. Бехтеев так сильно испугался, когда дверь государь ему не открыл, а пьяным матом обласкал. Румянцева свистнул, да Криббе. Тех Пётр Фёдорович не тронул бы ни при каких раскладах. – Груздев замолчал. Он тогда был в Ораниенбауме, и всё, о чём он рассказывал сейчас произошло на его глазах. – С Румянцевым Ломов как раз сидел, третий любимец государя. Вот втроём они заполошно дверь и выламывали.

– Любимцы-то любимцы, но нельзя сказать, что государь не пашет на них, что на лошадях ломовых, – заметил Салтыков. – Ни тебе особых привилегий, от которых дух захватывает. А ежели набедокуришь, то ещё жестче ответишь, чтобы государя своим поведением не позорил. Вот, Олег, положа руку на сердце, не хотел бы я ходить в любимцах у государя. – Салтыков усмехнулся. – И не сказать, что государь щедр сверх меры. Ломов титул барона получил и пару деревень, Криббе графом стал, и то, подозреваю, только потому, что дворянское достоинство имел. И это за столько лет безупречной службы.

– Не нам судить в том государя. – Поджал губы Груздев.

– Ты прав, не нам судить. – Быстро согласился Салтыков. – Так что там дальше было, когда три любимца государевых дверь в кабинет выломали?

– Дальше кто-то, возможно и государь выкинул стул в окно, – Груздев замолчал. Никто и никогда не заставит его рассказать о том, как Пётр вырывался из лапищ Криббе и лил пьяные слёзы, повторяя, что он погубил Россию. Они с Бехтеевым были единственными свидетелями этой минутной слабости. А уж та троица, что в чувства государя приводила и подавно. – Ну, а после. Румянцев усадил Петра Фёдоровича рядом с собой и Криббе, и они напоили его просто до изумления. Сами, правда, тоже еле на ногах держались, но успели передать государя Ломову. Сами же на полу в кабинете уснули. А до этого матерные частушки пели на четырех языках. Да на лету перевод делали и ржали, аки кони молодые. – Он снова задумался. – Многие молодые офицеры остановились возле выбитого окна и записывали. – В том, что он сам тоже начал записывать, как и Бехтеев, Груздев тоже никогда и никому не признается.

– Надо бы у кого-нибудь листочки эти выпросить. – Задумчиво сообщил Салтыков. – Интересно, что же весть такую Бестужев привёз, что англичанам такой подарок его величество выкатить захотел?

– Говорю же, не знаю. А уж ежели мне ничего не сказали, значит, всё совсем секретно, и лучше не выяснять, что там за сообщение было. – Груздев для уверенности кивнул. – Вот помяни моё слово, Семён Петрович, все мы вспомнить Ушакова Андрея Ивановича, упокой Господь его душу грешную, как доброго и ласкового человека. Я с Ломовым немного знаком, к тому же он сейчас моим непосредственным начальством станет. Этот истинный волкодав. Ушаков был тоньше. Говорят, – Груздев оглянулся, словно опасался, что их могут подслушать, хотя они говорили по-русски, и их потенциальные шпионы семьи короля Фридриха, вряд ли поняли бы. – Говорят, что беспорядки в Речи Посполитой и присоединение к всеобщему безумию Литовского княжества – дело рук как раз Ломова.

– Не представляю, что можно сделать, чтобы так всех стравить друг с другом, – покачал головой Салтыков. – Если только Ломов не земное воплощение самого дьявола.

– Да и пусть его. Главное, чтобы предан он оставался, как сейчас Петру Фёдоровичу. А предан он, что тот же волкодав. Но про Речь Посполитую я пример привёл, чтобы напомнить, мы не всё знаем. И, возможно, семью Фридриха в Англию переправляем, вовсе не для того, чтобы англичанам подарок сделать. Может так случиться, что и свинью подложить таким вот подарочком. – Груздев снова задумчиво посмотрел в окно.

– А ведь прав ты, Олег, прав. Ведь приказ однозначный – не просто отпустить на все четыре стороны с благословением, а сопроводить всё семейство до Англии, чтобы никто не заблудился ненароком.

– Ты пока делом занимайся, Семён Петрович, а я дальше поеду. У меня на очереди Вена, а потом Париж. И нужно успеть вернуть до того, как дороги в непроходимое болото превратятся.

– Да, все мы верные слуги его величества, и будем следовать его воле. Пока что, тьфу-тьфу, что не сглазить, все его задумки к интересам результатам приводили. – Салтыков и Груздев раскланялись, и разошлись каждый по своим делам.

* * *

Прошло уже больше двух недель с того дня, как я нажрался до состояния «лежа покачивает». Случилось это после того, как Бестужев привез мне новости про флот из пятидесяти вымпелов, который готовят против нас.

– А нас уважают, черт возьми, – проговорил я, когда Михаил Петрович отправился отдыхать с дороги, передав мне такое важное сообщение. – И что будешь делать, Петруха? – задал я сам себе вопрос. – Ничего. Я не смогу сделать ничего! При таком раскладе легче сразу сдаться, и людей сохранить. – Господи, как до этого дошло?

Мой взгляд упал на целую коллекцию разных вин, которые мне поставлял Шетарди. Его отозвали, я уже и не помню, когда именно. Учитывая, что я практически не пью, вин скопилось много. Я даже специальный шкаф велел для них поставить. Постепенно сложилось мнение, что я коллекционирую вина, и мне посланники старались их дарить по каждому самому ничтожному поводу. Так что коллекция была внушительная. Я её даже по годам расставил и таблички повесил. Отдельно стояло шампанское. Протянув руку, вытащил наугад шампанское. Всё-таки его много, и оно почти всё одного года выделки.

– Интересно, пузырьки в вино смогли запихать, а вот дирижабль создать – нет. Люди странные создания, – открыв первую бутылку я еще наливал её содержимое в бокал.

Посмотрев на дверь, решительно запер её на ключ. Там в приемной сидели Бехтеев и ожидающий назначенного часа Груздев. Можно было его, конечно, сейчас принять, но… К черту всё. Подойдя к стеклянной дверце шкафа посмотрел на свое отражение. Оно было не такое чёткое, как если бы я смотрел на себя в зеркале, но, и так сойдёт.

– Ну что, Пётр Фёдорович, твоё здоровье. Не чокаясь!

Первый бокал пошёл легко. Как и вся бутылка. Вторую я в себя запихивал, борясь с тошнотой и напавшей на меня икотой. Третья уже пилась нормально. Четвертую я помню с трудом. В кабинет ворвались Криббе, Румянцев и Турок. Воспитатели-моралисты хреновы, на себя бы посмотрели.

Зачем я разбил стулом окно – я никогда не вспомню, но, если учесть общую картину, то, скорее всего, решил от них сбежать.

Меня от окна оттащили, накинули на плечи подбитую мехом длинную куртку, которую я с трудом отвоевал себе, и посадили за стол. По-моему, я плакал на плече у Криббе. Потом мы пили и пели частушки. Был весело переводить их на немецкий, французский и польский языки. Других никто из нас не знал, а в английском я не был так силён, чтобы сделать хороший перевод отборнейшей похабщины.

Как я оказался в своей постели не помню вообще. Утром было, как в том анекдоте: «Лучше бы я вчера сдох». Как мне сообщил опухший и воняющий перегаром Румянцев, пили мы исключительно шампусик, моя коллекция вин не пострадала. Зато шипучку вылакали всю до последней капли. Впору теперь где-то бутылку для коллекции брать. А с французами у меня отношения не очень, поэтому, даже не знаю, кого раскрутить на презент. Но, вино хорошее, что ни говори. Вот только утром от него хоть вешайся. Похоже, что свою знаменитую гильотину они как раз с утреннего похмелья придумали, чтобы чик, и не мучишься больше.

Весь следующий день я провёл в постели страдая демонстративно со стонами и полотенцем на голове. Но жалость ко мне испытывал только Румянцев, страдая рядом с моей кроватью в кресле. Криббе, похоже, переживал сеанс воспитательных пизд… Хельга его воспитывала, в общем. Петька же отмазался тем, что нужно поддержать государя и сбежал из дома.

Турок заглянул в спальню, посмотрел на нас, громко хмыкнул и исчез за дверьми, так и не зайдя ко мне.

– Сволочь, – констатировал я подобное поведение.

– Ещё какая, – Петька смочил полотенца моё и своё в стоящем рядом с ним тазике, куда были брошены куски льда, благо этого добра полно на улице. Протянув мне полотенце, он напялил второе на голову и закрыл глаза. Переносил он похмелье лучше, чем я, но тут сыграл свою роль тот факт, что Петька был более привычен к подобным состояниям. В последнее время, правда, он не пил. Но тут долг его призвал, и никак по-другому.

Забежал Пашка, обеспокоенный тем, что папа не работает в кабинете в это время, как обычно, а лежит в постели.

– Папа, что с тобой, – в глазах ребенка плескался страх за меня и это грело душу. Но вот сын подбежал поближе и наморщил носик. – Фу, чем тут так воняет?

– Петька, не дыши на ребёнка, – тут же сориентировался я, за что получил возмущенный взгляд от Румянцева.

– Мама, а папе плохо? – громким шепотом спросил Пашка у вошедшей в спальню Марии.

– Полагаю, что, да. Но вчера ему было очень хорошо. Пошли, Павел, не будем мешать отцу преодолевать болезнь, – она протянула руку, за которую сын ухватился.

– Бессердечная женщина, – резюмировал я, когда дверь за ними закрылась.

– Это точно, – поддакнул Петька, снова забирая у меня уже потеплевшее полотенце и намачивая его холодной водой.

Так мы и провели весь день. Думать и о чём-то говорить было неохота, поэтому мы большую часть времени дремали, перебрасываясь короткими фразами.

На следующий день я собрал всех троих моих самых близких помощников и друзей на мозговой штурм. При этом мне не нужно было, чтобы они подробно расписывали решение проблемы, это был классический мозговой штурм, когда выдаются кучи идей, включая самые безумные, и, возможно, среди них я в конце концов найду тот самый важный, который позволит нам выбраться из этой ловушки с минимальными потерями.

Но первым вопросом, который я задал был следующий:

– Вы почему меня не остановили? – хмуро спросил я, оглядывая всех троих по очереди.

– Да как же вас остановишь, Пётр Фёдорович? – за всех ответил Криббе. – В той ситуации надо было только напоить, как следует, чтобы сам выключился.

– Что вы и сделали, – я задумчиво повертел в руке ручку. – Не хотите узнать, что произошло, и почему я так неаккуратно подарок Шетарди распробовал?

– Да мы знаем уже, – на этот раз отвечал Турок, подтверждая свою квалификацию на новой должности. – Флот в пятьдесят вымпелов – это достойный повод надраться, ваше величество.

– Хорошо, раз вы в курсе того, что происходит, предлагайте варианты. – Я обвёл их испытывающим взглядом. – Давайте, не стесняйтесь.

– Прежде, чем что-то предлагать, я хочу, чтобы ваше величество снял с меня ответственность за школы и образование в целом, – Румянцев даже встал со своего места и говорил стоя. – Это не моё. Я лучше и больше пользы принесу вам в Крыму.

– Я тебе уже говорил, дашь мне достойную замену, и я подумаю о твоём назначении под командование Ласси.

– Да что тут думать, Ванька Шувалов, – Петька махнул рукой. – Он же вечно с книжкой у твоих комнат вахту нёс. Как в небесах летал. А сейчас с Ломоносовым шибко сдружился. В университете днём и ночью пропадает.

Я задумался. Сейчас, когда Елизаветы нет, можно рассматривать Ивана Шувалова под другим углом. Мы с ним ровесники, и, можно сказать, что Ванька ещё молод, но, глядя на меня, ни у кого язык не повернется как-то его молодость упомянуть. Кроме того, молодость несёт гибкость, которой уже нет в закостенелых умах более старшего поколения. А мы как раз встаем на очень скользкую дорожку, когда придется многое на ходу изобретать. Да, Иван Шувалов подойдёт. И как я раньше сам о нём не подумал? Да потому что старался вычеркнуть из памяти, вот почему не вспомнил.

– Хорошо, можешь считать, что назначение при Ласси твоё. – Нехотя ответил я Петьке и тот, выдохнув с облегчением, сел на своё место. – А теперь вернемся к нашим баранам на пяти десятках кораблях.

– Мы не сможем победить, – выдохнул Криббе.

– Ясен пень, не сможем. И мало кто сможет в одиночку… – Я замер, а потом быстро добавил. – Кого мы сможем подбить вместе с нами разбить уже флот этого поганого острова и скинуть его вниз пищевой цепочки? И самое главное, кто захочет связаться с нами против англичан?

– Голландию отметаем, их корабли итак уже почти что наши, – проговорил Петька. – А вот шведов можно заманить. Они же на Данию нацелены. А в Дании большое влияние англичане имеют, особенно на островах. Вот и пообещать одному Георгу эти острова взамен на совместный рейд против другого Георга, на этот раз английского.

– Португалия и Испания. – Выпалил Криббе. – Время у нас есть, пять десятков вымпелов собрать и оснастить – это не по щелчку пальцев делается. Вот только, каким образом их смертельно рассорить?

