Елена Зейферт

Плавильная лодочка: Карагандинская повесть

Dieses ganze, weite Land ist die so genannte «Wiesenseite» der Wolga und erstreckt sich als so geartete Steppe noch weiter über den Uralfluß hinaus bis tief ins Herz Asiens.

Anton Schneider. Geschichte vom Kirgisen-Michel und der schōn’ Ammi von Mariental [1]

Если у дома невидимые стены,

то принадлежат ли они ему?

Рамка

2014.

Сильное существо льнет ко мне и целует подол моего платья.

Возможность удержаться на нескольких плотах сразу.

Я сильнее повести. Она – живая энергия. Она насыщает. Когда отдаешься ей, высвобождаешь внутренние ключи. Магму новой силы. Повесть как человек, но я сильнее его. Я отшвыриваю ее, и она, не раня меня, уходит. Я возвращаю ее и снова питаюсь ее силой. И вновь отбрасываю ее от себя. Повесть всегда возвращается новой. Пожалуй, ей стыдно вернуться не иной. Я не церемонюсь с ней и не прячу своего эгоизма. Сильное существо льнет ко мне и целует подол моего платья. У повести нет ушей и глаз, если она все еще доверяет и ждет. Я терпелива, я молчу. Повесть окликает меня, и я вновь отзываюсь.

Теперь она уже агрессивна. Ибо ей хочется жить. Она хватает меня за запястья – на моей коже остаются багровые полоски. Отбрасывать от себя рождающуюся объемную вещь, швырять ее оземь – чревато. Ее энергия все равно прорывает кожу, причем очень больно… Произведение грубо тычется в меня и ищет свое название, и пока это – «Плавильная лодочка». Я по-королевски отдаю себя капризам внешней жизни, калеча свое произведение, постоянно окунаясь в «другое» слово, ежедневно требующее меня на ковер. Уже несколько не рожденных произведений во мне – они наверняка умерли, ими могла стать повесть, но уже не станет. Стоит представить, сколько во мне вообще брошено трупиков не родившихся текстов, чьи ткани, нитки еще ищут и находят внутри меня пищу, как небрежно махнешь рукой – нужно думать о жизнеспособном, жизнелюбивом, знающем воздух и свет.

Когда на новой ступени каскада танцуешь черного лебедя, а сквозь твою кожу не прорезаются перья и радужки не становятся багрового цвета – это стрельба в молоко. Повесть, а вернее, язык ее настолько овладели мной, насколько я пытаюсь им противостоять, сбрасывая на время с закорок, ибо сохранить за собой право на собственную жизнь, пусть как на черновик по сравнению с беловиком или оригиналом повести, – это возможность удержаться на нескольких плотах сразу. Рождающееся произведение – как энергетический напиток, им хочется напиться, но теряешь землю из-под ног, летишь, а рядом – берлинские стены, камни на шее, лето без дождей. Ты везде нужен. И гедонизм творчества воспринимаешь как каприз, эгоистический маневр, детский трюк, дающий возможность мнимого ничегонеделания.

Мое утро в аэропорту. Грея руки о чашку кофе, я задумалась, как давно я не была одна – без людей и фантомов, без героев и образов. И необходимость встретиться с самой собой встала как дело первостепенное, готовое совершиться на моих глазах и, по всей вероятности, обещающее новые внутренние пейзажи. Повесть вся родилась целиком внутри меня, она вычерпывается с любого места, стоит только прислонить к ней ухо. Порой она зовет, но голос ее вплетен во множество других.

Язык повести можно пить и есть, он из органических волокон, и каждое слово сначала перекатываешь на языке, прежде чем одеть им уже давно рожденное внутри меня целиком тело произведения. В руках оказываются то лирические пустоты, то эпические нитки. Теперь вопрос за главным – где взять время и непреклонное душевное состояние на это вычерпывание? Время, которое нужно очистить от вторичного, наносного, время, окруженное самим собой. У меня порой нет времени даже обдумать, почему приходят те или иные фрагменты, а нужно раздвинуть, отодвинуть друг от друга окружающие меня внешние факты и события, как мысли при медитации, иначе облепившие меня вьюны внутренних смыслов заглушат друг друга.

По взаимному согласию, моему и вещи, мышцы повести пронизывают мой язык, и я говорю ею.

Теперь повесть молчит. Я перестала быть ей нужна, ибо стала ее частью.

24 сентября 2014, Гисен

Часть 1. ПЕЛЕНАЛЬЩИК

* * *

1941.

Изгнанник укачивает в себе дом.

Марийка течет жидкой металлической речкой.

Внутри каждого человека – зародыш дома. Когда человека гонят прочь, его внутренний дом сворачивается в еще не родившегося младенца. Изгнанник может не догадываться об этом, но он жив этой истиной. Он сидит на корточках, наклонившись вперед, и укачивает в себе дом. Несчастный поет дому песню, которую слышал внутри него младенцем. В песне нет ни слов, ни пауз. Поющий даже не шевелит губами. Дом тихонько засыпает, скрипят половицы, в постели ворочаются сонные люди. Изгнанник встревоженно и удивленно прислушивается к себе и понимает, что в этом доме живет и он сам. Блуждая в матрешечных отражениях, человек множество раз встречает себя. И благодаря этому остается самим собой.

Поезд жестко стучит колесами, а задремавшей Марийке кажется, что ее качают в люльке. Колыбелька похожа на лодочку. Всюду жаркая каменная печь. Девочка бормочет в полудреме, и лодочка словно поддакивает ей – так, так, так… Марийка распахивает глаза. Над люлькой – размытое улыбающееся лицо в синей шали. Девочка пытается подняться, чтобы разглядеть это лицо, но ее тело словно из свинца. Вместо языка тоже кусок металла. Девочка смежает веки, и сильное, убивающее тепло разливается по телу, Марийка течет жидкой металлической речкой в никуда. Налетает холодный, мокрый ветер, тело девочки твердеет, обретает очертания, ищет себя в пространстве.

Ранней весной отец в Гларусе подрубает несколько деревьев, растущих в поле, и сдирает с них кору.

– Worom, Vadr? Tes tuht jo n Boum weh[2], – осмеливается спросить Марийка, всюду, где можно, из любопытства поспешающая за отцом.

– Hiere is ejn Acker, Matje. Man muss n Platz fohr n Fluhch freimache. Zuh n Herbst wäckst n Weize uf, mir mahle s Mehl un backe s Brout. Dr Boum vortrocknt bald, Techterje, mir mejsel n ab[3].

Иные деревья сжигают прямо на поле, их зола удобряет землю.

В длинный ряд стоят корзины и корзинки, в них травы и ягоды, а в некоторых, с очень плотным плетением, вода. Мама крутит ручку деревянной маслобойки, подливает сметаны в ее горло. Из дымохода пахнет копченым окороком и колбасой, там на крюках можно закоптить сразу целую свинью. Марийка своими глазами видела на чердаке коптильную камеру, она очень широкая, а снаружи выходит в узкую трубу. На лаковые дверцы шкафов в родительском доме приклеены точеные украшения. Уютно, никто не роется в кухонном буфете и сундуке.

Все времена протекают одновременно, меняются только пространства, их декорации и одежды. Повествование всегда идет в настоящем времени и синхронно, будь то изображение эмиграции из Германии в Россию, раскулачивания, войны, депортации, трудармии, эмиграции из России в Германию.

* * *

1941.

По корове, как шершни, ползают убогие земляные духи.

Солнце давит на крышу теплушки.

Мать сильно прижимает ее к себе и шепотом твердит: «Tu pist Maria Jäckel, secks Jahre alt, di Mudr hehst Else, Vadr hehst Robert, da Brieder sin Robert un Andreas, tu pist am zweite Agust Neizehnhunnertfufuntraißig kewohre, di Heimat is s Tourf Klarus…»[4], но сознание Марийки противится, ей кажется, что она часть огромной коровы, которую гонят на восток. Злая морось; по той части коровы, которой является Марийка, погонщик нещадно хлещет плетью, и тело девочки содрогается от страха и боли. По корове, как шершни, ползают убогие земляные духи. Ноздри коровы, искалеченные щипцами, раздуваются, сбрасывая нескольких нечистых на землю. Но на короткой шее, вогнутой спине и тощем животе скотины злобных и счастливых духов превеликое множество. Луч ищет себе место; на коровий круп порой ложатся бледные пальцы согбенной и гордой Уснувшей Матери, но духи сразу облипают их, кусая благоухающий в эти минуты воздух.

Теплушка – теплое слово. Оно пахнет железом и кровью. Марийка не знает, что «tepluschka» от слова «тепло».

Девочка спит в вагоне, когда на одной из станций ее беременной матери становится совсем плохо – женщину неукротимо рвет, рвотные позывы выворачивают пустой желудок. Молодцеватый охранник вытаскивает ее на улицу. Крича о дочери, женщина падает к нему в ноги. Он откидывает ее от себя, не желая причинить боль, но не соизмеряет силы удара.

Вновь очутившись в промерзшем вагоне, мама, изо рта которой капает кровь, снимает с себя шаль и обвязывает дочку, как сноп: теперь одна шаль у девочки на голове, другая на теле. Стараясь не стонать, мать тихонько отползает от дочки, которая не плачет и не цепляется за нее руками. Люди как могут теснятся, пропуская женщину в угол теплушки, понимая, что та боится умереть на глазах у дочери. Марийка же словно тупеет, уже не соображая, что происходит вокруг. Сон – лекарство от голода. Веки девочки закрываются.

Когда она вновь открывает глаза, мамы уже нет.

Сознание Марийки на время проясняется. Вот сейчас, сейчас станет легче, сейчас все изменится… Девочка вспоминает, как этим летом отстала от родителей в Саратове и заметалась, испугавшись, на незнакомой городской площади, но тут отец и мать подошли и с разных сторон одновременно взяли ее за руки. Сейчас теплушка остановится, девочка выйдет, и ее встретит улыбающаяся мама, Марийка бросится к ней и увидит, что к ним спешит отец, а за ним и оба брата – Роберт и Андрей. Но вожделенное мгновение никак не наступает. Марийка силится изменить реальность, отталкивает воздух руками. Но воздух непроницаем. «Mudr! Mudr!»[5] – истошно кричит девочка и замолкает, оглушенная.

Стук колес, резкий и мерный, будто вгрызается в голову. Девочке не хочется есть и спать. Марийке странно слышать от людей вокруг слово «Караганда». Она пробует его на язык – тот не слушается, перекатывая во рту непривычное слово. Слово горькое и грубое. Невкусное. Его хочется выплюнуть.

Движущимся то кажется, что охранники о них все же заботятся, то мнится, что это далеко не так. В вагоне уже не так тесно и еще холоднее. Едут только женщины и дети. Мертвых и полуживых выбрасывают на станциях, их безымянные тела кланяются промерзшей чужой земле, никнут, припадают к ней. Живые с эпическим терпением продолжают свое жалкое, вынужденное странствие. Уснувшая Матерь может помочь девочке только одним – взять ее к себе в сон. Марийка время от времени спит, ей снится большая крынка молока, из которой выпрыгивают на порог родительского дома две зеленые лягушки, снятся руки отца с широкими лунками ногтей, тяпка у калитки, ведущей в огород. Божья мамочка спит, ее не разбудить. Марийка дотрагивается до ее холодных пальцев, и девочке кажется, что они мертвые. Марийка не знает, умерла ли ее мама.

Сверху на земной шар садится кровавое солнце. В нем нет жизни, оно изнурено и немо. Марийка чувствует, как солнце давит на крышу теплушки. Солнце сквозь крышу садится прямо на голову девочки, в мозгу которой в это время корежится оазис Гларуса, жухнут его нежные поля, никнут деревья с растопыренными, как детские ладошки, листьями, рыдает река Вортуба. Марийка снова истошно кричит. Пожилая худенькая женщина в очках с толстыми разбитыми стеклами, обняв ее, закрывает шершавой ладонью ей рот. «Ruhch, Kindje, ruhch»[6]. Марийка хватает ее руку, слезы капают из глаз девочки, рука у женщины соленая, влажная. «Ich pin Olga, Kindje. Ich pin ouch alehn»[7].

* * *

1941.

Корова упала на передние ноги и тужится встать.

Марийка ест белый камень.

…Караганда оказалась промозглой обветренной октябрьской степью, засыпанной серым, несвежим снегом. Изгнанники, оставшиеся в живых, разминая затекшие ноги, сгрудились возле вагонов и осторожно озираются вокруг. Их еще много, живучих, цепких, несчастных женщин и детей. В глазах – животный страх. Как можно выжить здесь, на таком холоде, без жилья и теплой одежды?

Марийка смотрит на небо, где зреет еще большая непогода. С неба, кажется, никто не смотрит на землю. «Mudr, Mudr»[8], – надрывно, тоненько зовет Марийка, задрав голову и плача. «Ich pin hiere»[9], – твердо говорит Ольга, становится рядом с девочкой и берет ее за руку. Земляные духи начинают выть, склабясь, задыхаясь от злобы, пританцовывая. Огромная корова обиженно машет хвостом, мычит, закрывает свои большие глаза. Она недавно отелилась, и ее ударившийся о мерзлую землю ребенок где-то умер в пути.

Рельсы лежат прямо на шпалах, без насыпи: железная дорога к новым карагандинским шахтам была достроена совсем недавно для перевозки тысяч трудармейцев. Тусклый ветер блуждает в заснеженных клочковатых волосах земляных духов, они закрывают руками маленькие лица, гримасничая и постанывая от удовольствия. Корова упала на передние ноги и тужится встать. В сизом воздухе зреет и лопается холодное октябрьское варево.

Охранники между собой говорят по-русски. Марийка прислушивается, но понимает только одно презрительное слово – «немцы». Она знает, что их так называют по-русски, но не догадывается, почему с таким презрением и недовольством. Один охранник, синеглазый, с щербинкой между верхними передними зубами, немного похож на ее отца. Марийка тянется было к нему, но тяжело вздыхает и от страха зажмуривает глаза: мир стал жалким перевертышем, отец бесследно исчез, стал троллем.

Вдруг кто-то задышал прямо в ухо быстрой, щелкающей, сладкой немецкой речью: «Matje, nemm da Mudr an dr Hand, ich nemm si zuh mich»[10]. Марийка открывает и вскидывает глаза – к ней склонилась уставшая молодая женщина с тоненькой сеточкой морщин у глаз, огромными бледно-голубыми глазами и печальным ртом. «Ich pin Lidia. Mir sin ouch taitsche Lait. Mir lewe hiere schon zehn Jahre, mir hawe n Haus»[11]. Лидия уверенно берет Марийку за руку, девочка тянет за собой Ольгу, но тут подскакивает охранник – тот, который похож на отца Марийки – и отталкивает от нее Ольгу. Он громко ругается. Лидия побыстрее отводит Марийку в сторонку и переводит ей на человеческий язык смысл его ругательств: Ольгу, как и других привезенных женщин, увезут в лагерь.

Серое небо пенится, где-то в другой стране под землей в уютных рудниках уснули гномы. У каждого бородатого карлика-стража в руках зажаты драгоценные камни. Гномы не знают, что над их головами творится невероятное зло, от которого земля никогда не оправится.

Марийка разжимает ладошку. На ней – круглый белый камень, его просунула в ладошку девочки Лидия. Это курт. «Ese, Kindje. Tes is Trockekähs. Dr is lecker»[12]. Марийка жадно лижет курт, он соленый, он вкуса ее слез.

На немцев добрыми старыми глазами смотрят казахи и казашки, детей разбирают по домам. Готовы забрать и женщин, но их не отдают.

Марийка ест белый камень.

* * *

1929.

Между ними дрожащий огонь.

Гости замирают, заглядывают внутрь себя.

Лидия и Виктор сидят друг против друга. Она поставила свечу в песок, и между ними дрожащий огонь. В зрачках Виктора его нет. Марш, поверхностный триумф марша поднимает новобрачных с места. Но где приглашающий – этот высокий, с белым платком на руке велеречивый человек? Куда им идти, покажут ли путь к арочным воротам крестная мать жениха и крестный отец невесты? Манна ложится хлопьями на земляной пол. Пусть жених распорядится, чтобы для невесты сыграли туш! Да не один, а три туша, а потом зазвучат три вальса, в которых Виктор закружит Лидию. И никто, никто не осмелится танцевать при них. К платью невесты приколот один подарок – от Виктора.

Впрочем, это лишь игра отраженного огня в зрачках Лидии. Стук барабана и фанфарные сигналы ударяются друг о друга в ее глазах, а радужке ее жениха и неведом рикошет.

Им пора войти в круг танцующих со свечами в руках. Виктор раздражен, он всегда всем раздражен: и свечами в руках подружек невесты, и стоящими на полу подсвечниками, и едва заметной морщинкой на переносице юной Лидии, и ее низким голосом. Их торопят, едва не наступая ему на ноги. «Steh uf! Mach doch! Wider pist tu in dich g’kehrt! So ‘ne dumme Gans!»[13] – он снова недоволен ею, и это уже стало его вредной привычкой. Лидия едва сдерживает слезы. Ей кажется, что весь Лилиенфельд печалится о ней, но никому нет дела до несчастной новобрачной.

Все холостые парни танцуют по три вальса с невестой, ее платье уже утыкано подарками, как новогодняя елка. Глазами она ищет Виктора, но он оживленно разговаривает с дружкой, в красивых выразительных руках жениха не водка, как у других мужчин, а красное вино. Лидия не понимает, зачем на Троицу он поставил возле ее родительского дома майское дерево. Кора была содрана с молодой ели, как кожа, красные фрукты и позолоченные орехи подрагивали в зеленой шапке на голове дерева. Разве только карлик, натерев ладони золой, мог бы состязаться в лазании по этой ритуальной елке, но ствол ее был натерт жидким мылом. Вот Лидии и достался карлик.

Свечи, свечи на майском дереве и здесь на полу. Гирлянда вокруг колодца; яйца, булки на ней. Hopsa! – звучит лихой вальс вприпрыжку. Но чей это громкий всхлип? Августин, черноволосый, в красной шапочке, упирается руками в стенки музыкальной шкатулки, тщетно пытается выбраться наружу, а затем бросается к своей волынке, лежащей в самом сердце механизма. Мешок из козьей шкуры начинает издавать громкий пронзительный звук. Гости замирают, заглядывают внутрь себя, вереница августинов сыплется в раскрытую горловину печи, исчезая в раскаленной полынье.

Лидия не хочет уходить вместе с женихом, обреченно смотрит на мать, отца, бабушку. Ничуть не уставшие, музыканты играют на скрипке, флейте, цитре; цитра похожа на мясорубку.

* * *

1930. 1935. 1941.

Рождаясь в Караганде, человек сразу обретает несколько жизней.

Пот капает с ее лба в глаза.

Виктор молча смотрит на беременную жену, пряча кулаки за спину. На ней штопаное ситцевое платье, русые волосы собраны в пучок, лоб нахмурен. Пигмент на ее лице и круглый живот с торчащим пупком вызывают у него раздражение. Чертова кулачка, позарился я, нищий, на закрома твоих родителей, их корову, лошадь, ухоженный огород, родящий сад. Уголь – черный творог. Его дает корова. Язык ее разрезан, как жало. Я теперь сам эта корова, я живу в Караганде. Мое молоко варят, а сыворотку бережно сливают. Тощие бока мои уже почти встретились друг с другом. У охранников много дубья. В доме Лидии я сыпал овес скоту и птице, а матушка в детстве пекла мне овсяные лепешки. Недолго я ел райские яблочки в новой семье. Лилиенфельд, корзина с треснутыми фруктами, ты не так был и хорош, но на Волге немцу все же лучше, чем в Азии.

Через пять-шесть лет Лидии снится сон. Ей уже трудно ходить, на днях роды. Словно вспомнив что-то, Виктор вдруг вскрикивает, хватает жену за локоть, дергает к себе и запевает своим тоненьким неприятным голосом:

Tanz’ mit mir, tanz’ mit mir,

schöne Komsomolka!

Tanz’ mit mir, tanz’ mit mir

eine Hopsapolka!

Испуганная, молодая женщина хватается за живот, грузно садится на скамью. «Nee, tanz! Tanz, Aas!»[14] – приказывает Виктор, с наслаждением глядя на ее гримасничающее лицо. С неба льется серебряный звук цимбалы, две колотушки раззадоривают ее струны. Эта чужая дрожащая музыка плачет ритмом польки. Виктор пляшет.

Meine neuen Stiefel hier

haben dicke Sohlen:

Solche Stiefel hatt’ ich nie —

krachen soll’n die Bohlen[15].

В тридцать первом году все было тяжелым. Мальчик родился в ссылке. Рождаясь в Караганде, человек сразу обретает несколько жизней. Часть из них он теряет в Караганде. Если повезет, он начинает жизнь в другом месте. Болезненным броском он переносит себя туда и рождается заново.

Сын Лидии почти не плачет. Он умирает несколько раз и наконец умирает. Виктор, глядя на вытянувшегося младенца, говорит: «Där hat Glick kehat»[16].

Лидия смотрит на Виктора с ненавистью. Пот капает со лба роженицы в ее глаза. Она долго прощала, но теперь не может простить этих слов мужу. Что эти слова? Они лишь прозрачная капля. Ее можно слизать, проглотить. А Лидия не хочет. А Виктор не хочет с ней больше жить.

…Шероховат верхний слой почвы, он густо зарос травой, скреплен ее корнями. Из дерна строят дома для немцев. Для немцев нет дерева, кирпича, бетона. Можно жить в домах из почвы – так легче привыкнуть к земле.

Дерн карагандинские немцы припасли для новой партии изгнанников и хранили в сараях. В самом начале сентября 1941-го в Караганду пригнали мужчин. Затем (еще не упал снег) первую партию женщин. Теперь в снежный октябрь привезли еще женщин с детьми.

Теперь, через десять лет, у Лидии есть дочка, шестилетняя Марийка. Девочка покорно идет за матерью, впряженной в телегу с дерном. У них есть дом, но нужно помочь своим обрести жилье. Дом внутри человека не спасает его от стужи и зноя.

Хлеборез в Карлаге режет хлеб на крохотные кубики-довески.

* * *

1935.

Отец, парень что надо.

Donner, бог грозы, ты растянешь четверг на четыре дня.

Отец Розы недоволен. И старший сын, Фридрих, вот-вот женится на русской, этой взбалмошной Женьке, и куколка его Роза во всей Макеевке не нашла себе немца, а идет за Ваську Апостолова, махонького ростом, чернявого, с добрыми глазами. Люди наперебой говорят – сердце у него золотое, но Фридрих-старший видит другое – слаб парень здоровьем, и сердце не золотое у него, а квелое, оставит он Розхен молодой вдовицей с детьми.

Сваты сидят весь вечер и часть ночи захватывают. Родителей у жениха нет, он бывший детдомовец (там и фамилию ему, видать, сочинили, еще при царской России) и пришел с друзьями, такими же работягами, шахтерами. В жизни не отдал бы Фридрих свою красавицу Розку за безродного Апостолова, но тот дружит с самим Стахановым, и даже письмо его привез, коротенькое, скорее записочку, чем письмо. Алексей Григорьевич пишет: отец, парень что надо, твоей семье повезло.

– Komm aus, Roßchen![17] – зычно кричит отец ближе к полночи. – Ich bin invorstanne[18].

Щурясь, глядя прямо в лицо будущему тестю, Апостолов силится понять, что значат эти немецкие слова. Вместо Розы из комнаты выходит Катарина, ее младшая сестра. Кудрявые темные волосы убраны в пышную косу, непослушные завитки дрожат у висков.

– Берешь? – Фридрих, обращаясь к жениху, переходит на русский.

– Нет, – испуганно пятится Василий. – Это не моя невеста.

Катарина хохочет, а из комнаты, как пава, выплывает Грета, грузная женщина, старшая сестра Фридриха. Она кокетливо обводит взглядом гостей и не прячет улыбку.