– О, за это не беспокойся, этим сейчас Миних в Америках очень плотно занимается. Там есть весьма напряженная обстановка на границах. Её-то всего лишь нужно слегка подпалить. – Я улыбнулся, а Турок одобрительно кивнул. – А мы наоборот к Испании всем сердцем, торгуем, столько денег уже в казну Испанскую принесли… Португалия… Вот там нам нечего предложить. Можно просто наобум сунуться, а вдруг, но рассчитывать на них не приходится. Кто ещё?

– Хорошо бы Франция, но, маловероятно, – протянул Румянцев.

– Ну, почему же, – я задумался. – Если мы убедим Людовика, что Фридрих виртуозно, как на своей флейте играет с партнёрами… Король Франции довольно ведомая личность. Вот что, отправим письмо мадам Помпадур. Я сам его напишу. И одновременно отправим семью Фридриха к родственникам вдовствующей королевы в Лондон. Кроме того… Петька, как здоровье твоего отца?

– Прекрасное, – Петька улыбнулся. – Бодр и полон сил. Он вообще оживился с этим мужским журналом.

– Это хорошо. Потому что я хочу послать его прямиком с миссией к турецкому дивану. У турок хороший флот и они никогда не упустят возможность потрепать Англию. Они пока колеблются, не слишком хотят на нас нападать. И Франция это видит и тоже делает выводы. И одним из этих выводов может стать тот, в котором говориться: «А не погорячились ли мы?» Тем более, что сами французы с нами воевать не намерены. Они даже каперское свидетельство у Кондратьева не отозвали.

– Но турки не ходят по океанам…

– А кто сказал, что я предложу им ходить по океанам? Точнее предложу, но совсем недалеко, всего-то к не слишком большим островам прокатиться. Как думаете, Лондон стоит Крыма, который мы все равно возьмём?

– Турки не возьмут Лондон, – уверенно заявил Криббе и его поддержал Румянцев.

– Не возьмут, – я кивнул. – Но пощиплют они Англию хорошо. К тому же я им помогу. Я им десять, нет двадцать орудий Данилова подарю. Почти весь английский флот уйдет в сторону мыса Доброй надежды. Острова почти некому будет охранять. Турки не откажутся, особенно, если мне удастся одну весьма амбициозную женщину убедить, что со мной ей выгоднее дружить. К тому я обещал ей наряд русской красавицы подарить. Если французы поверят, что Фридрих пытается на трех стульях усидеть, они могут сдвинуть вектор с нас на своего давнего врага. Мы-то для них почти никто. Людовик поди и не знает, как меня зовут. А самое главное, они все могут на нас напасть только со стороны новых земель. Наши старые границы очень серьезно защищены. Так что напасть на нас в привычном смысле никто из них попросту не сможет.

– И как границы защищены? Я что-то не припомню… – начал Петька, но его перебил Турок.

– Да Речь Посполитая бузит не прекращая. А сейчас ещё Литовское княжество забулькало. Через эти земли армию вести? Ну, если только одновременно панов к порядку призывать. Завязнут, да ещё и потеряют половину. Поляки дурные на всю голову, но они не трусы. В отсутствии мужества в битвах их очень сложно обвинить.

– Кстати, о поляках. Им оружия хватает? Пуль, пороха, пушек? – спросил я, а Петька с Криббе уставились на меня. Ну что, как бы я не хотел вас сохранить в относительной чистоте, но у меня не получится. Потому что вас всего трое, кому я могу доверять почти как себе.

– По-моему, они на последнем издыхании, – ответил Андрей. – Я уточню.

– Уточни. И ещё, если беднягам уже нечем друг с другом воевать, организуй тайный канал продажи оружия. Контрабанда всегда была очень прибыльным делом. Особенно, контрабанда оружия.

– Сделаю, – кивнул Турок и сделал пометку в свою небольшую книжечку, которую сам из листов сделал, не надеясь на память.

Надо себе отметку в памяти поставить – наладить выпуск дешевых блокнотов. Не дорогущих дневников, в кожаных переплетах и самой дорогой бумагой внутри, а маленьких, плохоньких, дешевых и исполняющих только одну функцию – записывать в них краткосрочные задачи, чтобы из головы не вылетели.

– Гюнтер, на тебе Георг Шведский. Петька, собирайся, выезжаешь к Ласси немедленно. Андрей, у тебя есть кто-нибудь в Португалии? Если мы быстро накопаем какую-нибудь откровенную грязь и можем пустить её в дело – это будет отлично. Потому что, видит Господь, мне нечего им предложить.

Все трое встали, коротко поклонились и вышли из комнаты. Я же сел за стол, достал пачку бумаг и приготовился писать письма. Много-много писем. Если хотя бы часть из того, что мы сегодня наговорили, сработает, у меня и у моих людей в Африке появится шанс. И, будь я проклят, если этим шансом не воспользуюсь.

Глава 17

В роскошном будуаре привлекательная молодая женщина полулежала на диване и читала письмо, написанное острым летящим почерком.

– Он очень хорошо знает французский, – задумчиво проговорила женщина, проведя пальцем по ровным строчкам. – Интересно, он страстный любовник? Его манера письма говорит о том, что очень страстный. Почему же он до сих пор довольствуется всего одной женщиной, которая к тому же его жена?

– Ходили слухи про интрижку с королевой Швеции, но, это было давно, ещё до того, как император женился. – Мужчина в белом парике и с мушкой на скуле подошёл к даме, которая даже не привстала, чтобы его поприветствовать. – Прекрасная Жанна, какое вам дело до этого русского варвара?

– Ах, маркиз, вы же знаете, я обожаю сильных мужчин. А император Пётр, несмотря на возраст, сильный мужчина. И мне действительно любопытно, почему подле него нет женщин, кроме жены. Неужели императрица Мария так вульгарно ревнива? – Жанна сморщила носик. – Это ужасно неприлично, – она покачала головой.

– Бросьте, Жанна. Вы не были при русском дворе, я был. Там вообще очень мало дам и совсем нет развлечений. А уж после того, как император заставил всех женщин проходить службу…

– Вы меня разыгрываете, маркиз, – Жанна погрозила мужчине пальчиком. – Как женщины могут проходить службу?

– Вот так, – маркиз развёл руками. – Это обязательное условие для сохранение дворянского звания.

– Какая чушь. Разве дворяне не владеют титулами по праву рождения? – Жанна даже приподнялась на диване и слегка нахмурилась, но быстро сменилась выражение лица. Ещё не хватало, чтобы морщинки появились. У неё и так в последнее время складывалось ощущение, что король к ней несколько охладел.

– Император Пётр так не считает. Он утверждает, что титулы должны подтверждаться, иначе, они обесцениваются. При этом он приводит в пример себя, утверждая, что раз он, ежедневно работает на благо страны, иной раз до самой ночи, то и остальным нужно на своего императора равняться. Но вы правы, Российский двор – крайне унылое место. Да и император очень негативно относится к адюльтеру. Так что из развлечений осталась лишь служба. Подданным он не запрещает устраивать балы, но сам там появляется крайне редко.

– Бедняжка, наверняка ему скучно, – Жанна снова взяла в руки письмо.

Маркиз же остался гадать, кого она сейчас пожалела. Императора Петра, что ли? Ну так Пётр несчастным не выглядел, во всяком случае, когда он его в последний раз видел. Более того, императора полностью устраивало сложившееся положение, ведь это он его создал! При Елизавете двор был гуда пышнее и ярче. А развлечения ежедневно, а не раз в год по большим праздникам. Конечно, маркиз утрировал. Правила приличия обязывали Петра устраивать балы. Но, он делал это настолько редко, насколько вообще позволял этикет. А вот отсутствие любовницы – да это было верх неприличия. Любовь и верность в собственном доме, маркиз покачал головой. Это отдавало мещанством.

– Боюсь, что сильный, молодой мужчина в этот раз свернёт себе шею. – Маркиз напряженно улыбнулся.

Он пришёл сюда, чтобы кое о чём посоветоваться. Жанна иногда проявляла себя совсем не с женской стороны, не стесняясь показывать зубки и демонстрировать острый ум. И застал фаворитку короля за чтением писанины этого пуританина? Хотя, даже в пуританах было больше страсти. Такое ощущение, что эта северная страна, которой он правил, выстудила в нём довольно покладистый нрав и кардинально изменил увлекающуюся натуру. Хотя, дети всегда меняются и порой не в лучшую сторону. Всё зависит от учителей. Но, за столько лет Шетарди так и не смог вычислить истинных учителей Петра. Сколько бы он не общался с императором, ни разу не получил ни одного прямого ответа на свои вопросы. Всё-таки истинно лютеранскую изворотливость из герцога Гольштейн-Готторпского вытравить не удалось. И получившаяся в итоге смесь приводила его – маркиза де Шетарди в ужас.

– Я не так не думаю, – задумчивый голос Жанны вырвал Шетарди из размышлений. Он даже не сразу сообразил, что она отвечала на его вопрос. – Император Пётр искренне сожалеет, что между нашими странами произошло недопонимание. И предлагает совместно ударить по англичанам. Чтобы вырвать эту постоянную угрозу с корнем. Пожалуй, мне нужно встретиться с его величеством, – маркиза де Помпадур поднялась с диванчика и разгладила складки на платье. – Победа над английским флотом конечно важнее для Франции, чем помощь какому-то неудачнику, умудрившемуся отдать сопернику свою столицу. Да и с самим Фридрихом не слишком понятно. Император Пётр откровенно издевается над нами, намекая, что мы всего лишь вторая жена у прусского короля, и далеко не любимая. Его метафоры меня убивают, – добавила она жалобно. – Но о них обязан знать король.

– Возникает вопрос, почему он не послал послание его величеству, а адресовал его вам? – Шетарди не нравилось то, что происходит. Он чуял подвох, но никак не мог понять, где именно он кроется.

– Потому что он умён, маркиз, – Жанна перестала изображать из себя хорошенькую дурочку и жестко усмехнулась. – Он знает, как сделать так, чтобы его письмо дошло до его величества раньше и нашло отклик в душе короля. Этот мальчик далеко пойдёт, особенно, если поможет нам скинут англичан с той вершины, на которую они забрались.

– Да, только, вам не кажется, дорогая Жанна, что этот гадешыш не упустит случая и нас подтолкнуть к той яме, куда загоняет Георга? – прямо спросил Шетарди, раз пошли такие разговоры.

– Я знаю это. Ещё раз повторяю, он умён, но у него нет опыта. Мы же не отвергаем Фридриха, а всего лишь слегка отсрочиваем помощь ему. А вот когда Пётр ослабнет…

– Боюсь, вы не понимаете, Жанна, – покачал головой Шетарди. – Я сомневаюсь, что император Пётр не учитывает риски. Стойте, Жанна, я буду просить его величество выслушать меня и отказаться от этой авантюры. Я просто чувствую, что нас затягивают в какую-то хитроумную ловушку, я чувствую это.

* * *

Пётр Семёнович Салтыков снова читал послание государя. Наморщив лоб, он пытался понять, что от него требуется.

– Володя, я не понимаю, чего хочет от меня государь? – он повернулся к младшему брату, который и привёз это послание.

– Петя, в письме всё чётко расписано, – Владимир Семёнович вздохнул. – Все завоёванные территории собрать под юрисдикцию Российской империи, присвоить название Немецкой губернии, и начинать формировать властные структуры, как в любой другой губернии Российской империи.

– А не слишком ли торопится государь? – Пётр Семёнович посмотрел на письмо недоверчиво.

– Я задал такой же вопрос Петру Фёдоровичу, – ответил Владимир. – И он мне сказал, что уже даже поздновато. Что бывшие хозяева земель не спешат проводить мирные переговоры и пытаться отбить свои вотчины, значит, они им не нужны. Почему бы уже не навести порядок на никому не нужных территориях?

– А народец не начнёт бузить? – Пётр Семёнович задумался. Даже начинать было боязно. Не говоря уже о том, что в условиях реформ воевать – последнее дело. – Сейчас-то другое дело. Ведём себя хорошо, сильно не бедокурим. И немцы знают, что мы здесь как бы временно.

– Ты прямо моими словами говоришь, Петя, – Владимир отпил кофе, который стоял перед ними на столе. – А вот Пётр Фёдорович ответил мне, и я тебе его же словами сейчас скажу. – Немцы очень любят порядок. А любое безвластие ведёт к хаосу. Поэтому они воспримут начинания спокойно. Тем более, что терпеливее немцев народа нет. Они практически никогда не бунтуют, только если уж совсем руки вывернут бедолагам. А теперь представь себе, до какой степени им нужно дверью причинное место придавить, чтобы они бузить начали, если они этих ублюдков Крамера и Шпренгера безропотно терпели? – Владимир Семёнович поставил чашку на стол. – Это не мои слова Петя, а государя.

– Он на словах что-нибудь передавал? – Пётр Семёнович плеснул себе кофе и ещё раз перечитал письмо.

– Сказал, что Олежка Груздев на обратном пути заедет, начнет помогать правильно информировать население. Да Ломова ребятишки подтянутся. Чиновников опять же пришлёт государь. Через Киль. Поедут, когда можно будет, Речь Посполитая-то никак угомониться не может. После того, как закончим чиновников по своим местам расставлять, школы нужно будет начинать возводить и церкви православные ставить. – Владимир заглянул в пустую чашку, на дне которой кофейная гуща узор нарисовала. – Не представляю, как мы справимся?

– Ничего, справимся поди. Вот в Африке справляются, а мы что здесь хуже Мордвинова что ли? – Пётр Семёнович поежился, словно холодно ему стало. – Из-за этих ляхов бешенных мы как отрезаны от государя. Ни сам он приехать не сможет, ни мы быстро за разъяснениями съездить в Петербург не сумеем.

– Справимся, – кивнул Владимир. – Государь нам в помощь прислал шурина своего Фридриха Кристиана Саксонского. Сказал, что в его присутствии немцы ещё спокойнее станут. Вот только… – он замялся, и брат его поторопил.

– Да не тяни, Володя, – Пётр Семёнович глотнул уже остывший кофе и поморщился. – Гадость какая.

– Петя, государь приказал Фридриха Кристиана в Берлине оставить. Сказал, что нечего ему пока в Дрездене делать. Пусть, мол, в Берлине покажет, чего стоит, а уж потом в родную Саксонию вернётся.

– М-да, не хочет государь шурина-то в искушение вводить. А то укорот давать придётся, а ведь родня какая-никакая. – Пётр Семёнович поднялся из-за стола и прошёлся по комнате. – Сроки выполнения высочайших повелений указаны?

– До сентября должны быть границы укреплены и готовы к возможному отражению нападения.

– То есть, государь уверен, что в ближайшее время никто на нас не нападёт, – Пётр Салтыков задумался. – Ну что же, государь поболе нас знает, и, не думаю, что стал бы так рисковать, если бы не был уверен в том, что никто не попытается нас отсюда выкурить. А не для того ли он семью Фридриха отсюда вышвырнуть велел, чтобы под ногами не болтались?

– Всё может быть, Петя, наше дело с тобой не гадать на кофейной гуще, а приказы его величества выполнять.

– А тебя-то за что сюда послали? – Пётр внезапно подозрительно посмотрел на брата.

– Петр Фёдорович сказал, что, раз я с коронацией справился и всё на высшем уровне прошло, то здесь и подавно справлюсь. А вообще, я думаю, меня сюда направили, потому что братья мы с тобой. Потом, ясно дело, разведут по углам, как курфюрста Саксонского в Саксонию не пущают, так и меня близко к управлению делами пускать не будут, где мой старший брат заправляет. А чтобы настроить всё, вот тут можно: мы с тобой быстрее общий язык найдём, да я и в рыло не побрезгую объяснить. Как, впрочем, и ты мне.

– Это точно, – кивнул Пётр Семёнович. – Ну, что же, давай уже Фридриха Кристиана найдём и приступим, помолясь. Работы-то много предстоит. Это шутка ли все законы переделать и до людей донести.

И Пётр Семёнович подошёл к двери, кликнул одного из лакеев, велел убрать всё со стола, и найти Фридриха Саксонского. Работы много предстояло, а он не знал даже, с какой стороны к ней приступить.

* * *

Эйлер вошел в просторный кабинет и остановился в дверях, не зная, что же ему дальше делать. Возле большого переговорного стола, как называл его император, стоял сам Пётр Фёдорович и ещё один молодой человек, которого Эйлер не знал.

На звук открываемой двери император поднял голову и жестом пригласил Эйлера приблизиться.

– Леонард Паулевич, подходите сюда к нам. И помогите уже разрешить наши затруднения.

Эйлер подошёл ближе и увидел, что по всему столу расставлены какие-то фигурки, а между ними проложены соломинки.

– Что вы делаете, ваше величество? – осторожно спросил он.

– Играю, Леонард Паулевич, – император передвинул пару фигурок. – Вот смотрите, это примерная копия основного заводского комплекса на Урале, принадлежащего уважаемому мною лично семейству Демидовых. – При этих словах молодой человек, стоящий рядом с императором скептически хмыкнул, и Эйлер заострил на этом факте внимание.

– Не нужно хмыкать Никита Акинфиевич, – укоризненно произнёс император. – Я действительно очень уважаю ваше семейство. Но, как любой строгий родитель вынужден немного наказывать за шалости.

Ага, судя по всему, этот молодой человек является сыном Акинфия Демидова. Эйлер присмотрелся к нему более внимательно. Видимо, Никита любил простоту во всём, включая одежду, потому что сразу по нему нельзя было сказать, что он владелец заводов и миллионов. А, если верить слухам, Демидовы были богаче самого императора. Но, если судить по его величеству, точнее по тому, как тот одевается и как выглядит, то создавалось впечатление, что ему вообще надеть нечего, и на простой странного фасона камзол ему приходится добывать деньги, подрабатывая по ночам грузчиком у того же Демидова. Эйлер мотнул головой, отгоняя странные мысли, которые всегда лезли ему в голову при виде молодого императора.

– В чём смысл вашей «игры», ваше величество? – спросил он, подходя поближе и разглядывая стол. – Что означают эти соломинки?

– О-о-о, – протянул император, – это самый важный элемент. Без него вся игра полетит прямиком к чертовой бабушке. Вы можете представить расстояния между всеми этими строениями?

– Оно большое, ваше величество. – Ответил Никита Демидов.

– Да, оно действительно большое, – император поднял взгляд на Эйлера. – Моя игра заключается в том, что я решил помечтать: а вот ежели бы взять ваши рельсы, что вы для машины паровой поставили, да сделать их уже. И на них водрузить не машину, а телегу на таких вот колесах. Это же быстрее и лучше будет, даже, если всё те же тяжеловозы потянут. Легче им будет такие телеги тянуть. А вот Никита Акинфиевич считает, что слишком сильно я заигрался, и ничего путного из моих придумок не получится. Вот я и позвал вас, чтобы рассудили вы наш спор.

– Эм, – Эйлер напряжённо думал. – Вообще-то, вы правы, ваше величество. Это может сработать. Нужно ещё пару расчётов сделать…

– Отлично, Леонард Паулевич! – император даже в ладоши хлопнул. – А вот ежели вы какой механизм сможете сюда прицепить, чтобы лошадёнок не насиловать, то и вовсе поможете мне спор с этим Фомой неверующим выиграть. А как доказать сможете, так мы и испробуем прямо на настоящих заводах. Благо часть из них мне принадлежит. А Никита Акинфиевич свой проигрыш в пятьсот рублей не мне отдаст, а вам.

Эйлер снова перехватил странный взгляд, брошенный Демидовым на императора, но уже не акцентировался на нём, потому что его захватила новая идея.

– Идемте со мной, господин Демидов. Возле университета поставлен прекрасный постоялый двор. На нём вы можете расположиться со всеми удобствами. А я пока проведу некоторые расчеты. – Проговорил Эйлер и направился к двери, но, опомнившись, обернулся к императору. – Ваше величество?

– Идите, – махнул рукой государь, отпуская обоих. – Развлекайтесь. Ну, и о результатах доложите. Если не получится, мне ещё на пятьсот рублей раскошеливаться придётся, так что, Леонард Паулевич, вы уж расстарайтесь.

* * *

Когда дверь за Эйлером и Демидовым закрылась, радушная улыбка сползла с моего лица. Ну что же, я их занял делом, предварительно закинув удочку насчёт узкоколейки и, возможно, дрезины. Это же элементарные изобретения. Вот только, как я понял, для ученых этого времени слово «простой» являлось этаким стоп-словом. Им нужно мир познавать, философские трактаты писать, а вы какими-то велосипедами голову им морочите. Но, ничего, я же не зверь, не запрещаю о высоком думать. Ночью, если совсем не спится. А вот днём будьте любезны что-то полезное и практичное предоставьте.

Да ещё и Демидов аж с Урала притащился. Что-то со Строгановым не поделил. Козлы. У меня война все на одного. Я только с инопланетянами не воюю, а они мне в такое непростое время свинью подкладывать вздумали в виде своих разборок, а отсюда торможение поставок так нужной мне стали.

Дверь снова открылась. Я посмотрел на вошедшего человека, одного из очень немногих, кто может входить ко мне без доклада. Кивнул на стул рядом с моим и быстро сдвинул в угол фигурки, призванные обозначать заводы Демидовых.

– Ласси прислал письмо, в котором просит дозволение атаковать Перекоп. И одновременно начать осаду Очакова. – Сказал я, и принялся расставлять солдатиков на столе. Не понимаю тех, кто против подобных наглядных демонстраций. Ведь на пальцах пока объяснишь что-то, а так всё сразу видно. Румянцев внимательно смотрел как я пытаюсь изобразить Днепр, Черное море, тот самый Очаков…

– Зимой? – зачем-то решил уточнить Петька, забрал у меня несколько фигурок и переставил их местами.

– Не спрашивай, – я протёр лицо руками. – Я в этом разбираюсь очень плохо. Но даже я понимаю, что Очаков надо брать только тогда, когда турки снимут большинство кораблей с этого участка и побегут к практически незащищённому Лондону. У нас нет ресурсов сейчас делать что-то подобное. У меня сейчас каждая вёсельная лодка на счету.

– Про Перекоп надо подумать, – Петька потёр подбородок. – Скорее всего, Пётр Петрович прав. Если мы сейчас его возьмём, то сумеем укрепиться, и когда крымчаки опомнятся встретим их как подобает. Лекари же решили проблемы с болезнями живота и малярией?

– Малярии зимой не бывает, – машинально проговорил я. – А насчет холеры и других хворей – да, решили. Но здесь нужна железная дисциплина. Чтобы жопы вытирали именно бумажками, выгребные ямы обустраивали лучше, чем блиндажи жилые, руки постоянно мыли и воду только кипяченую пили. Ну и лекарства, которые каждое утро лекари раздавать будут, чтобы пили, а не выбрасывали и не выплёвывали. В принципе, солдаты у нас не тупее лопаты, и пока в гарнизонах стояли грамоте все выучились. Так что понять, что я над ними не издеваюсь, такие правила устанавливая, им вполне по силам. К тому же слухами земля полнится, и эти слухи все, как один говорят, что в нашей армии самые низкие небоевые потери.

– Так с малярией решили? – Петька терпеливо выслушал мою сбивчивую речь и задал интересующий его вопрос.

– Да, решили. Правда, от лекарства кожа желтеет, и его надо пить постоянно, чтобы не заразиться. – Я вздохнул.

– Ничего, потерпим, главное в лихорадке не гореть. – Ответил Румянцев, пристально глядя на меня и ожидая ответ на невысказанный вопрос.

– Собирайся, я назначаю тебя помощником фельдмаршала. Приказ о твоём производстве в полковники заберёшь у Бехтеева. Отвезёшь Петру Петровичу приказ о своём назначении, а также моё решение насчёт Перекопа и Очакова. – Я не хотел его отпускать, но, с другой стороны, прекрасно понимал, что не могу держать его подле себя и тем самым зарубить талант.

– Ваше величество… – Петька даже забыл, как дышать. Хоть мы и обсуждали его назначение в армию под командованием Ласси, Румянцев как будто не верил, что я сдержу обещание. – Пётр Фёдорович… Не посрамлю!

И он выбежал из кабинета, а я посмотрел на стол и расставленных на нём солдатиков. Выбрав одного, стоящего с краю, переместил его ближе к центру. Надо бы вернуть Пашке его игрушки, которые я одолжил на время. Посмотрев на то, что получилось, переставил местами ещё пару фигур, а потом одним движением смахнул их на пол.

Теперь от меня почти ничего уже не зависит. Я могу только ждать, кусая ногти, и вон, узкоколейками заниматься.

Кажется, время ожидания вышло. Я поставил на карту всё, пошёл ва-банк. Ну что же первый ход сделан. Всё решится так или иначе в течение года. Я или выиграю эту партию и войду в историю, как победитель, или проиграю, и тогда история похоронит меня.

Глава 18

Кристиан Ван-Вен уже собирался выходить из дома, чтобы поехать на ужин к Олсуфьеву, которого здесь в Голландии оставил император Пётр, как доверенное лицо. Он протянул руку к ручке входной двери, но тут дверь распахнулась и в дом ввалился старый друг, знакомство с которым позволило Ван Вену так высоко прыгнуть. Должность одного из членов совета директоров Голландской Ост-Индийской компании – это было гораздо выше того, о чём Кристиан когда-либо мечтал. Вот только работать на этой должности приходилось как проклятому, но, оно того стоило.

– Гюнтер, что тебя привело в мой дом, как обычно без приглашения, да ещё и в такое время? – спросил Ван Вен, невольно нахмурившись.

– Поручение его величества, что же ещё, – Криббе снял тяжелый, промокший плащ и бросил его в руки подскочившему слуге. – Да, Кристиан, у меня есть поручение также и для тебя.

– Куда я должен ехать на этот раз? – скептически спросил Ван Вен.

– Снова в Португалию. – Гюнтер полюбовался вытянувшимся лицом приятеля.

– Я совсем недавно оттуда вернулся, – медленно произнёс Кристиан.

– На этот раз дело гораздо серьезнее. – Даже без намека на улыбку сказал Криббе. – Ты шёл куда-то ужинать? Так иди, мой друг. Я немного отдохну и смою дорожный пот. А когда ты вернёшься, то мы спокойно поговорим.

Выходя из дома, Ван Вен уже не был так спокоен, как до того момента, как приехал Криббе. Он и так хотел кое-что уточнить у Олсуфьева о тех неясных слухах, что витали в воздухе, ставя под угрозу их упорядочившуюся жизнь, которая, благодаря новому рождению Ост-Индийской компании, стала куда приятнее и сытнее. И терять всё это не только Кристиану не хотелось ни при каких обстоятельствах. Тем более, из-за трижды проклятых англичан, с которыми у голландцев никогда не было мира.