– Берешь? – снова спрашивает Фридрих.

Василий и его друзья уже смеются, лица их светлеют. Наконец появляется Роза, ее Василий с радостью «берет».

Проходят три недели, солнечный венок на голове у Розы, наступает заветный четверг. Donner, бог грозы, ты растянешь четверг на четыре дня. Распорядитель свадьбы верхом на лошади зовет гостей в дом. Специально обученная лошадка кланяется, заходит прямо в дом. Грива ее в цветах и лентах, на шее колокольцы. В корзинах подружек невесты посуда, ее дарят гости.

Вот и Роза стала Апостоловой, а Женька-то не взяла фамилию Дайтхе, так и носит свою русскую фамилию Воробьева. Не ей в 1941-м печалиться о муже, боевом летчике, а Фридриху-старшему, «эвакуированному» в Германию с задранным к небу лицом, о сыне и Розе, спасшейся от «эвакуации» под русской фамилией, о брате. Муж обещает увезти ее с сыном из голодной Макеевки в Караганду – его друга Стаханова поставили там недавно начальником шахты.

* * *

1942.

Он кусок черного хлеба, зажатый в руке.

Ешь медленно.

…Оказавшись в бараке-лазарете, Фридрих-младший перестает стонать, совсем отупевает, уже не ведая, от чего страдает больше. Ушибы от побоев, гниющая правая рука, голод, вши по всему истощенному телу словно существуют отдельно от его прозрачных мыслей.

Наутро летчик чувствует боль в правой руке, но знает, что руку отняли. Подержат еще несколько дней в бараке, не меняя повязки, и выгонят вон? Он сам не знает, почему так бесчеловечно думает о них (есть же и предел жестокости), но выходит именно так. Почти оглохший, но чуткий, как зверь, Фридрих слышит на чеканном русском: «А этого в Транспортный цех, там и мертвецы оживают». В желудке пусто, но его рвет в машине болезненным воздухом. Долинка, мать с сосцами, за что ты так добра ко мне? Почему отпустила живого, не высосала мою желчь, не очистила мой кристалл зрения? Я и рассердиться на тебя не могу, мать всех волков. Да, милая, подлая, я не вожак стаи, не волк, а кусок черного хлеба, зажатый в руке. Ешь меня мокрым красным ртом, кормящая сука.

Шесть суток он почти один. Лишь утром в его сарай заходит минут на десять старушка (снаружи ей кто-то резко открывает дверь, смачно ругаясь), промывает ему рану, щебечет по-немецки. Может, это мой ангел, думает летчик, но и ангел смотрит на него не без страха.

Отнятая правая рука и болит, и чешется. На указательном пальце был искореженный ноготь, еще в детстве, баловник, засунул руку в бабушкину мясорубку, и прокрутил чуток, как только та отвлеклась на кухне. Левая рука хочет по привычке погладить этот ноготь, а его нет. Культя, часть его мускулистого плеча, еще сплошная рана, но, очевидно, он на время утрачивает человеческую суть – заживает как на собаке.

В углу сарая стоит ведро с водой, он пьет ее бережно, экономно, не зная, принесут ли еще; с одной рукой очень неудобно пить из ведра. Пьет, как лошадь, опуская лицо в воду. Пару раз невидимки все же подливают воды, приносят несколько небольших яблок, немного вареного ячменя, пару сухарей. Карагандинский июль сух и жарок, но ночи не такие и теплые, а Фридриха и днем бьет озноб.

Утром седьмого дня в дверь его сарая стучат.

– Вот тебе кнут, вот одежда и сумка! – на земляной пол падает грязная, дурно пахнущая роба и холщовая сума. – Будешь пасти стадо. Через пять минут ждем тебя на улице!

Не знаешь, чего ожидать от них. Еще пять блаженных минут. Фридрих пробует освободиться от своих лохмотьев – никак. Тело его еще не знает, как жить с одной рукой. Вдруг взгляд его падает на доску в углу – за ней что-то лежит. Летчик бросается туда, будто неведомая благая сила подталкивает его, за доской – четыре книги. Он достает их левой рукой: потрепанные «Гамлет», три томика Пушкина. Почему раньше он их не замечал? Не старуха ли принесла их сегодня? Бережно кладет книги в холщовую сумку.

Разбираясь с пастушеством, Фридрих пытается заодно понять, кто будет кормить его, и пока перебивается диким луком и щавелем, ест листья крапивы, обжигая рот, стебли и листья одуванчиков. Уходя со стадом в степь к терриконам, Фридрих читает стихи вслух. Вещество их кормит пастуха? Кто-то хищный на войне прислушивается к непонятному тылу.

Наконец жить к себе немца пускает старик Ерканат. Нехитрый домишко его растет в центре сиреневого сада. Зачем так много бесполезной сирени? Она даже цветет и пахнет недолго, растил бы яблони, груши, сливовые деревья. Фридрих так думает, но не говорит вслух. Кланяясь в пояс своей земле, Ерканат тоже молчит. Выжил он из ума или нет, только Бог ведает, но раненого немца он приютил.

Вздыхая, осматривает казах его рану, долго хлопочет над ней с какими-то снадобьями, потом приносит большую кружку козьего молока и лепешку.

– Ешь медленно, – строго говорит он по-русски.

Фридрих вздрагивает от двойной радости – он уже и не надеялся, что старик может разговаривать, и очень, очень рад настоящей пище и заботе.

Ерканат течет к нему своим добрым голосом:

– Я разделю это на несколько раз, Федька. А то умрешь.

* * *

1941.

Лидия задирает голову к небу, падает в молочную реку.

Бог терпит боль.

У Марийки, как у всех, есть хлебные карточки. Суточная порция хлеба чуть больше ладошки. Ее для Марийки приносит вечером домой Лидия. Девочка сразу же жадно съедает свой хлеб, подбирая все крошечки. Утром Марийка уже очень-очень голодная. Лидия уходит на работу, а девочка, как собачка, бежит за ней: «Lidia! Lidia! Wie lässt tu mich ohne Ese? Ich pin soh hungerich!»[19].

Сердце Лидии как река. Женщина дает ему утечь в желудок. Он наполняется мутной влагой, речная вода вслепую ищет берег и дно. Пальцы Лидии достают из кармана старого пальто тряпицу, в которую завернут ее хлеб, аккуратно отламывают кусочек, кладут Марийке в рот – «Nemm!»[20]. Проделав это, женщина бежит, бежит так быстро, чтобы ребенок не догнал ее.

У Лидии в Караганде раньше была и корова, и куры. Казалось, тогда по ее жилам текла сытная молочная кровь. Прямо из-под кур Лидия брала в ладони теплые яйца, грела об их хрупкие бока свои маленькие уставшие руки. Тени в сарае не пугали, падая на рыхлые стены, обитые дранкой. Лидия старательно чистила скребком пол в цыплятнике, ей казалось, что такая работа не грязная, достойная, ведь за нею стояла сытость. Корову и кур изъяли – в общее хозяйство, на благо фронта.

Она часто вспоминала другую свою корову, тоже Марту, которая осталась в поволжском Лилиенфельде. Коров у раскулаченных забрали, согнали в колхозные телятники, но нового скота становилось все больше, а рабочих рук все меньше. Людям дали три дня на сборы, а коровы стояли не доенные, у каждой от молока едва ли не лопалось вымя. Животные мучительно мычали. Беременная Лидия дважды прибегала к своей Марте и доила ее среди вселенского мычания. Обезумевшие от боли беломордые коровы тупо косились на Марту, их большие розовые ноздри втягивали невкусный воздух. Подоив Марту, Лидия бросалась то к одной, то к другой мученице, чтобы выдоить с них хотя бы пол-литра белой влаги. Но колхозные доярки уже кричали на Лидию, прогоняя ее, боясь наказания за то, что пустили немку к ее корове. Животные ревели на все село.

Марта снится Лидии, предлагая для нее и девочки Марийки полное вымя молока. Лидия идет к корове, а целебная белая жидкость течет на землю, женщина уже бежит, по щиколотку в молоке, и Мартина морда, как восходящее солнце, занимает собой полнеба. Лидия задирает голову к небу, падает в молочную реку, поднимается, жадно пьет, набирает полные пригоршни молока. Раздувая ноздри, высунув сухой язык, Коровий Бог на ходулях идет по молочной реке, дрожат ее берега.

Когда Лидия просыпается, лицо и руки ее мокры от слез.

Постель ее – твердая и жаркая. Тело горит.

Следующей ночью ей не снится день. Изможденная Лидия не спит. Не спит и Коровий Бог, он снова спускается с неба, и копыта его уже в жерле раскаленной домны. Бог терпит боль.

* * *

1942.

Фридриху часто снится высокий каменный лес.

Стоит изменить ракурс, и вещь оживает.

Когда коровы в стаде бегут из степи домой, Марийке кажется, что они висят над землей, и ей страшно. Тела и копыта их грубы, худые хребты вздыблены, ноздри раздуты. Девочка не может управлять этой силой, Фридрих громко окликает коров, смешивая немецкие и русские слова, животные мечутся, Марийке жалко пастуха, себя, коров и быков. Черно-пестрая Марта с переполненным выменем по привычке несется к дому Лидии, но Фридрих зычно отгоняет ее в общий коровник. За ней с ревом бежит огромный двухлетний Малыш, его короткая шея и острая спина словно ждут удара.

– Малыш, komm, komm! – зычно звучит в голове девочки, а ей хочется тишины. Привычная с детства картинка – отец загоняет корову в сарай – стала черной.

Фридриху часто снится высокий каменный лес. Он задирает голову – шумят вершины деревьев, опускает – всюду камень. Фридрих ходит по лесу с поднятой головой и головокружением, просыпается от боли в шее. «Федор!» – окликает его черный великан. Стоит изменить ракурс, и вещь оживает. Имя этому лесу – Vertigo, головокружение. Фридрих никогда не видел поволжского леса. А тот действительно из камня, и почки деревьев в нем похожи на застывшие слезы.

Укрывая косы синим платком, Божья мамочка держит перед ним в старческих руках молочные реки с кисельными берегами. Белые-белые люди льются оттуда, приплясывая от усталости, текут, кланяются в пояс, умывают руки зацелованным воздухом. Их танец освящен словами.

– Величаем Тя, Пресвятая Дево, и чтим святых Твоих родителей, и всеславное славим рождество Твое. Дивно прозябшая, Ты самое чуткое ухо.

Марийка не жалуется. Никогда! Ее бабушка в Гларусе тайком разворачивала из мешковины Библию и читала ее ресницами и пальцами. Величальная и благодарственная молитвы выше покаянной и тем более просительной. Счастливая, бабушка улыбалась.

«Боженька, будь, пожалуйста, здоров! Боженька, пожалуйста, не плачь!» – молится на русском языке девочка, глядя Фридриху в рот. Он молится земле и корове, Марийка – стихам из его рта.

Его родная Макеевка оккупирована. Советские немцы как царственный гротескный младенец. С лицом Екатерины II, дитя возлежит на красной бархатной подушке. Две причудливые изумрудно-красные птицы смотрят ему в рот. В его пухлой ручке – цветы с розовыми лепестками, пеленки и чепец расшиты серебром. В жестком коконе возлежит он, пеленальщик постелил под ним горностаевую мантию. Не двинуться, не вздохнуть ребенку в серебре. Грубая рука пеленальщика похожа на кнут. Кокон пеленки как тигель, узкий, жарко-пламенный, графитовый мешок. Ребенок ждет рождения вовнутрь, повитуха бродит в его недрах.

Роза прячет черные косы за косынкой. Ретушированную фотографию в простенькой рамке отнесла в погреб, там прикопала ее землей. На снимке молодой мужчина в летной форме. Черноволосый, с выразительной линией длинных бровей. Ее брат Фридрих Дайтхе. 22 июня 1941 года он, боевой летчик, был в действующей армии. Роза знает, что брат сейчас воюет. Защищенная светлой фамилией своего мужа – Апостолов, Роза яркая, свободная на язык. «Мой брат Федя воюет», – говорит она знакомым, а те проходят мимо, передергивая плечами, сплевывая на загаженную войной землю. Жена Фридриха Женя о муже молчит, боится людского осуждения – испачкалась, выйдя замуж за немца. Мертвые летчики тоже воюют, мертвые российские немцы затыкают своими телами дыры в небе, чтобы для фашистских снарядов не было прямого воздушного коридора.

Бабочка родилась без крыльев. Бабочка родилась мертвой. Бабочка не родилась. Фридрих Дайтхе пасет коров в Караганде. Он родился.

Ранним утром Фридрих вдруг просыпается с резкой ненавистью к Сталину. Его психическое устройство как пружина. Когда напрягается, угнетается воздух вокруг него, он терпит. Конфликт зреет в подсознании, растет, его лавовое озеро – огромная плавильная лодочка. Попробуй выжить в ней, щенок, не поднимай горящей головы, не смей, спрячь голову в колени, забудь немецкий язык, Фридрих, забудь русский язык, Федор, выучи чужое имя. Марийка каждый день учит его языку поволжских немцев, уж больно забавен для нее его украинский немецкий. Исправляет его, смеется. Фридрих уже говорит вполне сносно, как ее поволжские земляки.

* * *

1941. 1766. 1942. 1980.

Домна войны кипит.

Карлы очень боятся солнца.

В воздухе растет колокольня из звуков молитвы. «Jesu, geh voran…»[21]. Баржа чудовищно переполнена, смрад, холод, голодные, напуганные женщины пытаются успокоить голодных, напуганных детей. Мужчины, понурив головы, стальным голосом постоянно держат напев: «Jesu, geh voran…». Охранники молчат, не смеют перебить пение. Серебряные слова падают за борт, и ледяного моря становится меньше. Лиричный солист сжимается в кулак, немецкий язык тает у него во рту. Мужской голос возводит купол, доходит до языка колокола, любуется и устраняется, а песня висит в воздухе.

Во рту тепло, Бог кладет туда свои пальцы, с них капает мед. Иисус, иди вперед. Неси нас на своей ладони на родину. Сделай нас крепче, чтобы в самые тяжелые дни никогда не жаловаться на ношу.

Полуторагодовалая малышка на руках у Эльзы заходится в крике, у нее жар. Молодая мать громко рыдает. Муж ее подходит к ней, берет ребенка на руки: «Else, entehr uns nich, wein nich, sei stark, tu sing, liewer sing mit uns»[22]. Возле Эльзы прялка, кто-то добрый посоветовал ей взять ее с собой – вдруг в чужих краях прокормит.

Все времена вцепились друг в друга. Братья Христиан Август и Люка в 1766 году обнимаются, наконец соединившись в Гларусе; отец их Каспар молится в екатериненштадтском храме. У бабушки Розы под ларем с мукой Библия; она прячет паспорт со своей немецкой фамилией Дайтхе. Вечный 1941-й: огненный таран на механизированную колонну врага, весь экипаж Николая Гастелло остается в небе. В карагандинской степи отставшие от эшелона дуют на умирающие пальцы.

Где-то под чужой землей спят цверги, их дыхание еле слышно. Домна войны кипит. Карлы очень боятся солнца. Марийка не выше их ростом. Они звуки из детства. Бабушкин голос – теперь такая же реальность, как бороды гномов. Гларус – смеющееся селение. Караганда пахнет смертью. Марийка уже понимает, что Караганда любит ее, но ответить любовью девочка еще не умеет. Слишком многое нужно принять в этом странноприимном месте, чтобы полюбить его.

Марийке в школе иногда дают старую газету, одну на весь класс, и можно писать карандашом между строчек. Но это бывает редко. Дома девочка учится писать на запотевших стеклах. Бумаги и чернил нет. В домиках из дерна, в которых живут немцы, оконных стекол нет. И даже нет окон. В доме Лидии целых два окна. Весной и осенью на них, запотевших, можно писать. А зимой царапать по изморози.

Соседская девочка Сауле приносит в школу лепешки и курт. Голодная, Марийка хочет оставить кусочек Лидии, но, увы, и он быстро исчезает во рту.

И Савельевы – хорошие соседи. У их шестилетней Моти есть калоши. Марийка и Мотя бегут к школе: под ногами хлюпает мартовская грязь, улица насквозь промокла. Сто шагов Мотя бежит в своих калошах на босу ногу, потом разувается, отдает калоши Марийке и босиком бежит рядом. Замерзшие, грязные ножки девочек в безропотных калошах.

Пальчики Марийки немеют от холода стекла. Стираешь написанное слово и ждешь, когда стекло опять запотеет. Русские буквы горделивые и надежные. Они ставят руки в боки, над ними крыша. Девочка помнит, как выглядят немецкие буквы, они для нее милее и привычнее, но писать их сейчас нельзя.

Марийка может записать уже много русских слов. Она чертит пальчиком: карагандинка. Но стирает это слово. Оно глупая игрушка, шелуха. Девочка слышала его от Мотиной мамы: странное слово режет слух и язык. Марийке кажется, что оно не стирается со стекла. Кто-то невидимый пишет его на другой стороне стекла. Девочка злится, долго трет пальчиками скользкую, упрямую поверхность. Она ощупывает себя руками, озирается по сторонам. Нет, она не в Гларусе, она в Караганде.

Муж Эльзы поет, Иисус держит руку на его горячем лбу. Охранник требует опустить ребенка в воду. Эльза упорствует – нет, нет, ни за что! – и мертвой хваткой держит в руках умершую девочку.

* * *

2013. 1766.

Люка, как и другие, – беглец.

Человек с капельками пота на лбу.

Девочка Марийка – семечко. Его обронили в землю двести пятьдесят лет назад, во времена Екатерины, но проросло оно недавно.

Предкам Марийки было нелегко. С эмигрантами не церемонятся. На них кричат, их толкают. Их притесняют уже на германской земле. Спина эмигранта покрыта струпьями косых взглядов. Для переселения не создано нормальных условий. Ничего не организовано. Люди нередко сами идут в порт Любек и записываются в колонисты.

В портовом столпотворении встревоженный Люка постоянно окликает своих жену и детей по именам: «Hanna! Paul! Maria! Klara! Mir fahre nach Russland, isch pin drbei»[23]. Он боится, что близкие растворятся в толпе. Дети задирают головы к отцу. Растерянная Ханна покорно смотрит на мужа, она толком не знает, что делать. Несколько недель назад отсюда отбыл Христиан Август с семьей, старший брат Люки, он забрал с собой старого отца.

В России с переселенцами тоже небрежны и недружелюбны. Они как пересаженные колосья, а новая земля ждет зерна, а не колоса. Зернам, рожденным от этих колосьев, будет легче? Время пророчески смеется, ему вторят земляные черви духов. Императрица пригласила в Россию иностранцев, и в первую очередь своих соплеменников – ответственных, трудолюбивых, аккуратных. Но не лично же она принимает каждого из них! Только единицы из переселенцев увидели ее лично.

Люка, как и другие, – беглец. Через полтора месяца он станет человеком с капельками пота на лбу.

Хороший кусок российской земли получит имя Биберштайн. Затем превратится в Гларус[24]. К тому времени немцы уже станут российскими немцами.

Когда в будущий Гларус приехали первые жители – двадцать пять семей из Дессау, Вюртемберга и Дармштадта, здесь была лишь невспаханная земля. Она томилась в желании рожать, но боялась иноземных рук и непривычного острия плуга. Немцы добрались сюда на пределе сил, изможденными, трое переселенцев в дороге умерли. Среди них – старший сын Люки, пятилетний Пауль. Беловолосый мальчик с большими веками ангела.

Из Ораниенбаума через Москву Люка идет за обозом в Поволжье. Пауль заболел уже на подходе к Гларусу – поднялась температура, открылась рвота. Ангел лежит на обозе, Люка держит сына за руку, поет ему песни и упорно идет рядом. В какой-то момент он чувствует – рука ребенка неживая. Он трясет мальчика за плечи, голова Пауля запрокидывается назад. Обоз приближается к конечной точке. С такой утратой невозможно смириться. Переехать в Россию, потеряв ребенка. Люка плачет, отворачиваясь от жены и двух дочек, немо выкрикивает в небо проклятья.

Пауль не выдержал изнуряющей дороги. Десять дней на судне. Подводой в Ораниенбаум. Потом в Поволжье: Петергоф – Новгород – Тверь – Москва – Рязань – Пенза – Петровск – Саратов.

Человек с капельками пота на лбу робко осматривается, трет русскую землю между пальцами, просыпая ее, рассматривая на свет. Люка хоронит своего ребенка. Маленькое тело ложится в землю в грубом занозистом гробу. Веки синие, под глазами темные болотца слез.

Земля, принявшая в себя Пауля, не хочет быть родной. Она сопротивляется, а человек ее желает. Он дарит ей свои руки и умения. Человек с капельками пота на лбу. Люка Зигфрид.

* * *

1941.

Удар под дых изнутри его существа.

В Караганде Фридрих молчит.

Пройти огонь, воду и медные трубы легче, чем вертикальный самолет Фридриха. Он не взвешивает доброту, не отмеривает ее. Когда ему приятен человек – будь то женщина или мужчина,  – Фридрих трогательно возвеличивает его, задаривает душевными и материальными подарками, старается всегда поддержать, быть готовым помочь. При этом сам он умаляется. По опыту Фридрих уже знает, что даже хороший человек через малое время становится истеричным пассажиром такого вертикального самолета. Ведь он еще не заслужил хорошего отношения, а уже удобно сидит на небесной высоте и золотая рыбка у него на посылках. Люди не благодарят, гневаются, хлопают дверьми. Упрекают, звонко кричат, порой визжат. Наконец Фридрих затыкает уши и уходит. А обласканные люди возвращаются. За ним по пятам ходят уже несколько десятков «обделенных», упавших с вертикального самолета. Даже в Караганде, в ссылке, он уже нашел нескольких «благодарных».

Может, необходимость разреживать слова и эмоции в плотности грубого времени теперь его – мужской! – путь, рутинный, дремотный путь вышивальщицы? Путь открытой души, чья пища – только аскеза и ощущение удара под дых. Человек раскрывается и ждет немного ровного тепла, спокойного насыщения световой энергетикой. А ему, не понаслышке знающему боль, предлагают быть холодным, немым, видящим только себя.

Падающий самолет похож и не похож на падающий с дерева лист: сначала машина воспроизводит движения листа, но затем разваливается на куски, в то время как лист целиком прижимается к земле. Фридриху часто снится дрожь самолета. Она – срыв потока с крыла – сигнал тревоги: самолет вот-вот упадет.

Его арестовали ночью, пригнули к земле, почти не дав одеться, и, голого по пояс, повели к машине. Он пытался выпрямиться, его ударили по голове. Фридрих увидел в этот момент, как в прозрачную кабину его боевого самолета врезаются шаровые молнии, растекаясь причудливыми деревцами. Так и метафоры порой болезненно прорастали в его творческой глубине, одеваясь в слова, только удар под дых тогда был изнутри его существа, а не снаружи.

В Караганде Фридрих потерял речь. Писателю, чтобы сказать, что он больше не будет писать, нужно начать писать. Иначе вырастет дело  – отсечь пальцы, сжечь рукописи, сойти с ума. Просто перестать писать и начать жить – не получится. Плати увечьем, уродством, немощью. Плати за золотую пыльцу с крыльев бабочки на твоих пальцах, за блаженное ощупывание языком немоты в собственном рту, за зацелованный воздух. Крошечная взлетная полоса набегает на пилота, расширяется, не он, а она приближается к нему, он центр… Так же набегает и облако, когда, встав в вираж, пилот обходит его, не покидая отведенную для пилотажа зону.

Оптика людей настолько искажена, что они видят вместо цветка каменный звериный оскал. Сталин показал это в лилипутской мистерии великанов. Фридрих видел небо и знает точки на земле, откуда можно его увидеть.

А дымы из труб, когда ветер, – для летчика горизонтальные прямые линии.

* * *

1930.

Ты исчезнешь, Белополье, и карта протрется в твоей точке.