Олсуфьев прямо ничего не подтвердил, но и не опроверг гуляющие слухи об огромном флоте в пятьдесят вымпелов, который собирают англичане против флота Петра, в котором сейчас находится львиная доля кораблей голландских купцов и капитанов-владельцев.

Во время ужина мысли Кристиана всё время возвращались к Гюнтеру Криббе, который приехал так внезапно по поручению императора Петра. Почему-то Кристиану казалось, что этот приезд и поручение его величества ему напрямую связаны с этими слухами. Тогда становится понятным, почему Пётр хочет, чтобы он снова поехал в Португалию. У Кристиана там уже образовались кое-какие знакомства, и это увеличивает его шансы выполнить поручение императора, каким бы сложным оно не было.

Из дома Олсуфьева Кристиан вышел в глубочайшей задумчивости. И когда приехал домой, то сразу же пошёл быстрым шагом в комнаты, выделенные когда-то очень давно Криббе.

– Гюнтер, даже, если ты сейчас не один, выпроваживай свою любовницу, – закричал он с порога.

– Что ты орешь? – спросил Криббе, поднимая голову от бумаг, которые изучал при свете свечей. – Я женатый человек и не так давно стал отцом. Пока что любовница – это последнее, что занимает мои мысли. Не могу сказать, что такое положение дел навсегда, но пока что оно меня полностью устраивает.

– То, что ты сейчас говоришь – просто кощунство, запомни мои слова. – Ван Вен прошел по комнате и рухнул в кресло. – Рассказывай. Что за поручение велел передать мне его величество, и не связано ли это поручение с будущим разгромом нашего флота англичанами?

– Ты очень умен, Кристиан, – Гюнтер потянулся. – Именно поэтому его величество решил поручить тебе самое сложное дело.

– Португалия никогда не согласиться на то, чтобы выступить против Англии. Слишком уж они завязли в грабительской торговле с этими чертовыми островами. – Кристиан потёр подбородок. – Я даже не знаю, что можно ей предложить, чтобы она наконец прозрела и сбросила с себя эту грабительскую торговлю.

– Его величество посоветовал обращаться не к королю напрямую, а к народу. Он попросил изучить договор Мэтуэна и воспользоваться тем, что сами англичане не стыдясь применяют уже очень давно, – и Гютен протянул приятелю листок, на которой был изображен Педру II верхом на бочке с вином, въезжающий в ворота ада. – Памфлеты, листовки. Поверь, Португалия сейчас настолько жалкое зрелище, что я просто уверен с том, что там найдётся много недовольных подобной политикой граждан и среди высших военных чинов, и среди дворян, не говоря уже про простой люд, которому до смерти надоело подобное положение дел. Так же, как им до смерти надоел король Жуан с его безумными проектами. Один крестовый поход против Порты чего стоит.

– То-то османы удивились, увидев этих безумцев. – машинально ответил Ван Вен, разглядывая одновременно смешной и безобразный рисунок. – Не понимаю, при чем здесь бочка вина?

– Изучи Лиссабонский договор и его дополнение Метуэнскмий и тебе сразу станет многое понятно. Даже то, почему эта нищая страна так быстро согласилась продать часть территорий. Пусть у португальцев и существуют территориальные притязания, но вот что делать с колониями в Америках, они понятия не имеют. Им просто не хватает ресурсов. Но, при дворе Жуана разгорелся грандиозный скандал. Английский посол в открытую угрожал его величеству и назвал его старым дураком, за то, что тот пошёл на эту сделку без одобрения короля Георга и английских палат.

– Он совсем потерял берега? – Кристиан уставился на Гюнтера. – Как он посмел такое заявлять королю? Даже, если Жуан дурак, а он, видит бог, дурак, нельзя так потерять лицо перед венценосной особой.

– На этом тоже предлагаю сыграть, пока воспоминание об унижении всё ещё свежи. – Добавил Гюнтер.

– Откуда вы об том узнали? – тихо спросил Кристиан.

– Когда его величество что-то поручает Турку лично, то он выполняет эту работу так, словно договор с самим дьяволом в этом момент заключает, – усмехнулся Гюнтер.

– Кого просит его величество? – в голосе Ван Вена послышалось сильное удивление.

Криббе протёр лицо. Он так устал, что назвал Андрея старым прозвищем, как его частенько называл сам Пётр Фёдорович.

– Барон Андрей Ломов. Он возглавил Тайную канцелярию после гибели Ушакова Андрея Ивановича. – Терпеливо пояснил Гюнтер. – Когда он познакомился с его величеством, тот был ещё только Великим князем, и они оба так неприлично молоды… – Он тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Тогда он сам только-только переступил порог двадцатипятилетния, но воспринимал себя по сравнению с этими детьми, коими были и Петька Румянцев, и Турок, и сам государь, чуть ли не Мафусаилом. – Турок – это детское прозвище Ломова. Порой государь забывается и называет его именно так. Ну и все мы подхватываем.

– Называть эту гиену детским прозвищем… – Кристианм покачал головой. – Вот от всего сердца признаюсь, Гюнтер, я боюсь этого типа гораздо больше, чем когда-то боялся Ушакова.

– Ты не одинок в этом чувстве, – ответил Гюнтер. – Кстати, у меня тут копии договоров, о которых говорил его величество, совершенно случайно оказались.

– Как ты предусмотрителен, друг мой, – Ван Вен взял бумаги и принялся их читать, не обращая на погрузившегося в работу Криббе.

Довольно долгое время они шуршали бумагами. Наконец, Кристиан оторвался от увлекательного чтива, положил копии важнейших документов на стол и зачем-то принялся их разглаживать. Спрашивать, откуда эти копии вообще взялись, было глупо, ну, конечно, милый мужчина с трогательным детским прозвищем предоставил. Ван Вен протёр шею. Он даже начал грешным делом подозревать, что беспорядки в Речи Посполитой и Литовском княжестве, которые так удачно отрезали Российскую империю от любых поползновений со стороны врагов, это тоже дело рук Ломова. И что на их многострадальной Голландии этот монстр в своё время неплохо потренировался. Кристиан постарался выбросить эти мысли из головы. Да, нет, быть того не может, что один человек, пусть даже с помощниками, способен сотворить нечто подобное. Но тут его взгляд упал на памфлет. А ведь ему самому предлагают проделать то же самое.

– Зато сейчас понятно, почему бочка с вином, – резюмировал Ван Вен свои размышления. – У меня только два вопроса. Если я правильно понял намёк его величества, нужно не столько привлечь флот Португалии на нашу сторону, сколько сделать так, чтобы порты этой бедной страны перестали быть безопасным прибежищем для англичан.

– В идеале и то, и другое, – Криббе отложил в сторону свои бумаги. – Но, если ты решишь вопрос портов и присутствия в них военных кораблей англичан, то его величество тебя щедро наградит. Это, кстати, он просил передать тебе.

– Надеюсь, что с нашей посильной помощью он выиграет эту войну, и тогда мы все будем вознаграждены, – серьезно ответил Кристиан.

– Ты хотел задать два вопроса, – напомнил Криббе.

– Ах, да, второй вопрос. Я многое могу понять, даже то, что Педру выжил из ума, когда заключал этот договор. Я могу понять, что за гарантии безопасности он отдал свои порты англичанам в пользование. Они ему, кстати, хоть раз помогли? Нет? Я так и думал. – Кристаин на мгновение задумался, а потом продолжил. – Но я не могу понять, как можно было отменить ввозную пошлину на английскую шерсть всего лишь на снижение пошлины на треть на вино? Мне одному это кажется несколько странным?

– Нет, не одному. Именно поэтому его величество прислал тебе копи договора для осмысления всей глубины падения некогда великой страны.

– Мне нужно подумать, – Ван Вен в который раз потёр подбородок.

– Только думай не слишком долго. У нас практически не осталось времени, Кристиан, – Гюнтер посмотрел на хозяина дома, который утвердительно кивнул.

– Я понимаю, друг мой. Когда вернусь, мне нужно будет где-нибудь отсидеться, – внезапно добавил он.

– Я с удовольствием дам тебе приют в своем имении под Петербургом. Да и его величество вряд ли откажет тебе в поддержке.

Ван Вен встал, передёрнул плечами, словно его пробрал озноб и вышел из комнаты, оставив Гюнтера в одиночестве.

* * *

Михаил Фредерик Чарторыйский – державца на Клевани и Старожукове. Владелец Голубого дворца в Варшаве. Подстолий великий литовский, каштелян Виленский, подканцлер Литовский, староста Гомельского староства и всего лишь скромный магнат Речи Посполитой стоял у окна и смотрел на улицу. День был хмурый. Солнце ни разу не выглянуло, дул сильный ветер и время от времени пролетал мокрый снег.

– Погода полностью разделяет то безумие, что творится в нашей бедной, потерявшей разум стране, – горестно сообщил он, обращаясь к пяти влиятельнейших магнатам, собравшихся в его доме, чтобы уже попробовать затушить охвативший страну пожар. – Словно сама Пресвятая Дева Мария льёт слёзы по детям Господа и сына своего. Что мы творим? Скоро ведь наступит самый настоящий голод. Уже сейчас нашу страну можно голыми руками брать. И единственное, что удерживает желающих, это войска этого мальчишки Петра, которые обложили наши границы, словно границы чумного квартала, не пропуская никого ни в ту, ни в другую сторону.

– Я не понимаю другого, – его речь прервал довольно молодой магнат, Михаил Радзивилл. – Почему Пётр даже не пытается войти в Варшаву и взять нас под свою руку.

– Всё очень просто, Михаил, – Ян Бжостовский, представляющий на этом спонтанном собрании некоторых магнатов Великого княжества Литовского, решил ответить Радзивуллу. – Он не входит победным маршом в Варшаву, потому что она ему не нужна. Пётр не собирается разгребать эти Авгиевы конюшни, а которые превратилась Речь Посполитая. Более того, вы разве не заметили, что император Пётр скорее мечтает о том, чтобы мы поскорее перерезали друг друга. Ведь, как ещё объяснить его помощь оружием всем нам вместе и по отдельности?

– Вы считаете, что он оказывает нам помощь? За такие деньги? – возмутился Радзивилл.

– А вы что же считаете, что император чем-то нам обязан и будет предоставлять пушки безвозмездно? Вы в своём уме, Михаил? – Бжостовский поморщился. Кто внушил этому молодому глупцу такую чушь? – Вот только истинна заключается в том, что Пётр не хочет Речь Посполитую ни в каком виде. И он очень чётко дал нам это понять, выпроводив наших послов вон, даже не дав им объясняться.

– Но что-то же он им сказал. Не просто же их развернули на границе, – Радзвилл всё никак не унимался.

– Нет, не просто так, – ему ответил Чарторыйский. – Император Пётр сказал, что будет разговаривать только с магнатами, обладающими реальной властью.

– Так значит, мы здесь собрались, чтобы…

– Чтобы решить, кто из нас поедет в Петербург и что будет говорить Петру, чтобы он принял наше предложение. – Прервал его Чарторыйский.

– Да что тут думать, все мы и поедем, – Бжостовский очень устал. Ему хотелось, чтобы всё поскорее закончилось. Нужно было заняться изрядно пошатнувшимися делами, а конца беспорядкам не было видно. Куда с большим удовольствием он обратился бы за помощью к прусскому королю, в крайнем случае к императору Священной Римской империи, но Фридрих проиграл Петру и сбежал, чтобы строить планы на реванш, а до императора попробуй доберись. Да, даже, если доберешься, вряд ли он рванет Речи Посполитой на помощь. Слишком уж у многих заносчивая шляхта поперёк глотки стоит. Вот и оставался только Пётр. Который недвусмысленно давал понять, что ему есть чем заняться и без Польши.

– На что будем давить? – Чарторыйский как обычно спрашивал исключительно по делу.

– На то, что между границами Российской империи и новыми территориями лежит крупное бесконтрольное государство, – вздохнул Бжостовский.

– Ты хочешь, чтобы мы стали частью Российской империи, – ахнули присутствующие.

– Неважно, что хочу я, – Бжостовский достал платок и вытер лоб. Под париком голове было жарко. Может, раз такое дело, перенять моду российского двора и снять уже осточертевший парик? – Важно то, чего хочет или не хочет император Пётр. А он не хочет Польшу. Всё, точка.

– Да почему вы решили, что Пётр не захочет забрать себе всю Речь Постолитую вместе с Великим Литовским княжеством? – воскликнул Радзвилл.

– Да потому что в противном случае он не держал бы подле себя наследника Понятовского вместе с его развратной мамашей! – Бжостовский повысил голос. Его ужасно утомила откровенная чванливая тупость молодого Радзвелла. Кажется, его отец подобным скудоумием не страдал.

– Хватит лаяться! – теперь повысил голос Чарторыйский. – Если мы между собой договориться не можем, то чего нам требовать с остальных? Предлагаю разъехаться по своим вотчинам и начать сборы для поездки в Петербург. И подумайте на досуге, чем мы можем заинтересовать императора Петра, чтобы тот ввел войска в тот момент, когда у него и так война в самом разгаре.

* * *

Сегодняшний день я собирался посвятить семье. Румянцев уже умчался в ставку к Ласси, где уже обосновался Александр Суворов. Им обоим это на пользу пойдёт. Ласси не вечен, хоть поучатся у лучшего на данный момент фельдмаршала российских войск.

Расположились мы с Машкой в детской. Лиза забралась ко мне на колени и старательно обслюнявливала. Пашка носился вокруг нас, раскрасневшийся и возбужденный. Слишком уж редко я мог урвать вот такие дни у своей тяжелой и ненормированной работы.

Маша села на пол возле меня и оперлась спиной на моё плечо. Она читала какую-то книгу, наслаждаясь этими минутами покоя.

– Папа, – Пашке надоело носиться, и он упал на мягкий пушистый ковёр, подкатившись мне под бок. – А правда, что индейцы в Америках носят перья на голове?

– Правда, – я приобнял его, потрепав по голове. – Я отпишу Христофору Антоновичу, чтобы он прислал тебе с оказией головной убор из перьев.

– А мы поедем когда-нибудь в Америки? – когда Павел начинал что-то спрашивать, то остановить его было совершенно не реально.

– Не знаю, – я покачал головой. – Не хочу тебе врать. Вдруг я скажу, что мы никогда туда не поедем, а на следующий день раз, и бегом на корабль.

– Я не думаю, что мы когда-нибудь поедем в Америки. – Покачала головой Маша. – Это слишком далеко и слишком опасно.

– Но, мама, я же должен знать, какими землями буду управлять? – Павел высунул мордашку из-под моей руки и посмотрел на мать.

– Павел, ты будешь управлять множеством земель. Когда подрастешь, я думаю, твой отец с удовольствием отправит тебя Сибирь осматривать. – Ровно ответила Мария.

– Нет, я не хочу в Сибирь, там постоянно холодно, – сморщил носик Павел.

– Кто тебе сказал такую глупость? – я удивленно посмотрел на него. – Летом в Сибири может стоять просто удивительная жара. И не говори, что тебе рассказал такие сказки Михаил Васильевич, никогда не поверю.

– Я поговорю с Ломоносовым, – Мария нахмурилась. – Михаил Васильевич должен более тщательно приглядывать за Павлом.

– Я думаю, что нужно Павлу подобрать компанию. Знатных мальчиков, которые будут обучаться вместе с ним. – Я задумчиво посмотрел на насупленную мордашку. – А вообще, я задумываюсь над тем, чтобы открыть школу или пару школ для особо знатных детей. Чтобы из них там ковали настоящую правящую элиту. Что-то вроде английских Итона или Кембриджа.

– То есть, там не будут обучаться просто талантливые мальчики? – спросила Мария.

– Нет. В этой школе не нужны будут таланты. Там будут парням прививать совершенно другие идеалы, нежели любовь к прекрасному. Маш, ты же дочь правителя и жена правителя. Уж тебе не надо объяснять, какими сволочами мы должны быть, чтобы не потерять своё, да ещё лучше преумножить. И команда должна быть под стать. Чтобы не увязнуть в ворохе дел, которые сваливаются на мою бедную голову почти ежедневно.

– Ты наговариваешь на себя, – укоризненно покачала головой Мария.

– Нисколько, – я поднялся, чтобы передать уснувшую у меня на рука Лизу подошедшей няньке. – И, если я отличаюсь от описанных мною образов, то это вовсе не красит меня. А говорит о том, что я отвратительный правитель. Но, у меня есть оправдание – я не учился в подобной школе, и вообще, жил в Киле первые тринадцать лет моей жизни.

– А не проще посылать детей в Итон или Кембридж? – улыбнувшись спросила Маша, гладя Павла по голове, потому что сын переполз к ней и положил голову матери на колеи.

– Нет, не проще, – я прищурился, глядя на дверь. Из-за неё до меня донеслись знакомые голоса, обладателей которых я видеть сегодня не хотел. – В Итоне Павла очень качественно научили бы любить Англию, а не нашу родину. Так что он будет учиться только дома. Я его даже в Киль не пошлю. Университет под боком, и преподают в нём величайшие умы нашего времени. Пускай грызёт гранит науки под присмотром родителей.

Дверь открылась, и я тут же вскочил на ноги.

– Ваше величество, ваше высочество, – перед Машей и Пашкой склонился Турок. После он повернулся ко мне. – Ваше величество, пришел доклад от Христофора Антоновича.

– О чём там говорится? – резко спросил я, чувствуя, как мой день, без забот и хлопот, стремительно заканчивается, ещё толком не начавшись.

– Практически всё идёт по плану, и с каждым пунктом вы можете ознакомиться в докладе. Вот только Миних спрашивает, а что делать с французами, которые пришли с намерением купить у наших переселенцев огнестрельное оружие. И Христофор Антонович сообщает, что у него сложилось неприятное впечатление, что это не представители власти, а бунтовщики, которые планируют использовать наши ружья по назначению и против властей. Плюс ко всему, я получил сообщение от Груздева. Мадам Помпадур просила его передать вам, ваше величество, что Франция согласна протянуть руку помощи, и снова присылает Шетарди, чтобы возобновить дипломатические отношения. И с ним вы сможете заключить договор о дружбе, сотрудничестве и оказании помощи в войне с англичанами.

Какой бунт французов в Америке? Я не помню никакого бунта в Канаде. Так, похоже, мой запланированный выходной действительно подошёл к концу.

– Прости, – я повернулся к Маше. Она улыбнулась и протянула мне руку, которую я нежно поцеловал.

– Ты не принадлежишь нам. Более того, ты не принадлежишь себе. Я не вправе тебя задерживать, тем более в такое время.

– Как же мне повезло, что ты захотела какие-то дурацкие ноты и я их спёр, чтобы тебя порадовать, – я отпустил её руку, потрепал Пашку по голове и вышел из детской. Следом за мной шёл Турок. Неужели у нас появился какой-то просвет? Если это так, то не стоит упускать своего шанса.

Глава 19

Софья Мордвинова с тревогой всматривалась в море, пытаясь с берега хоть что-то разглядеть. Неподалёку в бухте покачивались на якорях целых три линейных корабля, которые были приготовлены для того, чтобы в разгар обречённой битвы вывезти женщин, детей и добытые сокровища, которые тщательно хранились на складах Алмазного. Свою роль они сыграли – определили место будущего сражения. Теперь англичане будут лететь сюда на всех парусах, нигде не задерживаясь по пути.

Сокровища же тайно перевезли по ночам на корабли, чтобы, как только мужчины вступят в бой, эти корабли ушли с самым ценным, что у них здесь было. А уж мужчины постараются задержать англичан как можно дольше, прекрасно понимая, что с каждой минутой корабли с их семьями будут всё дальше и дальше уходить от этого места, которое скоро превратится в ад.

– Что же нам делать, Софья Петровна? – к ней подошла молоденькая Анна Ермолова. Они недавно поженились с молодым капитаном и вот теперь молодая женщина вынуждена уезжать от него, да ещё и не одна, а нося под сердцем его ребёнка.

– Я не знаю, Анюта, не знаю, – Софья покачала головой.

И тут с одного из кораблей отделилась шлюпка и быстро поплыла к берегу.

– Господи, – Анна без слов поняла, что это значит.

– Иди, оповести всех, чтобы собирались, – убитым голосом проговорила Софья Петровна.

Сама же она не отрываясь смотрела на море. Их корабли были очень хорошо спрятаны в бухте. Из открытого океана их было не видно. Зато с того места, где стояла Мордвинова, был виден океан. Она подняла руку и в который раз посмотрела в трубу на то, что там творится. Из-за мыса показался корабль, затем ещё один и ещё, и ещё. Софья сначала считала, но потом бросила, и опустилась на песок, закрыв рукой рот.

– Они все погибнут. Им никогда не справиться с такой армадой. Никогда. И Саймонов на пару с Кодратьевым никак не смогут помочь, только сами полягут. – Прошептала она, глядя остановившимся взглядом на океан.

В это время к берегу причалила первая шлюпка и из неё выскочил Елисеев, назначенный Мордвиновым командующим этого крошечного флота. Подбежав к упавшей на песок женщине, он проговорил.

– Пора, Софья Петровна. Нельзя терять не минуты. – При этом он постоянно поворачивался к выходу из бухты мимо которой в этот момент нёсся флот англичан. Всем сердцем он хотел был быть там со своими товарищами, которые скоро начнут умирать, не имея ни малейшего шанса победить такого грозного врага. Но он прекрасно осознавал важность возложенной на него миссии.

– Да, ты прав, Саша. Нельзя терять ни минуты. – Она поднялась с земли и повернулась к собравшимся вокруг неё женщинам. – Там сейчас будут умирать наши мужья, отцы и братья. У них каждый корабль на счету. Вы все видели, какие против нас это Ганноверское чудовище Георг собрал силы. Здесь в бухте стоят три прекрасных линейных корабля. Их пушки вполне могут стать той самой соломинкой, которая сломает хребет верблюду. К тому же у нас есть преимущество – мы можем напасть на них с тыла. И под «мы» я подразумеваю себя и всех тех дам, кто умеет держать в руках ружья, чтобы бить врага. Одного корабля, чтобы увезти самое ценное – золото, алмазы и детей с беременными женщинами будет вполне достаточно. К тому же, наши три корабля могут и не успеть уйти от жаждущих крови и добычи дьяволов. И все мы прекрасно знаем, что с нами сделают англичане, если захватят в плен. Лично я предпочту погибнуть.

– Вы правы, Софья Петровна, – Анна сжала руки в кулачки. Срок её беременности был ещё слишком мал, чтобы это было заметно, и она не собиралась признаваться, чтобы её не отправили на корабль спасения, как назвали их корабли. – Я с вами.

Раздался шум. Все собравшиеся женщины, когда сюда ехали, прекрасно знали, что легко не будет. Это не были обморочные барышни Петербургских салонов и запугать их чем-то было сложно. И все они умели обращаться с оружием. По распоряжению императора Петра Фёдоровича ни одну не выпускали из Российской империи, пока они не сдавали нечто вроде небольшого экзамена на преодоление трудностей и лишений.

– Саша, разгружай два корабля. – Непререкаемым тоном сообщила Мордвинова.

– Нет, Софья Петровна, не могу. У меня приказ. – Бледный Елисеев покачал головой.

– У тебя приказ отвезти прежде всего всех нас. А мы не позволим тебе этого сделать. Будешь силой нас на борт затаскивать?

– Софья Петровна, меня повесят…

– Не повесят, Саша. Мы или все там погибнем, или сумеем вырвать победу из лап этой кошки помойной. Тогда мы грудью встанем, но не дадим тебя тронуть. Я лично у государя в ногах буду валяться и умолять. К тому же, у тебя нет выбора, Саша. Считай, что это бунт, и мы захватили корабли.

– Софья Петровна…

– Сашенька, – дородная графиня Островская подошла к затравленно озирающемуся Елисееву. – Не сопротивляйся, душа моя. Подумай, возможно, мы действительно сумеем помочь.

Вдалеке раздался страшный грохот, и Елисеев решился.

– Хорошо, но я не пойду сразу в бой. Подам сигнал адмиралу Саймонову. Если он подтвердит наше участие, значит будет слушать его команды. Ну, а ежели нет…Тогда я быстро разворачиваю корабли, и мы на всех парусах уходим в сторону Петербурга.

– Это справедливо, – кивнули женщины, и началась суматошная и быстрая подготовка к предстоящей авантюре.

Елисеев сумел подойти к огромному скопищу кораблей незаметно, и спрятать оба корабля за риф. Он очень хорошо знал эти воды, и мог ходить в них без кормчего. Именно поэтому именно ему доверили отвезти в столицу такой ценный груз.

Никто из них ни разу не упомянул слово «родина» относительно Петербурга. Потому что отдельным указом Петра Фёдоровича шло очень строгое правило: все новоприобретённые земли – часть Российской империи. Никакие ни колонии, а равноправные губернии, со всем вытекающим. И для многих из них эти жаркие земли уже стали этой самой родиной без каких-либо ограничений.

Флагман Саймонова стоял довольно далеко от начавшегося сражения. Он не принимал в нём участия, и, Елисеев вообще не мог понять, что происходит. Кондратьева с его «Стремительным» вообще нигде не было видно. С кем тогда воюют англичане?

Сигнальщик на «Императрице Елизавете» подбежал к Саймонову.

– Господин адмирал. Получен сигнал с «Владычицы океана». «Женщины сошли с ума, требуют два линкора присоединить к вашей эскадре».

– Что? – Саймонов, полностью сосредоточившийся на бое, моргнул, пытаясь понять смысл сообщения. В кармане у него лежало зачитанное до дыр всеми ими собственноручно написанное письмо императора, и он протянул руку, чтобы коснуться его, как своеобразного талисмана. – Вот ведьмино племя! – Рявкнул он. – Командуй Елисееву, чтобы не дурил и развора… стоп. – Он снова коснулся письма. – Командуй, чтобы спрятался как следует. Он это умеет. Тщательно следил за сигналами. Вступит в бой только по сигналам. Высунется раньше, я его лично на рее вздёрну. – Со стороны форта дали залп. Ядра не долетели до вражеских кораблей, но заставили их напрячься. – Господи, помоги нам грешным. – прошептал Саймонов и поцеловал крест. После чего приник к трубе, снова погружаясь в круговорот уже начавшегося боя.

* * *

– Крымчаки, крымчаки скачут! – в ставку взятого в который уже раз Перекопа влетел один из дозорных.