Господь мой, маленький мой Господь.

Село Лилиенфельд прячется в овраге, оно ребенок, заснувший посреди острого жнивья, словно на пуховом одеяле. Дитя сморилось, нежные веки тяжелы. Детская сетчатка целует небосвод, цветы, грибницы у толстых корней. Ты исчезнешь, Белополье, и карта протрется в твоей точке; у тебя несколько имен – Лилиенфельд, Lilienfeld, Белополье, но они не удержат тебя на бумаге земли. Как ты всегда пригоже, медоносное село, как греешь темечко о нежный бок солнца, как щедро льешь молоко на свои плечи!

Лидия почти не помнит дня выселения из родного села. Память скукожилась. Вот ее бабушка Ирма, укрытая плотным серым платком, лежит на лавке в сиротеющем доме. Старая женщина очень боится дороги. Уже задолго до того, как поползли слухи, что могут выселить, Ирма почти перестает спать и есть. Ее мутит от запаха еды, она худеет, глаза проваливаются. Ночью, уйдя в недолгий сон, бабушка вдруг быстро просыпается, вздрагивает всем телом и громко дышит от страха. Несколько секунд Ирма бездумно всматривается в черноту окна, затем садится на лавку и тихонько воет, обхватив себя руками, пытаясь убаюкать…

Утро плачет. В проснувшемся доме розовеет. Убрав волосы под платок, Лидия открывает окно. Слышно, как отец и мама возятся на хозяйственном дворе, громко переговариваются. На печке варится тыквенная каша, на столе лежит нарезанный к обеду хлеб. Каша – маленькое оранжевое солнце в круглом казанке. На кухоньку проходит красный офицер, снимает свою фуражку, мнет ее в руках. Он деликатен, но исхудавшая бабушка в панике бросается к столу, кидая куски хлеба в свой фартук, кричит, всплескивает руками, хлеб падает, бабушка опускается на колени, собирая его. Изнеможенная, она валится на пол, кричит. Ее никто не поднимает.

– Есть тут не глухие? По-русски-то говорите? – уже злится офицер. – Я соберу вас в дорогу, скажу, какие вещи взять, какие бросить.

Бабушка не понимает по-русски. Входят мама и отец, у мамы лицо в слезах, отец смотрит в землю.

– Режьте кабанчика, уток, возьмете с собой немного мяса, – приказывает офицер. Ему неловко не от ужаса происходящего, а от собственной доброты.

– Утки уплыли на середину реки, товарищ майор, – отвечает отец на искусственном русском, с трудом подбирая слова.

Лидия испуганно смотрит на бабушку, а сама держит руки на животе, вслух разговаривая с ребенком внутри нее. Виктор сидит на лавке, безвольно опустив сильные, красивые руки. Жена ему неприятна, она напоминает толстую, даже жирную пчелу, с утра до вечера носящую свое благородное тело по делам, по делам… А отец ее – пасечника, хитрого пасечника, любящего церковные книги.

Er liebte Bücher, Bienen und Gesang…[25]

«Господь мой, маленький мой Господь, как я мог жениться на этой кулачке, вот, дурак, додумался до этого», – в отчаянии сжимает кулаки Виктор. Бабушка вдруг успокаивается, поднимается на ноги, кладет в рот кусочек хлеба и медленно жует. Младенец, почти оформившийся младенец с алыми пяточками и слабой шеей трогается в сторону своей родины. Три ветряка с грохотом падают оземь, кланяясь осиротевшему лоскуту земли. И только лютеранская церковь стоит невидима, как и прежде.

Лидия кружит вокруг дома и вдруг замечает, что бабушка бросает в колодец платки и полотенца, ножи и сковородки. У колодца горка утвари. Глиняные горшки раскалываются, падая под ноги Ирме.

* * *

1769.

Иисусе, ты присылал нам лодки цвета воды.

Ты родился, младенец?

Журавль колодца волнуется. Что с ним? Люке снится пожар за окном. Спящий, в тугих пеленках забытья, он рад, что это лишь сон. Но вот уши проснувшегося Люки резко прислушиваются к ночи на улице, дышит его нос. Огонь громок, едок дым. Взгляд в окно – дом Христиана Августа горит!

Вся деревня здесь. Дом горит, похожий на болезненный алый шрам. Злое солнце рвется изнутри жилища.

– Christian August! Bruhder, mei Bruhder! – зычно кричит Люка. – Allmächtliche, Antwort, wo pist Tu?[26]

Соседи носят ведрами воду, они здесь уже, видно, давно. Как же Люка так преступно заспался! Ему плохо, ему мерещится, что возвращается Пауль, даже во рту жарко от горя – к брату пришла беда – и радости – обнять сына. Но откуда взяться Паулю? Могилка его на самой окраине Гларуса, мальчику не выбраться из не ставшей родной земли. Крохотный племянник Люки, двухмесячный Каспар с родинкой на лбу, лежит в зыбке в саду – родители успели его вынести из дома, а сами вернулись спасать утварь. Люка громко зовет свою жену Ханну, та, вскрикнув от страха, а потом замурлыкав над ребенком, уносит его, спящего, к ним домой.

Амбар и сарай пристроены к дому, весь длинный дом горит. Надо выгнать скотину, как можно скорее открыть двери в сарае. Но мысль о брате гонит Люку в дом. Чует сердце, что Христиан Август там. Ох, новенький дом из пяти стен, рублен в угол, пять окон, пять ослепших от красного цвета окон и деревянные гвозди – вы все застряли в глотке Христиана Августа, немая домна его глотки раскалена, лодка, лодка цвета огня. А помнишь, Иисусе, ты присылал нам лодки цвета воды, и в них, невидимых, сидели младенцы, и лежала снедь, и наши руки там были, упрямые руки колонистов, и в каждой из них покоилась горсть жирной русской земли. Русские умельцы строили нам дома, крыли их лубом, камышом и соломой, а мы сразу выпиливали слуховое окошко, заботились о лестнице на крышу, ставили затворы на двери. И печи, жаркие печи клали только наши мастера.

Ржаная солома тугими снопами устилала крышу, она и разгорелась до небес. С огромным стучащим сердцем в груди Люка бросается в горящий дом, слышит голос брата в круглом погребе, ошалело зовет его на улицу. Но Христиан Август и его жена Эфа оглохли. Главное их сокровище наскоро прощается с ними, и только его голос они слышат сейчас. Дом уже садится на корточки, кричит криком. Как не слышать его? Люка хватает брата за плечи и пытается его вытащить из погреба. Христиан Август не сопротивляется – да и погреб уже неглубок, набит спасенными вещами. Усадив брата на скамью в кухне, Люка бросается в спальню – там суетится Эфа, складывая в мешки одежду, постель, ее глаза безумны. Начинают рушиться балки. С обгоревшими волосами Люка выбегает из дома и ложится на землю, воя от беспомощности и страха. Горе потерять сына, горе потерять брата, кто, кто следующий из его семьи ляжет в прожорливый Гларус?

Картинка дома Христиана Августа на мгновение вспыхивает в памяти Люки – синей масляной краской покрашен фасад, резные цветы на калитке – и скукоживается, умаляется, исчезает. Рига и сушилка у рухнувшего дома из пепла. Не дыши, ветер, давай помолимся большой печи на заднем дворе, корм для свиней на ней обуглился, а сами свиньи так и не вышли из дверей, в которых две половинки, верхняя и нижняя, ни скотине не выйти, ни домашней птице не попасть внутрь. Крепкие, крепкие двери из пепла.

А в доме Люки улыбается младенец Каспар, испуганные Ханна и девочки целуют ему пяточки. «Mamaje, er is den Paul soh ähnlich, des is soh?»[27] – у девочек горят глаза, в них отразился дом в пожаре, дом-покойник, убийца. Ты родился, младенец? Еще нет, что вы, еще много добрых рук протянуто ко мне. Я появлюсь на свет, когда буду совершенно один.

* * *

1769.

Она как невеста ждала на ложе Люку.

Ты больно взял меня за ключицу и сказал: не смей.

Самое светлое окно открыто! Младенец Каспар лежит рядом с трехмесячной дочкой Люки и Ханны. У ног их бегает другая дочка, полуторагодовалая Эфа. Они обе родились после Пауля, чтобы залатать дыру от него, но так не бывает. Люка радовался, что вслед за их Урсулой у брата родился долгожданный первенец – Зигфриды врастали в Гларус. Росло дерево, пели его пальцы. Каспар был очень похож на Пауля.

Ханна не надышится на мальчика. Сын! Сыночек! Мать троих детей, она как невеста ждала на ложе Люку, целовала ему руки, гладила его длинные белокурые волосы, собранные в хвост, литые аккуратные плечи. Конечно, она хотела не дочку, а именно сына, и даже имя ему приготовила – Пауль. Страшная участь ждала бы это дитя – жить чужой жизнью. Не дал Господь ему родиться. Когда к ее измученным глазам поднесли новорожденную девочку, она с укоризной посмотрела на мужа. Тот сидел вдалеке, больше, чем Ханна, уставший от ее непростых родов. Через год с небольшим снова родилась дочь.

А тут мальчишка с другим именем, племянник мужа, сиротка. Сын. Это нежданное материнство придало ей силы. «Awer nich tu hast ihn gebääre, Hanna»[28], – изумляются соседки. «Doch, isch»[29].

Люка тоже рад. И тому, что Ханна так приняла сына его погибшего брата, и тому, что в доме теперь есть сын. Ханна хорошеет. Помнишь, Люка, мы ходили после свадьбы к посаженной матери, и она накормила нас Glückssuppe[30]. Ты набирал в ложку картошку и морковку из своей тарелки и клал мне в рот. Молодые, мы хохотали до упаду – кто, кто из нас будет счастливее другого? Кто съест больше счастья? Не в ту ли ночь мы зачали с тобой Пауля? Когда он ушел, я билась головой о стену и кричала, что всегда была доброй прихожанкой, а Господь так жесток ко мне! Ты больно взял меня за ключицу и сказал: не смей. Я запрещаю тебе, женщина. Послушай меня. Люди, которые ждут благодарности за свои добрые поступки, хитры и эгоистичны. Я сторонюсь их. Будьте человечны, отзывчивы, и тогда будете порой по-настоящему счастливы. Ты ждешь благодарности Божьей? Он должен быть тебе благодарен за то, что позволил обратиться к Нему с молитвой? За то, что даровал тебе жизнь? Еще за что Он обязан благодарить тебя? Опомнись. Я и сам грешен, кричал на Небо. Ханна, жена моя, ты человек сочувствующий и человек дарующий, ты поддерживала меня в самых трудных ситуациях, но, если ты будешь роптать на Бога, я уйду. Ты занята в поле, на гумне, за ткацким станком, прялкой, у колыбели, у печи, иди и выполняй работу молитвы, трудолюбивая пчела. Не будет нам с тобой оправдания в обвинении Господа.

Как и нет никому оправдания в не-участии. Его просто нет. Увидел горе – помоги. Ты не живешь в минуты не-сострадания, если проходишь мимо страждущего. Перестаешь быть человеком.

Каспар сияет. Довольный, он сосет левую грудь Ханны, а Урсула правую. Столько солнца льется в окно! Люка строит новый дом на месте сгоревшего дома брата. Тяжесть его сердечной мышцы после гибели брата никогда не обретет былую легкость, но маленький Каспар бережно держит отцовское сердце, любуясь им, пряча в своей колыбели.

* * *

1914.

Бросьте мне с неба лодку, пусть она вывернется наизнанку в воздухе и упадет на днище! Пусть упадет на живот!

Как кусок почвы, ангел встает и уходит в проем неба.

Если с одного берега реки окликнуть своего родственника на другом берегу, он ответит из окон храма, колокола которого на речном дне беззвучно плачут в разлуке со слышащим.

То Волга. А Кривой Торец шумит, неширокий: он то каменный, то неторопливый. Горюет раскаленное дно, уснули берега.

Украина – жирная земля. Она умеет рожать красивых людей.

Как куколка на указательном пальце, Роза бойкая и заметная. Небольшого роста, круглолицая, в толстую косу заплетены длинные черные волосы. Именно ей, любопытной, достается плеткой от батьки Махно, проскакавшего по улице и от нечего делать стеганувшего попавшуюся под руку девчонку. Удар его плетки еще тает в воздухе, плечо горит, а Роза, стиснув зубы, бежит вслед за всадником, словно прося еще под раздачу. Но он уже исчез. Воздух, тень окрика, угасший свист плетки. Каменные перекаты.

В белой муке, труженик, мускулистый ангел сидит у оврага, его длинные, бесконечные руки раскинуты по земле, глаза смотрят вовнутрь. Рушится хрусталь; сколоты, звенят дни. Всюду взвесь, бред. Больно спеленутый младенец заходится в крике. Люди! Бросьте мне с неба лодку, пусть она вывернется наизнанку в воздухе и упадет на днище! Пусть упадет на живот! Знает ли ангел эту глубокую точку в ритме, эту вмятину на собственной переносице, прыжок в рыхлую землю? На его лице семь печатей. Ему ли зализывать раны детям, развешивать грубые холстины и пеленки на непросохшем небе, вить свитки? Ему.

Роза сама еще дитя, но ее отдали в няньки к новорожденному. С той поры ее образование и остановилось на четырех классах и одном коридоре. Пока ребенок днем спит, Розу иногда отпускают на часок, и она убегает в школу. Девочка слушает у дверей спокойную речь учителя, но понимает с каждым разом все меньше и меньше. И русский для нее не родной (в семье-то говорят по-немецки), и урывки знаний дарят лишь зуд, толчки.

Макеевка – настолько живой, неравнодушный городок, что власти боятся – все рабочие, как стаи мух, слетятся к красным. Местный отряд рудничных рабочих хорошо известен в самом Киеве. Ах, Роза, Роза, цветные лоскутки в волосах, маленькие руки. Живущий на небе растет из-под земли, дым уходит в синь. Как кусок почвы, ангел встает и уходит в проем неба, корни свисают с его локтей, корчатся разбуженные им духи земли. Фридрих узнает вкус неба. Поверни голову, летчик, увидишь, как шествует сильное существо. Хватаясь за волосы, ангел размыкается, и тысячи гонимых проходят в его глотку, создавая столпотворение, пробуя стены на вкус. Руки матери и младенец пока разлучены.

Учитель открывает дверь. «На!» – говорит он с грустью. Книга! Девочка прячет ее за пазуху и жадно глядит в большие глаза учителя, словно собачка, которая побыстрее зарывает в землю подачку в ожидании новой. Дверь закрывается.

Волнуется Розина кровь с молоком; просится к оврагу, хочет сразиться с ангелом, прижимаясь к небу. Роза бежит со всех ног, но ангел уже снялся с места. Девочка копает землю, глядя в небо. У матери и отца их семеро. Семеро ртов, четырнадцать языков. Старшие дети хорошо говорят на русском, и Роза говорит бегло, но с сильным немецким акцентом. Она сбережет его до конца своих дней.

* * *

1979.

Отец возится с землей.

На столе готовый штрудель в глубоком синем блюде, пар над ним.

Дом на самой окраине Транспортного цеха, на двух хозяев: у Зигфридов синие ставни, у Бекеновых зеленые. На следующий год наоборот, хотя красят, не сговариваясь.

Бабушка замешивает тесто. У Ани и Йоханны слюнки текут! Баба Роза называет это блюдо «штрудель», но соседка, старенькая тетя Паулина, поправляет ее – викелклейс, Роза, или на кислом-то тесте хейфеклейс, а штрудель, Роза, сладкий! Бабушка сердится – с ума ты выжила, Паулина, это штрудель! И вообще – говори по-русски, здесь мои внучки, в советской стране живем. Мягкое тесто раскатывается на тонкие большие блины, они целиком смазываются подсолнечным маслом и сворачиваются в длинные рулеты. Кусочки этого рулета Роза кладет на кубики картошки – она уже тушится в большом казанке. В тающем сливочном масле растет тесто под закрытой крышкой. «Дальше Караганды не сошлют», – бормочет Роза, закидывая кухонное полотенце на плечо. Радио тихонько рассказывает «Судьбу человека», актер читает с надрывом, полушепотом, слышно каждое слово.

Дядя Эдик и его старший сын Костя балагурят, а баба Роза на них не надышится. Сын и внук приехали ее навестить.

– Ань, ты где? – кричит Костя. – Кого ты любишь больше – бабу Розу или бабу Марийку?

Анютка вбегает на кухню и с ходу:

– Конечно, бабу Розу, у нее штрудли без капусты и мяса!

– А ты, Иванка? – ведь близняшка Ани уже тут как тут.

– Я больше люблю бабу Марийку, папа похож на нее, и я тоже. Мы немцы.

– И баба Роза – немка!

Йоханна смущенно опускает ресницы, смотрит в пол. Черноволосая красавица Роза подходит к ней, гладит внучку по золотой, цвета луковицы голове.

Мама режет лук. А пальцы ее в синих полосках краски (недавно красила ставни), и Анины щеки тоже. Одна из яблонь, перегнувшись через забор, плодоносит в огород к Бекеновым, яблоки ее нежны. Выйдешь из дома, впереди барак с огромным тополем, а за ним терриконы двенадцатой шахты, виадук, по нему идут машины и редкие автобусы в Старый город. До школы минут десять проселочной дорогой вглубь поселка. А у бабы Марийки крайний дом в другом конце Транспортного цеха, до него полчаса: внутри там такой порядок и стерильная чистота, что хочется разуться, особенно если ты босиком.

А если сесть на автобус, то доедешь до автостанции, а оттуда в Темиртау, в Немецкий драматический театр. Отец трижды возил девчонок только на «Кота в сапогах». «Rihre ti Nauschniki nich an! Heer, heer tei Muttersprahch!»[31] – забирал он у них наушники, из которых лился русский перевод.

* * *

1979.

Отец как маленькая, мускулистая пчела.

Он не знает ни обиды, ни боли.

Шестилетняя Аня всюду ходит по пятам за отцом, а это не так и просто. Отец как маленькая, мускулистая пчела. Он всегда что-то строит – летнюю кухню, сарай – или ремонтирует дом и хозяйственные постройки, или возится с землей. «Скрепер!» – кричит глазастый отец, завидев машину еще на трассе, и бежит к калитке в кирзовых сапогах встречать землю. Скрепер привозит отцу все новые срезы земли, Аня уже привыкла к железному чудищу и к его необычному имени. Машина пышет железным жаром и словно ест сама себя. Огромный желто-черный кузнечик, сколько локтей и колен!

Щедрый скрепер сыплет землю у ворот. Отец настилает широкие доски через двор и по ним на самодельной тачке возит в огород навоз. Земляное тело возле дома рождает и рождает, отец – повитуха. Рядом с домом снесли больничный корпус, отец все заглядывал за забор, мерил землю взглядом мечтательного колониста и, наконец убедившись, что пустырь застраивать не будут, начал переносить забор. Огород увеличился втрое. Теперь у самой калитки – грядки клубники, чуть дальше растут огурцы, сладкий перец, редиска, чеснок, возле вагонетки – помидоры, помидоры, помидоры, а на новой, «отвоеванной» у бывшей больницы территории, за старой межой – широкая плантация с картофелем. Между грядками трава и укроп, прополка на Ане и Йоханне. Всюду бочки с водой для полива, одну из них отец раздобыл на лесном складе, уронил ее там на ногу, но вез домой на тачке и бочку, и Аню, а девочка все спрыгивала, забегала вперед, задирая к нему лицо, просила: «Пап, а давай я повезу тачку, у тебя же нога…». В жаркие дни Аня и Йоханна залезают в теплую, чуть илистую и ржавую воду в бочках на разных концах огорода и перекликаются между собой.

Отец никогда ни на что не жалуется. Он не знает ни обиды, ни боли.

Лес прижался к реке. Здесь дети и взрослые. Больно ступать по осенним листьям, будто идешь по пальцам. Бог поджимает пальцы ног внутри сухих глиняных башмаков, но жесткая глина ползет за его движением, съедая воздух, пробуя все на пути на вкус. В доме своего языка хорошо! Бродит в сибирских цветах по пояс девочка Оля Мартенс, невестятся на советской немецкой алтайской земле девушки Нина Лютцов и Лиза Граф. Баба Марийка и баба Роза говорят между собой на диалекте поволжских и украинских немцев, не понимают друг друга, злятся и переходят на ломаный русский.

Аня садится близко-близко к бабушке Розе и смотрит ей прямо в лицо, на скобку ее всегда опечаленного рта (губ почти нет, они словно высохли), ждет пауз между предложениями или словами. Когда бабушка замолкает, тишина становится сладкой, зрелой, наливающейся новизной. Девочка запомнит именно паузы. В них, как в круглых зародышах зверей, свернулись сказки и мифы о Гражданской войне. Поднимая руки вверх, девочка встает, делает шажок и словно наступает на траву лебеду: бабушка варила из нее суп в Гражданскую войну, трава выросла большая-пребольшая. Зажмуриваясь, девочка идет вперед и… оказывается в чаще из рослых растений. Испугавшись, Аня смотрит вверх, на их макушки. Лебеда или деревья? Руки из манны опускаются на голову девочки.

На столе готовый штрудель в глубоком синем блюде, пар над ним. Картошечка в сливочном масле на дне, пышное дышащее тесто. Мама, побольше клади мне, полную тарелку с горкой, и дай мне большую ложку!

* * *

2017. 1942.

Она узнает эту мелодию всюду, тонкую нитку рая, ложе семечка в созревшей ягоде.

Трир, рожденный во время восхода солнца, ты всегда утро.

В детстве он рос рядом с прабабушкой, а она жила еще при лучине, и иногда Кирилл всерьез говорит «вздуй свет», «я жадую тебя для других». Русский мужчина. Русский язык. Русская земля. Хозяин земли русской.

– Я сильно скучаю, – пишет Аня.

– Я сильнее, – отвечает Кирилл.

Только он может так поддержать.

Для его сообщений у Ани в телефоне особая мелодия, долгая, одна тема повторяется трижды. Когда раздается этот звоночек, а раздается он, к счастью, часто, Аня сначала прикладывает телефон к уху, тихонько садится и слушает, как все поет внутри. Она узнает эту мелодию всюду, тонкую нитку рая, ложе семечка в созревшей ягоде.

Сегодня Аня не рассчитывает времени и прибегает на встречу чуть раньше. Кирилл должен появиться через пару минут, и Аня, предвкушая, поворачивается лицом к колонне в метро, чтобы заглянуть в мобильный и еще раз посмотреть сообщения от него. И тут ее словно горячей волной сносит с места, это он с разбегу обнимает ее и, сильный, крепкий, ведет за собой. Забыть такое невозможно. Его нежная власть – как отдельная личность, ее пальцы уже убирают прядь Аниных волос за ухо, губы подтрунивают над ее смешным капюшоном, глаза щурятся прямо в Анино лицо.

Аня почти не ест при Кирилле. А он готовится ко встречам. Пробует накормить ее пловом, тыквенной кашей, шарлоткой, кексом, медом, яблоками, мандаринами, не зная, как угостить, накормить ее. Обеспокоенно вопрошая взглядом, спрашивает, почему она не ест. В его руках ей хорошо. Аня ничуть не устала, но взволнованно дышит, закрывает руками грудь, длинные волосы падают ей на лицо. Он не знает, как успокоить ее, ласково смотрит на нее и говорит: «Ты сейчас похожа на мою маленькую нежную дочку. Просто обними меня».

В другой стране Красный дом прячет свой рукав. Ante Romam Treveris stetit annis mille Trecentis. До Рима стоял Трир тысячу и триста лет. По этой метафоре, не у Трира римский фундамент, а у Рима – трирский. Нет, Roma secunda, это не так. Как бы ни был древен твой виноград и старо твое вино, Трир, рожденный во время восхода солнца, ты всегда утро. Твой амфитеатр растет вглубь. Германия вросла в Казахстан. Фридрих бродит по Караганде, зная, что потерял Лидию. «Истинная радость, – пишет он, – исходит только от внутреннего блаженства. Оно питается собственными ключами. Но надо ли бежать внешнего, чтобы открыть в себе источники внутренней радости? Подлинные произведения приносят наслаждение, но оно принадлежит не созерцающему, ибо и стихи, и музыка, и картины – лишь внешние контуры внутреннего удовольствия, прозрачные его стены. Стихи и лица одновременно принадлежат и не принадлежат радости. Если у дома невидимые стены, то принадлежат ли они ему? Есть выразительные лица, они прошли виток спирали. Эпос – лирика – драма. Их кристаллизация завершена и гармония аксиоматична. Видящий их становится соавтором нанесения на них природой последнего мазка. И удовольствие созерцателя здесь по силе сродни удовольствию автора, осознавшего, что завершил шедевр. Такова ликующая кода красоты. То, к чему природа долго шла как мастер, тоже вызывает ощущение последнего штриха совершенства. Будь то чувства друзей или любящих, юмор или сопереживание.

Есть внешнее – внешнее, а есть внешнее – часть внутреннего, его невидимые грани. Такого внешнего не стоит бежать. Оно лишь внешние контуры внутреннего».

Кирилл лежит в постели и смотрит в ночь, улыбаясь. Он пишет Ане сообщение, ее телефон ловит его. Изумленный, Кирилл прислушивается к мелодии. И вдруг понимает: она забыла у него свой мобильный. «Волшебная мелодия, – радуется Кирилл даже этой мелочи. – А ведь порой симпатия к человеку чуть-чуть уменьшается, как услышишь звук уведомлений в его телефоне. А здесь наоборот».

* * *

1766.

Ярится Гороховый Медведь.

Лицо Люки лежит на земле.

Наконец-то настали ночи стука и хлопанья. В окна сыплется фасоль и горох, ярится Гороховый Медведь. Knöpflingsnächte[32], ваши руки черны, хлеб в них бел. Этот хлеб похож на снег. Нежные пальцы Люки берут в руки прут и жестко хлопают им по русскому льду. Яблоки, орехи, пироги, как облака, лежат на небе. Косматая черная Перхта[33] бросает в лицо Люке горсти белой муки из глиняного горшка. Он хватает женщину за плечи, пристально глядит ей в лицо, истошно кричит. Сзади к нему подходит Мария в синем плаще, с золотой короной на белокурой голове. Он резко оборачивается, отбрасывая от себя Перхту. «Wolltest tu mich schlanche, Maria?»[34] – спрашивает он. – «Nej»[35], – отвечает Дева. – «Worom pist tu tautlous rantreete?»[36] – не унимается Люка. «Isch pin barfuhs kekomme»[37]. Он смотрит на ее ноги, босые ступни ее стоят прямо на снегу. «Fercht dich nich, Lüka, tes is keh Schneh, tes is s Weisbrout»[38]. Мужчину бьет дрожь, он обнимает Марию и падает к ее ногам, обдирая ее тело руками, как ствол дерева. Этот хлеб на вкус действительно похож на хлеб.

Люка – изгой среди колонистов, белая ворона. Он мечтатель. Он блаженный. Потеряв дитя, Люка ищет радость внутри себя. Надломленный, он любуется дочерьми, поет им песни на своем диалекте, почти не слышащем звонких согласных. Новообретенный Гларус – это Klarus, слово не знает звонкого «g», но звук «к» в «Klarus» менее напряженный, чем настоящий «k», артикуляция его очень короткая.

Лицо Люки лежит на земле. Даже зимой его ноздри забиты этой сырой землей, сквозь которую смотрят глаза Пауля. Как смириться с потерей ребенка! Новая земля далась в обмен на кровь и тяжелые эмоции. Выпуклы веки Пауля, он сквозь снег и лед смотрит в глаза отца. Ханне мнится, что зарытый мальчик жив. Слишком большая теперь у Пауля постель, материнским пальцам не подоткнуть концы одеяла. Чтобы выжить на чужбине, не обязательно быть очень сильным, крепким, выносливым. Достаточно быть толстокожим. Не раниться об очевидное. Не видеть игольного ушка. Не знать обертонов. Таких среди колонистов немало.

И Люка, и Ханна – красивые люди. Ее белокурые волосы и его прямые брови как лучи солнца под разными углами. На лицах Каспара и того, другого, младенца, который родится в восточной ссылке, их черты. Кристкинд, серебряные обшлаги твои чисты. Золотые звезды на плаще Николая – небо, сладкое небо рождественской неги, пляшут взрослые ангелы с коронами на головах. Поют даже немые.

Ich bin das Christkind ganz allein [39].

Младенец совсем один, повитуха в недрах Его. Один-одинешенек Бог; Люка, отпусти Его Мать, пусть она идет по Ее делам. Пауль ушел в чрево земли, земля родит, она еще много раз родит, но уже не Пауля, под пастушескую песню, под стук мотыги.

– Wer klopfet an?[40]

Люка прибивает две еловые ветки крестом над входом в хлев. В одном рождественском шествии заняты волхвы, охотник, козел, аист и медведь. Ушедшие, двенадцать роз 1766 года теряют лепестки. Вскидывая глаза к небу, Люка безжалостно сжимает ладонь Марии, Ее лицо тронуто болью.

* * *

1942. 1945.

Черноснежная окраина Караганды – это Транспортный цех, Тихоновка, Техбаза.

Ой, папа, папочка мой, да в тебе дырки в виде орденов и медалей.

Караганда резонирует. Ей ли, жесткой, не пронизывать лучами мягкие металлы?

Марийка ест снег. Она хочет сильно заболеть, чтобы рядом с ней побыл главный взрослый. Мама, отец, Лидия. В Караганде всегда лежит черный снег, с угольными крупинками. Не горло заболит, так живот. Мама, мама? Нет, девочка одна. Лидия приходит очень поздно, когда мир Марийки смыкается до узкой щелочки сквозь почти спящие веки. Голодная, замерзшая, девочка скитается днем по своей улице Третьей Кочегарки. Черноснежная окраина Караганды – это Транспортный цех, Тихоновка, Техбаза.

Девочка как ни сопротивляется, но уже любит Караганду. Черная краюха, окраина, так ты мой дом? А где твое крыльцо? Город просится на закорки. Проселочная дорога ведет Марийку Йекель мимо домишек Келлеров, Эйзенбраунов, Фишеров, Роттов, Зейфертов, Йоахимов, Пфайфферов… Они боятся говорить на немецком и медленно-долго ищут русские слова, ворочая немецким языком, своим тяжелым щупом, ищущим русские речевые ходы, нещадно коверкающим их. Такой русский язык Марийка уже понимает лучше, чем некоторые немецкие наречия. Она уже чуть-чуть знает и казахский язык. Отец и дедушка ее шестилетней подружки Сауле на фронте. Марийка на всякий случай говорит Сауле, что ее отец и мама тоже воюют. И маленькая казашка верит, и сама Марийка верит. Мама Сауле ждет с фронта мужа с медалями и орденами на всю грудь, и так обязательно случится. Как быть Марийке в этот день? В день, когда русские и казахи принесут в Караганду могучую Победу. Конечно, радоваться.

Придет и Марийкин отец, ордена и медали по всей груди насквозь. Ой, папа, папочка мой, да в тебе дырки в виде орденов и медалей, вон через них видно дерево, растущее за тобой, и нашу закрытую дверь. Папа, папочка, это твои раны? Нет, дочка, это товарищ Сталин меня обнял, теперь на моей груди навсегда отпечатки его наград.

У Марийкиного отца на плече, как игрушка, крохотный ангел с копеечным заплечным мешком. Он тяжелый воин, острые колени ангела устали от непрестанных молений, человеческая кожа тверже горной породы. Это подарок дочке с фронта. Домик на Нижней улице роют вглубь, церковь в нем растет ввысь. Спустись, соколик, призрак, отец Марийки, по ступеням и окинь взором купол над головой. Дед твой, Роберт, был лютеранским священником, в Виттенберге твой Севастиан, и зовут его Мартин, ты в детстве водил пальчиком по строкам Библии в его переводе на немецкий, он научил тебя вере. Лютер забрал у тебя ощущение греха и дал веру – хороший обмен. Уходи из Караганды, милок, нечего здесь делать твоему духу, истекли уже сорок дней, истекли тысяча четыреста восемнадцать дней, рядом с тобой твои старшие сыновья, а здесь ты гость.

Плавильная лодочка похожа и на лодку, и на люльку, и на гроб.

* * *

1941.

Марк Феликс сжимался, проглатывал себя в кувырок.

На языке воя он говорил с существами гуманнее людей.

Язык Марка Феликса рос и тек. Перед рождением слова спинка его языка лизала небо, и для немца это было непривычно и больно, ибо кончик языка упирался в нижние зубы вместо ожидаемых верхних, кланялся, был унижен. Марк Феликс сжимался, проглатывал себя в кувырок, с силой обнимал свои колени. В трудармии он перестал есть даже ту скудную пищу, которую давали, громко выл, низко опустив голову в колени. В такой позе его бросали в кузов машины и везли на работы в шахту. Ему пытались всучить орудия труда, а он калечил ими себя и других. Штрек его зрения сужался, Марк Феликс начинал истошно кричать, постепенно выбиваясь из сил, теряя сознание. Крик переходил в вой.

Нет, порой он пробовал и петь, но песня медленно стекала в горло и желудок, в плавильную лодочку его существа. Вой для него стал слаще пения, на языке воя Марк Феликс говорил с существами гуманнее людей и слышал их внятные ответы.

Уши его заливало смолой чужой людской злобы. Спохватываясь, он катался по земле, громко кричал, при попытке охранников успокоить его бросался на удары их сапог, подставляя живот, ребра, щеки. Борода его росла из клочков земли.

Его чудом не убили. Жизнелюбие пропитало неуязвимостью клетки его тела. Осознавал ли он сам, что был готов стать уродом, безумцем, мертвецом, лишь бы не принять условия нездоровой игры, которую затеяли с ним и его сородичами современники? Ему переломали кости и выбили зубы, пока не пощадили – отвезли, едва живого, издыхать в окраинный карагандинский поселок Транспортный цех. Выбросили из грузовика и уехали, не оглядываясь, ведь смотреть умели только вперед.

Марк Феликс дышал. Его окружала многоликая гора его языка, она дыбилась и была равна миру без Марка Феликса. Язык таял во рту, как яблоко, становясь едва уловимой аурой ангела роста и боли, живущего внутри семечка и прорывающего сильными руками железную кожу плода.

Солнце грелось над карагандинской землей, на горизонте пасся двугорбый верблюд терриконов.

Через час Марка Феликса нашла Марийка. Язык его вмиг обессилел, обмелел, а затем и обнажил сухое русло, и единственным светом для мужчины осталась ее детская немецкая речь.

* * *

1941.

Декабрь снаружи ест стены сарая, земная дрожь.

Пора святить соль, воду, мел.

Для обитания ему определили сарай. Здесь раньше стояла корова. Стойло огорожено непрочными досками; серый песок кое-где на земляном полу, как пепел; внутренняя стенка сарая обита дранкой. В углу поставили топчан, накидали туда тряпок.

Марку Феликсу всего девятнадцать. Поволжский мальчик, он учился музыке, когда его погнали в трудармию. Он оставил там разум.

Крупнокостный, очень худой, Марк Феликс сначала лежит, не поднимая головы, дико смотрит на редких посетителей, но, когда вбегает Марийка, едва заметно волнуется, узнает ее глазами. Девочка кладет ему в рот хлеб, но он не может жевать его. Она поит его молоком, Марк Феликс пробует поднять голову, ему не удается; молоко льется мимо рта. Он натужно кашляет, лицо его не багровеет, а становится розовым, как у ребенка. Лидия дает Марийке маленькую лейку, и девочка поит Марка Феликса из носика, воркуя, радуясь каждому его глотку.

Только через три месяца он встает на ноги. Теперь он буйный. С отросшей львиной гривой, рыча, ощеривая осколки зубов, он лютует, бросается на тонкую перегородку в сарае, разносит ее в щепы, ломает доски стойла. Плачущий, размытый, колкий, он царапает себе лицо, отбрасывает от себя чьи-то крылья.

Декабрь снаружи ест стены сарая, земная дрожь. «Man muss spinne, spinne!!! Spinne!»[41] – Марк Феликс вспоминает ловкие руки матери. Она, в тесном кружке других молодых замужних женщин, прядет[42] и рассказывает истории о добрых духах; он слушает, открыв рот. Паук[43] занимает собой весь потолок сарая.

– Hosanna! – поет паук, становясь то меньше, то больше. – Sieh, dei Heil kommt![44]

Марк Феликс ему не верит, силится открыть глаза. Ему не нравится слово Heil.

– Dreh dich, dreh dich, Rädje[45], – напевает Марк Феликс и уже ищет глазами уютный угол, поднимая обломки досок, пробуя собрать из них ясельки. Находит воображаемую солому, устилает ею дно яслей. Пусть младенцу будет мягче. Его уже встречают: в волосах Люции укреплены свечи, воск капает на ее свадебное платье; Николаус надел цепь на шею; Бальтазар протягивает звезду на длинной палке. А советские немцы обвешаны коровьими колокольчиками, и русские окропляют их святой водой. Ох, пора святить соль, воду, мел, писать на парадных дверях святые слова, солить хлеб для животных. Нельзя работать! Можно лишь готовить пищу и кормить скот! Испеките хлеб из лучшей белой муки. Приготовьте свиные колбасы с квашеной капустой. Пусть к вам придет Кристкинд[46] – в белом сиянии, с восковыми цветами на голове, в длинных белых рукавицах. Марк Феликс садится на корточки и громко воет. Зима на улице лютует, звенит цепями, щелкает кнутами, стреляет, трубит, поет серенады. Надрывно кричит полумесяц. В сарай входят несколько пожилых казахов; их дома по соседству. Они шепчутся между собой, советуются, как помочь Марку Феликсу, добродушно жалеют его, похлопывают по плечу, кладут в руки ему лепешки и курт.

Когда они покидают сарай, он вдруг выбегает следом и уже боится возвращаться домой. Казахи машут ему руками, но он угрожающе рыдает, падает на колени в снег; они уходят. Ему кажется, что кто-то запер изнутри дверь. Да, да! Большое ухо на внутренней стороне двери: чужак слушает, чтобы напасть на хозяина сарая. Пятясь, Марк Феликс уходит в глубокую карагандинскую ночь. Ее жерло не знает времени. Марку Феликсу страшно, он испугался Бога.

Младенец Христос, дрожа всем телом, встает из яслей, он держит на руках другого младенца, у того жар. Праздник света. Во тьме неспасенного мира расцветает костер. Луч бьет в колодец сарая.

* * *

1942.

Человек как розовый лепесток в воздухе или в меду.

Марк Феликс забивает себе рот сухой землей.

И в нищете можно окружить себя душевно избыточным. Границы Марка Феликса опять исхожены, он перестает отличать золото от глины, еду от воздуха, розу от поцелуя. Взгляд его зацепился за землю.

Пока ему приходится в основном жить на улице. Он перепачкан, чужая одежда на нем изношена, он ударяется о взгляды, как голый. Марк Феликс пытается закрыться, истаять. Женщины со всей Михайловки несут ему хлеб, молоко, папиросы. Он не хочет внимания. Марк Феликс поднимается с земли, проводит рукой по грязным, шелковым ниткам своих волос, стряхивая с них солому, красные листья карагача, нехотя принимает дары… Папиросы самые дешевые. Серые глаза его благодарно грубеют от серого дыма.

Марк Феликс давно заприметил домик на Нижней улице, старенький, с прогнувшимся потолком. Его тянет туда. Марийка обещает отвести его в заветное место. Эта фарфоровая девочка с ведерком в руках, на дне которого картошка и морковь. Кроха. Советская немка. Та, что прошептала ему: «Ты, Марк Феликс, не наш. Ты городской». А король-то голый.

И вот сбылось. Келейник молча приглашает его войти. Это не монастырь и не церковь, пол в домике мазан желтой глиной, ни на стенах, ни на узеньких подоконничках нет икон. Марк Феликс горбится, он каждой мышцей осознает, что слишком рельефен и обнажен, и в его пустых руках щит. Он не знает, куда положить руки, как спрятать за длинными ресницами испуганный взгляд. Севастиан говорит мягко и скупо. Его мысль мерцает между двумя полюсами – как оставаться собой в душевном достатке и как драгоценна потеря ненужного. Когда лепесток розы попадает в мед, ощутить аромат цветка может только человек, чьи лучшие качества вогнуты и в любой момент готовы к рождению в мир. Человек и сам то драгоценен, то вторичен, как розовый лепесток в воздухе или в меду. Марк Феликс не понимает по-русски. Но он слышит, едва ли не легкими, вдыхающими звуки.

Батюшка берет в руки черный хлебушек и тонко режет его на равные полоски. Несколько из них он кладет перед Марком Феликсом, заваривает ему чай в железной кружке, оставшиеся кусочки хлеба заворачивает для гостя в тряпицу. Севастиан – бывший лагерник, в заключении он был хлеборезом и возил воду на быках. Он улыбается, и Марк Феликс впервые замечает вокруг себя Караганду. Этот град дарован Севастиану Божьим промыслом и умещается в мимической трещинке у его губ.

Как до святыни, с высоты своего роста, инстинктивно поднимаясь на цыпочки, Марк Феликс дотрагивается до скуфейки на голове крохотного Севастиана, и, словно ребенок, плачет, лицо его становится сморщенным и некрасивым. Он бросается в сад возле домика, жадно берет в руки сухую землю, забивает ею себе рот, сладко жует ее, наклоняет голову и сыплет карагандинскую землю в левое ухо. Его отросшие волосы играют с солнцем.

Под землей рождается новая корневая система.

* * *

1942.

Ресницы его теперь цвета губ, цвета языка.

Если церквушку закопать в землю, можно ходить по небу и задирать к нему голову в поясном поклоне.

Эта степь теперь и летом холодит внутренним, замершим в упрямом ползке ноябрем. Марк Феликс руками роет в ней нору, среди умерших, среди потерявших речь. Их родные и близкие по весне содрали с земли дерн, чтобы построить себе жилища. Мертвые, уже ничему не удивляясь, спрятались глубже. Караганда не для всех становится домом. Но разве поволжский лес был бы гостеприимнее?

Марк Феликс, отогревая, дует на свои пальцы, в земле и крови, он ощупывает ими лицо в поиске себя, ресницы его теперь цвета губ, цвета языка… Огрубевшие пальцы потихоньку добираются до волос, ему, советскому немцу, кажется, что на голове клобук, а на самой маковке драгоценный крест, из которого бежит, пузырясь, энергичная река, извечно мельтешение ее ног… Марк Феликс осторожно снимает с себя головной убор. Нет, это одноглавая церквушка, серо-золотая, она быстро уменьшается в размерах и становится с наперсток. Марк Феликс с трудом прикасается к крохотному колоколу в стене ее звонницы, подносит церквушку к уху, закрывает глаза, ждет беззвучия. Однако звонари, погребенные в земле, без устали раскачивают невидимые Марку Феликсу колокольные языки.

Он достает из кармана тряпицу, в которую утром батюшка Севастиан укутал для него немного хлеба, кладет кусочек в рот, жует, не глотая, вынимает хлеб изо рта и затыкает мякишем отверстия в звоннице.

Если церквушку закопать в землю, можно ходить по небу и задирать к нему голову в поясном поклоне.

Сухая карагандинская степь лоснится жирным боком, готовится хоронить храмы, которых нет, лишать колокола тишины. Она прозрачна, в ней рыбьи тушки мертвецов, сморщенные семена, дикие корни. Марк Феликс встает с колен, не отрывая взгляда от церквушки в ладонях, озирается по сторонам, стонет, бормочет молитву на немецком языке.

Страх гонит его прочь отсюда, в маленький сад у дома, кажущегося храмом. Он хочет бежать, но лишь медленно-медленно идет, а мнится ему, что бежит. Домик на Нижней улице в солнечных пальцах, в заплатах. Марк Феликс входит во двор с испуганным лицом, огромный, мешком опускается перед низеньким Севастианом на колени, кладет церквушку на его скуфью и вдруг радостно понимает, что церквушки этой нет, а свет от нее сияет.

Рамка

Предстоящая мне завтра поездка в Фульду и Висбаден не только возможность передать свои знания молодым ученым, провести семинар, но и еще одно небо над Германией, столь щедрое на стихи, и встреча с «карагандинской повестью» «Плавильная лодочка», родившейся два года назад именно в Hessen, в городе Гисен.

Не кто иной, как она, эта живая повесть, определила место этих семинаров, ибо живет там и оттуда поддается считке с любого своего бока. Тогда, в сентябре 2014 года, я пробовала сбросить повесть с закорок. Теперь я знаю повесть в лицо, знаю ее уникальные вибрации и свет в глаза. Она оторвалась от меня наполовину, но другой своей частью живет внутри меня и зависит от моего графика жизни. Я больше ее, и она глохнет от моих верлибров, рассказов, латыни. Жду не дождусь встречи с ней на ее родине.

К объединенной Германии парадоксально присоединились и российские немцы. Полное единение нации. Стена обрушилась до языка во рту, и горизонт его поражает.

5 сентября 2016, Москва

Часть 2. МЯЧ ЛУНЫ

* * *

1942.

Язык вынашивает свою речь, как зародыш.

Карагандинская ночь пахнет белым.

Днем покинуть работу невозможно. Рано утром нужно гнать стадо в поле, а сейчас уже ночь. Из Тихоновки в Михайловку больше трех часов пешком, а в оба конца – и вся летняя ночь. Фридрих то бежит, то приостанавливается от колики в правом боку. Удастся ли найти Севастиана, да и как осмелиться разбудить его или отвлечь от ночной молитвы.

Язык вынашивает свою речь, как зародыш. Фридрих бежит по обочине и молчит. Во рту его процесс речи во всех затвердевших стадиях, царь шахтной клети, колыбель непостижимой тишины, плотной, как воздух внутри кулака. Изгнанник идет просить о помощи.

Карагандинская ночь пахнет белым.

Не хлебом, не молоком, а белой полоской лба, не загоревшей под косынкой Божьей Матери. Фридрих-пастух не бьет коров кнутом – кнутом он отгоняет от них слепней.

Он идет в ночь, и слепой и свежий карагандинский пейзаж вокруг него складывается в картину Гюстава Доре «Смерть акробата», вбирая в себя самого Фридриха. Видел ее репродукцию до войны в альбоме. Мокнут непросохшие краски, свинцовое небо шлифует грубые серые штольни. По их сводам растекаются люди. Степь вдалеке свернулась до брошенного на полу горна, а листья деревьев под виадуком превратились в цепочку, которой прикована к деревянной тумбе сова. Фридрих – мать, на руках которой умирает ребенок-акробат. Фигура отца-акробата в обреченной позе – видно, это он не удержал дитя в трюке. Вина здесь затемнена горем, оно значительно больше вины. Герои двоятся. Они и люди, и сверхъестественные существа из инфернального провала. Ландшафт ложится на плечи Фридриха. Караганда то и дело выламывается из земной кости утонувшим по грудь телом ангела. Фридрих пытается увидеть его, но тот уже с другой стороны, а то и сзади идущего. Город экстатически рождается, разметав руки в бреющем полете над низовой энергией, над вспышками тьмы.

А зоркий Севастиан лежит на земляном полу. Он не спит, но не молится, а грезит о старце Нектарии, чьим келейником был двадцать пять лет назад. Его отношения с миром духов окутаны печалью, но без скорби и надрыва, с миром в душе.

Над ветхим домиком на Нижней улице высится сияющая аура православной церкви. Как по ней не узнать обитель Севастиана? Но Фридрих не видит ее. Уже на пороге Фридрих единственной рукой достает из-за пазухи замусоленный платок, в который старательно завернуты картофелины, кусочки хлеба и творога – все, что голодный человек припас для насыщающего. Не удержавшись, он кладет крохотный кусочек хлеба себе в рот. И входит.