– Далеко? – Румянцев, который был сейчас дежурным адъютантом фельдмаршала, вскочил с походного стула, на котором задремал в этот самый волчий час.

– В четырех часах. Идут ходко о двуконь, похоже, сразу хотят на нас полезть.

– Жди, сейчас доложу фельдмаршалу. – Петька вошёл в коридор и потянулся, разгоняя сонную одурь.

Они уже столько времени сидели в Перекопе, что хоть волком вой. Но государь строго настрого приказал не соваться пока в Крым. До особого распоряжения. Вот и ждали они распоряжения, но, казалось, Пётр Фёдорович уже просто забыл про них. Петька уже и в отпуск успел съездить, и с дочкой, которая у него родилась понянькаться да второго ребенка Софье заделать. А они всё дальше Перекопа не ушли. Зато здесь лекари полковые настоящие лаборатории развернули, всё новые и новые правила вводя. Но, потерь от болезней практически не было, так что это была вынужденная мера и даже самые тупые солдаты начали это понимать.

Он зашёл в комнату, выполняющую роль кабинета, из которой сразу же можно было попасть в спальню. Перед дверью в спальню дежурил Александр Суворов. Услышав, как скрипнула дверь, он встрепенулся и протёр лицо.

– Что случилось? – спросил он, пытаясь проснуться.

– Крымчаки жаждут реванша, – ответил Румянцев. – Буди Петра Петровича.

Суворов скрылся в спальне и, буквально через полминуты выскочил с выпученными глазами.

– Пётр Александрович, там… – он указал рукой в сторону спальни и упал на стул, закрыв руками лицо. – Господи, что нам сейчас делать?

Румянцев его уже не слышал, вбегая в спальню. Ласси лежал в своей кровати. Его тело уже успело остыть. На лице блуждала улыбка, оставшаяся там навек. Он умер во сне, не мучась, и в тот момент ему явно снилось что-то приятное. Сначала Румянцев оторопел, затем прислонился затылком к стене и несильно стукнулся о неё. Захотелось, как Саше Суворову упасть на стул и причитать, но в приемной штаба ждал гонец, и нужно было что-то решать. Хотя бы офицеров собрать.

Он выскочил из спальни и побежал в приемную.

– Петр Петрович преставился, – выпалил он с порога.

– Прими Господь душу его грешную, – тут же выпалил казак, бывший гонцом и перекрестился. А потом осторожно спросил. – А нам-то что делать, ваше благородие?

Петька смотрел на него как баран на новые ворота. Что им делать? А он откуда знает? Он же всего лишь… Полковник, мать твою, Петька. Полковник ты, и один из старших офицеров. Генералов мало. Они сейчас в Пруссии оборону держат, да возле границы Речи Посполитой стоят, чтобы эта зараза через границу Российской империи не хлынула. И так получилось, что армия-то у них есть, и даже фельдмаршал был. А вот генералов – нет. И что сейчас делать? Что-что, к бою готовиться.

– Готовиться к обороне. – Тихо проговорил он. – Звать как?

– Архип Терентьев, подъесаул.

– Вот что, подъесаул Терентьев. Пока в моё распоряжение поступаешь. Приказ в полки передать – готовиться к обороне, а затем всех офицеров здесь собрать. Если всё понятно, выполнять.

Тереньев выскочил из приемной, разминувшись в дверях с Суворовым.

– Что с телом Петра Петровича делать, Пётр Александрович? – тихо спросил он.

Румянцев потёр лоб. Свалившиеся на него проблемы начинали множиться, словно грибы расти после теплого дождя.

– Саша, полкового священника кликни, пускай всё положенное сделает. Да и пускай побудет пока с ним. А нам пока оборону нужно держать. – Суворов кивнул и выскочил следом за Терентьевым.

Тут начали подтягиваться взволнованные офицеры. Когда собрались все, то сгрудились вокруг стола с расстеленной на нём картой. Все взгляды обратились на Румянцева. Петька в этот момент захотел забиться под стол и начать оттуда поскуливать. Он не был готов к тому, чтобы взять на себя командование. А с другой стороны, государь был готов принять на себя империю? А ведь принял, и волочёт этот груз, который раздавить его может, ежели вы верные соратники вовремя плечи не подставите. Так что не ной, Петька, подбери сопли и вспоминай, чему ты так долго учился, в том числе и у Ласси.

– Саша, – обратился Румянцев к вернувшемуся Суворову. – Подготовь гонца к государю. Нужно сообщить ему о смерти Петра Петровича. Да просить, чтобы командующего к нам направил. – Суворов кивнул и в который уже раз выскочил из комнаты. – А мы с вами, господа, давайте подумаем, что будем делать с крымчаками, которые здесь с минуты на минуту будут.

* * *

Воронцов Роман Илларионович соскочил с причала на берег и обнял ожидающего его Миниха.

– Вот, привёз подарки, Христофор Антонович. Государь велел ещё три завода в Туле заложить, чтобы то количество оружия делали, кое потребно на благо государства. Так что и нам здесь хватит, да и бедолагам, кои стонут под пятой, вышибая слезу у нашего жалостливого государя, есть, что продать. – Сразу же заговорил Воронцов, осматривая как обустраивается берег. – А ты, я погляжу, прежде всего порт решил выстроить. Как положено, на сваях и со складами?

– Об этом в первую очередь думать надо. Да ещё и укреплять их как следует. Здесь, говорят, редко, но случаются жуткие бури, ураганы. Вот сейчас с Петром Силычем думаем, как всё укрепить, чтобы труды наши в океан не унесло. – Миних тяжело вздохнул. – А жалобщики совсем замучили. И не только франки повадились шастать, а ещё и из английских колоний. Те под покровами ночи больше. Как тати какие. А намедни испанцы заявились. Тьфу на них на всех.

– Со мной Ломовские волкодавы прибыли. Сказано было государем, чтобы сперва они всё разнюхали и только потом, когда вердикт свой вынесут, можно будет действовать. Они с собой ещё и печатный станок притащили. Что-то печатать будут. Опять какие-то срамные картинки, не иначе. – Воронцов покачал головой. – Кто бы мог подумать, что Андрюшка Ломов, вечно скромно возле порога государева сидящий, аки пёс верный, такой гнидой вырастет. Уж этот на голову учителя своего превзошёл Ушакова Андрея Ивановича, упокой Господь душу его грешную, – он автоматически перекрестился.

– Вот так оно и бывает, да. – Миних посмотрел, как молодые совсем люди, одетые в штатское, не в мундиры, начинают разгружать свои секретные пожитки, упакованные так, что даже по форме не было понятно, что это такое. Затем он перевёл взгляд на океан. – Гляжу кораблей охранения совсем почти нет. – Он вопросительно посмотрел на Воронцова, а тот лишь горестно покачал головой.

– Все к Алмазному ушли. Там светопреставление готовится. Англичане флот из пяти десятков вымпелов послали, чтобы Кондартьева и Саймонова раздавить как блох. Слишком уж они крови Георгу попортили. Ну, отсюда и разбойников на морях-океанах резко меньше стало, мы вообще ни одного паруса на горизонте не увидели, когда сюда шли. А ведь когда мы вышли, только слухи блуждали, что англичане флот такой собирают. Потеряем мы Африканскую губернию, вот как пить дать, потеряем. Ежели только Пётр Фёдорович хитрость какую не придумает.

– М-да, дела. А ведь, сдается мне, Роман Илларионович, что на Алмазном эти стервятники не остановятся. Передохн у т немного и сюда рванут. Надо бы нам к встрече горячей приготовиться. Может, на нас лев английский клыки-то пообломает. Ну не верю я, что Мордвинов боя не даст. Даже, если проиграют они, то потреплют флот английский так, что тот враз непобедимым перестанет считаться.

– Так-то оно так, вот только Российская империя вовсе флот потеряет, который государь с таким трудом собирал. – Они посмотрели на океан и вздрогнули. – Нельзя нам оставаться без флота, Христофор Антонович, никак нельзя. Нельзя губернии новые бросать без поддержки.

– Да знаю я, – отмахнулся Миних, и пошёл знакомиться с Ломовскими людьми.

Почему-то ему казалось, что доблесть русского оружия на этой войне, когда государь вертится как уж один чуть ли не против всех, не является главным. Настоящие сражения вовсе не на поле брани происходят. И на этих сражениях-то основные бойцы – вот эти неприметные парни, во главе которых стоит уже всеми недолюбливаемый Андрей Ломов. А значит, ему как генерал-губернатору этой новой губернии шибко нужно с ними считаться.

* * *

– Государь, Чарторыйский, Радзвилл и Бжотовский нижайше просят принять их, – я посмотрел на Бехтеева затуманенным взглядом и перевёл его на Турка.

– Радзвилл – это тот самый молокосос, который кричал на пиру у Бжотовского пьяный в дым, что, скорее сдохнет, чем под ваше величество ляжет, – тут же отозвался Ломов.

– Он меня за кого принимает? За мужеложца? Можешь передать этому Радзвиллу, что я изящные женские ножки люблю, меня его волосатые ляжки не интересуют, – и я снова уткнулся в бумаги.

Всё было уже сделано. Но я пересматривал их снова и снова, стараясь найти хоть малейший подвох, который заставит вой на болотах подняться. А в том, что он поднимется, я нисколько не сомневаюсь. Ну да и черт с ними, пусть воют, как хотят. Главное, чтобы всё у моих ребят получилось, иначе на мне и на Российской империи можно поставить крест. Я ведь ва-банк пошел. Как узнал, что Мордвинов с Вихревым решили стянуть в Алмазный весь золотой и не только золотой запас, чтобы у англичан крышу сорвало, и они рванули туда к мысу Доброй Надежды. Всё решится именно там, в одной единственной битве. Всё остальное будет просто добиванием выживших. Кажется, я учёл всё. Но вот теперь, когда по моим расчётам вот-вот должна начаться мясорубка, нервно перебирал бумаги и не давал спать ни себе, ни Ломову, ни Бехтееву. Ещё поляков на ночь глядя принесло. Что, совсем панам невмоготу что ли стало? И вот ведь знаменитый польский гонор: припёрлись уже под вечер и сразу с дороги к императору, прими, мол, а то мы же ехали к тебе, старались. Тьфу, на них.

– Так что с магнатами польскими делать? – снова встрял Бехтеев. Ну что тебе, окаянному надо от меня? Ты не видишь, что я как на иголках в последнее время сижу?

– Грамоты забрать и на хер, – коротко ответил я, не отрывая взгляда от подписанного с Францией договора. Грабительского, как считает тот же Ломов. Я же считаю его самым лучшим, что получилось в итоге почти года различных тайных переписок, встреч и обещаний, которые никто из нас не собирался выполнять.

У меня от постоянных улыбок и заигрываний уже лицо перекосило. Я даже на балы разорился. На целых три. И один маскарад. Весь свет, уже привыкший к некоторому аскетизму и начавший получать от него удовольствие, был в шоке.

– В каком смысле «на хер»? – что-то Бехтеев сегодня тупит. Понимаю, мы все устали. Ничего, в гробу отоспимся. В такое время живём, во время перемен и глобального распила мировой карты. Вот победим, тогда и отдохнём как следует. Я даже бал закачу, да такой, что французскую шлюшку, которая явно себя переоценивает, перекосит. С обязательным освещением каждого действия в журналах и газетах. Ну, а если мы проиграем… Вот про это думать не хотелось.

– В прямом! – рявкнул я. – Они зачем притащились? Чтобы под руку мою проситься? Так вот им мой ответ, – и я показал Бехтееву дулю. – Пора от мамкиной сиськи панам отрываться. Чай, не маленькие. У меня своих проблем хватает, чтобы ещё их болото на себя взваливать. Мне эта Речь Посполитая на хрен не упала. От неё всё одно никакой прибыли, одни убытки. Да ещё Ломову распыляться придётся, постоянно заговоры отслеживая на этом блядском пятачке. Напомни мне просто, в каком веку шляхта не предавала, не продавала, а то и вовсе не хотела на костях поплясать у постоянно кормившей и жалеющей её Руси? Что-то я такого не припомню. Вот пускай в собственном говне и варятся, пока демиглас не получится. Всё, убирайся, и панов не забудь с собой прихватить.

– Но, ваше величество…

– Бехтеев, напоминаю тебе, чтобы ты передал потом панам: я – русский немец. И почти до четырнадцати лет был лютеранином, что почти равно протестантом. Поэтому чисто православное милосердие, если оно в итоге прибыли или какой-то отдачи не принесёт – это не ко мне. Так что пускай идут туда, куда я их только что послал, и постараются получить удовольствие. Всё, вопрос закрыт!

– Эм, блядский пятачок? – Ломов закрыл маленькую книжицу, куда периодически самые мои изощренные выражения записывал.

– Не спрашивай, – я покачал головой.

– Хорошо, не буду, – Турок убрал книжицу. – Это было правильно отдавать Людовику почти всю Европу? Кроме Саксонии и Пруссии, которую мы и так захватили.

– И Мекленбурга на условиях, если они сами согласятся стать независимым герцогством под патронажем Российской империи. А они согласятся, когда с севера попрут шведы, с запада французы, а с юго-востока Австриячка из сна выйдет, – я протёр лицо. – В договоре ясно же сказано, я хочу спрямить границы, мне многого не надо. У меня Гольштейн-Готторпское герцогство слишком отделено от всех остальных земель. А за Священную Римскую империю пускай Луи с Австриячкой сцепятся. Я даже помогу кому-нибудь почти из самого настоящего милосердия. Некоторым герцогствам, к примеру. В память о том, каких прелестных роз они когда-то на смотрины присылали, и которые в больше половины случаев наших графов с князьями расхватали. Бесстыдницы.