* * *

1943.

Весна странствует по телу в тяжелой зимней карете.

Новь! Студеная вода в горсти! Медонос!

Лидия дрожит, вытирает руки о передник, смотрит под ноги. Синяя ночь, ягоды из черной густой крови в глубине Сары-Арки. Проседая до земли, звезды полощут в своих глотках небо. Неба мало, мало неба! Женщине страшно, она входит в сарай, ощупывает глазами его темные внутренности. Марка Феликса здесь нет.

«Его нет!» – за долю секунды горячий ком разливается внутри нее, устремляясь вниз, к уставшему животу. Грезы настырно лезут ей в глаза и уши; где-то море; где-то крупные мидии на огне, как маленькие точеные женщины, текут, раскалываются, здороваясь створками, переворачиваются, треща; на коромысле – заря и закат; капает белое молоко; тлен.

Когда, Господи, в какой выпавший из Твоей руки зрелый миг скулы и опущенные ресницы этого девятнадцатилетнего мальчика так полюбились ей, тридцатилетней? Когда она впустила его в мир своих мечтаний? Его бросили в Транспортный цех умирать, трудармия отняла у него разум. Но серые глаза Марка Феликса тогда выросли на сером небе Караганды, его ключица впустила в себя язык Лидии. Зимостойкой, ей выпало на долю много солнцепека. Во рту ее пусто. Побеги усыпаны колючками.

Сначала ей подарили дочь, потом любимого. У других наоборот. Она затосковала по Марку Феликсу месяц назад, лежа в тряпье, рядом с окоченевшей от холода Марийкой. Дров и угля мало, печка еле тлеет, а морозы в этом году трескучие. Советские немцы не знают пощады. Их сбило в кучу – время или другое ненормальное существо вырвало из гнезд, семей, щелей, потемок. Немцы шероховаты, чтобы вплотную притереться к казахам и русским, остается нелепый зазор. Но в этом ли дело, если весна странствует по телу в тяжелой зимней карете, если шалит свет.

Нет ничего для Лидии желаннее, чем покориться этому юному мужчине, отдать ему свое внутреннее, вкусное, душистое, прошептать ему на ухо их сагу. Она кусает свои пальцы, оглядывается по сторонам. Кто-то просится к ней в грудную клетку, покуковать там, побыть в безопасности. Над нею горит железный мост, надо спасти детей, взрослых, себя, Бога, ангелов, Марка Феликса, надо бежать, но…

Пушистые чашечки цветков с короткими широкими зубами по краю, пучки листьев караганы – вкус меда на языке?

Лидия снимает с себя платок, распускает косы и рассыпает по спине свои роскошные русые волосы. Новь! Студеная вода в горсти! Медонос! Из горного ключа рождается озеро Шайтанколь, в старинной металлургической печи плавятся доспехи Батыя. Упрямясь, Лидия поднимает с пола фуфайку Марка Феликса, прячет в нее лицо, громко дышит, плачет, воркует.

* * *

1943.

Новорожденный теленок пробует встать на ножки.

Весь стань ухом.

Севастиан резко оглядывается на ночной стук в дверь, в руках его записки. Фридрих выдыхает приветствие на чеканном заученном русском, робея, подходит к столу, на котором стоит широкая пустая деревянная миска. Своей единственной рукой он пытается вытряхнуть в миску из платка подарки Севастиану, с досадой приговаривая что-то по-немецки, – вареный картофель, кусочки хлеба и засохшего творога. Тот смущается, приходит на помощь.

Нигде нет икон. В доме сыро. В углу стоит низкое деревянное ведро с песком. Из соседней комнаты слышен стук об пол – может, новорожденный теленок пробует встать на ножки, но скользит и падает. Ему кто-то пытается помочь, раздается ласковый грудной голос.

Фридрих опускает голову.

– Ты немец? Ты говоришь по-русски? – на голове Севастиана скуфейка, голос его насыщен.

– Я советский немец. Говорю! Окончил немецкую школу в Макеевке. В летном училище проходил обучение на русском языке. Выпустился оттуда в тридцать пятом.

– Как тебя зовут?

– Федор, – неожиданно для себя говорит Фридрих.

Небольшие руки Севастиана бережно подбирают со стола пищу и кладут ее в миску. Ресницы его словно золотятся на свету. Он берет грубую оловянную тарелку и деревянную ложку с подоконничка в одну узкую дощечку. Фридрих наблюдает за ним как завороженный. Вот тарелка и ложка на столе. Батюшка приносит с печи котелок и наливает в тарелку еще теплого супа. Щедро режет хлеб, приглашая гостя к столу.

– Садись же. Ты голодный. Сам недоедаешь, а еду принес сюда. – Севастиан замолкает, глядя на высокого, но изможденного гостя.

Как серое яблоко, висит пауза.

– Ты летал, Федор?

– Да, я летал и до войны, и почти месяц во время войны. Меня забрали в Караганду с передовой.

– Где ты потерял руку?

– В лагере. Сюда меня привезли здоровым.

Севастиан так близко подходит к рослому Фридриху, словно просит его наклониться и показать два языка во рту. Прикасается к его пустому рукаву, и пустота наполняется силой. Нет, новая рука не вырастает. Но исчезает страх быть одноруким, смеются мышцы здоровой левой. Фридрих целует руку Севастиана.

– Батюшка, я хотел бы креститься. – Немец не знает, что делать, опуститься на колени или сесть на табурет, к которому призывает рука Севастиана.

Фридрих закрывает глаза. В темноте Лидия проходит между ним и Марком Феликсом. «Wie schweer is des mich, unner eich Taitsche auszuwähle. Tu, Offizier, is mei Vater ähnlich, un tu, schejner Mann – mei Bruhder»[47], – ее глаза опущены.

Он слышит ее внутри себя. Стань же ухом, говорит она. Сбрось меня с закорок. Так кричал командир в летном училище – чувствуй телом углы атаки, ягненок! Стань своим телом наконец! Весь стань ухом! Самолет взлетает и идет к посадке под углом, у каждого летчика привычные углы. Напрягай, напрягай врожденную эквилибристику, пой. Этот несъедобный ртутный шарик в мятном горле, каковы его перекаты, вкусны?! Как полощется он в глотке! Сбрось меня к черту, возьми меня, – кричит Лидия. Под каким углом атаки идет твой самолет, необузданный пленник?.. Где теперь твой дом? Не отвязалась ли корова, не слишком ли крепкие ремни в плети у безумного погонщика?

Этой глубокой ночью никто не спит.

– Я совершаю требы. Приходи через ночь. Завтра ночью поспи. – Севастиан усаживает гостя за стол.

Через четверть часа Фридрих спускается с крыльца и впотьмах спотыкается о лежащего Марка Феликса. Тот вскакивает.

– Hej, Friedrich[48], – шипит, осторожничая, Марк Феликс.

Фридрих молчит. Между ними горло и женские пальцы драки. Марк Феликс вскидывает руки, словно поправляет свои цыганские волосы. И вдруг наносит несколько сильных ударов по глазам, носу и горлу Фридриха. Через секунду Марк Феликс уже лежит на земле. Первые фаланги кулака Фридриха взяли на себя весь его вес.

– Tes is mei Fraa[49], – стискивает зубы Марк Феликс.

На его лице изумленная улыбка. С неба смотрят глухие невинные звезды. Ангел шагает широким шагом по Караганде – одна нога его в Михайловке, а другая уже в Тихоновке.

* * *

1942–1943. 1766. 1930.

Младенца вносят в Караганду.

Долинка поет, она мать, она мать умерших детей.

Некрополь слезоточит, кожа его камня влажна. Четыреста сорок шесть тысяч изгнанников в его круглом каменном теле. Гларус свернулся языком в гнезде на левом берегу Волги.

Зацелованного, запутавшегося в чужом полотне, младенца вносят в Караганду. Занавес заката тяжелый, как бархат; оголен эшафот. С неба льется роскошь дождя. Младенцу малюют румянец на щеках, рисуют ему слезы, гримасы боли, закушенные губы. Его руки и ноги уже безвольно висят, голова запрокинута.

Ребенок Лидии прибыл в Караганду в ее животе, Танатос принял роды.

Звучит орфический гимн.

Караганда живет. Глотая огонь, изрезанная шахтами, беременная, она становится на четвереньки, прячет морду под зреющий живот. Чутки ноздри брата-близнеца бога сна, изогнуты их коридоры. Бродит, он бродит, нюхая воздух, вздыбливая шерсть на загривке; факел в его руке погашен. Он ищет Караганду, но глаз ее не видно. Корибанты танцуют на ее хребте, укрытом шкурой барана. Черная кровь кипит в животе Танатоса, где ты, упругая Караганда? Где твое смуглое бедро? О, мусульманка, ты не умещаешься под животом коня Фальконе! Руки черного мальчика входят в крылья белого мальчика на орнаменте вазы, и пьет он сквозь вазу красное вино. Город равен звезде, расколотой звезде по имени Малиновка, она же аул Акмол[50]. На детском кладбище некуда воткнуть заступ. Долинка поет, она мать, она мать умерших детей[51], ей еще долго жить, скулить, а ищущему торжествовать.

Приказ о выселении – гром среди ясного неба! Марийка устала от шума, воя, молитв и мычания, она в саду, обнимает яблоню: «Behmie, vorsteck mich in dei Worzle»[52]. Яблоня улыбается Беляночке. Радостная, девочка засыпает у корней. Ее не могут найти, и подводы трогаются без Марийки, мать ее голосит без умолку. Соседский увалень, шестнадцатилетний Давид, спрыгивает с подводы и бежит обратно в Гларус. Девочка уже проснулась и кричит от страха. На плечах Давида она возвращается в руки к маме.

Большой деревянный натопленный дом, кокон тепла внутри зимнего леса за окном. Река почти у крыльца. Искупавшись в проруби, Фридрих стремглав забегает в дом, быстро скидывает с себя полотенце и трусы, ныряет в постель, лежит, дрожа всем телом. Это лишь сон, но Лидия садится на край его постели, и он взглядом зовет ее согреть его тело. Она робеет, но руки ее сильнее разума. Лидия гладит горло Фридриха, шар его кадыка, короткую бородку. Он бездействует, молча наблюдает за женщиной. Рыбак, ловкий опытный рыбак, он держит на удочке огромную золотую рыбу, бока ее полны будущей икры, рот искажен болью. Потрогай мой рот, летчик, расковыряй его рану, усиль нашу страсть – воздух просится в рыбьи потроха, солнце целует кайму горизонта. Проходит несколько очень долгих секунд, и Лидия уже лежит на груди и животе мужчины, нежные косточки ее затылка в его руках. Это сон. Все спят, в уголку рта Фридриха слюна, как у ребенка. Караганда рожает сказочное угольное дитя, голова его больше тела, уши залиты водой. На тонких ключицах Лидии плещется молоко, Фридрих пьет его сок, целует дрожащую, как лепесток, женскую кожу.

Зигфрид не корни, а ствол дерева. Умершая веточка Пауля на обозе, дочка Эльзы на барже, сын Лидии и Виктора в саманном бараке: они часть младенца и весь он одновременно. Спеленутые советские немцы неохотно ложатся в карагандинскую землю, их мышцы сводит до судорог, их гуленье и лепет поднимаются над землей. Царственный младенец, достань мне с неба целую, не расколотую звезду, побалуй меня подарком, я поцелую твою пяточку.

Брошенные в Поволжье собаки бродят в поисках своих хозяев, в их глотки катится мяч луны.

* * *

1984.

Между строениями – три сбитые в плот доски.

Мы немцы, у нас праздники другие.

Отец вырезает кукольную мебель из жести. В ход идут высокие жестяные банки из-под иваси – отец режет из их стенок стульчики, столики, кроватки, диванчики. Даже шкафчики – дверцы к ним приделывает проволокой. В летней кухне по левую сторону дивана живут Анины куклы, по правую – куклы Йоханны. У каждой семьи своя мебель, есть спальня, гостиная, кухня, прихожая. Куколки маленькие, дети называют их пупсиками. У Ани два мальчика – Костя и Миша. Костя резиновый, у него карие глаза и каштановые литые волосы с завитками на затылке, у пластмассового Миши прическа цвета его тела.

На круглом столе вертится юла, в ней заснеженный лес, идет снежок, лошадка везет карету, в ней мишка в барской шубке.

В последние дни августа кукольные семьи переезжают из летней кухни в дом. Между строениями – три сбитые в плот доски (родители и бабушка называют их «доска»), сестры, собрав пупсиков и их пожитки в два больших бабушкиных платка, бегут по крашеной доске в дом. А в освободившиеся кукольные квартиры мама сыплет в одну красные помидоры, в другую – зеленые. Помидоров много! Их будут мариновать, закатывать из них лечо с болгарским перцем, резать свежими в салат, дарить и продавать, набирая ведра с горкой и обвязывая их штапельными платками, чтобы плоды не рассыпались.

Некоторые помидоры лежат, зреют до самой зимы, уже в доме, под бабушкиной кроватью. А зимой в летней кухне холодно, как на улице. Отец держит там мешки с комбикормом для свиней и зерно для кур.

Под старый Новый год одиннадцатилетняя Йоханна с одноклассниками идет петь колядки, они берут с собой новогодние маски, у Йоханны мордочка белки. У Витьки Ковалева не просто маска, а костюм волка – к своему тулупу он прицепил волчью шкуру. Едва живые от страха, дети забегают даже к цыганам, в дом, при котором пункт приема стеклопосуды. И те, удивленные, радуясь ребятишкам, дают целых шесть рублей и много шоколадных конфет. Йоханна снимает маску, чтобы осмотреться, вдохнуть обстановку. Пахнет куревом, соревнуются в силе яркая роскошь и яркая бедность. Курчавый седой цыган берет девочку за руку, спрашивает, как ее зовут, и дивится, сокрушенно качая головой: «А почему же тебя зовут, как мальчика?» Йоханна опускает глаза. У него черные волосы, но совершенно седая борода. Цыгане живут в середине поселка, а впереди еще много домов, но и мешок у детей большой! Дети бегут дальше, рассуждая, настоящая ли была борода у цыгана.

На самом конце Транспортного цеха – дом бабушки Марийки. Ребята стучатся в калитку, громко лает собака, но притихает, узнав Йоханну. Крепкая, стройная, бабушка выходит из дома во двор и кричит: «Кто там?» В ответ раздается пение:

Сеем, веем, повеваем,

С Рождеством вас поздравляем!

Вы Христа все прославляйте,

Угощенья нам давайте!

– Прочь, прочь, – кричит строгая баба Марийка. – Мы немцы, Старый Новый год не празднуем, не нужны нам колядки. Ходят тут, народ пугают.

– Баба Маша! – кричит Витька. – А здесь ваша внучка! – ребята выталкивают робкую Йоханну вперед.

– Внучка моя? – потеплевшим голосом спрашивает бабушка Марийка, у нее к тому времени уже больше двадцати внуков от девяти ее детей. – А чья дочка?

– Дочка дяди Ивана! Наша Иванка!

Через несколько минут ребята сидят на полу в доме у бабушки Марийки, рассыпав по ковру вырученные конфеты и деньги, весело их считают и делят. Тут же пробуют конфеты и разбрасывают фантики. Йоханна в ужасе – у бабули в чистых носочках обычно нельзя пройти в гостиную, а тут она пустила всех в верхней одежде, и так намусорили на богатом ковре!

А бабушка готовит им чай с молоком и все бормочет, извиняясь:

– Ох, не узнала свою рыженькую внучку! Но мы немцы, у нас праздники другие.

* * *

1997.

Сладок воздух в ноздрях коровы.

Анна медленно прыгает в небо.

Арочные ворота – дерево в красном кирпиче, приоткрытые губы, которых нет. Прозрачный, приземистый, как краб, внутренний дворик[53] жмется от дождя к земле. Властитель пространства между старыми домами, он просто воздух. Сладок воздух в ноздрях коровы и раструбах ее ушей! Девочка Энгельс плакала, причитала: о, мальчик Караганда, спустись в рудник за драгоценным камнем, принеси мне кусочек клада, соленый круглый оброк. Он кинулся со всех ног, и превратились в лесу дрозды в поющие камни[54], и кусочек хлеба во рту стал углем. Нарисуйте, прокаженные, корове полумесяцем рога; пусть бока ее худы, но голова, с чернотой губ и светом просторного лба, еще тяжела. Вам видно это? Так выдерните колючую проволоку из кистей ее и розовых стоп, из всего человеческого, что у нее зудит, слезится и кровоточит, дайте ей молозива, да будет широкой степь и черным ворон.

Сквозь Анну летят куски мяса, мука, сахар, льется подсолнечное масло, девушка зарывается в свои круглые, как яблоки, колени, уклоняясь от побоев прошлого, беззвучно грозит ему кулаком. Мельница бьется переломанными крыльями, грузно шагает, перебрасывая вперед свои части – сруб, бревенчатый брус, жадные жернова, короб с зерном, воронкообразный короб, похожий на траекторию падающего листа. Мельничные шестерня и малое колесо – как солнце и земля, как Солнце и Земля. Долгих пятьдесят шесть лет мельница идет из Поволжья в Караганду, великан без суставов; на вал посажены два диска, их держат стержни, кованые кольца, железные перчатки. Падая на руки, мельница задевает дыханием Анну, золотые нитки ее волос. Девушка встает на ноги.

Она медленно прыгает в небо, в зреющий воздух, высоко взлетает раз за разом, поднимая к животу длинные ноги в длинных шерстяных желтых гольфах; две коричневые полоски на их канте охватывают ее тонкое бедро, короткая юбка-солнце, черное солнце, взмывает кругом, обнажая и снова скрывая ее живот над черными закрытыми трусиками; льется в мужские губы молоко живота. Он просто смотрит. Дрожа от нетерпения, он иногда идет навстречу – два-три шага, но этого мало; ноги его пружинят, теплеет голос: он охотник и заворожен ею, гибкой, ладной, пахнущей хвоей. Ах, бестия, сколько сока, как извилисты ее бережки. Длинные рыжие волосы ее взлетают и снова сыплются ей на лоб, щеки, плечи, круглые не смешливые глаза. Орфей, твоя немота старше звука, слаще арфы. Крикни, Орфей, о звучащий, крикни о себе, побереги ее и себя. Земля перепахана ногами футболистов, окроплена мужским потом. Гуттаперчевая, девушка на его глазах колесом проходит через рыхлое поле, ее кисти и стопы в грязи, весенней землей измазано лицо. Она переворачивается в воздухе, солнце бросается в ее рот, и он остается без солнца, хотя бежит за нею во весь дух, теряя ее, жалея обо всем на свете.

Море, ласковое мучное море засыпает поле порошей; бабушка Роза протирает тряпкой мельничный жернов луны, Анна замечает – тряпка из старой бабушкиной синей юбки[55]. Мокрый лоскут скользит по круглому боку райского плода.

* * *

1980.

Земля и книга. Пальцы солнца ласковые.

Галстук раздражает ее как красная тряпка.

Четыре яблони растут за домом, здесь и малинник. Тень, сыровато. Два дерева дают сладкие ранетки, два других – кислые. И плодоносят яблони с кислыми и сладкими плодами по очереди, поэтому по осени сад и двор усыпаны то красными ранетками, то желтыми. Ветки раскинулись во двор, за трепетную дранку штакетника. Ствол одного дерева извитый, он услужливо создает собой сиденье. Здесь Анина библиотека: земля и книга, яблоко и буква. Щекой к яблоневому стволу – Жорж Санд, Куприн, драмы Лермонтова. Отсюда, по цыплятнику, легко взобраться на крышу сарая, откуда ночью ярче видны хвосты и спины звездных животных.

Аня – пацанка, вьется возле отца с малых лет. Он едет за опилками, которыми надо набить двойные стены сарая, – и она за ним. Сосед дядя Иосиф Ротт (его все попросту называют «Йоська-резак») помогает отцу резать свинью, – и Аня рядом, колдует с пряностями над огромной кастрюлей на печке, надевает свиную кишку на трубку чугунного агрегата, из которого выползает душистый ливер. Кольца домашней колбасы по Аниному рецепту.

…Пальцы солнца ласковые, они лежат на крашеном цветном полу спортзала, где Аню принимают в пионеры. С горсткой избранных, отличников. Йоханна сейчас нездорова, ее примут позже. В школьном вестибюле, выложенном коричневой и грязно-белой плиткой, ее ждет бабушка Роза. Галстук раздражает ее как красная тряпка. Аня бежит к зеркалу, ликует, глядя на себя, а бабушка уже больно тянет ее за предплечье домой. «Успеешь еще поносить этот хомут!» – «Бабушка, это частица нашего знамени!» – «О Господи… раньше были частицы гроба Господня и пояса Богородицы… а теперь знамени! Безумцы», – причитает бабушка. Она мешает инициации. Хоть дальше Караганды и не сошлют.

Уборка в бабушкином царстве – кладовке: мама находит за сундуком два эмалированных ведра с переваренным яблочным вареньем. Радость на ползимы! Отважная Анечка с фарфоровой миской стремглав бежит перед обедом в холодную часть дома – на веранду, а оттуда в кладовку и набирает в посудинку тягучие яблочки.

Иволга, летящая иволга разрежает говорение, очищает свет от облаков, небо от земных ударов.

* * *

1942.

Он вдруг выступает для нее из террикона или из тени.

Его глаза текут к ней вниз.

Фридрих смущенно снимает шапку своей единственной рукой, и Лидия словно впервые видит его волосы на затылке – даже на вид мягкие, но сильные завитки, с ранней сединой, щекочущие шею. Крупный в кости, ссутулившийся, с этими неухоженными отросшими кудрями, он вдруг выступает для нее из террикона или из тени. На него падает луч. Опуская глаза, Лидия удивленно вздыхает, и Марк Феликс стекает с ее расслабленного языка.

Теряя ненужное, женщина беспокоится, суетится, но мокрый снег уже влечет их с Фридрихом по течению, некрупные хлопья его лепят их общение, их оживленные лица. Неожиданный снег в этот день, когда они нашли первую фиалку.

Вернее, он нашел цветок, а она птичье перо, и зачем-то несла его, с серым от грязи опахалом, все время в руке и смотрела сквозь перо в серый воздух. Тревожно. О нет, ей сейчас не так, как рядом с Марком Феликсом. Кусать пальцы, заламывать руки теперь не нужно. Это просто снег. Это просто небо. Или снег и небо здесь ни при чем? Будь у Лидии фанфара, она бы приветствовала ею себя, новую, тихую. Здесь нужен мажор, яркий и сильный звук, но робость (трусость?) сильнее его. Будь у них с Фридрихом шест, они бы вырастили на его остром конце фиалку и торжественно внесли ее в Транспортный цех. Пусть наконец запели бы проселочные весенние дороги этого грустного поселка и глаза пространства встретились с людскими.

Она пытается прийти в себя, дать себе опомниться. Раньше она виделась с Фридрихом от силы раз в месяц и всегда мимоходом, а теперь будет тревожиться о нем. И как теперь узнавать о нем, где его искать, бежать к нему днем в поле к стаду, идти поздним вечером или ночью к домишку Ерканата? Нет! Нет! Если он сам не появится, она, робкая, и не посмотрит в сторону поля или сиреневого сада, ничего о нем не узнает. А сам он не решится – слишком зажат, искалечен жизнью, да и где-то в Поволжье у него осталась русская жена, она из другого вещества и говорит на другом языке, и делить с ним страдания не стала, но как с ней не считаться.

Лидия громко дышит. Шерстяные нити и длинные ленты на масленичных ветках, что я хочу взамен? Дайте, дайте мне знать, здоров ли он, есть ли у него еда, спалось ли ему! А вот и крест из пепла на моем лбу, вот мох, цветы и листья на мне; смотрите, как пуст, пуст мой выстиранный кошелек, я повесила его сушиться на штакетник.

Обескураженная, Лидия дрожит, Фридрих молча что-то говорит ей, наклоняясь со своего высокого роста, а ей так хочется взять его под руку. Но она не осмеливается. И он, постоянно помня о своем пустом рукаве, тоже. Его глаза текут к ней вниз, и все лицо лучится и струится к ней, губы его постоянно трогает улыбка и поддерживает ее. Они смотрят друг на друга виновато. И свет, плашмя лежащий на его лице и так просящийся к ней, и эти цыганские, но мягкие седеющие кудри, и губы, губы, волевые, сжатые – возможно, ему было бы безопасно в ее сердце, в полом сердце, в трехстах граммах пульсирующих мышц. На мощном, мясном, кряжистом дереве ликования, за которое Фридрих при желании схватится одной рукой, к которому прижмется взглядом.

Караганда стыдливо прячет черную наготу под временный снег, как Лидия прячет руки в рукава, подальше от искушения. Серебристый, нежный висок Фридриха ласкает ее зрачки. А снег бесчинствует, молится, кричит от своей бессмысленной щедрости.

Лидию уже немного мутит от страха. При случайно словленном ее взгляде мужчина смущается, смотрит на нее, словно подмигивая; ищет в ней союзника, но говорит взглядом – что же нам делать? Она молчит. Он продолжает – не сердись, если я все оставлю как есть. Она молчит. Он не унимается – хочешь, сделай шаг навстречу, но я тебя очень боюсь. И сам делает к ней несколько шагов. Зимой попасть из Транспортного цеха в Пришахтинск можно минут за двадцать пять, коротким путем только по тропинке из натоптанного снега, кругом сугробы, а сейчас на месте этого наста – глубокие лужи и грязь. Фридрих и Лидия глазами помогают друг другу, ищут, куда другому поставить ногу, боясь прикоснуться рукой или словом.

Она идет, глотая непосильный надуманный груз – ей теперь жить где-то, ничего не зная о любимом, да и не имея права это узнать. Он идет рядом, и на плечах его огромный, вялый, красный вырванный язык, Бог знает, откуда он взялся и так безвольно и несуразно лежит, кривя мужские плечи, лишившись арки неба, сужающейся глотки и чеканок губ. Стебель языка надломлен, а корни его давно не знали влаги. Снег померк и стал похож на пепел, цвета птичьего пера в руке Лидии, раскрытых глаз Марка Феликса, обрушившегося на Караганду неба.

И вдруг он сам спасает ситуацию – а научи меня, Лида, языку поволжских немцев? Марийка учит, но она еще малышка. Я буду приходить к тебе на уроки.

* * *

1998. 2001.

Шар чувства зреет один на двоих.

Йоханна узнает в сырой, стекающей скульптуре себя.

Восходит мяч луны. Рыба и меч в рукопашной схватке, близнецы идут друга на друга. Лишь шар чувства зреет один на двоих.

Германия не пускает в себя Йоханну. Девушке кажется, что говорящие на немецком языке стучат ей по макушке барабанными палочками. Она все понимает и сама говорит, но ей мнится, что ее немецкий похож на создание Франкенштейна, он слеплен из случайно оживших слов – песенок, сказок и прибауток отца, рассказов напуганных ссылкой бабушек, обрывков уроков, радиопередач, кинофильмов… Она вибрирует и хочет в мир понятных слов, где все прозрачно.

Их делегацию провожают два волонтера: часть группы возвращается сегодня в Казахстан, другая – в Россию. Один волонтер – высокий, светловолосый мальчик, с мягким взглядом. Она глядит на него во все глаза. Его взгляд тоже изумлен.

Увы, она невезучая, их будет провожать не он. Йоханна уходит, отчаянно оглядываясь, не зная, как поступить. Она и ее спутники уже сворачивают за угол, как вдруг этот светлый мальчик догоняет ее, трогает за рюкзак, поворачивает к себе…

– Mein Traum wurde Wirklichkeit[56], – голубой взгляд.

На свою ладонь он записывает номер ее телефона. Его зовут Юлиан.

А потом – дождь стеной. Ее поездки в Германию. Не в страну, а к нему. Беловолосый, смотрящий горе, он встречает в аэропорту, дрожит, когда она рядом, ее горло охватывает восторг. В его квартире лишь надувной матрац, телевизор и микроволновка, окна настежь; в сладком поту, они не наглядятся друг на друга. Ей двадцать три, а она еще не раскрылась… Но как им хорошо! Шестое небо вокруг. Однажды она проскользнет мимо него в аэропорту и будет смотреть, как он, встречая ее, нервно ходит и вслух считает свои шаги, его худые ключицы под футболкой родные: он на расстоянии шепота.

Четыре поездки. Когда Йоханна полюбит Германию, Юлиан исчезнет, безболезненно, легко. Она оттолкнет его от себя. Он дух, он часть ее внутренней свободы. Его не было. Германия мифологична, она держит на ниточках сказочные существа, запуская их в клетку к тем, кто ощущает себя в Германии, как в неволе. Юлиана можно кормить с руки, он всеядный, смешливый, его мимические морщинки прячут в себе младенцев их чувств, не боясь их разбудить, линии жизни на его ладонях – круговые, ибо он – время, то время, пока в ее сознании не замерцает очажок «я люблю Германию».

Льется свет, земля нежна. Йоханну не обмануть. Она ощупывает пространство в поисках Юлиана. Ее руки, сами того не желая, лепят человека. Голова, туловище, ноги… Она отходит на два шага назад, всматривается и узнает в сырой, стекающей скульптуре себя – на эскалаторе московского метро, с мобильным телефоном, ищущую Юлиана в Фейсбуке, в белом шумном океане глазеющих из-за монитора ошпаренных, ошалевших рыб.

* * *

1984.

Герда, Агей и Люка.

Игра – прелестна, но она лишь корневая система мира вещей.

Три судьбоносных существа всегда внутри Ани – это Герда, Агей и Люка. Жук, арфа и купол. Строфа, берег и жимолость. Послевкусие их лучей в ее прожилках.

Морская галька гладкая, как кожа. На чердаке всюду сено, его запах, цвет. Роскошь позднего лета.

Слуховое окно перечеркнуто хлипкой доской. Агей находит стремянку, взлетает на нее, освобождает окошко.

Гости на даче, эти два мальчика чуть постарше Ани, интересны ей, особенно старший, ему тринадцать, и он называет себя Агей. Анина мама говорит, что его зовут Боря. Но нет, он же сам сказал: «Меня зовут Агей!» Разбрасывая всюду карандаши, он носит с собой большую папку для черчения, в ней наброски стихов, мальчик их зарисовывает, глядя Ане в глаза. Из рукописей его сыплются крупные яблоки, вырезки из журналов, засушенные жуки.

Мальчишки привезли из Москвы импортную куклу, на ярлычке ее – имя Герда. Кукла досталась Ане. Игрушка в розовой водолазке, с белыми локонами до плеч. Игривые икры, фарфоровая кожа, птицы ресниц.

Она отличается от советских кукол с их детскими фигурками женственностью очертаний, и она диковинка. Не Герду ли взрослая Аня теперь видит каждое утро в зеркале? Кукла – вещь – человек: это не кольцо, это разные плоскости в скульптуре времени, где между куклой и вещью колеблющийся творец, пробующий на язык телесного цвета акрил и выбирающий черно-белую натуру. Кукла рассыпается, а вещь вновь и вновь оживает, порой сотни раз на дню. Аня, внутренняя, тянется к Герде, чтобы, никогда не совпадая, иметь с ней одно сердце. Игра – прелестна, но она лишь корневая система мира вещей.

Душистый чердак – огромная игровая комната. Такая же большая, как яблоневый сад у Славянского бульвара, где живет Агей. Аня впервые на море. Всюду, даже на чердаке, песок. Девочка бросается в сено, раскидывает руки, переворачивается на живот, смеется, садится на корточки и вдруг делает кувырок. Копна ситцевого платья, млечный живот девочки – Агей зажмуривает глаза.

Волны бьются о живот. Быть может, ради этого кувырка двести пятьдесят лет назад Люка пришел в Россию? В Караганде беловолосые Герда и Агей долго ведут Аню за руки. Однажды в детстве повстречавшийся и навсегда пропавший потом мальчик и кукла. Стопам девочки тепло, лучится дневная морская галька. Но вот Анна теряет их руки и даже взгляд и уже идет в гору одна. Потом ей нужно потерять и себя.

* * *

1996.

Удивленная улица глядит в глазок.

Анна и сама не замечает, как уже ходит по мясу.

Вечерний запах у дома детский, мягкий. Палисадник с петуньями, душистым табаком и золотым шаром оберегает дом с одного краю, яблоневый сад и малинник – с другого. Парадный вход застеклен, мелкие окошки холодной веранды. Крашеное крыльцо, которое Аня и Йоханна моют по очереди.

В доме принято закрывать ставни на ночь. Это право принадлежит бабушке Розе, но порой она кричит: «Geh un mach die Fensterlahde zu, Anna!»[57], а сама, уставшая, снимает с себя фартук, ситцевый платок, роговые очки: готовится спать. Аня бежит в темный уже палисадник, за ней Дружок. Девочка бережно снимает деревянные крашеные полотнища с крючков и петель на стене и соединяет их железной перекладиной. В створках ставень узоры – по два ромба в каждой, и внутри дома они как глаза улицы, Аня видит их поутру, просыпаясь в своей комнате в темноте. Бабушкины блинчики или оладьи уже ждут ее на кухонном столе.

В одно такое утро Аня выбегает на улицу, а палисадника нет. Неуклюжий бульдозер роет яму на месте бывших клумб, нежность их порабощена. Рыжее нутро у карагандинской земли, месиво из бурой грязи. Девочка пятится к бочке с поливной водой, туда, где растет красная и черная смородина, и вдруг обнаруживает высокие кадки с цветами: отец срезал большой пласт почвы вместе с цветами, чтобы потом высадить их обратно на клумбы. Под палисадником проходит водопровод, и он дал течь.

На следующее утро Аня выбегает на улицу, а палисадник уже на месте: отец выровнял землю, разбил клумбы, мама снова высадила и уже полила цветы. Даже дорожки между клумбами посыпаны гравием. Небольшая вагонетка полна прозрачной воды. Штакетник подкрашен: зеленые и желтые тонкие планки чередуют друг друга.

Ромбы, ромбы детских ставень, дарящих утро; удивленная улица глядит в глазок. Анне тридцать, и она уезжает в Москву, а Караганда волочится за ней. Девушка теперь живет не в Москве, а в трещине между Карагандой и Москвой, и эта трещина не похожа на ромб. Город-подросток капризен, даже истеричен. Анна отбрасывает от себя его, любящего и любимого, но Караганда снова вцепляется в нее, оглушает тишиной. Уже двести пятьдесят лет Манифесту о дозволении иностранцам поселяться в России, подписанному Екатериной II, «святой доктор» Гааз так давно позаботился о легких кандалах для заключенных и добился отмены прута, на который нанизывали идущих на каторгу, а ранним утром XXI века сонная сотрудница в московской поликлинике просыпается и удивленно выдыхает: «А откуда вы в России-то взялись? Французы живут во Франции, итальянцы в Италии, немцы в Германии». Она вертит в руках казахстанский паспорт Анны, там написано – немка. И глядит с подозрением, и шипит, и очередь за Анной тоже шипит: «Нам самим врачей не хватает, а тут еще иностранцы…». Девушка открывает рот, чтобы прочесть им лекцию о переселении немцев в Россию, но очередь уже не проявляет к ней никакого интереса. «Немцы – исконный народ России! Они живут здесь с IX века!» – Анна бросает две хлесткие фразы в спины стоящим, те оборачиваются, медленно вертят шеями, как башнями танков, смотрят с изумлением.

Отец, прижились ли твои петуньи? Все так же пахнет табак? Сколько лепестков у золотого шара? Мне порой нужна клумба, в трещине моей нет ни земли, ни воды. Здесь только воздух, о, как он энергичен и оголен. Бабушка шестилетней малышкой бегала за водой в Новоузенку, но сколько она могла принести с собой – четверть или половину ведерка? Не отцовская земля и не бабушкина вода сращивают трещину, а жилы Анны, ее сердечные мышцы. Она сама не замечает, как уже ходит по мясу, и оно, натянутое прочными канатами, пружинит. А прошло всего девять долгих лет в Москве.

* * *

1788. 1942. 1970. 1984.

Волга сама депортирована за Урал.

Амми с белой головой, превратившейся в круглый камень.

Говорят, один из наших вернулся из далеких степей, из плена. И зовут его теперь Kirgisen-Michel. Он похож на кавказского пленника: дочка богатого местного освободила его из восточной неволи. Friedrich Wilhelm Dsirne, Anton Schneider[58], а что вы еще знаете о нем? Все ли вы нам рассказали? Когда Михель снова появится в Поволжье? На дворе уже не восемнадцатый, а двадцатый век. Сама Волга депортирована за Урал, распухшим сосудом она течет в воспаленное чужое горло, из женской тьмы в женскую тьму. Динамики и света нет. Кони плывут по реке и кричат, или это киргизы кричат в тысячи алых глоток, или сама Волга кричит, создавая лошадей, киргизов, немцев, – поволжские пленники, привязанные к седлам, бегут за лошадьми. Мир изменчив. Теперь киргизы спасают немцев, делятся с ними последней лепешкой, гладят по кудрявым головам. Амми все еще сидит на волжской дороге, Амми с белой головой, превратившейся в круглый камень.

Когда ощущаешь свои внутренние реки, жизнь становится постоянным спутником. В уединении и без малейшего внешнего воздействия ты можешь достигнуть уникальной эмоции. Она будет равна помноженному на тысячи раз блаженству от одновременного общения с родственным тебе и очень желанным человеком и звучащей рядом удивительной музыки. Ключи, которые питают внутренние реки, тоньше экстаза. Опусти голову в Волгу, в свою внутреннюю Волгу, странник, над тобой взойдет звезда. Река Нура – струйка пота на коже Казахского мелкосопочника, ее вода в низовьях солоноватая, Ишим и Тенгиз ждут Нуру. Немец, русский, волжанин, в реке, в сильной реке твое мясистое сердце, мускульный красный мешочек, в Волге, не в Нуре, ни одна река не похожа на другую, оставь здесь, брось сюда свое сердце, пусть барахтается в воде без тебя.

Василий Апостолов утром идет в железнодорожное депо. Нездоровое сердце ухает, булькает, нелегко дышать. Девочка с непослушными волосами, юная мать, пытается подняться с годовалым ребенком на руках на первую ступеньку виадука, а ступенька очень высоко, девушка просит Василия помочь, он берет ребенка на руки, малыш тяжелый. Сердце плывет по Нуре. Василий плывет по Волге. Не выдержало больное сердце, осталась Роза одна в сорок лет. Отец Розы так не хотел, чтобы дочка шла замуж за русского, а теперь Роза злится, что их с Василием Людка идет замуж за Зигфрида, за Йондю Зигфрида с улицы Третьей Кочегарки. Нашла бы себе хорошего русского парня-стахановца, нарожала бы русских детишек, нет же, влюбилась в фашиста, и не выбьешь из нее этой дури! Роза произносит это на русском с неистребимым немецким акцентом.

Аня, Иванка, быстро за яблоками, весь двор красный и желтый! Девочки подбирают яблочки. Их полные ведра, всюду, всюду эти съедобные мячи. Бабушка Роза нарезает их на четвертинки, кусочки яблок сушатся на клеенках. Как только подсыхают, бабушка кладет сухофрукты в стираные старые наволочки. Мешки с хрупкими боками пригодятся зимой, из их внутренностей наварят душистый компот.

* * *

1943.

Огонь не должен гореть на земле.

Дым от костра целебен.

Старое, пропитанное дегтем колесо хорошо горит; огонь не должен гореть на земле. Крепкие шесты, к которым прибито колесо, держат большой костер. И Марк Феликс, и Фридрих (он пригнал сюда стадо) стараются быть ближе к Лидии. Другие женщины-немки уже злобно смотрят на нее, по их мнению, невзрачную, уставшую. Johannistag[59] не для всех праздник. Кому-то из девушек, да большинству из них, не с кем прыгать через костер, мужчин-то в Транспортном цеху сейчас почти нет. И двое лучших из них возятся с Лидией! Ишь, и чужую девчонку, сироту она называет дочкой (приняла, обогрела, но зачем же присваивать?), и мужчин у нее двое. Лидия чувствует эти взгляды, ищет ствол внутри себя, чтобы взобраться по нему или хотя бы опереться.

Она гордо встает с травы, отряхивает ветхую юбку, подходит к Марийке; любуясь ею, гладит ее кудрявые волосы. Девочка сладко жмурится, трется о руки Лидии, как ласковый кот. Улыбаясь, они обнимаются, совершенно довольные друг другом. Жадно глядит Марк Феликс на Лидию, ласково-тяжелым взглядом своих красивых дымчатых глаз, кольца его волос нервно дрожат. Лидия отпускает от себя Марийку, подходит к Фридриху и зовет его к костру:

– Willst tum it mich springe, Liebling?[60]

– Tu pist frech! Ich wunner mich immer iwer dich, Lidia. Un fercht dich ejn bißje[61].

Нет, они не говорят это вслух, но глаза их красноречивы, зрачками он раздевает ее, она закрывает руками грудь. Опустив глаза, они подходят к костру, но Фридрих упорно становится к Лидии правой стороной, той, где у него нет руки. Как не разомкнутся их руки в воздухе над костром, когда им за руки и не взяться? Лидия шустро переходит на другую сторону, берет Фридриха за левую руку. Но он уже смущен, и она быстро прячет свои ладони за спину, отпустив его руку. Дым от костра целебен, матери подносят к нему младенцев, чтобы окунуть их от хвори в этот здоровый, по их мнению, чад. Все глубоко дышат.

– Friedrich, treiw di herd näher zuh s Feier, lass di Kih iwer n Feier springe![62] – кричит Марк Феликс, пляшущие губы выдают его безумную ревность и дрожь.

– Treiw, treiw di Kih, Hirt![63] – подхватывают все.

* * *

1943.

Других летних праздников у немцев и нет.

На губах Лидии блуждает улыбка радости.

Крупный Малыш пасется рядом, коровий лидер, Фридрих едва прикасается к его крупу древком кнута, направляя его в сторону огня. Животное медлит, осматривая опасное препятствие. Некоторые быки и коровы поднимают губами с земли упавшие с девичьих волос небрежно сплетенные венки из зверобоя, иван-да-марьи, подорожника, ромашки. Старухи, заметив это, осуждают молодых: венки можно было положить на окошко, повесить на входную дверь, положить в хлев или на чердак – все помогли бы от непогоды и бед. А хочешь, приложи венок такой к коровьему вымени, и надоишь больше обычного! Других летних праздников у немцев и нет, летом совсем нет времени на гулянья, надо сытно накормить скотину и вырастить урожай.

Kommt, wir woll’n nach Rosen

geh’n, Rosen auf mein Hüttchen.

Schöne Rosen auf mein’n Hut[64].

Танцуют танец розового венка. Людно; слышен крик, разговоры, шепот; дым стелется над июнем в Караганде. Все смотрят на костер, и все слушают его треск.

– Marijka! Marijka, mei klejnes Matje, mei liew Techterje![65] – вдруг истошно кричит незнакомая женщина, только что подбежавшая к костру с годовалым ребенком на руках. С ее плеч падает тощая котомка.

Марийка резко реагирует на ее голос, начинает неистово кружиться на месте, в поисках желанной кричащей, и находит ее глазами.

– Mudr! Mei Mitterje![66]

Девочка бросается к женщине, обнимая ее, целуя ее руки и пяточки брата. Та кладет ребенка в траву и поднимает на руки легонькую восьмилетнюю дочь.

– Mitterje, pist tu ans Lewe? – покрывает ее лицо поцелуями Марийка, не веря своим глазам. – Wuh pist tu soh lang, mei Mitterje? Ich hawe dich soh vermisst[67].

Девочка плачет навзрыд.

– Ich pin hiere, ich pin schon hiere, Kindje, ich wich von unsre Zuhch, ich fihlt mich unwohl, un dann oh wie schweer war es, dich zuh finne un hiere zuh komme[68].

Ребенок на траве заливается в плаче.

– Tes is dei Bruhder, Marijka. Der hehst Rudi[69], – наклоняется за сыном Эльза.

Марийка радостно улыбается, но вдруг забота корежит черты ее детского лица:

– Mitterje, Mitterje! Un wo sin Vadr, Robert, Andreas? Sin se ans Lewe?[70]

– Ich wejs noch nix iwer se, – тихо вздыхает Эльза. – Awer were mir mit Hoffnung lewe; mir hawe uns getrowe – mir finne ouch se[71].

Люди вокруг громко обсуждают удивительную встречу, кто-то молится, кто-то плачет, радуясь за Марийку и ее мать, кто-то тычет пальцем в Лидию. Несколько женщин по очереди передают друг другу замолчавшего на минуты от удивления Руди.

На губах Лидии блуждает улыбка радости, а глаза полны одиночества.

* * *

1943. 1998.

Он стонет, будто Йоханна расчесывает рану его рта.

Не Йоханна, а Германия держит Юлиана в зубах.

Очередь доходит до Нуршат. Застенчивая и улыбчивая, казашка берет на руки Руди у своей соседки, отводит Эльзу в сторонку и горячо шепчет:

– Я могу забрать тебя и твоих детей к себе, хочешь? Семья у меня небольшая, трое маленьких детишек и муж на фронте. А дом рук требует. Если Лидия отпустит Марийку…

Вроде судьба решилась и будет кров, но Эльза напугана. Она всем, всем напугана – и жарким, будто заговорщицким шепотом незнакомой женщины, и возможным намерением Лидии.

– Но как же она не отпустит мою дочь к живой-то матери? – руки Эльзы сомкнуты на груди крест-накрест, голос тихий и сиплый, но русские слова вдруг нашлись сразу.

– Не знаю. Ваши немки, те, что говорят по-русски, возмущались – Лидия удочерила Марийку.

С желтыми пятнами в глазах Эльза подходит к Лидии и смотрит на нее лобовым взглядом. Две матери Марийки как две голубки с кровавыми глазами. На рубашке Эльзы раньше были кокетливые сборки у шеи, а теперь на их месте грязные клочья бахромы; остриженные волосы седые у висков.

– Marijka is mei Tochter, vorsuhch nohr nochemal zuh se komme, vorsuhch s nohr![72]

Лидия молчит, но даже ее недоброжелательные соседки, сгрудившись вокруг, теперь начинают осуждать Эльзу.

– Уймись, женщина, Лидия кормила твою девочку, приютила ее у себя. Найди в себе благодарность.

Но на Эльзе нет лица, и сама Марийка с ужасом смотрит на ее гримасы. Нуршат, держа под мышкой кричащего Руди, другой рукой ласково поглаживает Эльзу за локоть, уводя ее от беды, держись, держись, милая, мы твоя новая семья. «Какая она красивая, эта казашка», – на секунду отвлекается от ярости Эльза, откликаясь на движение ее рук. Кивком головы Нуршат показывает Марийке идти вслед за ними.

Ошеломленная этим быстрым глухим событием, Лидия вдруг дико вскрикивает, усилием воли удерживается на ногах. Она похожа на тень. Хмурый, Фридрих осуждающе смотрит на Лидию, ее бледное лицо, опущенные глаза. Он не делает к ней ни шага. К ней вообще никто не подходит, женщины, как говорливые птички, разлетаются по домам. Только Марк Феликс хочет помочь женщине, поддержать ее, но Фридрих хватает его у запястья железной хваткой своей единственной руки. В небе застыла шарообразная луна, костер догорел. Единственный летний праздник сгорел дотла.

…Мяч луны перекатывается по животу Йоханны, он одновременно принадлежит ей и Юлиану. Ей больно и сладко. Белые волосы Юлиана на ее лице, она лежит на его руках, в крепком его конверте. Он стонет, будто Йоханна расчесывает рану его рта. Ее горечь стала вином, мир растет от его дыхания.

Соскользнувший резец скульптора реальнее натуры, раз этот мальчик вновь обнимает ее, продавливая своим телом в провал без глубины. Обжиг, обжиг ждет Йоханну! Тишайшая, она плачет, а гончар уже ест мак из красного лона. Юлиан полон восторга, он громко дышит, внутри него мост, на который взошли всадники, или колокол; влажная кожа мужчины вибрирует. С золотого купола колокола стекает пот, на серебряный язык привязан груз.

Йоханна мысленно молится, ее губы сохнут от внутреннего жара, пока пальцы Юлиана ищут сладкий красный цвет. «О чем ты поешь?» – кричат его мышцы. «О твоей макушке», – отвечает она, целуя его темя. О, замрите, слышите, как деревянные духовые соперничают с медными? Протяжность английского рожка врастает в длинные ноты валторны, ее широкое дыхание перебивает его язычковую экзотику. Йоханна изгибается, избавляясь от тонкой сорочки, Юлиан целует ее горло, звучит соло языка.

Они долго теряли друг друга. Она шла по мосту внутри него, сойдя с царственной белой лошади, а он прыгал на одной ножке от восторга, но опускал голову. Не Йоханна, а Германия держит его в зубах.

Юлиан дрожит, мокрые звезды вынуты из колодца. Белеют хребты созвездий. Лунная блажь. Мир превратился в один язык и два живота. Девушка садится в постели, прижимает сахарные коленки к подбородку. Юлиан молитвенно смотрит мимо.

Йоханна похожа на свою бабушку Марийку: ее точеное хрустальное лицо разбивается на маленькие фигурные обломки, их много в закромах Юлиана, эти осколки, их массу клюют голубки с кровавыми глазами, и яйца этих птиц, красные, похожи на пяточки новорожденного.

Люка, Люка, Lüka – примеряет на себя младенец имя предка, но оно, как круглый камень, катится с его лба, пока нежное семейное прозвище не впускает имя в свою созревшую карету.

* * *

2001.

Geh un mach die Fensterlahde uf, Johanna!

Быть наедине с собой в многолюдье.

«Nimm, nimm, Schätzchen, ich habe dieses Buch extra für Dich besorgt. Der Titel lautet «Deutschland hin und zurück», der Autor ist auch Russlanddeutscher. Damit wirst du ruhiger. Lies, es berührt und beruhigt dich»[73], – Юлиан, истый дух Германии, продолжает влюблять Йоханну в свою страну. Для нее диковина, диво этот робкий мальчик с белыми прямыми волосами. Книгу Венделина Мангольда она теперь всегда носит с собой. Автор ее любит вокзалы, переплетения путей, его стрела «Augsburg – Würzburg» пронизывает и родной для Юлиана Бонн.

Йоханна стоит на римском фундаменте Германии, всюду Трир, рыжий, осенний Трир. Плиний Старший знал эти места. Взлохмаченный, робкий, Юлиан везет ее в Люксембург, сумеречный город на их глазах постепенно уходит в темноту ступенями крепостных стен: первой гаснет верхняя часть каскада, затем тьма ползет книзу. Йоханне зябко, они снова забираются в машину Юлиана и едут в Германию.

«Geh un mach die Fensterlahde uf, Johanna!»[74] – слышит девушка сквозь сон. Это кричит бабушка. Но ставень нигде нет. Йоханна, еще не открыв глаза, ищет руками ставни, Юлиан улыбается, притягивает ее голову к себе, целует волосы. Вечером они расстаются. Ей на конференцию в Гисен, а он занят, не уйти с работы.

Незнакомый город для Йоханны начинается с особой формы отдыха – быть наедине с собой в многолюдье. Она одна. Новые люди рядом как дно в мелком водоеме, к которому можно прикоснуться, а можно просто плыть, не заботясь о безопасности. Быть может, дна давно не достать, и они не ответят на ее приветствие? Увы, остаться одной значительно сложнее, чем общаться. Но и значительно интереснее. Йоханна надеялась, что выходных с Юлианом ей хватит надолго, можно будет пить и пить их драгоценные капли. Но, увы, уже через десять часов после расставания она сильно тоскует по нему, часто смотрит в мобильный, благо Юлиан щедр на сообщения и не играет с ней в молчание.

В воскресенье Гисен погружен в целительную тишину (казалось, жителей здесь почти нет, ни звука, лишь колокольный звон внезапно охватывает город с высокой башни), но с понедельника оживает. Он не игрушечный, как некоторые другие немецкие города. Прогулки по Гисену словно создают вокруг человека воздушную подушку. Город небольшой и понятный. С чистым воздухом. Со своим пешеходным Арбатом. Неожиданный. То встретится железный мост, то тоннель, а в нем узкая речка, поросшие мхом ступени. То городская скульптура обступит тебя, как группка живых людей. То фонтан стеной струй упадет перед тобой с моста ночью.

* * *

2001.

Соборы и башни не принадлежат здесь городу.

Красная гусеничка городского трамвая.

Но сказочных чудес от Гисена не ждешь. Телефон замолкает. Нет, все его функции работают, только Юлиан офлайн. Может, дело в городе? Другое дело – Фульда, с ее стреловидными, летящими в небо соборами, они здесь словно на цыпочках. Когда утром на город опускается туман, дома и площади еще видно, а самый высокий собор похож на висящий над городом призрак. В Фульде Юлиан всегда был рядом. Был он рядом с Йоханной и в Халле. Соборы и башни не принадлежат здесь городу. Они нездешние. Город и эти высокие пришельцы откликаются на разный зов. Халле скорее голос, чем слух; а его храмы – слух. Тиканье сердца для слабовидящих на светофоре, шуршание под ногами неожиданного мелкого щебня перед рестораном, Flammkuchen[75] в руках шумного официанта – это Халле. А колокольный звон, рассыпавшийся ввысь, а не на землю, и ты с задранной к небу головой – это их Gehör[76] и твой Ruf[77], окликай и будешь услышан, ведь ты внутри органа слуха, среди золотых молоточков и наковаленок, тебя слышат как никогда. Красная гусеничка городского трамвая настороженно изогнулась у подножия башни.

…Эта общая их дрожь, когда Юлиан встречает ее после разлуки, в аэропорту, на вокзале, в метро, улыбается, сразу берет за руку и быстро ведет за собой, а Йоханна идет, влекома, за ним, за ним, за ним, на край земли. Он, высокий, резко останавливается, поворачивает ее к себе и жадно смотрит в лицо, она тоже робко разглядывает его выпуклые веки, губы изысканного рисунка. Его руки уже легонько блуждают по ее телу, но владеет он ею лишь у себя дома, в своем царстве, сейчас они переступят порог этого рая. Пока же он поправляет на ней шарф, уголки ее губ радостные, ее рыжие волосы рассыпались по плечам, они оба говорят что-то веселое друг другу на ухо, наверное, она делает много ошибок в немецком, но как они сладки для него. Ее робость при нем столь взволнованна и красноречива, да, да, Юлиану нравится ее робость, ее высоко дышащая грудь, опущенные глаза, руки, прикрывающие нежную кожу. В своей постели он осторожно целует ее шею, гладит пальцами ее лопатки; кусочек обоев перед глазами Йоханны похож для нее на золотистое солнышко, внутренний ландшафт освещен.

Вечером Йоханна едет в Вецлар, старая часть которого, начиная с моста XII века, – типичная германская сказка. Многовековые строения, мощенные крупным камнем мостовые, гербы на стенах домов. Йоханне не по себе. Дом Лотты, в которую был влюблен молодой Гёте, живший неподалеку. Чашка горячего шоколада в кафе у гигантского собора. Привольное течение внутренней реки.

* * *

2001.

Вертикальный самолет стоит в ангаре.

Мяч луны возвращен зрелому небу.

Этот собор доращивался в разные эпохи, он разного роста, цвета. Смотрит на Йоханну снизу вверх. Его огромное оголтелое существо лежит на вертикальной прозрачности неба. Йоханна наклоняет голову к своему плечу, с ее виска, как с горки, скатываются и ударяются о землю наковальня и молот. За минуту она теряет слух, в уши, как гвозди, входят плотные конусы воды.

По очереди, как водится среди влюбленных, они с Юлианом месили ногами глину тишины, серое яблоко пузырилось под их стопами, текло уставшее вино. Когда один прекращал танец, другой его начинал.

Но теперь нет на свете города, в который она бы уехала и вдруг встретила его на улице – наспех прилетевшего к ней, ошалевшего от драгоценной пропажи, со взволнованным сердцем. Йоханна не слышит. Люди еще не воздвигли этот город, Бог его не придумал. Можно много раз выходить ночью на площади и берега разных городов, но, увы, никто не купил билета на ночной рейс, ничье нетерпение не мешает любящему уснуть, вертикальный самолет стоит в ангаре.

Йоханна на чашке весов в руках Юлиана – лишь крошечная золотая гирька, она не перевесит другой, грубой силы камня на шее, возле которой он сам, его родственники, друзья, домашние животные и деньги.

Он больше и не прикасается к ней. Его мимика, обращенная к ней, теперь не полна смущения, изумленной радости, узнавания. Раньше, чуть оставшись наедине, они с разбега обнимали друг друга, яростно изучая пальцами и губами любимые пейзажи. Их лица и тела не знали границ друг друга. Юлиан и Йоханна радостно улыбались друг другу в лицо, и пальчики ее были частью его лица, и он целовал ее горло.

Мужчина в белой рубашке и черных брюках бежит ей навстречу, полоски его легкого черного галстука борются с напором воздуха, он пытается освободиться от галстука. На причале одинокий контрабасист. Бегущий слышит. Юлиан не отталкивает Йоханну, но бежит сквозь нее, как птица летит сквозь небо.

Тряпичная луна в руках девушки и мужчины, они раздирают ее на куски. Но он твердый свет, а она процесс. Их нет больше вместе. Мяч луны возвращен зрелому небу.

* * *

2013.

В ней Божья искорка.

Он царственно забывает обо всех, кроме себя.

Будто кто-то возвышенный заглядывает внутрь Анны. Он успокаивает ее, похлопывая изнутри своими умозрительными ладонями.

– Пришли мне свое фото. Как ты сейчас одета?

– Я сегодня позавтракала фотографией творога. Потом на фотке такси доехала до Лубянки. Лубянка тоже была на фотоснимке.

Анна чувствует, как Олег, слушая ее в телефонной трубке, улыбается. Он назначает ей встречу. Сама не зная зачем, она соглашается. Эти встречи ничего не дают, у нее не возникает ощущения родства с ним. Анна садится в машину Олега, поднимая край своей длинной шубы. Она смотрит на мужчину, с которым неделю назад уже почти простилась, и в ее зеленом взгляде он читает изумление. Он теперь видит ее воочию, он тоже понимает, что они чужие, и тоже сам себе удивляется. В свои сорок Анна выглядит на двадцать пять – двадцать восемь. Но дело не в этом. В ней Божья искорка, от этой девочки уйдешь, а потом будешь всеми силами возвращать. Анна родилась со звездой внизу живота. Звездочка загорается избирательно, очень редко, ее восход может увидеть желанный мужчина, у которого духовное и физическое, увы, не спорят друг с другом.

Анна в ранней молодости приобрела внутреннюю свободу, а поскольку эта свобода – часть ее самой, отнять ее невозможно. Мужчина для Анны воздух, но не знает, что она умеет не дышать.

В квартире Олега Анна осторожно оглядывается. Она отбрасывает непослушные волосы, в ней растет протест.

Олег хочет раздеть ее и увидеть в самом низу ее живота, слева, нарисованную маленькую золотистую подковку, рожками вниз. Один рожок переходит на пространство между животом и бедром. Вот Олег уже рассматривает подковку, голубые прожилки на тонкой белой коже еще нежнее возле золота этой нарисованной игрушки. Нет, никакой подковки нет! Олег хотел нарисовать ее в прошлый раз, но Анна запротестовала.

Она обнимает его, у их внутренних рек общие берега, и он царственно забывает обо всех, кроме себя. Свободолюбие – самая притягательная его черта, вершина айсберга, точка его сборки. Анне становится невыносимо скучно. Чужой, он чужой ей человек! Она быстро одевается, не обращая внимания на его недовольные жесты, и уходит.

* * *

1982. 2013.

Бабушка Роза выпаривает из самых пузатых ягод арбузный мед.

Повитуха умывает алые руки.

Арбузами, огромными арбузами завален весь пол на веранде, и так до самой середины осени – в воздухе их полосы и пятна, их горячий сладкий изумруд. Хозяйничая во дворе, бабушка Роза выпаривает из самых пузатых ягод арбузный мед. Большой чугунный котел мучается на костре.

Молодой мед! Желанный темно-красный гость, существо цвета крови! Приди в дом, поклонись нам.

Умывшись, Анна смотрит в окно, на кусочек Измайловского парка. Кто-то упрямо сидит на ее сетчатке, поджав под себя ноги, понурив голову. Сыплется снежная крупа.

Он появляется, кладет ей в ладони зерно, ракушку или золотой шарик и, легонько отталкиваясь, ненадолго удаляется, исчезая в свете. Олег – циркач, и Анна рядом с ним восхитительная воздушная гимнастка, в чешуе трико, она и драгоценный камень, и ювелир; ограняет сама себя; своими губами может сдуть с себя отшлифованные частицы и видеть себя перед собой целиком – маленькую, растущую, в одной из своих новых жизней. Снаряд подвешен в небе и вращается по кругу: он мяч луны. Тело Анны тоже круг.

Москва гаснет, как око уснувшей рыбы. Зигфрид никогда не побывает в замке Драхенбург, в этой крепости Дракона, хоть фресками с его изображениями здесь и украшены комнаты Нибелунгов. Он чужеземец. Его тело давно ороговело, омывшись в драконьей крови. Сквозь грубую кожу в схватке с богатыршей-женой не проступают капли пота. Побежденный Драконоборец по дурной европейской привычке решает объять Русь-матушку, но она поглощает его, не желая его рожать.

Подпаливая ресницы, Олег закуривает длинное тело сигареты, безжалостно наблюдая за ее кончиной. Гибкая Аня пляшет на его ладони, корчась от дыма. На ней домашний халатик, ресницы нахохлены. Полные лодки глаз – цвета воды. Причаливая к берегу, они льются, льются через край, тонут в себе. Три собаки прибегают по щелчку пальцев, светясь в темноте.

Каменный красавец ждет чарку красного меда! Возвышаясь на берегу Рейна, замок Драхенбург словно символ восхищения, словно поднятый вверх большой палец. Он похож на город: столь большое пространство мыслей занимает уже при первом взгляде. Башни и башенки. Шпили. Террасы. Резкие ноты стального, терракотового и охряного цветов. Яркая сгущенная зелень окружает замок, как в утробе сказки. Невероятная высота, с которой видно, как кукольная сине-голубая вода Рейна зажата прибрежными домами.

С террасы неоготического замка виден чудо-городок Кенигсвинтер. Все это снится Анне. Крепость Дракона смеется и дышит открывающимися дверьми. Девушка входит внутрь, и изумлению ее нет предела – стены замка украшены православной росписью и иконами, с потолка Божья Матерь, в своем спокойном парении, словно устремлена к каждому входящему в храм. Анна слышит запах каждения, радостно дрожит.

Белая слеза, в шелк завернуты куски колокола. Закрывая лицо волосами, девочка зажмуривает глаза, затыкает руками уши и, слепая, глухая, опрометью бежит из Драхенбурга. Йоханна останавливает ее, прижимает к себе. Анна – старшая сестра, старше на целых двадцать минут, но неразумная, как дитя. Бабушка Мария ее за это ругает, но любит больше всех. Божья Матерь покидает сон Анны, срываясь с церковной стены, пряча глаза, закрывая лицо синим покрывалом. Драхенбург тает, как гигантская ледовая фигура. Сестры одновременно открывают глаза в Гисене и Москве.

Спящая красавица, постаревшая на сто лет, сквозь мрак зелени, Аня вспоминает об Олеге. Она постоянно достраивает его в своем сознании, как Драхенбург, узнает о нем новое, будто обнаруживает незнакомую башенку, террасу или комнату. Глаза ее смаргивают Олега с сетчатки или силятся это сделать, обиженно дрожа. Верхняя Анина губа такая же пухлая, как и нижняя, и кукольное лицо словно не знает страдания. Под кожей ходят, играют первыми лучами невидимые мышцы. Кто-то прилег отдохнуть на ее ресницы, надо держать их вверх, напрягая нитки ресниц; смотришь горе, а там пятка младенца, как красно солнышко, сияет, освещает проснувшийся мир. Повитуха умывает алые руки. Рождается драгун.

* * *

2017.

Волосяные гребни их касок торжественны.

Хочешь, я посажу тебя к себе на колени и покачаю?

У него очень коротко сострижены волосы с висков, она целует и гладит и потом часто вспоминает его виски. Закрывая глаза, она улыбается от того, что влюблена, как девочка, улыбается и боится.

Палаши в ножнах, но словно летят вперед. Скоро атака, скрипит земля. Драгуны тучей несутся мимо, волосяные гребни их касок торжественны. Как игрушки, эти русские драгуны! – короткие куртки из темно-зеленого сукна, с удобными фалдами, серые рейтузы поверх сапог, ряды деревянных пуговиц вместо лампасов. Кони злятся, фыркают, у французов за головой развеваются конские хвосты. Устрашающее украшение! Обнаженные палаши блестят. Где, где Аня видела драгунов? Или о них читала? Ах, да: «Уланы с пестрыми значками, Драгуны с конскими хвостами, Все промелькнули перед нами, Все побывали тут»[78]. Нет, эти высокие каски совсем рядом, с одной из них она даже стирает к вечеру пыль, воротнички, обшлаги и погоны у него и его друзей утреннего, розового цвета. Ночь садится на город. Ее дорогой драгун, рассерженный боем, крепко держит ее на своей груди, уходя в сон. Этот русский мальчик ей дороже всех.

Так робко, как с ним, ей ни с кем не было. Она еще этого не знает. И он тоже. Водяной каскад, по которому дают, дарят Анне Кирилла, многоступенчатый, высокий. Вот Кирилл шлет ей свои фото, заочный знакомый. Всмотрись в них теперь, на них не он. Вернее, там он иной. Его будут дарить Анне, она словно будет заслуживать его. Завтра он покажет ей объемность своего ума, послезавтра любовь к саду и спорту, еще позже трогательную преданность, потом красивую властность. А пока он шлет ей нежности, изобретая все новые имена – хорошечка, лялечка, нежная рыженькая девочка. Они удивляют ее, их много, но они так весомы и невесомы, как материнская зыбка, как качели грибного дождя. «Хочешь, я посажу тебя к себе на колени и покачаю?» – говорит он. И зачем она полгода бежала его? Не отвечала на его сообщения, глухо молчала. А он писал про виноград, который зреет на берегах Москвы, звал собирать эту нежную розовую ягоду, каждый день ласкал Аню словами, как мог, а уговорить ее встретиться удалось не сразу.

Он приручает ее, а она все больше взволнованна. Кирилл ведет Анну к себе. Напевая, он открывает дверь в своей квартире на четвертом этаже, впуская Аню, она заходит, надеясь, что дыхание сбилось от быстрого подъема по лестнице. Заходит и старается глубоко дышать. Несколько секунд до его рук, губ, до его грудной клетки, его живота. Она разволновалась уже при первой апрельской встрече, за той круглой белой чашкой кофе. Шли рядом, она слушала его про «Севастопольские рассказы» Толстого и уже заранее не знала, куда девать руки, а в кафе еще и солнце упало на его висок, осветило добела всю правую сторону его выразительного лица и ее тонкое шелковое голубое платье. Он заметил ее смущение, увидел, что она не сделала ни глотка кофе. И на улице просто взял ее за руку. Крепко, уверенно, как свою. Ее робость не ушла, а скорее усилилась, но стала высокой, желанной. О такой робости можно только мечтать, и она мечтала. «Почему ты не пьешь кофе? Почему ты не доела творожок? Откуда у тебя эта царапинка на животе? У тебя веки опухшие, ты плакала? Как ты себя чувствуешь? Как самочувствие? Как настроение?» – эти его вылазки в ее внутреннее царство так божественны и естественны. Он остается мужественным и независимым, проявляя ласку и внимание. Его границы – реки, его суда спускают к ней сходни.

Когда они смотрят дома фильм, и он, возбужденный, вдруг на пару минут выключает большой монитор, садится перед ней, рельефный, с выпуклыми веками, и говорит взахлеб о том, как цари расширяли границы Российской империи, ей просто хочется дышать, смотреть и слушать. У драгунов пленник, французский конный сапер, с густой бородой, в белом кожаном фартуке. Такой фартук, право, незаменим при работе с заграждениями – топор может соскользнуть на ногу, да и щепа летит. Его лошадь плетется за ними, бородач виновато смотрит на нее, оглядываясь. Высокая медвежья шапка упала с его головы, нет на ее донце вышитой золотой ручной гранаты. Он был головой колонны, этот пионер с серебряными и пунцовыми прядями на эполетах и нашивкой из скрещенных топоров. Сапер прижимает к себе топор, но драгуны окружают его на полке серванта в квартире Кирилла. Они тоже спешились. Лошади ржут, крупные глаза их скользят по безветренной дороге.

* * *

2017.

Он ласкает ее волосы, кормит яблоками, мамиными беляшами. Икона выше человеческого роста.

У бабушки в доме печь, на ней чугунные, как она говорит, кружочки. Порой самый маленький из них, когда бабушка шурудит горящий уголь кочергой, падает в печь. Бабушка тогда надевает рукавицу и достает кружочек прямо из жерла печи. Рядом с Кириллом Анне хочется говорить о детстве, словно она, еще маленькая, просится к нему на руки. Он ласкает ее волосы, кормит яблоками, мамиными беляшами. Он сажает ее к себе на колени и рассказывает ей недавно случившуюся историю:

– Смотрю, у дверей моей квартиры – рыжий комок. Кошка! Недолго думая, взял ее к себе. Она рыженькая, я дал ей имя Соррель.

Аня сразу представляет, как быстро была накормлена, напоена, окутана вниманием гостья. Наутро у нее уже явно появились лоток, миски для еды, дощечка для подтачивания когтей.

– Я взял Соррель на дачу. Съездили, возвращаемся домой. Выхожу с ней из машины, слышу крики соседских мальчишек – наша кошка! Пришлось отдать, хотя Соррель и сопротивлялась.

Сильный и всегда гармоничный, он так трогательно говорит о Соррель, что Аня любуется им.

Йоханна лежит головой на коленях у Юлиана, смотрит ему в глаза и щебечет:

– Julian, Liebling, weißt du, meine Lieblingserzählung in der Kindheit war „Der Elefant“ von Kuprin. Diese Erzählung handelt von echter zwischenmenschlicher Liebe, die Fähigkeit zu unterscheiden zwischen Laune und lebenswichtiger Botschaft. Auf Bitte des kranken Mädchens wir ein Elefant gebracht, und die magischen Genesungsmechanismen werden in Gang gebracht. Ich hatte einen Freund, zu allem Unglück wurde er zum Drogensüchtigen, er wurde geheilt, er war sehr krank. Anfänglich besuchten ihn viele Freunde im Krankenhaus, denn er war Anstifter und talentierter Dichter, und dann nur seine Eltern und ich[79].

Юлиан смотрит ей в глаза и щурится. Ему не интересен этот разговор. Щепотка ревности еще зудит в нем, но это все, что осталось живого.

– Du magst mir von anderen Männern erzählen. Wozu?[80]

Но Йоханна хохочет, кладет ему на губы свой пальчик. Она слепа и продолжает:

– Einst bat mich mein Freund, ihm zwecks Heilung eine große Ikone zu bringen, die in der Kirche rechts direkt beim Eingang hing. „Nun, bringe sie, und ich genese!“ Genau so sagte er das. Ich sprach mit dem Geistlichen, und ich mit dem Pater und der Ikone fuhren ins Krankenhaus. Die Ikone größer als mannshoch. Doch einen Elefanten ins Krankenhaus zu bringen, wäre viel schwieriger gewesen. Die Mutter meines Freundes schimpfte mich. Aber die Ikone hatte ihm geholfen, er wurde geheilt[81].

Юлиан отстраняет от себя Йоханну. Кирилл наклоняется к Анне и шепчет ей что-то нежное.

Если человек просит – приведите слона, ну или крота, да приведите, ну чего вам стоит. А не можете – уйдите.

* * *

1943.

Не их меры увидеть его.

Низкорослые, тюльпаны грудятся, как птенцы.

Фридрих все же передумал креститься. Для него Севастиан святынька в кулаке. А для Марка Феликса – великан, глаз не хватит рассмотреть его, и над домиком на Нижней он сияние видел. Блаженно купался Марк Феликс в крестильной воде! Каждый по-своему воспринимает Севастиана в меру своей вместимости, до глубины его исчерпать невозможно. Пришли как-то две женщины к Севастиану, смотрели на него, смотрели молча, он и спрашивает: «Зачем вы пришли?» «На вас, батюшка, посмотреть». А он и отвечает вдруг: «На меня смотреть – у вас глаза плохие». Не их меры увидеть его. Фридрих все глаза проглядел, чтобы рассмотреть Севастиана, а видит его скуфейку на макушке. Нужно растить собственный духовный опыт, чтобы скуфья эта воссияла на небе так лучисто, как видел Марк Феликс. Но какой опыт у девятнадцатилетнего мальчишки? К тому же безумного? А он видел сияние. Возможно, Севастиан учитывает нежность его возраста, а Марк Феликс, как зверь, чувствует это и благодарен. И из благодарности льстит и лукавит.

Батюшка тихонько печалится в своем подвиге борьбы со страстями – и о прошлом, и о настоящем. Лишь о будущем радуется. Идут к нему люди с тяжестью, дымом и мыслями, и мысли эти бьют их по голове молотками. А стоит увидеть батюшку, как все мысли покидают человека – и обид ни на кого нет, и жаловаться уже не хочется. То ли слово он знает какое ласковое, то ли прикасается по-особенному. И журит умело, не калеча. Не тронул бы никогда Севастиан Фридриха, о таких, как летчик, говорит он: «Вот этих людей нельзя трогать, они, по гордости, не вынесут ни замечания, ни выговора». А о таких, как Марк Феликс, иначе: «А других, по их смирению, можно».

Узнай об этом Фридрих, удивился бы: ведь это Марк Феликс вспыльчив и строптив, а я смиренный, однорукий, я тихий пастух. Я сильнее духом этого мальчишки, да придумал он сияние над домом батюшки! Добродушный Севастиан, ты открываешься только духовным младенцам? Ропщет Фридрих. Но на душе у него неспокойно, он уже сам себе не верит. Задирает голову к карагандинскому небу, ищет сияние над Михайловкой. А всюду горизонт!

Такого открытого горизонта, как в Караганде, Фридрих нигде не видел. Степь поет, и только слепой не слышит песню ее тихих красок. Коровы немного разбрелись, Фридрих читает истрепанные книги.

Разговорил он все же дома «немого» старого казаха – тот, оказывается, и по-русски говорит, и, конечно, по-казахски, но далеко не с каждым. Начал Фридрих запоминать казахские выражения. Быстро идет у него казахский в гору. Любопытный Ерканат тоже попросил Фридриха говорить по-немецки. И изумился: Федя, сынок, да ты послушай, как похожи звуки в казахском и немецком языках, похожи наши глотки! Пляшут казахский и немецкий языки каждый свои танцы, а движения порой одинаковые. Фридрих и Ерканат как родственники. Русский язык у обоих напряженный, неуверенный, но это единственный их общий язык. Ерканат жизнь Фридриху спас, приютил, подкормил, работу нашел, погибель была бы немцу без казаха.

Ранняя майская степь в этом году еще нет-нет да порадует запоздалыми тюльпанами. Низкорослые, они грудятся, как птенцы. Подойдешь, присядешь рядом, их бокаловидные бутоны тянутся к губам. Сильные цветы, их точки видны издалека. Фридрих не выдерживает и, ругая себя, срывает несколько цветков. Молочный, малиновый, желтый. Любуется пастух – да тюльпан краше розы! Губы Фридриха против воли тихонько начинают петь:

Ein edles Röslein zarte,

von roter Farbe schön,

blüht in mein’s Herzens Garte:

Für all Blümlein ich’s krön[82].

Песня обрывается. И зачем сгубил, дурак, эту красоту? Огорченный своим поступком, пастух оборачивается, ищет глазами коровьего лидера Малыша, но вместо быка замечает три яркие точки на горизонте – две белые и одну синюю. Эти точки тревожат Фридриха, он не сводит с них глаз. Они движутся к нему.

Через время он вскрикивает и бежит к ним навстречу. Роза, сестра Роза в белом платке, с двумя котомками, и при ней сынок лет пяти в светлой рубахе, Эдик, он родился в 38-м, до войны, а в синем платье с вещмешком за плечами босая, бездетная Женя – жена. С силой прижимая Розу к своей груди, не отпуская рук, Фридрих кидается к племяннику, а в это время мысли о жене, одна другой больнее, бьют его – вот, не хотела детей, и поэтому пришла сейчас одна, но спасибо, что хоть от другого не родила, а ведь изменяла, изменяла постоянно, и немецкий язык так учить и не стала, мол, учи, русский, и 22 июня назвала фашистом, и в Караганду за ним, не фашистом, а советским летчиком, сразу не поехала, и писем сюда не писала. Мыслей в его голове много, но нет среди них одной – а как же теперь Лидия?

– Hunger, grouser Hunger triew uns hiere, Friedrich, in Makeewka hat man nichts zuh beise[83], – честно, жарко шепчет на ухо сестра. А Женя подходит к Фридриху сзади и обнимает его, обнимающего Розу. Из его ладони сыплются на землю литые мертвые тюльпаны.

* * *

1996.

Одно из самых приятных ощущений человека —

прикосновение елея ко лбу.

Давно нет кожи.

Аня быстро полощет тарелки под холодной струей из крана, трет их мочалкой, но Татьяна Малова, стоя рядом, уже подкидывает ей в раковину новые помытые огромные тарелки, покрикивая, ругая Анину нерасторопность. В трапезной жарко, деревянные стены шумно дышат; сейчас пост, и на столе овощной суп, картошка, тушеные баклажаны, небольшие желтые яблоки. Красивая, румяная Ольга-повар вытирает пот со лба; заходит Мишка, он то ли плотник, то ли просто нахлебник, с деловитым видом наливает себе супа в миску; чьи-то дети, как гуси, вбегают друг за дружкой в трапезную, шумно скидывают верхнюю одежду и так же, как гуси, гогочут и бормочут над едой.

В храме тихо. Пеленальщик грубо закрывает молчащему царственному младенцу рот, приставляет ухо к его спеленутому животу. Мерные толчки. Повитуха бьется там, ждет родов вовнутрь. Одно из самых приятных ощущений человека – прикосновение елея ко лбу. Когда тело отдыхает, это приятнее его труда. Когда душа трудится, это приятнее ее отдыха. Алая пяточка сияет под потолком храма, и весь младенец, родившись, скоро воспарит к куполу.

Анне хорошо в православном храме. Ей нравится, как батюшки служат – ходят, нараспев говорят, как волнуется в полном покое хор. Страсть православного хора полностью очищена от тьмы.

В трапезной стаи мух, всхлипывает кипящая вода в высоком ведре на печке. Проветривают, и вдохи декабрьского воздуха быстро прогоняют тепло. «Таня, Таня, Таня Малова, откуда растут эти тончайшие слюдяные крылышки надежды на другого – у существа с разбитыми скулами, лопнувшими барабанными перепонками? У меня уже нет ни одного участка тканей без душевного синяка. Я остаюсь внутренне целой, а истончившаяся оболочка местами прозрачная и голая. Давно нет кожи. Надежда всегда новая и сверкающая, но безкожный каркас причиняет при ходьбе боль».

Пчела облетает стотысячный цветок, несет нектар в рот пастуха. Солнце плавает в стакане воды. Словно в янтаре, в меду лежит маленькая прелестная пчела, в желтых невидимых лучах.

Таня сердитая, очень худая, седые пряди торчат из-под платка. У нее руки в тесте, но взгляд ее накидывает на Аню теплый платок, успокаивает. Она яростно катает тесто, борясь с ним кулаками. Входит батюшка Петр, Таня суетится, хочет прислужить ему или попросить благословения, но стесняется налипшего на руках теста. Аня снимает платок со своих плеч и загораживает Таню от батюшки, который благодарно улыбается, от горки нарезанного хлеба и белого солнца на клеенке.

Рамка

Stehen blieben die Kirgisen

Wie erstarrtmit ihren Spießen;

So etwas, wie Deischen sang,

Halten sie noch nicht gehōret,

Waren ganz entzückt vom Klang…

David Kufeld. Das Lied vom Küster Deis [84]

1766. 1942. 2002. 2018.

Вязкое молоко цвета индиго.

Бог даровал впадающую в меня реку.

Красная немецкая корова, я иду к тебе прямо из дома в сарай. Молочная, ты скрестилась два века назад, франконского в тебе не меньше, чем степного, поволжского. Ты не комолая, твои полые рога похожи на лиру. Почему ты вопросительно смотришь? В моей руке ведро с чернилами. Вязкое, вязкое молоко цвета индиго из моих жил. Входит Лидия, я прячусь в нишу, открывшуюся в стене.

Лидия дрожит. У нее слезы на лице. Женщина садится к стойлу, чтобы подоить Марту, но коровы нет. Я боюсь шелохнуться. Слышен мужской шаг, крупный сутулый мужчина, вздыхая, становится позади Лидии. Она резко и нежно оборачивается к нему. Он волнуется.

– Lidia, tu sah selbst. Zenja is zuh mich kekomme. Mei Fraa[85].

Уныло висит серое яблоко паузы.

– Un was hast tu bschlose?[86] – глаза Лидии полны влаги, а сердце больше ее самой.

– Tes is mei Fraa, Lidia, se is mei Fraa[87].

Фридрих пытается выйти, но в проходе Марк Феликс, его кулаки сжаты, взгляд прямой.

– Se geheert jetzt dich[88], – морщится от боли Фридрих, его лицо сползает с кулака Марка Феликса, хотя тот уже спрятал руки за спину.

– Ich wusst, dass tu schwach pist, Friedrich[89].

– In Michajlowka warw ich dich uf ejn Hieb um, Jung[90], – лицо Фридриха искажено.

– Ich reed nich von di Kraf[91].

Белый, как мел, Марк Феликс подходит к Лидии. Она, не ожидавшая его заступничества, закрывает передником заплаканное лицо, молодой мужчина отнимает ее руки от лица и бережно целует их маленькими поцелуями. Фридриху больно, топор сердца ухает у него внутри, рубит на куски недавно выросший фундамент.

Восьмилетний Каспар вбегает к родителям в дом и кричит:

– Se hawe mich betrouche, isch pin keh Sohn von se, sondrn Bruhderschkind! Mei Vadr un ma Mudr sin pei s Prant ums Lewe kekomme[92].

Люка и Ханна готовятся к трапезе. Глава семейства медленно поднимает глаза.

– Tu pist unser Sohn, Kaspar. Lahd da Schwestre zu s Ese in, tes is Zeit zuh n Ahmdgebeet[93].

Йоханна, нежная Йоханна, значит, родившегося младенца зовут Люка? У него прямые брови. В комнате бродит заходящее, сонное солнце.

– Julian, hörst Du, wie Lükas girrt? Ich habe ihm deine Hälfte des Mondballes geschenkt[94].

Люка Зигфрид, ты снова приедешь в Москву и снова пойдешь за обозом в Поволжье. О тебе никогда не узнает твой отец. Юлиан закроет уши руками. Йоханне больше не расковырять рану его рта. Аккуратный Бонн танцует польку на круглой площадке монетки евро.

– Самозванка, твои глаза уже алые, а ты все кличешь себя повестью. Тебя слишком много. Уймись. Ты многолюдна, как судоходная река. И рук у тебя в избытке, и языков, и белые вершины твоих гор идут ко дну. Сколько в тебе плоскостей. Сколько игральных костей брошено на скатерть.

– Все стороны моего многогранника лежат на одном листе.

Есть ли более чарующий пейзаж, чем показавшийся вдалеке и приближающийся ко мне поезд, из которого сейчас выйдет дорогой человек? Бог даровал впадающую в меня реку. Вот она целует берега и нежно и властно растекается, освежая меня с головы до пят намоленной водой. Я встречаю тебя на Ленинградском вокзале. Мои руки лежат на кудрявых головах Марийки и Люки, читатель.

1

Вся эта широкая страна – так называемая «луговая сторона Волги», и простирается как рожденная таким образом степная зона еще дальше через реку Урал глубоко в сердце Азии (Антон Шнайдер. История о Киргизен-Михеле и прекрасной Амми из Мариенталя) (нем.).

2

Зачем, папа? Ведь дереву больно (пер. с диалекта поволжских немцев).

3

Здесь пашня, девочка. Нужно освободить место для плуга. К осени вырастет пшеница, мы намелем муки и испечем хлеб. Дерево скоро высохнет, доченька, срубим его на дрова (пер. с диалекта поволжских немцев).

4

Ты Мария Йекель, тебе шесть лет, твою маму зовут Эльза, отца Роберт, твои братья – Роберт и Андрей, ты родилась 2 августа 1935 года, твоя родина – село Гларус… (пер. с диалекта поволжских немцев).

5

Мама! Мама! (пер. с диалекта поволжских немцев).

6

Тише, детка, тише (пер. с диалекта поволжских немцев).

7

Я Ольга, детка. Я тоже одна (пер. с диалекта поволжских немцев).

8

Мама, мама (пер. с диалекта поволжских немцев).

9

Я здесь (пер. с диалекта поволжских немцев).

10

Девочка, бери маму за руку, я заберу вас к себе (пер. с диалекта поволжских немцев).

11

Меня зовут Лидия. Мы тоже немцы. Мы живем здесь уже десять лет, у нас есть дом (пер. с диалекта поволжских немцев).

12

Ешь, детка. Это сухой сыр. Он вкусный (пер. с диалекта поволжских немцев).

13

Вставай, давай быстрее, опять ты ушла в себя! Что за гусыня! (пер. с диалекта поволжских немцев).

14

Нет, танцуй! Танцуй, сука! (пер. с диалекта поволжских немцев).

15

Стихотворение российско-немецкого поэта Иоханнеса Шауфлера «Hopsapolka»:

Танцуй со мной, танцуй со мной,

Прекрасная комсомолка!

Танцуй со мной, танцуй со мной

гопсапольку!

У моих новых сапог

толстые подошвы:

никогда у меня не было таких сапог —

они грохочут по полу (нем.).

16

Ему повезло (пер. с диалекта поволжских немцев).

17

Выходи, Розочка! (пер. с диалекта украинских немцев).

18

Я согласен (пер. с диалекта украинских немцев).

19

Лидия! Лидия! Как же ты оставишь меня без еды? Я так хочу есть! (пер. с диалекта поволжских немцев).

20

На! (пер. с диалекта поволжских немцев).

21

Иисусе, иди вперед (нем.).

22

Эльза, не позорь нас, не плачь, будь сильной, ты пой, лучше пой с нами (пер. с диалекта поволжских немцев).

23

Ханна! Пауль! Мария! Клара! Мы едем в Россию, я рядом (пер. с нем. второй половины XVIII в.).

24

В разное время у колонии были разные названия: Гларус, Биберштайн, Сердинский, Георгиевское, Георгиевка.

25

Использована строка из стихотворения российско-немецкого поэта Герберта Генке «Mein Vater» («Мой отец»): «Он любил книги, пчел и песнопения…» (нем.).

26

Христиан Август! Брат, мой брат! Господи, ответь, где ты? (пер. с нем. второй половины XVIII в.).

27

Мамочка, как он похож на Пауля, правда? (пер. с нем. второй половины XVIII в.).

28

Не ты же его рожала, Ханна (пер. с нем. второй половины XVIII в.).

29

Его рожала я (пер. с нем. второй половины XVIII в.).

30

«Счастливый суп» (нем.).

31

Не трогай наушники! Слушай, слушай родной язык! (пер. с диалекта поволжских немцев).

32

Ночи стука, хлопанья (нем.).

33

Рождественский персонаж у немцев, старуха, одетая в черное, с горшком муки.

34

Ты хотела ударить меня, Мария? (пер. с нем. второй половины XVIII в.).

35

Нет (пер. с нем. второй половины XVIII в.).

36

Почему ты подошла неслышно? (пер. с нем. второй половины XVIII в.).

37

Я пришла босиком (пер. с нем. второй половины XVIII в.).

38

Не бойся, Люка, я не замерзну, это не снег, это белый хлеб (пер. с нем. второй половины XVIII в.).

39

Слова рождественской песни: «Я Младенец Христос, совсем один» (нем.).

40

Кто стучит? (нем.).

41

Нужно прясть, прясть!!! Прясть! (пер. с диалекта поволжских немцев).

42

Прядение было важнейшей зимней работой для немецких женщин.

43

Die Spinne (нем.) – паук, spinnen, spindeln (нем.) – прясть.

44

Осанна! Вот твое спасение! (пер. с диалекта поволжских немцев).

45

Dreh dich, dreh dich, Rädje – вертись, колесо (из нем. прядильной песни).

46

Люция, Николаус, Бальтазар, Кристкинд – неизменные персонажи немецких рождественских обрядов.

47

Как мне трудно выбрать между вами, немцы. Ты, офицер, похож на моего отца, а ты, красавец, на моего брата (пер. с диалекта поволжских немцев).

48

Эй, Фридрих (пер. с диалекта поволжских немцев).

49

Это моя женщина (пер. с диалекта поволжских немцев).

50

В селе Малиновка (аул Акмол) находится памятник жертвам репрессий «Расколотая звезда».

51

В Долинке возле бывшего лагеря расположено кладбище детгородка Карлага.

52

Деревце, спрячь меня в свои корни! (пер. с диалекта поволжских немцев).

53

Арочные ворота красного кирпича и внутренний дворик между строениями типичны для Энгельса и других поволжских городов.

54

Юноша, отправившийся за драгоценным камнем в рудник, и дрозды отсылают к лирике экспрессиониста Георга Тракля.

55

Цвет юбок поволжских немок преимущественно синий.

56

Моя мечта сбылась (нем.).

57

Поди закрой ставни, Анна! (пер. с диалекта поволжских немцев).

58

Фридрих Вильгельм Дзирне, Антон Шнайдер – авторы-интерпретаторы российско-немецких сказаний, поволжского эпоса о Kirgisen-Michel и его прекрасной возлюбленной Ammi.

59

День святого Иоанна отмечался российскими немцами 24 июня.

60

Хочешь прыгнуть со мной, милый? (пер. с диалекта поволжских немцев).

61

Ты дерзкая! Я всегда удивляюсь тебе, Лидия. И немного боюсь тебя (пер. с диалекта украинских немцев).

62

Фридрих, гони стадо ближе к костру, пусть коровы прыгают через костер! (пер. с диалекта поволжских немцев).

63

Гони, гони коров, пастух! (пер. с диалекта поволжских немцев).

64

Слова для старинного Иоганнестанца (танец розового венка).

65

Марийка! Марийка, девочка моя, родная моя доченька! (пер. с диалекта поволжских немцев).

66

Мама! Мамочка моя! (пер. с диалекта поволжских немцев).

67

Мамочка, так ты живая? Где ты была, моя мамочка, так долго? Я так скучала по тебе (пер. с диалекта поволжских немцев).

68

Я здесь, я здесь уже, детка, я отстала от нашего поезда, плохо мне было, а потом ох как нелегко мне было найти тебя и попасть сюда (пер. с диалекта поволжских немцев).

69

Это твой братик, Марийка. Его зовут Руди (пер. с диалекта поволжских немцев).

70

Мамочка, мамочка! А где же папа, Роберт, Андрей? Они живы? (пер. с диалекта поволжских немцев).

71

Я пока ничего не знаю о них. Но будем жить надеждой; с тобой мы встретились, найдем и их (пер. с диалекта поволжских немцев).

72

Марийка – моя дочь, только подойди к ней еще раз, посмей к ней подойти! (пер. с диалекта поволжских немцев).

73

Возьми, возьми, детка, я для тебя купил эту книжку. Она называется «Германия туда и обратно», автор тоже поэт и российский немец, тебе с ней будет спокойней. Читай, она убережет и успокоит тебя (нем.).

74

Иди открой ставни, Йоханна! (пер. с диалекта поволжских немцев).

75

Flammkuchen – «пылающий пирог», блюдо из теста, напоминающее пиццу.

76

Das Gehör – слух (нем.).

77

Der Ruf – зов (нем.).

78

Отрывок из стихотворения М. Лермонтова «Бородино».

79

Юлиан, милый, знаешь, моим любимым рассказом в детстве был «Слон» Куприна. Это рассказ о подлинной человеческой любви, умении отличать прихоть от жизненно важного посыла. Больной девочке по ее просьбе приводят слона, и запускаются волшебные механизмы исцеления. У меня был друг, к несчастью, он стал наркоманом, его лечили, он очень болел. Поначалу к нему в больницу ходило много друзей, ведь он был заводила и талантливый поэт, а потом только его родители и я (нем.).

80

Ты любительница рассказывать мне о других мужчинах. Зачем? (нем.).

81

Однажды мой друг попросил, чтобы я привезла ему для исцеления большую икону, которая висела в церкви справа сразу при входе. «Вот привези, и я выздоровлю!» Так и сказал. Я поговорила со священником, и мы вместе с батюшкой и иконой приехали в больницу. Икона выше человеческого роста. Но слона в больницу завести было бы сложнее. Мама моего друга очень ругала меня. А икона помогла ему, он излечился (нем.).

82

Драгоценная розочка нежная,

красива красным цветом,

цветет в саду моего сердца:

для всех цветов я ее короную (нем.; немецкая песня).

83

Голод, лютый голод пригнал нас сюда, Фридрих, в Макеевке совсем нечего есть (пер. с диалекта украинских немцев).

84

Словно замерли киргизы,

Копья опустивши книзу;

Так, как Дайсхен пел, они

Никогда же не слыхали,

Звуком так восхищены…

Давид Куфельд. Песнь о Кюстере Дайсе (худ. пер. с нем. Венделина Мангольда).

85

Лидия, ты видела сама. Ко мне приехала Женя. Моя жена (пер. с диалекта украинских немцев).

86

И что ты решил? (пер. с диалекта поволжских немцев).

87

Это моя жена, Лидия, она моя жена (пер. с диалекта украинских немцев).

88

Она теперь твоя (пер. с диалекта украинских немцев).

89

Я знал, что ты слабый, Фридрих (пер. с диалекта поволжских немцев).

90

В Михайловке я одним ударом опрокинул тебя на землю, мальчик (пер. с диалекта украинских немцев).

91

Я не об этой силе (пер. с диалекта поволжских немцев).

92

Вы обманули меня, я вам не сын, а племянник! Мои отец и мамочка погибли при пожаре (пер. с нем. второй половины XVIII в.).

93

Ты наш сын, Каспар. Пригласи сестер к столу, время обеденной молитвы (пер. с нем. второй половины XVIII в.).

94

Юлиан, ты слышишь, как гулит Люка? Я подарила ему твою половинку мяча луны (нем.).

Content

Елена Зейферт
Плавильная лодочка: Карагандинская повесть

Часть 1. ПЕЛЕНАЛЬЩИК

Часть 2. МЯЧ ЛУНЫ

1