Ломов протёр глаза.

– Что-то устал я, государь, – признался он. Впервые признался. А я посмотрел на его почерневшее лицо, впалые глаза и покачал головой. Сдаётся мне, что я сам выгляжу не лучше.

– Иди, Андрей. Тебе действительно надо отдохнуть. На три дня тебя отпускаю. Порадуй жену. А то она на меня и так волчицей поглядывает. А тут, поди, подобреет, – он слабо улыбнулся, поклонился и вышел из кабинета. Я же тупо смотрел на бумаги, потом сгреб их все в одну стопку и сунул в папку под названием «Алмазный». Среди них затерялась справка Ломова о том, что на самом деле задумали провернуть эти твари-лягушатники возле мыса Доброй Надежды. Похоже, новость о несметных богатствах Алмазного всех акул в одно место собрала. Своим «гениальным» решением Мордвинов такую погань со всех глубин поднял, что, поди, сам теперь капли пьёт. Ничего, в эти игры, господа, можно играть и вдвоём. А историю потом напишут победители. – Надеюсь, мои послания дошли до Саймонова и Мордвинова, иначе всё пойдет почти туда, куда я шляхту недавно послал.

Подхватив со стола свечу, я вышел из кабинета, но пошёл не в свои комнаты, а в часовню, в которую, положа руку на сердце, практически никогда не входил. Там, поставил свечу на столик перед входом и под грозными взглядами православных святых подошел к иконостасу. Медленно опустился на колени и перекрестился.

– Господи, услышь раба своего грешного. Не за себя прошу. За сынов твоих, кои лучше меня во сто крат…

В этот самый момент флагман отдал сигнал и линкор Елисеева содрогнулся, когда все его пушки разом ударили по врагу. А, когда выпрямился, рванул на всех парусах прямо на рифы. Елисеев отлично знал эти воды, в отличие от капитанов тех трех судов, что бросились за ним в погоню, даже не подозревая, что, казалось бы, огромный линкор просто в силу своих размеров не сможет завести их в смертельную рифовую ловушку. Но он смог, и молодой капитан, который всё это время сам стоял за штурвалом, вырвался из этой ловушки, оставив за собой три поверженных корабля.

– Защити их, покрой покровами Богородицы, как это всегда делал, чтобы не отдать эту землю на поругание…

Форт Алмазного в который раз рявкнул пушками, а затем оттуда вырвались защитники, чтобы встретить первую волну десанта, высадившегося с английских кораблей.

– В окопы! Под пули не лезть зря! – кричал уже раненный в плечо Вихров, который командовал обороной Алмазного на суше. Потому что опытнейшего адмирала Мордвинова забрал Саймонов, но не на флагман, а на линкор «Витязь», который ещё не вступил в бой. У этого линкора и пяти кораблей, что стояли с ним, не вступая пока в бой, была совершенно другая миссия.

– Впервые молю тебя, Господи, спаси и сохрани, как на всех православных крестах начертано…

Крымчаки откатились от укреплений Перекопа и теперь кружили невдалеке.

– Выйти бы, ваше благородие, да вдарить по ним, – Румянцев покосился на Терентьева.

– Нет, рано ещё. Ждём, – ответил Петька, вытирая лоб и размазывая по нему сажу. – Ждём, Тереньев. Столько времени ждали, чтобы в один миг всё испохабить?

Словно услышав его слова, крымчаки развернули коней и снова поскакали прямо на них.

– Пушки, заряжай! – заорал Румянцев. А его приказ передавался по цепочке. – Стрелять по команде! Залп!

Он закрыл руки ушами, чтобы не оглохнуть от грохота, а когда на него перестала сверху сыпаться земля, выглянул из окопа. Залп был страшен, но он ждал не его. Раздался свист, и с флангов на крымчаков начали накатывать конные отряды калмыков. Петька получил депешу, что ждут как раз их, и что государю удалось раз и навсегда договориться с этим непростым народом.

– А вот теперь в атаку, – прошептал Петька, закрывая глаза от облегчения. Дождались. Осталось лишь дождаться командующего и можно будет брать Крым.

– Аминь, – прошептал я, вставая с колен.

Когда выходил из часовни, задул свечку. Теперь мне оставалось только ждать.

Эпилог

– Равняйсь! Смирно! – всё-таки чёткие и лаконичные команды, отданные лужёными глотками командиров – это прекрасно. Все всё отлично понимают, никто не пытается бежать ни в ту сторону и хватать то, что хватать не положено. А вбиваемая в крестьян, иногда в прямом смысле слова грамотность дала свои плоды куда быстрее. И дело тут не «сено-солома». Дело в том, чтобы вышедший из крестьян солдат был способен прочесть что-то, что очень нужно передать командиру, если уж так обстоятельства сложились. И один случай помог не только убедить солдат в пользе грамотности, но и крестьян подстегнул не выёживаться, а начинать учиться с большим усердием.

Прошло уже почти четыре года с того момента, когда я молился в часовне в Ораниенбауме, как не молился никогда в жизни, ни в той, ни в этой. Не знаю, что помогло: блестяще проделанная предварительная работа, от которой мы с Ломовым, Криббе и Кристианом Ван Веном чуть не окочурились, мужество и цепкий ум моих офицеров, стойкость и героизм солдат и матросов или же эта горячая молитва. Скорее всего, всё вместе. И теперь пришло наше время почивать на лаврах. И этот грандиозный парад является апофеозом нашей общей победы.

Конь переступил с ноги на ногу. Ничего, потерпи, скоро наш выход, а пока просто посмотрим, как выстраиваются ряды героев, которых сегодня будут чествовать. Как формируется первый ряд тех, кто получит награды из моих рук. Я скуп на раздачу слонов, но, видит бог, те, кто сейчас пытается сохранить протокольное спокойствие, периодически всё же улыбаясь, заслужили эти награды и даже более того.

Движение на площади, которую переименовали в Церемониальную, располагающуюся на месте бывшего Зимнего дворца, продолжилось. Я же в этот момент мог подумать, смакуя те события, которые привели всех нас сегодня на эту площадь. Зимний дворец, кстати, я приказал снести целиком и полностью к чертовой матери. Достойное место для нового вроде бы нашли, но я пока не утвердил план и строительство ещё не началось. Хоть деньги были уже выделены.

* * *

Так вот та история, которая резко повысила престиж образования произошла, когда смертельные карусели завертелись на всех фронтах. Ко мне прибыл гонец, привезший депешу о смерти Ласси. Каюсь, я порвал эту бумажку на много кусочков, от охватившей меня в тот момент безнадеги. Думать долго было нельзя. Да и не было у меня генералов, чтобы послать на помощь Петьке. Поэтому, немного придя в себя, я сел за стол и собственноручно написал приказ о производстве Румянцева в генералы и дал отмашку на Крым. Сейчас, если верить бумаги, которую мне привёз гонец, крымчаки кинулись на прорыв Перекопа. А так как эти парни полумер не приемлют, то полуостров остался почти беззащитен. Главное, чтобы сумел натиск крымчан отразить. А там… Да и Суворова пускай к делу привлекает. Они же талантливые оба, поди, справятся.

Мне, если честно, было не до Крыма. С калмыками, наконец-то, удалось полюбовно договориться, и то хлеб. Условия у них были общие. Но, так как они не хотели пока уходить от кочевья, как те же башкиры, уже прилично так Уфу отбахавшие, я им предложил Америку. Там степей много, обстановка напряженная, и, если у меня всё выйдет, то вполне можно ковбоям будущим конкуренцию составить. Потому что просто так я болтаться по степям тем же калмыкам не дам. Хотят государственную поддержку – животноводство на них. Мне страну кормить надо. Вот пускай и занимаются тем, что у них хорошо получается – скот выращивают. И кочуют от пастбищ к местам забоя. Не только в Америке, естественно. Казаков к ногтю в очередной раз прижал и выделил для калмыков пастбища. С наказом атаманам: сунетесь – поедете пампасы осваивать. А ещё, я послал к ним голландца, который объяснил, что для того, чтобы с других выпасов на прежние вернуться, нужно это место подготовить. Банально легко вспахать вытоптанную скотом землю и травку посеять. Визг стоял такой, до сих пор в ушах звенит, что они не крестьяне, что это противоречит… И всё в том же духе. Я тогда ухо прочистил, плечами пожал и ответил, что, я не неволю. Не хотите, флаг вам в руки. Только других пастбищ, кроме тех, которые вы, драгоценные в первые пять-семь лет убьете, вам никто не даст. Так что думайте, в конце концов, вам там жить.

Калмыки поворчали, поворчали, но, решили попробовать. Потому что других пастбищ, кроме перечисленных, я им не выделял. Попробовали. Пришлись их снабжать плугами и семенами. Но у нас была договоренность – они мне списки, как положено, на русском языке, на единственном на котором можно эти списки подать с перечнем того, что калмыкам нужно. Ворчат, но признают – условия терпимые. Так что, может, и выйдет толк.

В общем, направил я гонца обратно с благословением генералу Румянцеву взять мне Крым. Если ещё чего по дороге возьмёт, я ругаться не буду. Гонец забрал указ и поскакал обратно к Перекопу. А по дороге его убили. Тати какие-то засаду на дороге организовали. С гонцом ехали пара солдат и взвод казаков. Точнее, они ехали позади, и не успели на помощь. Сумку тати успели выпотрошить, как и самого бедолагу раздеть. Читать они не умели, и приказ попросту сжечь попытались. К счастью, один из солдат читать умел и успел прочесть то что осталось про назначение и разрешение на Крым. По то, что Петька уже генерал – не прочёл, эта часть успела сгореть. Привёз он эти вести на Перекоп и передал Румянцеву. Тот слегка охренел. Но, приказ есть приказ, и не верить солдату он не мог, потому что тому такое придумывать просто не за чем. Вот так Петька до самого конца в полковничьих погонах и проходил. И это надо сказать вызывало недоумение и даже недовольство среди других офицеров. Недовольство на меня, естественно, за то, что друга лучшего в чёрном теле держу.

* * *

– Равнение на середину! – снова раздался голос Захара Чернышева, которому сегодня доверили вести парад.

Так, нужно сосредоточиться. Мимо шеренги шел мальчик, приложивший руку к виску. Он шёл очень сосредоточенно. Но его темные мамины глаза сияли, когда он смотрел на всех этих людей. Они были для него героями, в последние годы столько раз ему рассказывали о каждом из них. А сколько раз он сам просил о ком-то рассказать отдельно, и не сосчитать. Подойдя к концу шеренги, туда, где стоял Румянцев, Пашка не выдержал и улыбнулся. А Петька ещё и подмигнул ему, гад такой.

А солдат тот молодец, до прапорщика дослужился под Петькиным командованием. Вон он, ближе к концу шеренги стоит, во весь рот улыбается.

Пашка тем временем подошел ко мне. Я продолжал восседать на коне, изображая из себя статую.

– Ваше императорское величество, курсант Академии имени Петра Ласси Павел Романов прибыл по вашему приказанию. – В тишине звонкий мальчишеский голос звучал особенно звонко.

– Вольно, курсант, – я позволил себе немного расслабиться. – Иди сюда, – нагнувшись, я подхватил Пашку и закинул его к себе в седло.

Он с таким облегчением привалился спиной к моей груди, словно ища опору и зная, что вот эта – самая лучшая, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Выпрямившись, и одной рукой придерживая одновременно поводья и сына, я поднял другую руку в воинском приветствии и двинул лошадь шагом вдоль ряда пожирающих меня взглядом людей. Не только тех, кого я буду сейчас награждать, но и тех, кто столпился по периметру площади. А народу здесь собралось, мама не горюй. Как и на улочках, что к площади прилегали. Все фонарные столбы были забиты парнями, которые передавали, что в данный момент происходило на самой площади.

Проезжая мимо иностранных делегаций, я заметил, что здесь не хватает французской. У остальных же гостей, которых сюда добровольно-принудительно пригласили, были довольно кислые мины. Они в большим удовольствием не поехали бы созерцать мой триумф, но их согласия никто не спрашивал. К тому же, эти идиоты сами загнали себя в ловушку. Отчего-то они вбили себе в головы, что я честный и ведомый малый. Каково же было удивление того же Шетарди, когда, внезапно, оказалось, что этот молодой ещё Петька вполне спокойненько может ударить в спину и вообще договориться со всеми подряд, вот только не об одном и том же.

* * *

Он ворвался в мой кабинет в прямом смысле этого слова, оставив в руках у охраны несколько частей своего сюртука. Его не убили только потому, что предвидел подобную реакцию и предупредил охрану, что у человека может жёстко подгореть седалище.

– Вы обманули нас, ваше величество! – заорал Шетарди, выдергивая рукав сюртука, державшийся на паре ниток, из рук вбежавшего следом за ним гвардейца.

Я сделал знак, и гвардеец вышел из кабинета. Зато Александр Румянцев, Кристиан Ван Вен и Турок с которыми я сейчас работал, переместились таким образом, чтобы суметь вскочить, если в голову Шетарди совсем уж дурные мысли полезут. Криббе же вовсе встал возле моего кресла, даже слегка оперся на спинку, демонстративно положив руку на эфес шпаги. Но француз их не замечал. Для него мир сузился до меня одного.

– С чего вы взяли, что я вас обманул? – я смотрел на него, даже не пытаясь скрыть издевательскую усмешку.

– Вы ударили нам в спину в тот самый момент, когда англичане вырвались из этой проклятой бухты, – яростно проговорил Шетарди.

– Не мы, а испанцы, не наговаривайте на меня, – я продолжал смотреть усмехаясь. – И потом, а не то ли хотели сделать вы сами, господин посол, только ударить по нам, чтобы беспрепятственно зайти в обескровленный и лежащий перед победителями Алмазный?

В этом сражении было прекрасно всё. Когда я узнал, что задумал сделать Мордвинов и неизвестный мне тогда Вихров вместе с Саймоновым, то сгоряча чуть корабль за ними не послал, чтобы арест произвести. Но тут мне Турок принёс две бумаги: одну от испанцев, вторую ту самую записку, от французов. Я никогда не буду спрашивать, каким образом ему удалось снять копию с короткого приказа, который шел под грифом «перед прочтением сжечь». Сумел как-то, на то он и начальник Тайной канцелярии.

В записке было приказано Рене Дюге-Туэну, назначенному в этой битве адмиралом, чтобы в то время, когда англичане прорываться к отступлению, позволить потрепанному, но, скорее всего, не побеждённому до конца флоту уйти, а потом ударить остатки русского флота в спину.

Наверное, я бы после этого послал французов и, не слишком понятно, на что надеялся, но тут мой взгляд упал на письмо испанца. Король Испании натерпевшийся в своё время от англичан, при условии участия в этой заварухе Франции. Они как раз очередной Фамильный пакт вроде бы подписали.

В план был посвящён только Турок. Его проверенный и перепроверенный человек вёз зашифрованное послание, не зная, что он везёт. С небольшого корабля были сняты почти все пушки, чтобы сделать его ещё легче. Важна была только скорость.

Гонец успел передать послание Саймонову и Мордвинову. А эти старые просоленные морские волки, которые росли как моряки во времена бесконечных дворцовых переворотов и ворвавшихся в Российскую империю поистине европейских интриг. Им не нужно было трижды рассказывать, что небольшое вероломство в войне – это не предательство, а военная хитрость.

Ну а дальше было делом техники. Саймонов под видом глуховатого неумехи никак не мог распознать сигналы с флагмана французов. А до световых, какие вовсю уже не таясь использовали на моих кораблях, они пока не додумались. Ну, действительно, что там эти варвары могут придумать, которые в своей луже Балтийском море могут трепыхаться, могут придумать? Собственно, я никогда и не разубеждал никого в обратном. Французы презрительно скривились. Испанцы тоже губы поджали. Их драгоценные союзники не предупредили о замышляемом предательстве. Скорее всего, немногочисленным испанцам приготовили ту же участь, что и нам. Ну, не делиться же с ними, в конце концов. Они же с французами американским золотом не делились. Саймонову, к слову, всё же пришлось вступить в бой. Деваться было некуда. Мы потеряли восемь кораблей, совершенно невосполнимая в плане людских ресурсов потеря.

Подстроить так, словно в испанский корабль прилетела бомбарда с французского корабля было не сложно. Как и провести обратный манёвр. Саймонов успел отвести остатки наших кораблей из зоны боевого столкновения и теперь все с удивлением наблюдали, с каким остервенением недавние союзники рвут друг друга на части. Четырем фрегатам французов, включая флагман, и одному кораблю испанцев удалось вырваться. Остатки добил Саймонов, забыв про такие вредные понятия, как милосердия, своими глазами увидев, что готовили ему.

Три корабля французов на рифы загнал Елисеев, молодой капитан, вначале ослушавшийся приказа под напором весьма энергичных дам, но теперь тоже стоящий в переднем ряду, чтобы получить свою заслуженную награду. Своим манёвром он освободил Мордвинова, оставленного в тени именно для это цели.

Когда остатки английской армады вырвались в океан, им на перерез устремился Кондратьев, к которому присоединился Мордвинов. Адмирал Кэмпебел, только что вырвавшийся из тяжелого боя, хотел немного отдохнуть и снова ринуться к Алмазному, потому что половину флота он все же сохранил, и вполне мог попробовать повторить попытку. Он не сразу понял, что тот десяток кораблей, который держался от его эскадры на определенном расстоянии, тем не менее, задают ему определённое направление. А когда понял, было поздно.

Идею морских мин знали уже давно, и лишь недавно оружейники из мастерских Тулы смогли получить нечто реально работающее и страшное. Как показала практика, химики Эйлера очень любят что-то взрывать. И иногда при этом получаются удивительные вещи. Тот корабль, который несся как птица на всех парусах, привезший письма государя о предстоящем предательстве французов, привёз ещё и мины. И работу этих мин английский флот имел честь проверить на себе.

Вырвались двенадцать кораблей. Пять из них взяли на абордаж. Но и остальные не дошли до родных доков. Ван Вен прекрасно поработал в Португалии. Просто прекрасно. Он даже не подумал обращаться к правительству и королю. Он использовал тактику Груздева и Ломова. В итоге порты заполыхали. Там сгорели жалкие остатки английского флота, склады, включая артиллерийские, и Кэмпебелу просто некуда было пристать, чтобы перевести дух перед последним рывком. А потом его встретил наш Северный флот, ради них покинувший Балтику. Ну, там в это время было не безопасно, там Георг Шведский с упоением громил датчан, под предлогом возвращения трона законному королю, которого я дяде с бантиком на шее передал. И уже даже ежам стало понятно, что англичане на помощь не придут.

Это была моя вендетта. И она была полностью исполнена. Английский флот перестал существовать в том виде, в каком он был так опасен для меня. А то, что при этом пострадали французы и испанцы – ну, это всего лишь приятный бонус. К тому же я красиво упаковал записку франков и отправил её Испанцу с потекшими от моих слюней чернилами в обвинении Испании. Да, я обвинил Испанию в нарушении договоренностей, сговоре с Францией и гибели трех моих боевых кораблей. Хотел все предъявить, но меня Турок удержал, потому что в этом случае получалось, что мы не пострадали от англичан. А это было немного неправильно. Сейчас же я вовсю бодался с Испанией за некоторые её колонии, которые требовал в качестве компенсации ущерба. И, разумеется, никакой помощи моими людьми в бунтующих провинциях. У меня же доказательство есть – письмо, написанное королём Испании, в котором прямо написано, мои корабли пойдут только с кораблями Луи. Чем не доказательство вины?

Правда, гнев и ярость мне не нужно было изображать. Несмотря на блестящую со всех точек зрения победу, мы потеряли слишком много людей. Хорошо ещё, что младенческая смертность снизилась, благодаря просто нереальным деньгам, которые я вливал в медицину. Но тут я деньги не считал. Империи нужны были люди, а где их взять, если младенчикам даже имена до года не давали, так велика была их смертность.

У нас ещё, к слову две тысячи брошенных английских десантников на благо моей африканской губернии трудятся. Их спустили в шлюпках, а потом просто кинули. Они и на берег не могли выйти, и до своих кораблей добраться. Точнее, один маячил вдалеке, и к нему они гребли, что есть силы, но у них на пути выросла громада линкора, с которого дородная дама, одетая в офицерский костюм недвусмысленно на прекрасном английском посоветовала не дрыгаться, иначе лично им все по одному яйца отстрелит, пока остальные будут ей ружья заряжать и подавать.

– Мы потеряли весь наш флот! – брызгал слюной Шетарди.

– Вы даже не представляете, как мне жаль, что всё-таки не весь, – жестко ответил я. – Договоренности по границам остаются в силе, или вы и с ними хотели меня обмануть?

– Франция этого так не оставит, – и Шетарди, вскинув голову, удалился.

– Это он ещё про беспорядки в колониях не знает, – меланхолично заявил Турок, возвращаясь к прерванной работе.

– Пусть это будет сюрпризом, – так же ответил я.

Румянцеву удалось добиться от турок нейтралитета. Собственно, это значило очень много для нас. А ещё, видя, что твориться вокруг, и понимая, что Австрия нарушила наш с ней договор, то есть помощь ей не придёт, Порта решила пощипать Вену. Что меня, в принципе, устраивало. А ведь я все лишь применил их собственный принцип: «Разделяй и властвуй». Как они, интересно, на него попались? Наверное, все-таки моя молитва, такая неумелая, но искренняя дошла до адресата. Ну не до такой степени они все самонадеянны, что думали, будто подобный номер нельзя провернуть и с ними.

* * *

Я вернулся к той точке, откуда начал своё шествие. Соскочил с коня и снял с него сына, который занял место рядом с матерью и сестрой. Маша всё это время стояла. Лиза в силу возраста могла посидеть у кого-то из ближников на руках. Если бы Румянцева сейчас не награждали, то, скорее всего, это был бы он. Дети Петьку обожали. Особенно Пашка, который чётко помнил, кто вынес его из-под обломков в тот страшный день.

– Генерал Румянцев Пётр Александрович, за взятие полуострова Крым, Очакова, и удержание Перекопа получает фельдмаршальский жезл и награждается орденом святой Елизаветы первой степени! – сейчас я награждал только тех, кого удостоил высших наград. Остальные уже свои награды получили, и стояли в задних рядах, с трудом сохраняя положенное спокойствие.

Сияющий Петька вышел вперёд и наклонил голову. Я принял у ассистировавшему мне Криббе орден на ленте и надел его поверх мундира, поправив крест ордена на груди.

– За особые заслуги перед Отечеством Криастиан Ван Вен производится в потомственное дворянское достоинство, титул барона, и награждается орденом святой Анны второй степени. – Ван Вен скоро лопнет от гордости, так сильно он надулся.

В Португалии бунты с его подачи стали скорее закономерностью. Да и Турок периодически туда дровишек подкидывает. Чтобы дети грома не боялись, как он говорит.

Церемония награждения шла своим чередом. Вирхов получил баронство и землю в своей любимой Африке. Ну и орден, куда без него. Мордвинов и Саймонов ордена и большое человеческое спасибо, да я скуп на подарки, но оттого они и настолько ценные.

– Мордвинова Софья Петровна за беспрецедентное мужество награждается орденом святой Елизаветы первой степени!

Морвинова в шеренге с мужчинами, естественно, не стояла. У неё было место на трибуне с особо именитыми гостями. Пока она под ахи и охи спустилась, я с трудом сохранил улыбку на лице, потому что мой взгляд упал на Фике. Похоже, Софии Захар уже слегка надоел, да и законная жена недобро смотрит, как бы не траванула соперницу. И Фике начала постепенно оглядываться в поисках новой добычи. К несчастью, её взгляд всё чаще и чаще начал останавливаться на мне. Но, с Польшей пора что-то решать. Её сын подрос, а паны уже всё, почти не барахтаются. И даже пинки Турка поднять их не в силах. Ну и ладушки. Пора законному королю возвращаться на трон. С матерью в качестве регента. София баба умная, она найдёт способ обезопасить себя и сына, сохранить власть и постепенно передать мне Речь Посполитую по частям мне. а чего она хотела. За удовольствие надо платить. Я столько времени её содержал, и даже двор у неё какой-никакой имеется.

Морвинова между тем спустилась с трибуны с присела передо мной в реверансе. Я надел орден и тут произошёл конфуз: лента слегка закрутилась с крест оказался прямиком в обширном декольте бального платья. Надо ли говорить, что все женщины были одеты подобным образом. Праздник, как-никак. По всем правилам этикета я должен был лично вытащить крест ордена и расположить на груди как полагается. И как это сделать на глазах у сотен, если не тысяч людей.

Закатив глаза к небу, я осторожно потянул за ленту и вытащил злополучный орден.

– Смелее, ваше величество, я клянусь, что не буду обвинять вас в домогательствах, – я опустил глаза и поймал насмешливый взгляд черных глаз этой чертовки.

Плюнув на все, я взял орден и пристроил его на корсаже, и тут же отступил в сторону. Вокруг уже слышались смешки, а уже сегодня вечером я, похоже, стану героем анекдота, гуляющего по салонам.

Но, церемония награждения была завершена, и я поцеловал руку Мордвиновой, благодаря её за мужество и стойкость вот в такой, доступной мне форме.

После этого я повернулся к стройным рядам тех, кто бы удостоен чести присутствовать на сегодняшнем мероприятии.

– Мы все вместе прошли очень длинный и тернистый путь. Но это только первые шаги, ничем не отличающиеся от первых шагов ребенка. Наши враги суровые и коварные. А на свете ещё столько свершений, которые нам всем предстоит сделать и столько дорог исходить, что и не счесть. Так пройдём же эти дороги вместе и с честью, дабы не посрамить ни её, ни память, которую оставим за собой!

Выкрикнув последнее слово, я, чеканя шаг, вернулся туда, где стояла моя семья. Подхватив на руки наследную принцессу Швеции Елизавету, я ощутил легкое касание тонкой женской ручки. Мария нашла мою ладонь и тихонько её пожала. Я же смотрел, как мимо нас проходит колонна за колонной. И думал, что подпишусь под каждым словом, сказанным только что.

Вот только, это будет уже совсем другая история.

Конец цикла

Content

Олеся Шеллина
Вендетта. Том 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог