Аркадий Ровнер

Гурджиев и Успенский

Введение

За этой книгой стоят пятнадцать лет участия автора в “успенско-гурджиевской работе” в русском андерграунде 60–70-х гг. и затем – после эмиграции на Запад – обживание этой традиции, такой, какой она сложилась в Европе и Штатах.

Первое знакомство автора с идеями Гурджиева и Успенского произошло в Москве в начале 1960-х годов, когда после его выступления на одном из философских семинаров к нему подошел аккуратно одетый молодой человек с вопросами, касающимися темы его выступления. На другое утро этот молодой человек, засыпанный снегом, уже стучал в дверь его загородной квартиры. Под мышкой он держал завернутую в газету книгу Успенского Tertium Organum.

С тех пор головокружительные концепции четвертого измерения, сверхчеловека, вечного возвращения и эзотерического христианства, путешествия Гурджиева и Успенского на Восток в поисках “чудесного” и в поисках утраченного знания, их встреча и последующие годы учительства и ученичества, и наконец, их работа с последователями “четвертого пути” в Англии, Франции и США – все это органично наложились как на собственные поиски автора в России, на Западе и на Востоке, так и на его литературное творчество.

Идея этой книги обрела еще бо`льшую реальность летом 1980 года, когда, напутствуемый одновременно двумя людьми, близко знавшими Успенского – лордом Пентландом, тогдашним главой американского Гурджиевского фонда, и Николаем Александровичем Рабинеком, руководителем американской группы последователей Успенского – автор посетил Лондон и Париж, где, познакомившись с рядом английских учеников Гурджиева и Успенского, а также с одним из руководителей Гурджиевского фонда Мишелем де Зальцманом, тем самым свел свой, российский опыт “четвертого пути” и западный.

Работа московских групп Гурджиева и Успенского в 1960-х гг. интересна и поучительна. Интерес этот, в частности, связан с героизмом и самоотверженностью той неповторимой эпохи, глубиной и силой сформированных ею характеров и утраченным сегодня резонансом с идеями Гурджиева и Успенского. В 1960-х гг. Успенский и Гурджиев были окончательно возвращены в Россию. Были найдены и проработаны все дореволюционные работы Успенского. Издаваемые на Западе книги по “четвертому пути” и суфизму добывались и переводились на русский язык. Отыскивались люди, работавшие с Гурджиевым и Успенским до их отъезда из страны, некоторые из которых к тому времени вернулись из тюрем и лагерей. Были установлены контакты с духовными практиками в Средней Азии, Сибири, на Украине и в Прибалтике. В Москве на Чистых Прудах в начале 1970-х годов работала группа по изучению идей “четвертого пути”, прикрытая вывеской лаборатории биоинформации. Завязались устойчивые связи с Джоном Беннеттом, Идрисом Шахом, Робертом Грейвсом и другими западными людьми, близкими к кругу идей Успенского и Гурджиева.

Что делало идеи “четвертого пути” столь притягательными для духовных искателей в русском андерграунде 1960– 1970-х гг. – времени, по своему мистическому накалу вполне сопоставимому с началом века? Опыт Гурджиева и Успенского особенно высоко ценился за грандиозность поставленной ими задачи пробуждения спящего человечества и за решительный шаг от высокопарного академизма и самодостаточного эстетства к трезвому исследованию мистических идей и претворению их в духовную практику. Влияние Гурджиева и Успенского на артистическую среду усилилось их авторитетом среди художников русского и западного авангарда 1920–1930-х гг. – интерес к идеям Гурджиева и Успенского был возрожден вместе с идеями и именами сюрреалистов, футуристов и супрематистов.

Сегодня, как и в прошлом веке, книги Гурджиева и Успенского стимулируют духовных искателей и вновь инспирируют философские и художественные поиски. “Работа” Гурджиева и Успенского продолжается и сегодня.

Нью-Йорк, 1983 г. – Москва, 2001 г.

1. Успенский до Гурджиева

Город современной культуры

Этот случай имел место в парижском доме баронессы Ольги Рауш де Траубенберг, которая помогала Успенскому с переводами его книг. Сын баронессы мальчик лет 12 подошел к нам с альбомом и попросил каждого что-то ему написать. Он дал его сначала мне, и я написал: “Что бы с тобой в жизни ни случилось, никогда не забывай, что дважды два четыре”. Я передал альбом Успенскому, и он написал: “Что бы с тобой в жизни ни случилось, никогда не забывай, что дважды два никогда не дает четыре”.

Из воспоминаний Бориса Муравьева

В своей статье о Льве Толстом один из выдающихся русских писателей-символистов Андрей Белый нарисовал образ города культуры, рассеченного параллельными проспектами, каждый из которых представляет различные сферы культуры: искусство, философию, науку, литературу и т. д. Идя по проспекту А, никогда не выйдешь на проспект Б. Художник не станет говорить языком философии, который дал бы ему возможность осознать его творческий потенциал, а философ не сможет заговорить на языке искусства, который смог бы выпукло и убедительно представить этот потенциал. И хотя между проспектами разных культурных сфер есть несколько тоннелей и узких коридоров, их соединяющих, но у города современной культуры нет широких открытых площадей, где все главные направления творчества могли бы соединиться. Мы находим эти точки пересечения за пределами города. Для Андрея Белого Лев Толстой, Фридрих Ницше и Владимир Соловьев были людьми, вышедшими за непроходимые барьеры, разделяющие город современной культуры.

Успенский писал: “Если мы представим трех профессоров – социологии, эстетики и философии, – обсуждающих творчество Толстого, то мы увидим, что каждый из них пытается вытолкнуть Толстого со своей территории, хотя и признает его значение; философ будет утверждать, что значимость Толстого – в области эстетики; эстетик увидит важность Толстого в социологии, а социолог – в религии. А как относятся к Толстому религиозные деятели, мы уже знаем… Таким образом Толстой превращается в Вечного Жида, неприкаянного изгнанника из всех пристанищ современной культуры. Кто такой Ницше? Поэт? Нет, не поэт. Ученый? Еще меньше, чем поэт. Может быть, философ? Но он определенно не философ. Он не понимал Канта. Такой человек находит себя вне города культуры. И по той же причине Соловьев тоже вне этого города, так как его метафизика уязвима с точки зрения логики, его поэзия уязвима с точки зрения техники и его мистика уязвима с точки зрения религии”[1].

Андрей Белый называл “вечными жидами” тех своих современников, “которые, невзирая на свои убеждения, профессии и индивидуальности, утверждали, что истинное основание культуры лежит за пределами методологических ограничений культурного города современности”. В этом смысле, писал Белый, они находятся в поиске своего собственного города, иного, чем “известные” или уже “данные” города. Но городу, который они ищут, нет места в мире современной культуры, хотя, может быть, он и возможен в мире иной культуры, такой, которую современная культура отрицает, или же в мире культуры будущего. Этот новый город следует искать, согласно Белому, либо “над”, либо “под” городом современной культуры. Уход из надежного мира данной культуры и выход за его пределы отмечен тем, что Белый называет “красным лучом страдания”, и ведет к сверхчеловеческому или недочеловеческому опыту. Этот метачеловеческий опыт не имеет реального значения и положительной ценности для обитателей современного культурного города. Белый писал: “В нашем поиске конечного священного союза мысли и чувства, веры и знания мы все аутсайдеры слова и дела этого мира. Этому миру не до нас. Мы должны выразить себя в этом мире не словами и проповедями, не философией, наукой или общественной деятельностью, но подлинным жестом ухода. Граница современного Вавилона – горизонт, поскольку современный Вавилон – это весь земной шар”[2].

Идея города современной культуры Белого и бунтарей, восставших против его основ, дает ключ к пониманию феномена Петра Демьяновича Успенского в его отношении к интеллектуальным движениям времени. Подобно Толстому, Ницше, Соловьеву и самому Белому, Успенский был одной из тех уникальных личностей, которые пытались преодолеть недостаточность современной культуры и заложить интеллектуальные и духовные основы культуры нового типа.

Успенский ставит перед собой такую же цель, как и четыре других “аутсайдера”, но он идет к ней еще более бескомпромиссным путем. В то время, как они начинали свою творческую деятельность в одной из представленных областей современной культуры (Лев Толстой – в литературе, Соловьев и Ницше – в философии) и только позже, достигнув признания в этих областях, перешли к занятию менее надежному: формированию новой культурной модели современности, Успенский начинал свою творческую биографию как человек Ренессанса, выражая себя через различные виды деятельности: путешествия, мистику, психологические эксперименты, философию, литературу, литературную критику. Все эти грани личности Успенского отразились в его книгах, написанных в период между 1905 и 1915 годами, когда им была ясно сформулирована конечная цель его деятельности: создание новой культурной модели, или, как он это определил в названии одной из своих важнейших книг, “новой модели вселенной”. Это обусловило как мгновенное признание Успенского интеллектуальной и художественной элитой России, так и сравнительно малую известность его у рядового читателя и в среде узких профессионалов.

Ревностный искатель высших форм сознания, духовный наставник, писатель, психолог и философ П. Д. Успенский (1878–1947) оставался почти незамеченным в истории конвульсивной эпохи начала ХХ столетия. Имя Успенского отсутствует в книгах по истории философии, хотя он написал всеохватывающие философские труды, такие как “Новая модель вселенной”[3] и “Tertium Organum”[4]. Его мало знают и как психолога, хотя его книга “Психология возможного развития человека”[5] предлагает новые подходы и принципы в психологии. И хотя он автор замечательной повести, двух новелл и книги репортажей с мест событий русской гражданской войны, его имя нельзя разыскать среди списка писателей этой эпохи.

Тем не менее жизнь и творчество Успенского составили целую главу в русской, европейской и американской интеллектуальной истории ХХ века. Его влияние на творческие искания в России и на Западе трудно переоценить. В России работы Успенского оказали, среди прочих, огромное влияние на художника и теоретика футуризма Михаила Матюшина, художника и основателя супрематизма Казимира Малевича и поэта-футуриста Алексея Крученых[6]. Интерес к Успенскому неуклонно растет на Западе и на Востоке. Е. Ф. Шумахер в своей посмертно опубликованной книге “Путеводитель для заблудившихся” признал себя должником Успенского[7]. Книги Успенского переведены на многие языки и продаются во всем мире.

В 60-е годы российские интеллектуалы заново открыли для себя книги Успенского, опубликованные в России, а его работы, изданные на Западе, были переведены его последователями снова на русский язык. В течение десятилетий книги Успенского ходили в русском андерграунде в машинописном виде, а в современной России работы Успенского, изданные большими тиражами, пользуются особым вниманием самых взыскательных читателей.

Жизнь и творчество Успенского отражают одновременно социальный распад и духовный взлет в России в эпоху перед революцией 1917 года. Свою жизнь Успенский рассматривал как осуществление своих идей, и потому она может служить надежным путеводителем по карте его интеллектуальных поисков. Жизнь Успенского делится на три периода.

Первый период охватывает его детство и юность, а также деятельность в России до 1915 года; его работу в качестве журналиста, семь опубликованных книг, и среди них – капитальный философский труд Tertium Organum; путешествия в отдаленные уголки России, в Европу, Азию, Египет и Соединенные Штаты Америки; а также чтение лекций в Москве и Петербурге. Второй период начинается со встречи Успенского с кавказским мистиком Г. И. Гурджиевым в 1915 году и включает в себя восемь последующих лет сотрудничества с ним и учебы у него, равно как и эмиграцию Успенского на Запад и начало лекторской, наставнической и писательской деятельности в Англии. К третьему периоду относится болезненный разрыв Успенского с Гурджиевым в 1923 году и двадцать три последующих года работы над своими книгами, чтения лекций, а также духовного наставничества в Англии и Соединенных Штатах.

Мысль Успенского формировалась в сложном сплетении жизненных и философских влияний Запада и Востока. В его работах отчетливо прослеживаются русские, западные и восточные влияния от самых современных до древнейших, происхождение которых теряется в веках. Настоящая работа рассматривает первый период жизни Успенского, который заканчивается в 1915 году встречей с только что приехавшим с Востока в Москву Георгием Ивановичем Гурджиевым. Влияние Гурджиева на Успенского и его работа с ним не входят в хронологические границы данной работы. Это тема следующей книги.

Широта охваченных Успенским вопросов привлекла к нему внимание читателей самого разного толка благодаря единодушно отмечавшемуся всеми новому качеству мышления автора: идеи Успенского не поддаются заключению в расхожие формулы интеллектуальных теорий ХХ века. Успенский сознательно помещал себя на пересечении различных интеллектуальных течений, создавая в этом пространстве своеобразную философию и новую психологию, опробуя самостоятельные духовные пути и испытывая новые и древние методы духовной работы, никогда не отождествляя себя с какой-либо из существующих школ мысли.

Видение Успенским вселенной основано на идее иерархического строя реальности. Успенский ясно различал уровни развития людей, уровни знания и сознания, подъема и упадка цивилизаций и т. д. Он воспринимал свою собственную жизнь через призму взаимодействия низшей – ординарной – и высшей – идеальной – моделей и усилий по преодолению ординарного уровня для достижения высшего.

Духовные поиски Успенского были связаны с сознательным преодолением того, что он называл “ординарной моделью” в личной жизни, на арене социально-идеологической деятельности и в сфере познания. “Идеальная” модель, или модель в становлении была его конечной целью, а метод его включал как конструирование новых, так и отрицание изжитых систем. Этот дуализм существенен для его духовных поисков, он определяет линию его жизни, модель поведения и его усилия по практическому и теоретическому разрешению конфликта. Именно им заданы параметры исследования и фокус данной работы.

Три главы этой книги связаны с тремя аспектами духовных поисков Успенского. В первой главе прослеживается формирование личности Успенского. Этот процесс рассмотрен как серия столкновений различных манифестаций его ординарной и идеальной моделей. Непрерывное взаимодействие этих двух моделей явилось решающим фактором формирования личности Успенского, определившим главную линию его жизни.

Во второй главе рассмотрены духовные поиски Успенского на фоне русского интеллектуального процесса конца ХIХ – начала ХХ веков. Здесь выявляется роль Успенского в борьбе двух основных философских направлений того времени, представленных в виде двух культурных моделей: прогрессистской и метафизической.

Предметом третьей главы является рассмотрение основных концепций Успенского: четвертого измерения, вечного возвращения, сверхчеловека и эзотерического христианства с точки зрения свойственного ему сопоставления “известного”, “доступного” и “готового”, с одной стороны, и “неведомого”, “становящегося” и “идеального”, с другой. Эти концепции служат яркими иллюстрациями его своеобразной герменевтики и синкретической философии.

И наконец, необходимо отметить, что личность Успенского и система его идей слишком сложны и многомерны и еще недостаточно исследованы, чтобы быть исчерпывающе представлеными в одной книге.

Формирование личности: идеальная и ординарная модели

Способность видеть Великую Истину иерархической структуры мира, которая позволяет различать между высшим и низшим Уровнями Существования, есть одно из необходимых условий понимания.

Е. Ф. Шумахер[8]

В своих лондонских беседах с учениками[9] Успенский говорил о двух противоположных началах, которые боролись в нем с раннего детства. Петр Успенский отмечал, что в его семейной традиции мальчиков называли Петрами либо Демьянами. Отца Успенского звали Демьяном, отца его отца Петром и т. д. Петр нес в себе жизнеприятие и радость, а Демьян – мизантропию и аскетизм. В биографии Успенского Дж. Г. Райнер пишет: “Все Демьяны были отрицающие мир аскеты, тогда как Петры умели получать от жизни радости, как материальные, так и творческие. Успенский… нес в себе оба этих семейных начала”[10].

Два эти начала воплощали в себе не только психологическую двойственность личности Успенского, но и связанные с ними две культурные модели – идеальную и ординарную, Петра и Демьяна. Петр, идеальная модель Успенского, был выразителем его высших устремлений в различные периоды его жизни. Демьян, выражавший ординарную модель Успенского, в свою очередь также изменялся, фиксируя ординарные нормы и ценности окружения Успенского и воплощая ординарный аспект его личности. Столкновение и сочетание качеств Петра и Демьяна в личности Успенского, представляющих его идеальную и ординарную модели, сформировали в итоге уникальное явление, известное под именем Петра Демьяновича Успенского.

Две эти модели стали главными факторами формирования личности Успенского. Какие же отношения складывались между этими двумя моделями в том периоде жизни Успенского, который завершился в 1915 году его встречей с Г. И. Гурджиевым? На вопрос это легче ответить, если разделить первый период жизни Успенского на следующие отрезки: детство (1878–1888), отрочество – годы учебы во Второй московской гимназии (1888–1894), юность – от открытия Ницше до открытия теософии (1894–1907), зрелость (1907–1915).

Первая идеальная модель была спроецирована на Успенского в раннем детстве его непосредственным окружением. Эта модель явилась удачным соединением двух компонентов: детских склонностей и благодатного окружения.

Многое из того, что известно о детстве Успенского, рассказано им самим в его работах и в частных беседах с учениками. Из короткой “Автобиографической заметки”, напечатанной в качестве дополнения ко второму изданию “Психологии возможного развития человека”[11], известно, что Успенский родился в Москве 19 марта 1878 года и что мальчиком он был увлечен поэзией и живописью. Читая книги о растениях и животных и наблюдая их с изумлением, он испытывал глубочайший восторг перед чудом окружающего его мира.

Две своеобразные особенности, характерные для раннего детства Успенского, оказались непосредственно связанными с его более поздними интересами. Первая особенность – это необыкновенно ясная память детства. Эта острая память себя и окружения: обстановки, событий, обстоятельств, мест, запахов – характерная для Успенского, станет для него одним из инструментов познания мира. Он писал в своей “Автобиографической заметке”: “Я помню себя с очень раннего возраста. Я ясно помню некоторые события, произошедшие со мной до двухлетнего возраста. С трех лет я помню себя совершенно отчетливо. Я помню Москву того времени, помню Звенигород, маленький старинный городок на Москве-реке, расположенный около тридцати верст к западу от Москвы. Я помню там реку, лодки с запахом смолы, холмы, покрытые лесами, старинный монастырь”[12].

Об иного рода необыкновенной восприимчивости Успенского, сообщил автору Лорд Пэнтланд, бывший ученик Успенского. Успенский рассказал Пэнтланду о путешествии в Париж с родителями в возрасте пяти или шести лет. Он помнил, что присутствовал на встрече родителей с Е. П. Блаватской, во время которой “она разговаривала на странном языке”. Успенский сожалел, что все его попытки расшифровать позднее этот “странный язык” оказались безуспешными. Эта история освещает как духовную, так и интеллектуальную атмосферу его родительского дома и показывает раннюю восприимчивость Успенского к духовно заряженным ситуациям и языковым феноменам. Его исключительная восприимчивость к “новым языкам” и особенно к тем, которые несут с собой новое парадигматическое знание, разовьется позже в выдающуюся грань его личности.

Другое детское воспоминание связано с книгой рисунков с интригующим названием “Очевидные нелепости”. Например, рисунок коляски с квадратными колесами – это явная нелепость, но другие рисунки казались Успенскому вполне нормальными. И только значительно позже он осознал, что большинство устоявшихся жизненных норм и привычек человека не менее нелепы, чем эти квадратные колеса. Воздействие этой книги усилило восприимчивость Успенского к необычным явлениям, расширяя его восприятие и поощряя его поиски необычного там, где никто другой бы его не увидел, и в то же время толкая его к философскому отстранению от жизни через осознание взаимодополнения банального и абсурдного.

Духовные интересы и интеллектуальные склонности маленького Петра были, несомненно, замечены его родителями, которые поощряли его умственное развитие, создавая для этого благоприятные условия – знакомя его с музыкой, литературой, изобразительным искусством, беря его с собой в путешествия и включая его в философские дискуссии. Отец Успенского, чиновник Геодезического департамента, был большим поклонником музыки и живописи. Он был математиком-любителем и особенно интересовался популярной в то время проблемой “четвертого измерения”. Но в отце его доминировала модель “Демьяна”, и все его интересы оставались на уровне хобби. Демьян Петрович Успенский был для своего сына Петра яркой иллюстрацией того, чем сын не хотел быть: человеком, чьи идеальные устремления были придавлены трудностями обыденной жизни. Мать Успенского была художником-любителем и хорошо знала русскую и французскую литературу.

Дом деда Успенского также внес свою лепту в интеллектуальное и художественное развитие ребенка. Дед его писал иконы и расписывал церкви. В его старом московском доме собирались люди самых разных слоев общества: интеллектуалы, художники, чудаки, паломники, священники и актеры. Этот дом был фоном бесконечных рассказов его бабушки о старинной жизни Москвы, философских и политических дискуссий и споров о современном изобразительном искусстве и иконографии. Непосредственное окружение раннего детства Успенского укрепляло в нем идеальные ценности и убеждения. Эта твердая установка на идеальное, подкрепленная чтением русской литературы с ее ориентированностью на высокие нравственные ценности, дихотомией положительных и отрицательных героев и идеей “лишних людей”, впоследствии помогла Петру Успенскому в его борьбе с “ординарными” аспектами окружающей его среды.

Успенскому было шесть лет, когда он прочитал две важнейшие для него книги – “Героя нашего времени” М. Ю. Лермонтова и “Записки охотника” И. С. Тургенева[13]. Нет сомнения, что он перечитывал их и позже, ибо они были в списке необходимой для чтения литературы в гимназии. Две эти книги, упоминаемые Успенским в его автобиографии, оказали на мальчика сильное воздействие и повлияли на его саморазвитие. Трудно переоценить значение литературы в интеллектуальном развитии России ХIХ столетия. В некотором смысле русская литература ХIХ века формировала модели поведения и жизни для целых поколений русской интеллигенции. Образы русской литературы, служившие прототипами этих моделей, включали в себя нигилиста Базарова, героя тургеневской повести “Отцы и дети”; Раскольникова и братьев Карамазовых Достоевского; князя Болконского и графа Безухова Толстого и других. Идеальные модели несли также образы и идеи европейских авторов, таких как Шекспир, Байрон, Гете, Шиллер, Бодлер, Гюисманс и другие.

Называя две книги, оказавшие на него сильное влияние в раннем возрасте, Успенский указывает на прототипы его первых идеальных моделей. Книга Тургенева дала ему образ “странника”, наблюдателя жизни, дворянина и охотника, проводящего свои дни в полях и лесах и ночующего в крестьянских домах или старых амбарах. Главный персонаж лермонтовской книги тоже чужой в своей среде, но странник другого рода: офицер, сосланный на Кавказ за какой-то проступок (скорее всего, дуэль). Подобно чуме, движется он по жизни, губя тех людей, которые встречаются на его пути и его любят. Герой Лермонтова – это русская версия байроновских разочарованных и беспокойных “странников”, таких как Манфред, Дон Жуан и Чайльд Гарольд, “оригинал”, “парадоксалист” и “блуждающий дух”, одинокий в своем бунте против социального нивелирования личности.

Эти образы русской литературы ХIХ века служили Успенскому примерами противостояния той “ординарной” казенной реальности, с которой ему пришлось столкнуться во Второй московской гимназии, где он провел часть своего отрочества.

Внезапная смерть отца Успенского и возникшие трудности омрачили светлое начало жизни Успенского. Его мать не могла обеспечить ему тот же уровень жизни и интеллектуального насыщения, который создавал для него отец Демьян Петрович. Она была вынуждена искать для Петра школу-интернат и стипендию. В возрасте десяти лет он поступает во Вторую Московскую гимназию на полный пансион.

Вторая Московская гимназия олицетворяла собой общепринятые образцы гимназического обучения. Успенский ненавидел школьный распорядок и презирал школьную атмосферу мелочных ограничений. Мальчик, проведший раннее детство в загороженной и даже тепличной атмосфере родительского дома, в интеллектуально-насыщенном окружении, попадает в безликие коридоры гимназии, ее классы и дортуары. Монотонный и безрадостный ритм уроков и домашних заданий отражал педантичные схемы и строгие правила этого заведения. Успенский воспринимал Вторую Московскую гимназию как самое мрачное место в мире. В этом окружении Петр слышал опасность быть поглощенным довлеющей серостью и ординарностью. Впервые в своей жизни он столкнулся с необходимостью создания надежной системы психологической защиты, способной противостоять разрушительным влияниям извне.

Опыт своего пребывания в гимназии Успенский подробно описал в единственном своем романе “Странная жизнь Ивана Осокина” (1905–1915)[14]. Герой этого автобиографического романа, Иван Осокин, проходит через то, что довелось испытать самому Успенскому.

Иван Осокин был не в ладах с общепринятыми условностями, и его исключают из гимназии за какую-то провинность. Успенский также был не в ладах с господствующими представлениями своего нового окружения, хотя для нас нет возможности установить, в действительности ли он был исключен из гимназии. Ему было 14 лет, когда он оставил гимназию.

Мальчик Успенский был озадачен явным противоречием, замеченным им во Второй московской гимназии: казалось бы, это учреждение должно было развивать и поощрять духовные устремления гимназистов и способствовать формированию у них идеальных культурных моделей. Гимназия была прекрасно приспособлена для исполнения своего истинного назначения, строя учебную программу главным образом на гуманитарных предметах, таких как история, литература, древние и современные языки. Но в действительности это заведение проецировало на своих учеников только ординарную модель. Этот диссонанс между ожидаемым и реальным содержанием гимназической жизни легко мог бы сбить с толку человека, особенно если у него было мало уверенности в себе и только смутное понимание собственных ценностей. В большинстве случаев такой человек быстро сдавался и отказывался от своих идеальных установок в пользу доминирующей ординарной модели или же легко впадал в соблазн замены идеальной модели грезами о ней. Герой романа Успенского Иван Осокин нашел временную отдушину, удовлетворившись такой “воображаемой” идеальной моделью. Он находил утешение в сериях “фантастических мечтаний, на которых… лежала ответственность за множество неприготовленных уроков и плохих оценок”. Он называл эти мечтания “путешествиями в Океанию” и описывал их как “наилучший способ бегства от реальности”. Сам Успенский, однако, понимал, что такого рода грезы наяву – это только временное и ущербное убегание от реальных сложностей.

Напряжение, свойственное этой ситуации, означало для Успенского конфликт между индивидуальными поисками смысла и установленным социальным порядком. Гимназия для Успенского была окрашена “скукой”[15], а учителя были воплощением этой гнетущей скуки. Его больше увлекало чтение книг по теории рычага (“Дайте мне точку опоры, и я переверну мир”, – сказал Архимед), чем обязательное чтение на греческом и латыни. Успенский становился все более критичным по отношению к социальной обыденности и бытовому плану жизни вообще. И хотя он восставал против “скуки” латыни и греческого, он достиг больших успехов во французском и английском языках, понимая, что они освободят его от узких рамок окружающей жизни, от нивелирующего влияния ординарной модели.

Успенский не смог вынести безликости своего существования в гимназии и накладываемых ею мелочных ограничений, особенно же – разрыва между ее декларируемыми и реальными целями, и он решил покинуть поле битвы. Хотя его конфликт с данным социальным учреждением окончился кажущимся поражением, но это поражение имело и свою положительную сторону: он остался при твердом убеждении, что человек должен платить любую цену, защищая свои идеальные устремления и сохраняя свою целостность. Решение уйти предопределило судьбу Успенского как человека без формального образования или профессии, интеллектуала-отщепенца, подобного Ивану Осокину.

Борьбе против социального закрепощения, начавшейся в гимназии, суждено было длиться всю его жизнь. И так как он продолжал отстаивать свои идеальные побуждения и собственную индивидуальность наперекор всему, его сила и уверенность в себе возрастали. Хотя его самостоятельные путешествия начались не раньше 1896 года и свобода, о которой он мечтал, пришла значительно позже, идеальные модели “странника”, “чудака”, “парадоксалиста” и “блуждающего духа” уже в нем сформировались. Эти модели были положительным результатом его борьбы против формирующих его характер влияний среды.

Из того немногого, что можно найти в его “Автобиографической заметке”, и из работ его учеников можно заключить, что на следующем отрезке его жизни, с 1894 по 1907 год, Успенский строил свою жизнь в соответствии с теми моделями, которые были сформированы им в предшествующий период. Он интересуется снами. Он много путешествует по самым отдаленным уголкам России, посещая как уединенные монастыри далекого Севера, так и горы Кавказа. Позже он говорил Рому Ландау, что посещал лекции в различных университетах России и Европы[16], но тот не запомнил, в каких из них в частности. Вместе со своей матерью он был в Париже на Всемирной выставке 1898 года. Он хорошо знал Париж, и его свободное владение французским языком дало ему возможность посещать лекции в Сорбонне. После возвращения в Москву Успенский выбирает себе профессию журналиста, но его главные интересы выходят далеко за пределы этой профессии.

Стойкий и длительный интерес Успенского к снам приводит его в 1900 году к ряду экспериментов и наблюдений. Он заключает, что сны имеют свое продолжение в состоянии бодрствования, и поэтому нет непроходимой границы между состояниями бодрствования и сна, – вывод, определивший круг его дальнейших интересов.

В 1905 году, во время революции в России, Успенский пишет первоначальный вариант “Странной жизни Ивана Осокина”, романа, в котором проявились в равной степени как его философские, так и художественные таланты. Роман был написан в то время, когда младшая сестра Успенского попала в тюрьму за связи с революционной организацией. Ее смерть в заключении в 1908 году потрясла Успенского. Роман отражает реакцию Успенского на политический радикализм его времени, и его отношение к этой социальной позиции не изменилось в течение всей его жизни. Успенский противопоставляет идеологическому и политическому вмешательству в жизнь путь духовно-нравственного решения проблем. В своей “Автобиографической заметке” он так описывает свою позицию: “Я не доверял и не любил все виды социализма даже более, чем индустриализм и милитаризм, и не верил ни в какие тайные революционные партии, которым симпатизировала вся русская интеллигенция”[17].

В этом противостоянии навязанным его временем альтернативным ординарным моделям (социализму, революционности, с одной стороны, и империализму и милитаризму – с другой) проявилась духовная зрелость Успенского. Эта позиция противостояния идеологическим альтернативам убедительно выражена известным современным теологом Полем Тиллихом, писавшим: “Революционная группа может быть столь же конформистской, сколько консервативная группа. И один человек может стать конформным не только по отношению к группе, но и по отношению к себе самому”[18]. Ссылаясь на авторитет апостола Павла, призывавшего в “Послании к римлянам”: “И не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего…”[19], Тиллих пишет о тройственной тактике сопротивления эону, себе и миру через оценку, сопротивление и трансформацию. Говоря об Успенском этого периода, можно сказать, что он двигался от критики, отрицания и сопротивления в сторону трансформации или обновления сознания.

Главным открытием и основным влиянием этого периода стал для Успенского Ницше. Идеал сверхчеловека Ницше казался ярче и выше всех его предыдущих идеальных моделей: “лишнего человека”, “странника”, “парадоксалиста” и “блуждающего духа”. Успенский занялся изучением различных манифестаций сверхчеловека в древних мифах, волшебных сказках, а также в религиозной и оккультной литературе. Если для Ницше сверхчеловек – это своеобразный интеллектуальный вызов уравнительной цивилизации, “чудесный, искушающий, чреватый опасностями идеал, идеал духа, который наивно (иначе говоря, вне велений воли и вследствие одной только полноты и избытка сил) играет со всем, что считалось до сих пор священным, добрым, неприкосновенным, божественным; для которого все то высшее, в чем люди справедливо видят свое мерило ценностей, представляло бы не более чем падение, унижение, опасность или по меньшей мере средство самосохранения, ослепление, временное самозабвение; идеал человечески-сверхчеловеческой гармонии и благости, который довольно часто кажется почти нечеловеческим”[20], – то для Успенского сверхчеловек – это не просто предмет абстрактного интеллектуального энтузиазма, но конкретный прецедент воплощения его новой идеальной модели, серьезная мотивировка его внутренних усилий, внутренний стимул к работе.

Подобно Ницше, Успенский приходит к мысли, что эволюция человечества приведет к возникновению новой расы, нового типа человеческого существа и что эта эволюция начинается с роста сознания. “Возникновение “сверхчеловека”, противопоставляемого “современному человеку”, зависит от ряда психологических условий”[21], – написал Успенский позже в своей книге о сверхчеловеке, выделяя именно психологический аспект в подходе к проблеме сверхчеловека.

Конфликт между ординарной и идеальной моделями принял теперь для Успенского форму противостояния между “современным человеком” и “сверхчеловеком”. Вопрос, остававшийся без ответа, касался средств духовного продвижения, тех конкретных методов, которые могли бы привести современного человека на ступень сверхчеловека, а также – составления карт и руководств, необходимых на пути к осуществлению этой задачи. Чем шире была пропасть между реальным психологическим состоянием Успенского той поры и его идеальной моделью, тем отчаяннее пытается он навести между ними мосты. Для Успенского трудность разрешения этой проблемы таила в себе опасность сползания к негативным состояниям пассивности и грез, подобных тем, которые он испытал в гимназии.

Период начавшийся с момента ухода Успенского из Второй московской гимназии и окончившийся его открытием теософии в 1907 году, был полон явных и скрытых конфликтов между “Петром” и “Демьяном”, его идеальной и ординарной моделями. В течение этого времени он сумел реально воплотить свои мальчишеские идеальные модели “странника”, “чудака”, “блуждающего духа” и “парадоксалиста”. Он не был связан жесткой структурой сословного уклада, семьи или учреждения, он имел свободную профессию журналиста. Он был также активно поглощен творчеством. В то же время его жизнь была полна анархического отрицания омертвевших социальных форм и структур, убивавших жизнь мысли и ростки творчества. Он восставал против позитивистской академической науки. Успенский писал по поводу этого периода: “В то время я был настроен решительно анархически. В особенности я не доверял всем формам академической науки и принял твердое решение не сдавать никогда никаких экзаменов и не добиваться никогда никаких ученых степеней. В то же время я очень интенсивно работал в области биологии, математики и психологии. Я был чрезвычайно увлечен идеей “четвертого измерения” и, естественно, страшно разочарован ее обычным “научным” толкованием… Наука не удовлетворяла меня. Я чувствовал в ней везде мертвые стены, даже в математике, и я говорил тогда, что профессора убивают науку подобно тому, как священнослужители убивают религию”[22].

Успенский хотел спрятаться за журналистику, в которой он видел свободную профессию, однако позже он понял, что ошибался. Он прикоснулся к политике и невзлюбил “все виды социализма”, но он чувствовал в то же время, что и “газеты правого толка тоже дурно пахнут”[23]. И он стал все более и более осознавать существенную пустоту всех предложенных его временем социальных моделей.

Его разочарование и усталость выражены его персонажем Иваном Осокиным: “…На прошлой неделе три глупые студентки посоветовали мне почитать Карла Маркса, и они даже не поняли, о чем идет речь, когда я сказал им, что предпочитаю молочный суп[24]. Ты понимаешь, о чем я? Все это ерунда, но эта ерунда начинает меня утомлять”.[25]

Реализовав свои юношеские устремления и став истинным “странником”, “чудаком”, “блуждающим духом” и “парадоксалистом”, Успенский начинает разочаровываться в самих этих моделях. И по мере того, как растут его раздражительность и состояние безысходности, он начинает осознавать, что они являются симптомами серьезного внутреннего конфликта. Его поиски рабочей модели сверхчеловека были безуспешными, а невозможность построить работающую систему приводила его к частым приступам отчаяния и паралича воли.

Теософия открыла перед Успенским реальные пути, ведущие к воплощению идеальной модели. Духовный путь от “современного человека” к “сверхчеловеку” был детально разработан в теософских работах, которые он открыл для себя осенью 1907 года. Глубокое впечатление, испытанное Успенским в детстве от встречи с Е. П. Блаватской в Париже в начале 1880-х годов и от ее “странного языка” ожило в нем, когда он приступил к чтению теософской литературы. Вот как описал Успенский свое открытие: “В 1907 году я обнаружил теософскую литературу, которая была запрещена в России – Блаватскую, Олькотта, Анни Безант, Синнетта, других. Она произвела на меня неизгладимое впечатление, хотя я сразу же увидел ее слабую сторону. Слабая сторона ее заключалась в том, что в том виде, в каком она была, эта литература не имела своего продолжения. Но она открывала передо мной двери в новый и большой мир. Я открыл идею эзотеризма и обнаружил возможную точку отсчета для изучения ‘высших’ измерений”.[26]

Успенский начал работать над новым воплощением своей идеальной модели, используя для этих целей обширные теоретические и экспериментальные данные, предоставляемые теософией. Писатель и мистик, основатель теософского общества Елена Петровна Блаватская (1831–1891) с ее книгами-откровениями о древней мудрости Индии и Египта “Разоблаченная Изида” и “Тайная доктрина”[27], а также с ее описаниями фантастических путешествий стала для него образом “духовного искателя”, равно, как и для таких его старших современников, как граф Г. Кайзерлинг, Ф. Оссендовский, Г. И. Гурджиев и Н. К. Рерих. И хотя теософское общество было в России официально запрещено (оно было легализировано только в ноябре 1908 года), группы теософов были активны в России уже с начала века.

Когда Успенский столкнулся с теософскими идеями, он работал в качестве иностранного корреспондента в московской газете “Утро”, и его жизнь в редакции начала напоминать ему Вторую московскую гимназию. Однажды утром, заглянув в ящик письменного стола, он обнаружил в нем неожиданное сокровище: “Весь мой стол битком был набит книгами со странными названиями: “Оккультный мир”, “Жизнь после смерти”, “Атлантида и Лемурия”, “Храм Сатаны”, “Догмы и ритуалы высшей магии”, “Откровенные рассказы странника” и тому подобные. С этими книгами я был неразлучен в течение целого месяца…”[28]

Теперь он смог уйти от рутины ежедневной службы в открытый им мир новых головокружительных идей. Успенский писал об огромном потоке литературы, связанной с захватившими его идеями: “Книги, книги, книги. Я читаю, я нахожу, я теряю, я снова нахожу и снова теряю. Наконец в моем сознании начинает формироваться некое целое. Я вижу непрерывную линию мысли и знания, которая переходит из страны в страну, от одного народа к другому; линию, глубоко спрятанную под пластами философий и религий, которые в действительности есть только искажение и извращение идей, принадлежащих этой линии мысли. Я вижу обширную литературу, полную значений, которая еще недавно была мне совершенно неизвестна, но которая, как это мне теперь совершенно очевидно, питает известную нам философию, хотя она едва упоминается в руководствах по философии и истории. И теперь я поражен, что я не знал этого раньше и что только немногие когда-либо об этом слыхали”.[29] Это открытие заставило его искать личного контакта с русскими теософами.

Устанавливая тесный контакт с русскими теософскими группами, Успенский открывает в то же время ряд других оккультных и спиритуалистических групп в Москве и Санкт-Петербурге. Среди таких групп, действовавших в России, наиболее известными были пресловутые спириты, высмеянные Л. Толстым в его пьесе “Плоды просвещения”[30].

Проблема, давно волновавшая Успенского, обрела наконец для него ясные очертания: “Как выйти за пределы мира явлений?” Успенский считал, что известные пути духовного роста, такие как христианский аскетизм, йога, теософское учение и оккультная технология, которые он изучал как теоретически, так и практически, уже не столь эффективны и что нужно разрабатывать новую технику духовного продвижения. Ответ для него лежал в области практического духовного эмпиризма: в углублении самонаблюдения и самоизучения (дальнейшие эксперименты основывались на всех доступных ему методах), т. е. прежде всего в области психологии и в поисках хранителей эзотерической традиции (“в поисках чудесного”, как он это называл).

Он искал знания, которое не замыкалось бы на самом себе, а вело к духовной трансформации человека. Здесь он вплотную соприкоснулся с идеей духовно действенного знания, которое впоследствии Гурджиев назовет “практическим” знанием в противовес “философскому” и “теоретическому”. И здесь Успенский поставил перед собой цели, сходные с задачами практического идеализма, – восстановить действенность знания, вернуть в жизнь высокие формы духовного рационализма.

Именно теософия познакомила его с идеей пути, на котором человек под руководством учителей может достичь просветления. При этом она опиралась на опыт многочисленных духовных искателей Востока и Запада, достигших высокого просветления. Некоторые из них жили в уединенных уголках Центральной Азии или в других труднодоступных местах, откуда они управляли судьбами мира и людей. Эта идея высшего разума, управляющего мировыми процессами, была почерпнута им из теософских источников. Именно теософия задала ему императивный вектор движения в сторону учителя. И именно в поле теософских идей сформировались его планы “поисков чудесного”, выполнению которых он посвятил свою жизнь.

Однако увлечение теософией продолжалось у Успенского сравнительно недолго. Вскоре он приходит к заключению, что в его дни теософский импульс ослаб и что теософская литература “не имеет продолжения”[31]. Утверждая это, он прежде всего имел в виду, что уже в его дни теософия стала утрачивать свой первоначальный динамический импульс и все более принимала форму догмы. Успенский высоко оценивал опыт самой Блаватской, но считал, что после ее смерти теософское движение попало в руки заурядных последователей, и духовный импульс движения значительно истощился. При этом Успенский подчеркивал, что его мировоззрение сформировалось прежде всего под влиянием теософских идей Блаватской, среди которых он особенно выделял идеи о существовании эзотерической традиции и многомерного мира.

Именно в поле теософских идей в нем возник интерес к проблеме “четвертого измерения”. Свои поиски четвертого измерения Успенский начинает с области той древней науки психологии, которую он, в отличие от современной психологии, называет “забытой наукой”[32]. Эта забытая психология, пишет Успенский, развивалась как аспект религиозной практики, и религиозное учение часто включало в себя и знание психологии. Психология такого рода была обогащена опытом восприятия мира, лежащего за пределами материальной, или трехмерной вселенной. Она, согласно Успенскому, изучала человека не таким, “каков он есть или каким кажется”, а “с точки зрения того, каким он может стать, т. е. “с точки зрения его возможной эволюции”[33]. Эта древняя наука хранит в себе древнейший и глубочайший опыт изучения “необычных, редких и исключительных состояний” человеческой души, или “мистических состояний сознания”[34].

Разработка идеи эволюции человека у Успенского в значительной степени опиралась на его теософский опыт. Он сознательно отталкивался от той “главенствующей”[35] в западной мысли идеи “механической”[36] эволюции, понимаемой как развитие мирового процесса “в определенном направлении”, которую предложил Герберт Спенсер, или интерпретируемой как идея “естественного отбора” у Дарвина. Под эволюцией человека Успенский понимал “развитие определенных внутренних качеств и черт, которые, как правило, остаются нераскрытыми и не могут быть развиты сами собой”[37], акцентируя тем самым “понятие некого ‘плана’ и руководящего разума”[38].

Теософия направила его внимание на “высшие измерения” существования, предложила ему новое воплощение его идеальной модели, а именно модель “духовного искателя”, которая с тех пор становится главной доминантой его жизненного пути. И хотя на первый взгляд эта модель может показаться шагом назад от идеала сверхчеловека, она обладает тем преимуществом, что основывается на знании конкретных этапов и усилий на пути к цели.

Теософский период (1907–1915), наполненный путешествиями, работой над книгами и их публикациями, чтением лекций и даже романтическими историями, стал одним из самых богатых и наиболее продуктивных периодов жизни Успенского. Во всех этих видах деятельности он видел себя “духовным искателем”, и все они воспринимались им как различные аспекты его “поисков чудесного”. Эта модель, предложенная Успенскому теософией, была одновременно как перспективной, так и ретроспективной. Открывая для него “двери в новый и большой мир”[39] и давая ему общее представление о духовном продвижении, теософия предоставляла Успенскому также и систематическое видение этапов и ступеней его духовного пути.

Успенский, однако, осознавал, что в подобной модели “духовного искателя” заложен скрытый подвох в том смысле, что “духовный искатель” – это тот, кто еще не нашел то, что он ищет. Возможность духовного роста теософия обусловливала руководством тех, кто уже обладал соответствующим опытом. Тот, кто только начинал свой путь, должен был начинать с поисков учителя. При такой постановке вопроса Успенский оказывался перед выбором – либо стать теософом, либо остаться “свободным искателем”, каким он был прежде. И Успенский выбрал независимость и свободу мысли на пути духовного поиска. Теософия предлагала ему конкретные идеи, с которыми можно было работать, но он не хотел замыкаться только в рамках теософии, он хотел быть открытым для опыта естественных наук, психологии, философии, священных текстов, мифов и художественной литературы. Его поиски основывались на доктрине и практике теософии, но он не идентифицировал себя с ней. Он видел для себя опасность в возможности стать профессиональным мистиком. Он не хотел поддаваться искушению и заменять живой импульс своего духовного опыта готовым алгоритмом чужого опыта. Инерция успеха и гипноз профессионализма могли в этом случае подменить истинный духовный поиск. Успенский считал, что это слишком легкий путь – сделать профессию из своих духовных поисков, стать мистическим писателем, путешественником и лектором.

Модель “духовного искателя” в интерпретации Успенского также содержала в себе “идеальный” и “ординарный” аспекты: для него идея духовного призвания исключала понятие профессионализма. В первом случае жизнь человека определялась требованиями живого духовного поиска, а во втором – потребностью профессионального успеха. Требования подлинного опыта у “духовного искателя” были сфрмулированы в работах Елены Петровны Блаватской, Анни Безант, Чарльза Ледбитера и других теософов. Успенский чувствовал необходимость их большей конкретизации. Им завладевает идея поиска “школы”, термин, который он употреблял для обозначения эзотерического посвятительного института. Вопрос о школе Успенский ставил в непосредственную связь с идеей внутреннего круга человечества[40]. Поиски школы были тем главным магнитом, вокруг которого строилась вся система Успенского. “Моя мысль сосредоточена на этом, – пишет он в 1912 году во введении к своей книге. – Вопрос школы и метода приобретает для меня первостепенное значение”[41].

Когда первоначальная идеальная модель “духовного искателя” четко разделилась для Успенского на две модели: ординарную (профессиональный мистик) и идеальную (подлинный духовный искатель), перед ним встал вопрос о его собственном пути. Успенский шел одновременно обоими путями, осознавая при этом, что его профессиональный успех как писателя и лектора может быть омрачен духовным провалом. Он чувствовал, что существует опасность подмены духовного продвижения интеллектуальной игрой. Это чувство вызывало в нем беспокойство и побуждало его к новым усилиям, ведущим к реализации его истинной цели.

В 1908 году Успенский предпринял экспедицию по Среднему Востоку в поисках школы. Согласно его собственному свидетельству, он разыскивал на Востоке школы “йогинов и суфиев”[42]. В Константинополе он был у дервишей ордена Мевлеви – танцующих дервишей. Он писал: “В этом верчении была какая-то система, которую я не мог понять, но которая явно угадывалась; и, что еще более важно, в нем было интеллектуальное сосредоточение, умственное усилие, как будто дервиши не просто вертелись, но и одновременно решали в уме труднейшие задачи”[43]. Непривычное обличие, незнакомый язык этого древнего и нового для него знания глубоко захватили Успенского. Он пробовал понять интеллектуальную сосредоточенность и умственное усилие, сопровождавшие их верчение. Верчение дервишей схематически изображало солнечную систему и вращение планет вокруг Солнца. Многоуровневое древнее знание, включавшее космогонические и психологические аспекты, было первой реальной встречей Успенского с живой традицией: “Я догадывался, что нашел нечто невероятно ценное и важное, но в то же время понимал, что у меня нет средств понять найденное”[44]. Его занимали вопросы передачи и сохранения традиции на протяжении веков, позволившие дервишам этого ордена “пронести через столетия свой статус, правила и даже одеяния совсем нетронутыми”[45]. Его понимание и некоторые знания только увеличивали “чувство тайны”[46], которое вызывала встреча с этой традицией. Этот опыт стоял “как-то особняком от всего, что я когда-либо знал или встречал в жизни”, – писал Успенский[47]. Он общался также с другими дервишами, и среди них с Риа, или “воющими” дервишами Скутари. Затем через Смирну и Грецию он отправился в Египет, где, стоя перед сфинксом, он ощутил присутствие вечности: “Вечность! Слово это вспыхнуло в моем сознании и пронзило меня, вызвав холодную дрожь. Я чувствовал, что в те минуты, когда я стоял перед сфинксом, он участвовал во всех событиях и происшествиях тысячелетий”[48]. Это реальное прикосновение к тайне было важным итогом первого путешествия Успенского “в поисках чудесного”. Способ разрешения этой тайны он нашел впоследствии в одной из важнейших своих идей – идее вечного возвращения: “Только в идее вечного возвращения мы способны понять и вообразить вечность”[49], – так завершил описание своего путешествия к пирамидам Успенский.

Возвратившись домой в начале 1909 года, Успенский перебрался из Москвы в Санкт-Петербург. В то же время он завершил работу и опубликовал свою первую книгу “Четвертое измерение”[50]. Впервые Успенский заинтересовался темой “четвертого измерения” под влиянием своего отца, но непосредственный толчок к занятию этой проблемой он получил от английского спиритуалиста С. Х. Хинтона, автора книг “Четвертое измерение” и “Новая эра мысли”[51]. Однако концепция четвертого измерения у Успенского вполне самостоятельна. Он делает следующий шаг после Хинтона. Он относит психические феномены “к области четвертого измерения”[52]. Он утверждает: “четвертое измерение внутри нас”, – и говорит, что человек – это четырехмерное существо, которое обращено к миру трех измерений “только одной своей стороной[53]”. Успенский исходит из посылки, что в многомерном мире действуют совершенно иные законы, нежели в трехмерном, и что окружающая нас и воспринимаемая нами обыденная жизнь является проявлением более сложной и высокоорганизованной реальности. Эта книга мгновенно принесла Успенскому признание интеллектуальных и художественных кругов, где его стали шутливо называть “Успенский – четвертое измерение”: добавление к имени помогало отличить его от двух других Успенских, известных в то время в России: одного – писателя-натуралиста и второго – историка Византии. “Четвертое измерение! – писал Успенский в 1912 году. – Вот реальность, которую я смутно чувствовал уже давно, но которая всегда ускользала от меня. Теперь я вижу свой путь, вижу, куда он может вести”[54]. Идею четвертого измерения он называет “мостом”, устанавливающим “внутреннюю связь”[55] между старыми и новыми идеями и методами мышления.

Санкт-Петербургский период – это лучшие годы жизни Успенского. Он начался в 1909 году и продолжался до 1917 года. В это время Успенский занимался журналистской работой, читал лекции о мистике и оккультизме, публиковал результаты своих исследований и дневник путешествий. Он продолжал свои путешествия по Востоку, в частности по Индии и Цейлону, а в 1912 году он добирается до восточного побережья Соединенных Штатов. В Нью-Йорке и на Лонг-Айленде Успенский находит героя своего рассказа “Изобретатель”, который, изменив своему дару, огрубляет свою природу до полной неузнаваемости, дав победить в себе “ординарной модели”.

Успенский становится членом Санкт-Петербургского теософского общества и знакомится с литературными и артистическими кругами Северной столицы, где встречает множество мистиков, художников и интеллектуалов. Он становится близким другом А. Л. Волынского, поэта декадентского толка, критика, издателя и переводчика М. Метерлинка. В Tertium Organum[56] Успенский упоминает о своих встречах и беседах с М. В. Лодыжинским, редактором и составителем антологии мистических текстов, озаглавленной “Сверхсознание”[57], которую Успенский щедро цитирует в своих книгах. После переселения в Санкт-Петербург Успенский знакомится и с исследователем В. А. Даниловым, чьи сомнительные теории о восприятии животных он включает в свой Tertium Organum[58].

Успенский продолжает много читать в области философской, богословской, мистической и оккультной литературы. Он приобретает обширное знание теософских идей, изучает работы французских мистиков ХIХ века Элифаса Леви, Сент-Ив д’Альвейзера и Папюса, английских викторианских спиритуалистов и прежде всего Е. А. Аббота, автора “Евангелия трех измерений[59]”, а также американских трансценденталистов Р. В. Эмерсона и Р. М. Бёкка, автора известной книги “Космическое сознание”. В то же время его увлекают работы Вивекананды, ученика Рамакришны, который проповедовал один из видов адвайты-веданты, и Уильяма Джеймса, автора книги “Многообразие религиозного опыта”[60], фиксировавшего свое внимание на внутреннем, личностном опыте человека, лежащем за различными формами религиозного сознания.

Уделяя особое внимание опыту экстатических состояний в различных традициях, Успенский изучает раннеевропейских мистиков, таких как Яков Бёме, Мейстер Экхарт, Джон Таулер и Гихтель. Он увлекается неоплатоническими мистериями и александрийским христианством. Наконец, он открывает для себя мистическую традицию русского православия, особенно труды раннехристианских отцов церкви, как они представлены в “Добротолюбии” (“Филокалии”)[61].

Успенский был чрезвычайно восприимчив к идеям русской философии конца ХIХ – начала ХХ веков, представленной христианским философом-мистиком Владимиром Соловьевым, апологетом “нового религиозного сознания” Д. Мережковским, христианским парадоксалистом В. Розановым, духовным универсалистом внутри христианства П. Флоренским и другими.

В дополнение к своим теоретическим изысканиям Успенский проводит с 1911 по 1912 год ряд экспериментов в области измененных состояний сознания, используя йогу, оккультные упражнения и даже некоторые наркотики и веселящий газ. Он пишет об этих экспериментах: “Устрашающее и захватывающее чувство! Все становится живым! Нет ничего мертвого, ничего неодушевленного. Я улавливаю удары пульса жизни. Я “вижу” Бесконечность”[62]. Он классифицирует предметы своего исследования по трем следующим рубрикам: “объективная магия”, “субъективная магия” и “мистицизм”. Под “объективной магией” он понимает разряд непосредственно магических феноменов, которые наука тех лет полностью отрицала, например, способность воздействия на людей и предметы на расстоянии, через время или через порог вечности, а также психические явления, такие как ясновидение, телепатия и целая область теософского ясновидения, включающая видение ауры и мыслеформ. “Субъективная магия”, по Успенскому, – это самогипноз, галлюцинации, сны и другие виды магического опыта, но уже имеющие место внутри самого субъекта. “Мистицизм”, согласно его классификации, всегда носил субъективный характер и был связан с измененными состояниями сознания, которые достигались через молитву, медитацию, пост и другие религиозные упражнения. Успенский ставит перед собой задачу выяснить, существует ли “объективная магия” отдельно от явлений “субъективной магии” или “мистицизма”. Но он так и не смог проследить действия “объективной магии”. Другим результатом его экспериментов было то, что он также не смог обнаружить “астральный мир” теософов, что сделало его еще более скептично настроенным по отношению к теософии. Духовным авторитетам и философствованию Успенский всегда предпочитал путь практического и опытного знания, и на этом пути ему пришлось испытать немало разочарований.

В 1911 году Успенский опубликовал одну из важнейших своих работ этого периода – Tertium Organum, название это означало “третий канон мысли”. Успенский отвечал на обвинения в том, что он ставит свою работу выше “Органона” Аристотеля и “Нового Органона” Фрэнсиса Бэкона: “Я просто хотел сказать этим названием, что более глубокое и обширное понимание возможностей универсальной логики существовало еще задолго до тех узких систем, которые даны нам Аристотелем и Бэконом”.[63]

Книга затрагивает огромный ряд проблем, таких как кантовская теория пространства и времени, идея вечного возвращения Ницше, теория пространственно-временного континуума Эйнштейна и Минковского, идея Блаватской об эзотерической традиции, буддийская концепция “линги шариры”, или “длинного тела” человеческого существа, изменяющегося в течение жизни в личностном пространственно-временном континууме, а также концепции сверхчеловека и эзотерического христианства. На этой основе Успенский создает образ универсума как гигантского иероглифа. В Tertium Organum Успенский рассматривает свою идеальную модель как конкретную интеллектуальную и практическую цель. Он пишет: “Будущее принадлежит не человеку, но сверхчеловеку, который уже родился и живет среди нас. Высшая раса образуется среди человечества и выделяется своим совершенно особым пониманием мира и жизни. Люди, приближающиеся к переходу в новую расу, уже начинают узнавать друг друга; уже устанавливаются лозунги и пароли… И, может быть, социальные и политические вопросы, так остро выдвинутые временем, могут разрешиться совсем на другой плоскости и совершенно иным образом, а именно выступлением на сцену сознающей себя новой расы, которая явится судьею старых”[64].

В 1913 году Успенскому удалось убедить три газеты, в которых он работал в качестве внештатного корреспондента, финансировать его путешествие в Индию[65]. Путешествие на Восток становилось для него все более и более важным, так как результаты его мистических опытов были неполными и не окончательными. Теософская литература подсказала ему, что “знающие”, т. е. обладающие духовным знанием, утерянным человечеством, могут быть найдены среди индийских йогов или суфиев. Следующий отрывок из опубликованной посмертно книги Успенского “В поисках чудесного” выражает его восторженные ожидания в начале путешествия: “Я воображал, например, что получу возможность войти в контакт со школами далекого прошлого, школами Пифагора, школами Египта, школами тех, кто построил Нотр-Дам, и т. п. Мне казалось, что барьеры времени и пространства для таких контактов перестают существовать. Идея школ сама по себе была фантастична, но мне ничто не казалось слишком фантастичным в связи с этой идеей”[66].

Из России Успенский сначала едет в Лондон, где встречается с А. Р. Оражем, издателем влиятельного журнала “Новый век”[67]. Источники предполагают также, что он встречается со старым секретарем Блаватской Дж. Р. С. Мидом. Из Лондона он продолжает свое путешествие в Париж, где под впечатлением от Нотр-Дама предается размышлениям о масонской гильдии, построившей его. Затем едет в Геную, где встречает главу местного теософского общества, профессора Оттона Пензига. В Генуе он садится на пароход и едет в Каир, где останавливается на три недели для посещения пирамид. Затем отправляется на Цейлон. На Цейлоне он путешествует по всему острову, посещая буддийские храмы и устанавливая контакты с местными интеллектуалами. Он приходит к убеждению, что за внешней буддийской идеей освобождения от страдания скрыты методы и идеи эзотерического буддизма, ведущие человека к духовному просветлению.

Из Цейлона Успенский едет в Мадрас, где он останавливается на шесть недель в Адьяре, штаб-квартире теософского общества. В Индии он посещает многих гуру и среди них последователей Рамакришны, индийского святого и учителя Вивекананды, который соединил в своем учении элементы христианства, мусульманства с философией Адвайты. Успенский входит в контакт с различными школами, в том числе и со школами, практикующими молитву и ограничения, подобные христианской аскезе, а также со школами йогической практики. Там же он встретил “прекрасных людей”, связанных с различными ведическими школами, но не почувствовал, что они обладают “истинным знанием”. Он слышал о некоторых скрытых школах, которые, казалось, обладали этим знанием, но они предъявляли чрезвычайные требования к своим ученикам. Успенский же не чувствовал себя готовым к коренным изменениям в своей жизни. Он не собирался навсегда оставаться в Индии и порывать со своим европейским наследием.

В начале дождливого сезона летом 1914 года Успенский покинул Бомбей и направился в Агру и Дели. Он посетил Тадж Махал, место, которое казалось ему символом смерти; тем не менее, именно там он испытал “удивительную радость освобождения”, как будто бы он “вышел на свет из глубокого подземного коридора”[68]. К концу лета он возвратился на Цейлон пароходом из Мадраса. Здесь его встретила новость о внезапном начале Первой мировой войны. Война несла с собой крушение всех его планов. Он возвратился в Россию через Лондон.

Свои настоятельные попытки осуществления идеальной модели Успенский считал теперь безнадежными. Для него война была “Великой европейской войной”, сигнализирующей о погружении европейской цивилизации в “великую бездну”. Вопрос о рождении новой расы, которое он с такой уверенностью предсказывал, при существующих обстоятельствах становился нереальным.

После возвращения в Санкт-Петербург Успенский снова погружается в оживленную и стимулирующую интеллектуальную атмосферу русской столицы. Казалось, что война мало повлияла на содружество писателей, художников, музыкантов и актеров, которые собирались вечерами в модном кафе под названием “Бродячая собака”. В начале 1915 года Успенский читает циклы лекций, озаглавленные “В поисках чудесного” и “Проблема смерти”. Каждая лекция привлекала более тысячи слушателей. Его осаждали письмами и телефонными звонками, и одно время он думал, что на основе “поисков чудесного” можно объединить огромное количество людей, таких, которые больше “не в состоянии выносить привычные формы лжи и жизнь во лжи”[69].

Поздней весной 1915 года Успенский едет в Москву, чтобы повторить там свои циклы лекций. В Москве он встречает своего друга Меркурова, который рассказывает ему о таинственном греке с Кавказа Г. И. Гурджиеве и настаивает на встрече с ним Успенского.

Встреча произошла в сомнительном кафе на шумной московской улице, где собирались мелкие дельцы и комиссионные агенты. Потом последовала новая встреча с Гурджиевым и группой его учеников, на которой читался текст, раскрывавший гурджиевские идеи. После этой встречи Успенский писал: “Я чувствовал что-то странное – долгое чтение, из которого я мало что понял, люди, которые не отвечали на мои вопросы, сам Г. с его странными манерами и его влиянием на окружающих его людей, влияние, которое я все время на себе ощущал и которое вызывало во мне неожиданное желание смеяться, кричать, петь, как будто бы я сбежал из школы или из-под какого-то странного ареста”[70].

Встреча с Гурджиевым знакомит Успенского с новым, поразившим его учением и новой необычной методикой “пробуждения”. Она означала также начало второй главы его жизни.

Таким образом мы видим, что неразрешимый конфликт между идеальной и ординарной моделями определил характер личности Успенского и линию его жизни. И хотя первый период жизни Успенского во многом строился под знаком идеальной модели, ординарная модель также проявляла себя в его жизни, постоянно меняя обличие. Образ прилежного школьника, корпящего над уроками в течение его гимназических лет, а позже – удачливого журналиста, с одной стороны, и с другой – образы “бунтовщика” и социального отщепенца преследовали Успенского в первую половину его жизни.

Разделяя первый этап жизни Успенского на четыре следующих друг за другом периода: детство, отрочество, юность и зрелость – можно увидеть, что в детстве благотворное влияние в плане строительства фундамента его личности было оказано на него его непосредственным окружением – семьей. С подросткового возраста Успенский сам начинает строить модель своей жизни и личности, которые складываются как результат взаимодействия двух моделей: идеальной и ординарной, Петра и Демьяна. Характер идеальных моделей, реализованных как “блуждающий дух”, “чудак”, “странник” и “парадоксалист”, определялся его детскими склонностями и влияниями его детства и юности. Ординарные модели, которым он противостоял в отрочестве, – это модель “благоразумного ученика” и ее плоский антипод – модель бунтовщика против социальной и интеллектуальной рутины. В юности контрастирующими ординарными моделями были “успешливый журналист” и “социальный отщепенец”.

Идеальной моделью Успенского в юности стал сверхчеловек. Вполне уже воплощенные модели предшествующего периода, а именно “блуждающй дух”, “странник” и т. п., Успенского уже более не удовлетворяли, но с другой стороны, идеальная модель “сверхчеловека” казалось ему практически недостижимой. В результате в следующем периоде своей жизни (1907–15 гг.) Успенский осознает себя как “духовного искателя” – модель, заимствованная им из теософского арсенала. Эта модель несла в себе обещание конкретного руководства на путях духовного продвижения.

На этой стадии Успенский обнаружил, что модель “духовного искателя” таит в себе искушение и опасность трансформации в свою противоположность: ординарную модель “профессионального мистика” и что на этом пути он уже сделал значительные успехи. Осознание этого делает Успенского эмоционально уязвимым и духовно неустойчивым. С течением времени эта двойственность, заложенная в идеальной модели “духовного искателя”, приводит к возникновению глубокого внутреннего конфликта, вызывающего у Успенского мучения и страхи. Это неустойчивое равновесие между двумя сторонами Успенского, Петром и Демьяном, делает его на этом этапе особенно восприимчивым к влиянию сильной личности и парадоксальных теорий кавказского мистика Г. И. Гурджиева.

Успенский и европейский интеллектуализм

Основной чертой российского интеллектуального процесса было и остается противостояние двух типов мышления, воплощенных в двух культурных моделях, а именно прогрессистской и метафизической. Эти термины призваны очертить существенные свойства двух философских направлений: одного – делающего акцент на социальном, и другого – на метаисторическом, метасоциальном плане.

Основные элементы прогрессистской модели были сформированы в России еще в XVIII веке дворянскими “просветителями”. В середине XIX века прогрессистская модель вновь возрождается группой радикально настроенных писателей-разночинцев, таких как Белинский, Чернышевский, Добролюбов и Писарев. Начиная с этого времени она определяет расстановку сил в русском обществе. Под влиянием социалистов-утопистов Сен-Симона и Фурье, немецких “механических материалистов” Бюхнера и Молешотта, дарвиновского эволюционизма, контовского позитивизма и утилитаризма Дж. С. Милля российские “прогрессивные” писатели делали преимущественный акцент на радикальной перестройке общества, которая должна была, по их расчетам, привести ко всеобщему благоденствию. Их социальный радикализм в одних случаях принимал форму нигилизма и анархизма, в других – философского социализма. Противопоставляя “естественного человека” “метафизическому человеку” и законы природы божественному провидению, они воспринимали антропологическую проблему как проблему естественно-научную, а естественные науки как гарант и критерий истины. Религиозный и идеалистический взгляд на человека как на существо метафизическое был вытеснен концепциями человека-организма и человека-машины. Акцентируя конфликт поколений, они отвечали на метафизические устремления поколения “отцов” идеями “рационального эгоизма” и утилитаризма. Их атака на метафизическую модель проходила под эгидой материализма, позитивизма, биологизма, эмпиризма, рационализма и атеизма.

“Прогрессивная” критика 1840–1870-х гг. утилизовала две важные христианские концепции, а именно – идеи “нового человека” и “новой эры”, причем первая теперь воплощала их философскую и антропологическую доктрины, а последняя понималась как царство счастья и справедливости на земле. “Прогрессивная” концепция “нового человека” несла в себе альтруистические идеалы метафизической модели. Этический идеализм и религиозный имманентизм в своеобразном преломлении вошли в секуляризированную теорию “нового человека” и “нового времени”. Соединение в прогрессистской модели материалистических и позитивистских убеждений, с одной стороны, и этического идеализма и социального утопизма – с другой, определило направление ее дальнейшего развития. Указывая на эти противоречия внутри прогрессистской модели, некоторые историки и философы заметили, что “движущую силу” и “творческий смысл” этой модели следует искать в метафизической модели. Зеньковский объяснял “яростно-страстный атеизм” прогрессистской модели “потребностью удовлетворить религиозные поиски вне христианства или, по крайней мере, вне существующей церкви”[71].

Последняя четверть XIX столетия была отмечена дальнейшим развитием и трансформацией прогрессистской модели. 1870-е годы принесли с собой освобождение от анархистского и догматического радикализма, слепого поклонения науке (в частности, биологии), открытие “субъективной” этической сферы и осознание опасности нравственного упадка. Несмотря на эти положительные сдвиги, к концу XIX века прогрессистская модель перестала быть интеллектуальным стимулом и превратилась в общекультурный стереотип.

Последние десятилетия XIX столетия были отмечены активизацией метафизической модели в интеллектуальных и артистических кругах России. Было предпринято несколько атак против господствовавшей прогрессистской модели, массированно пропагандировавшейся различными группами радикалов и либералов. В 1902 году несколько влиятельных марксистов, включая П. Струве, С. Булгакова, Н. Бердяева, С. Франка и других, опубликовали сборник статей под названием “Проблемы идеализма”, где они заявили о новом направлении в развитии современной русской мысли: о коренном повороте от материализма к идеализму.

Этот период ряд авторов рассматривают как критический для культурного и духовного развития России. “Конец века знаменовал собой пограничную линию в русском развитии, новое начало, и трансформацию сознания, – писал Г. Флоровский в своей фундаментальной работе “Пути русского богословия”. – В эти годы многим стало ясно, что человеческое существо – создание метафизическое”[72]. Флоровский писал о религиозной жажде этого времени, сравнивая ее с подобным же чувством, господствовавшим во время царствования Александра I, когда возникла настоятельная потребность в “строительстве человеческой души”[73]. Флоровский описывал это время как период общего духовного возрождения и “повышенной экзальтации”, но также и как “смутное, разъединяющее и беспокойное время” поисков, искушений и великих противоречий[74].

В своей книге “Русская идея” один из ведущих философов того времени Николай Бердяев рисует картину “войны” между метафизической и прогрессистской моделями: “В начале века люди Ренессанса вели трудную, часто мучительную войну… во имя свободы творчества и свободы Духа. Нужно было по всем линиям победить материализм, позитивизм, утилитаризм”[75].

Таким образом, Бердяевым были названы три врага творческой и духовной свободы человека, против которых и была обращена новая метафизическая модель. Столкновение между метафизической и прогрессистской моделями отразилось на жизни и духовном развитии одного из крупнейших русских религиозных философов В. С. Соловьева (1854–1900), определившего во многом черты и характер метафизической оппозиции конца XIX – начала XX веков. Вл. Соловьев разработал новую метафизическую модель с тремя ярко очерченными параметрами: индивидуальным, социальным и метафизическим. Он начал свою философскую карьеру с критической работы против эмпирического материализма и позитивизма. В своей диссертации, озаглавленной “Кризис западной философии. Против позитивизма”, Вл. Соловьев писал: “Сразу после Гегеля мы увидели широкое распространение материализма, который основывался на эмпирических фактах естественных наук и который приписывал этим фактам трансцендентное, метафизическое значение”[76].

Вл. Соловьев рассматривал позитивизм как “материалистическое самоотрицание” и полагал, что он ведет к “полнейшему отрицанию метафизики”[77]. Метафизическая модель Соловьева приняла форму микро-макрокосмического персонализма. Он предлагал “универсальный синтез науки, философии и религии” в качестве средства достижения “совершенного внутреннего единства ума”. Согласно Соловьеву, общество – это “полная или увеличенная личность, а личность – это ограниченное и сконцентрированное общество”[78].

Здесь мы видим свойственные Соловьеву синкретизм и персонификацию мышления. Проблема взаимоотношения между индивидуумом и обществом интерпретировалась Соловьевым через соотношение с конечной целью бытия – “всеединством” и Царствием Божиим. Степень подчинения человека обществу, заявлял русский платонист, должна соответствовать степени подчинения общества идее добра. Его социальная концепция также была пронизана радикальным трансцендентализмом. Совершенное общество для Соловьева – это теократия. Позже Соловьев обратился к идее имперсонализма, подчеркивая зависимость индивидуума от надиндивидуальной истины, от “всеединства”, интерпретируемого в христианских категориях как Царствие Божие. Только теряя себя в этом “всеединстве”, человек может обрести свой истинный смысл и назначение. Метафизическая модель Соловьева строилась на принципах теологизма и нравственного детерминизма.

Христианство и его переоценка в свете нового видения и нового опыта оказались в центре русской метафизической мысли. Соловьев считал, что христианство заключает в себе безусловную истину, но вопрос об истинности путей исторического христианства вызывал у него сомнение. Он беспокоился о том, чтобы “улучшить”, или “исправить”, историческое христианство, “подтвердить” и укрепить его современным знанием и философией, показать, “что весь великий прогресс западной философии и науки, как бы ни казался он равнодушен и часто враждебен к христианству, в действительности разрабатывал новую и достойную для него форму”[79].

Теологический рационализм Соловьева вдохновлял русскую философскую мысль в лице Николая Бердяева, о. Сергия Булгакова, о. Павла Флоренского и других религиозных мыслителей этого времени, равно как и поэта и философа Дмитрия Мережковского, инициировавшего интеллектуальное движение, известное под названием “новое религиозное сознание”, которое в своей критике исторического христианства шло значительно дальше Вл. Соловьева. Развивая соловьевскую критику исторического христианства, Н. Бердяев писал, что в истории западной культуры “творческий процесс раскрывает себя, так сказать, вне христианства, и уж в любом случае, вне видимой Церкви”. Мережковский провозгласил идею “религиозного противодействия историческому христианству”[80]. Он считал, что историческое христианство (т. е. Церковь) было только односторонним проявлением евангельского христианства, так как в нем не содержалось “правды о земле” и “правды о теле”. Истинное христианство, утверждал Д. Мережковский, было прежде всего аскетической религией, но “аскетическое христианство и современная культура обоюдно непроницаемы”. “С настоящего времени, – писал он, – всемирная история должна открыть истину не только о духе, но и о плоти, не только о небе, но и о земле”, и пробовал “снять” сформулированную Ницше антитезу: олимпийская “святость плоти” и галилейская “святость духа” новым религиозным синтезом. В духе Вл. Соловьева Д. Мережковский заключал: “Христианство – это только надежда и пророчество о Богочеловечестве”[81].

Идея сверхчеловека Ницше в христианской интерпретации, определившая существенные черты русской религиозно-философской и художественной мысли начала века, вернула понятиям человека и общества их метапсихологическую и метасоциологическую значимость. Ведь недаром Н. Бердяев считал Ницше “предтечей новой религиозной антропологии”.

Особенно повлияли на русскую религиозную мысль идеи русского философа-космиста Николая Федорова, развивавшего тему морального долга человечества перед своими предками. Создатель биокосмической системы, основанной на вере в силу сыновней любви, способной растопить первобытный холод космоса и воскресить предков, Н. Федоров, по словам Вл. Соловьева, сделал “первый истинный шаг в христианстве со времени Христа”.

В свете “нового религиозного сознания” переосмыслялись также проблемы и судьбы общества. Вл. Соловьев ясно сформулировал идею духовно-исторической бесперспективности секуляризованного социума, построенного на принципах прагматизма и утилитаризма. Н. Бердяев также отмечал роковое предпочтение пользы, а не истины в современном обществе. В новом контексте прозвучала в начале века и идея красоты – важный аспект античной триады добро – красота – истина. Платоническая мысль Достоевского о том, что “красота спасет мир”, созвучная с идеей Ницше об “освобождении через красоту”, была сформулирована Д. Мережковским как “великое освобождение от жизни, которое дается красотой”. Художественная деятельность рассматривалась им как одна из основных форм духовного стяжания. Индивидуальный мистический опыт воспринимался им как основной элемент новой метафизической модели, где истина представала в духовно-практическом плане, а не как абстрактная идея.

Таким образом, в рамках “нового религиозного сознания” произошел поворот к новому религиозному опыту, в области же социально-политических представлений был сделан переход от рационалистических социальных утопий к духовно-актуальной концепции преобразования и духовного возрождения общества.

Д. Мережковский писал о настоятельной необходимости “христианского возрождения” в противовес языческому Ренессансу. Вслед за Вл. Соловьевым он провозглашал новое откровение, которое примирит веру и разум, откровение Духа Святого, религию Третьего Завета, которая “шире и в то же время богаче, чем все исключительно религии”[82], религию Святой Софии, Премудрости Божией, или “идеальной личности в мире”[83]. Он писал об “утверждении новой религиозной общественности”[84]: “исторический путь пройден, дальше обрыв и бездна, падение или полет – путь сверхисторический”.

Одновременно Н. Бердяев развивал свою концепцию “нового религиозного сознания”: “Те, кто стоит за “новое религиозное сознание», отвергают позитивное строительство жизни, так как это связано с забвением таинства жизни… Они хотят связать свою историю со смыслом всемирной истории, и они хотят религиозно освятить всемирную культуру”[85]. В. Зеньковский в своей книге “История русской философии” следующим образом определял “новое религиозное сознание”: “его программа основывается на сознательном противопоставлении себя историческому христианству. Оно ожидает нового откровения, оно создает (под влиянием Вл. Соловьева) утопическую ‘религиозную общественность’, и оно наполнено эсхатологическими ожиданиями”[86].

Существенным элементом новой метафизической модели Георгий Флоровский считал “особый тип философского исповедания и делания”[87], то есть ее причастность к новой интеллектуальной парадигме. Флоровский находил в ней черты практического идеализма, т. е. проявляющуюся за всеми формами духовных поисков и интересов “потребность в интимном духовном правиле или ритме жизни, в аскезе и опыте”[88]. Поиск “новой философской истины”, нового русского умозрения становится центром систем таких русских философов, как С. Н. Трубецкой, С. Н. Булгаков, П. А. Флоренский. “В поле сердечного и умного внимания, – писал Флоровский, – с неудержимой силой выдвигались “предельные вопросы бытия и действия”[89].

Чертой времени было соединение психологических разработок с философской проблематикой. Важные разработки в этом направлении были сделаны русским лейбницианцем, философом-персоналистом А. А. Козловым, который назвал свою систему “панпсихизмом”, утверждая, что “панпсихизм рассматривает все как психическое и сознательное”[90], возвращая концепцию одушевленности в обездушенный и опустошенный мир рационалистического позитивизма. Он строго различал понятия сознания и познания, фокусируя свое внимание в области онтологического доказательства. В своей работе “Сознание Бога и знание о Боге” Козлов утверждал непосредственное осознание Бога, которое столь же присуще человеку, как осознание своего “я”.

Другой русский лейбницианец, князь С. Н. Трубецкой, интересовался вопросами о природе человеческого сознания. Он признавал сверхличность человеческого сознания в смысле единства мировой души. В области эпистемологии он работал над тем, что называл “оценкой положительных открытий теоретического идеализма в области метафизики”, анализируя различные эпистемологические системы и “природу сущего”. Он был озабочен “систематической критикой отвлеченных понятий сущего”, описывая последнее как “конкретное единство, которое сообразно нашим логическим понятиям, но в то же время и отлично от нашей мысли”[91]. Метафизическая модель здесь проецировалась в область чистого умозрения, противодействуя философскому рационализму и ставя под сомнение его способность ответить на вопрос о природе сущего.

Другие философы также сосредоточивали свое внимание на вопросах эпистемологии, сопоставляя рациональное знание с различными типами интуитивного знания и даже веры. С. Л. Франк писал о “целостности интуиции” как о живом знании, диаметрально противоположном рациональному или дискурсивному знанию, в то время как о. Павел Флоренский был озабочен “границей знания и веры”, равно как и “таинством всеобщего единства”, утверждая, что “интуиция ума” неотделима от веры.

Параллельно с умозрительными разработками новой метафизической модели шло возрождение мистики и оккультизма, также повлиявшее на ее формирование. Еще в 1875 году по инициативе Д. И. Менделеева члены физико-химического общества Санкт-Петербургского университета создали Медиумическую комиссию по изучению спиритических явлений. Эта комиссия должна была проанализировать результаты сорока спиритических сеансов, но прекратила свою работу после изучения только восьми из них. Тем не менее работа комиссии продолжала вдохновлять убежденных спиритуалистов. Одним из них был Н. Аксаков, отпрыск благородного русского рода, давшего литературе много ярких фигур. В 1874 году он начал публиковать в Лейпциге журнал Psychische Studien. Более четырех лет он работал над своей главной книгой “Анимизм и спиритизм” (ее второе издание вышло в 1901 г.), в которой рассматривал явления персонализма, анимизма и спиритизма. Он писал: “Душа не есть ‘Я’ индивидуума, но оболочка, флюидное или астральное тело этого ‘Я’”. Аксаков определял спиритизм как выражение персонализма и анимизма, полагая причины психических явлений не только вне самого медиума, но и вне сферы нашего существования. Аксаков предпринимал попытки популяризации спиритизма в России, приглашая за свой счет медиумов из Европы. Он поддерживал также издание журнала “Ребус”, публиковавшего материалы о психических феноменах, протоколы спиритических сеансов и информацию о деятельности европейских и американских психологических и спиритуалистических обществ.

Теософия явилась важным фактором, повлиявшим на оживление духовной и интеллектуальной атмосферы и укрепившим метафизический энтузиазм и идеалистический подъем начала века. Параллельно с русской религиозной философией теософия разрабатывает новую метафизическую модель и провозглашает новую эру коренных перемен как в социальной, так и в духовной сфере. Теософское общество было основано в Нью-Йорке в 1875 году русским мистиком и духовным учителем Еленой Петровной Блаватской (1831–1891) и американским полковником Х. К. Олькоттом. Жизнь Блаватской была полна загадочных исчезновений, появлений, путешествий, побудительными импульсами которых были духовные поиски. Блаватская писала, что эти путешествия привели ее к встрече с духовными учителями, жившими в горах Гималаев. Она называла их в теософской терминологии “учителями человечества” и руководителями “Белого братства”. По ее утверждению, эти учителя дали ей глубокое знание оккультизма и символизма мировых религий. Она, в свою очередь, запечатлела это знание в своих книгах и передала своим последователям в непосредственном обучении.

В 1876 году штаб-квартира теософского общества переезжает в Адьяр, в Индию, где Блаватская участвует в различных религиозных мероприятиях, изучает древние религии, пишет множество статей и книг. Ведущими фигурами теософского движения в России становятся две женщины: А. А. Каменская и А. М. Писарева. В своей работе “Миссия Блаватской” (1911 г.) А. Каменская дает теософский взгляд на эпоху: “Мы живем в совершенно уникальное время, когда терпят крах авторитеты прошлых столетий, когда происходит переоценка всех ценностей и идеалов. И когда ветер новой могущественной жизни сметает кажущийся хаос и разрушение… Человечество переживает кризис, находясь на пороге крайне важных откровений. Рациональная культура, достигшая на Западе предела своего развития, не может уже больше удовлетворить человека и должна уступить место новой и более высокой культуре. Этот кризис, нашедший свое отражение в социологии, психологии и литературе, не что иное как ясное выражение перехода от индивидуализма к всечеловеческому бытию… Кризис отображает великое космическое событие…”[92]

Главная теософская доктрина, а именно доктрина эзотерической традиции, или скрытого знания, сохраняемого институтами посвященных и передаваемого от учителя к ученику, была чрезвычайно популярна в художественных и интеллектуальных кругах, и оказала влияние как на художественное, так и на философское мышление времени.

Подобно многим своим современникам, П. Д. Успенский описывал это время как “мучительный период висения в воздухе между временным и вечным”. “Этот поворот к вечному, – писал Успенский, – совершается в русском обществе с большой болью. Отрываясь от временного, люди долго не могут найти вечного”, – и он определял эту ситуацию как пребывание “у последней черты”[93]. Персональный поворот Успенского “к вечному” (метапсихологическому и метасоциологическому) не только определил его собственную версию метафизической модели, но и привел его к радикальной интерпретации ее через сознательный “отрыв от временного”: “Нас мало занимает, как люди живут, как и что они чувствуют, сталкиваясь с жизнью и друг другом. Но нас очень интересует, что они чувствуют и думают, сталкиваясь с целым рядом проблем. И все литературные произведения, в которых не чувствуется этот подход, нам скучны и неинтересны, как что-то знакомое, прочитанное и надоевшее. Наше время – это время внутренних исканий. Внешняя жизнь… интересна только тем, что она в действительности не существует… В русском обществе и в русской литературе замечается поворот от временного к вечному”[94].

В своей разработке новой метафизической модели Успенский использовал опыт метафизического противостояния своих предшественников – как теософов, так и философов, причастных к “новому религиозному сознанию” – прогрессистской модели. Одновременно он уделял серьезное внимание критике прогрессистской модели, воплощавшей главные инерционные тенденции времени.

“Что такое материя?”

В борьбе против прогрессистской модели Успенский сначала предпринимает атаку на ее философское обоснование, материализм. “Что такое материя?” – спрашивает он в книге Tertium Organum и дает следующий ответ: “С одной точки зрения, это логическое понятие, иначе говоря, форма мышления. Никто никогда не видел материю и никогда не увидит – можно только думать о ней. С другой точки зрения, это иллюзия, принимаемая за реальность. Вернее даже, это неправильно воспринимаемая форма того, что существует в реальности. Материя – это срез чего-то; несуществующий, воображаемый срез. Но то, чего материя является срезом, существует”[95].

Обвиняя материализм в том, что он имеет дело с иллюзорной реальностью, Успенский винил его сторонников в умственной лени. Здесь мы узнаем соловьевское недоверие к эмпирическому опыту, не являющему основанием для познания истинной действительности. Для Успенского, как и для Вл. Соловьева, материализм был “неполноценным мышлением о предметах, основывающимся только на их внешних признаках”. Он называл материализм “предрассудком позитивизма” и осуждал его за “интеллектуальное бессилие и боязнь трудных задач”. Свое отречение от материализма он связывал с защитой человеческого достоинства. Он заявлял: “Человек не может быть животным, и поэтому он не может быть стойким и строгим материалистом”[96].

Критика Успенским материализма строилась на представлении о широкой реальности, включавшей в свой опыт мир видимого и невидимого, познанного и непознанного, области, доступные человеческому знанию и закрытые для эмпирического опыта. Он утверждал, что наука находится на пороге “широкого познания мира” и что математика “стоит перед лицом вечности и абсолюта”[97]. Он ставил перед собой двойную задачу: нахождения новых законов познания и создания “новой модели вселенной”. Как он объяснял, эта цель может быть достигнута только путем преодоления материалистической веры в объективную реальности мира. Вполне в контексте развития русской религиозно-философской мысли начала XX века Успенский ставит перед наукой задачу познать вселенную как “сверхсознание”.

Успенский формулирует для науки биокосмическую задачу, видя вселенную как разумное существо, обладающее сознанием, превышающим человеческое сознание. В этом прослеживается как безусловное влияние теософской традиции с ее детально разработанной концепцией ментальной сферы, или “сферы сознания, работающей как мысль”, так и концепции ноосферы, или ментального пояса, русского биокосмиста Вернадского. В волевой и энтузиастически целенаправленной концепции Успенского можно увидеть и точки соприкосновения с идеями другого русского биокосмиста, Николая Федорова, автора “религиозно-магического проекта” возвращения человеку потерянной им власти над материей вообще, над телом и над космосом в частности и – поисков “биотехники” воскрешения предков. Успенскому была близка и федоровская “психократия”, и его интерпретация чуда как сочетания “знания и общего труда”. “Земля станет первой звездой на небе, движимой не слепою силою падения, а разумом, восстанавливающим и предупреждающим падение и смерть”, – писал Федоров в “Философии общего дела”.

Опровержение позитивизма

Следующим шагом Успенского была его атака на “позитивистский метод”, выступление против “научного позитивизма” и “позитивизма” в целом, воспринимавшегося его адептами как последнее слово человеческого познания. Вспомним концепцию Сен-Симона о трех последовательных фазах эволюционного развития человеческого познания: теологической, метафизической и позитивной. Отвечая на эти претензии господствующего модуса мышления, Успенский выступил с критикой позитивистского мировоззрения. Он писал в Tertium Organum: “Мы чересчур привыкли к “положительным” методам и не замечаем, что часто они приходят к абсурдам и совершенно не ведут к цели. Трудность состоит в том, что для объяснения смысла явлений позитивизм не годится. Природа для него закрытая книга, которую он изучает по внешности”[98].

Позитивизм для Успенского – это философия, которая признает только существование “очевидной” стороны жизни и отрицает “скрытую” ее сторону. Поэтому позитивизм – это “изучение только феноменальной стороны жизни”. Критика Успенским позитивизма состоит не в отрицании его, а в ограничении области его применения: “он имеет свою определенную сферу действия”. Согласно Успенскому, позитивизм хорош в смысле изучения “действия природы”, где “положительные методы идут очень далеко, как это демонстрируют все бесчисленные успехи современной техники”. Однако, когда позитивизм делает попытки выйти за пределы определенных условий (пространства, времени, причинности), он “заходит не в свою сферу”[99].

Успенский отмечал, что “более серьезные позитивные мыслители” отрицают всякую возможность ставить в “положительном исследовании” вопросы “почему» и “для чего”. Он утверждал, что позитивистская точка зрения не единственно возможная. И хотя ошибка позитивизма в том, что он не видит ничего кроме себя, “человечество никогда не перестанет искать ответы на вопросы «почему» и «для чего»[100].

Успенский иллюстрировал позитивистский подход примером воображаемого двумерного, или плоского, существа, не знакомого с трехмерными характеристиками нашего “обычного” пространства. Он приводит в качестве примера дикаря, изучающего часы или смотрящего на редкие и ценные книги в библиотеке, или же ученого-натуралиста, изучающего “Вертера” Гете по методу точной позитивной науки – взвешивающего книгу, измеряющего ее самыми точными приборами, записывающего число страниц и т. п.

И так же, как для дикаря часы будут очень интересной, но совершенно бесполезной игрушкой, так и для ученого-материалиста[101] человеческое существо будет представляться таким же, “еще бесконечно более сложным, но так же неизвестно для чего существующим и неизвестно каким образом возникшим механизмом”. Трехмерный мир, писал Успенский, будет “недоступным ноуменом для воображаемого плоскостного или двумерного существа, ибо для такого существа двумерное знание единственно существующее”[102].

Успенский видел материализм, и особенно экономический материализм Маркса, как несостоятельную философскую базу научного позитивизма и критиковал попытки применять это ограниченное знание к изучению реальных проблем: “Одно из таких применений это “экономический человек” – совершенно ясно двумерное и плоское существо, двигающееся по двум направлениям: производства и потребления. Как можно представлять себе человека вообще в виде такого явно искусственного существа? И как можно надеяться понять законы жизни человека с его сложными запросами духа и с главным импульсом жизни, заключающимся в стремлении к постижению, пониманию всего кругом себя и в себе, изучая воображаемые законы жизни воображаемого существа?”[103].

Успенский отмечал, что, несмотря на очевидную непоследовательность, экономические теории увлекают нас, как увлекают все элементарные схемы, дающие короткие ответы на ряд длинных вопросов, потому что “мы сами слишком погрязли в материалистических теориях и не видим ничего кроме них”[104].

Определения Успенским “позитивизма” менялись в зависимости от конкретного аспекта того явления, с которым он имел дело, но именно позитивизм воспринимался им как основное препятствие на пути интеллектуального и духовного прогресса и как основной враг метафизики. Позитивизм – это теоретическое основание ординарной модели, и преодолеть его значило для Успенского очистить почву для создания метафизической модели. Успенский интерпретировал позитивизм как саентизм, материализм, функционализм и, иногда, энергетизм. Позитивистская наука, писал Успенский, утверждает, что, изучая феномены, мы подходим к ноуменам. Ноуменами явлений наука[105] считает движение атомов и эфира или вибрации электронов, рассматривая таким образом вселенную как “вихрь механического движения или область проявления электромагнитной энергии…” Согласно Успенскому, позитивизм утверждает, что явления жизни и сознания – только функции физических явлений, что все эти три рода явлений, в сущности, одно и то же – и “высшие, т. е. явления жизни и сознания, суть только различные проявления низшего, т. е. явлений той же самой физико-механической и электромагнитной энергии”[106].

Успенский видел в позднем позитивизме тенденцию, противоположную той, которая выражена в метафизической модели. Позитивизм был для него способом подмены более широкого подхода к жизни более узким, как это показано в образе восприятия двумерным существом трехмерной реальности. Он видит в этом сведение того, что он называет “высшими явлениями”, т. е. жизни и сознания, к “низшим явлениям”, которые он описывал как “различные выражения физико-механической и электромагнитной энергии”. Иными словами, позитивизм сводил метафизическую модель к прогрессистской модели, утверждая принцип количественного способа познания и опуская метафизическое измерение как из процесса познания, так и из реальности. Целью Успенского, напротив, были восстановление метафизического измерения и борьба за утверждение метафизической модели.

Границы знания

В книге Tertium Organum и в очерке “Эзотеризм и современная мысль”, написанным в период между 1911 и 1916 годами, Успенский размышлял над проблемой границ познания и возможности расширения этих границ. Он отмечал, что в то время как люди так часто и громко кричат о неограниченных возможностях познания и об “огромных горизонтах, раскрывающихся перед наукой, в действительности наше знание ограничено пятью органами чувств плюс способность умозаключения и сравнения, далее которых человек может никогда и не пойти”[107].

Успенский утверждал, что существует три типа знания: “обычное знание”, “возможное знание” и “скрытое знание”. Проводя различие между видимым миром, или миром явлений, доступных органам чувств, и между невидимым миром, или же “миром скрытого”[108], Успенский полагал, что “позитивистская теория допускает возможность объяснения высшего через посредство низшего, объяснение невидимого через посредство видимого”[109], ставя под сомнение тот незыблемый принцип параллелизма между фактами физического и психического мира, бытия и мышления, на котором строил свою познавательную модель поздний позитивизм.

Успенский ссылался на то, что он называет “огромной силой внушения ходячих мыслей”, объясняя, почему мы видим только физические явления, убеждая самих себя, что это единственная реальность. Это объясняет также, почему для искреннего позитивиста любое метафизическое доказательство иллюзорности материи кажется софистикой. “Обычное знание”, по Успенскому, основывается на этой “огромной силе внушения ходячих мыслей”. Но как скоро этот “искренний позитивист” начинает осознавать, что “видимое производится невидимым… его позитивизм начинает разрушаться… стены, которые он сам построил кругом себя, начинают распадаться одна за другой”[110], и он приходит к возможному знанию.

Этот вид знания основан на осознании, что видимые физические проявления могут часто скрываться, подобно ручью, который уходит под землю, но продолжает существовать в невидимой форме и, в конечном счете, может выйти из скрытого состояния и вновь появиться. Эти цепи явлений, то скрытые от наших глаз, то видимые, переплетаются и входят одна в другую. Так, согласно Успенскому, возможное знание – это знание скрытой активности явлений, так же как и их видимой активности. Возможное знание “рассматривает видимый феноменальный мир как часть какого-то иного, бесконечно более сложного мира”[111]. Он цитирует Гегеля: “Каждая идея, распространенная в бесконечность, перерастает в свою противоположность”. Успенский утверждал, что “все имеет бесконечное разнообразие значений, и знать их все невозможно” и что “конечное определение возможно только для конечного ряда явлений”.

Понятие возможного знания, включающего феномены “скрытой активности явлений”, предлагало более емкую концепцию знания, нежели эмпирическое опытное знание позитивистской науки.

И, наконец, понятие “скрытого знания, превосходящего все обычные виды человеческого знания, (которое) пронизывает всю историю человеческой мысли с самых отдаленных эпох”[112], стало фундаментальным понятием всех работ Успенского. Он находит эту идею как в древних, так и в современных духовных источниках, и особенно – в работах теософов, которое поместили ее в центр своего учения. Скрытое знание альтернативно “обычным видам человеческого знания”. Последние основываются на “пяти органах чувств” и на “нашей способности к умозаключению и сравнению”. Первое же основано на “чувствах, превосходящих наши пять чувств, и на способности мышления, превышающей наше обычное мышление”.

Обычное, или общепринятое, знание – это знание, которое, расширяясь, все же остается в той же плоскости. Скрытое знание – это “чудесное”[113] знание, или магия. Первое основано на “обычном состоянии сознания”, а второе – на “необычных, редких и исключительных состояниях человека”[114], о которых он пишет, что они “редки и очень мало изучены” и которые он называет “мистическими состояниями сознания”, определяя мистику как форму проникновения в наше сознание форм скрытого знания. Успенский называет обычное состояние сознания только “частным случаем миропонимания”[115]. Вопрос о нераскрытых возможностях человека и о подлинной человеческой эволюции, ведущих его к скрытому знанию, является ключевым в концепции Успенского.

Эволюция

Прекрасно осознавая центральное положение понятия эволюции в западной мысли и его роль в развитии так называемой прогрессивной мысли второй половины XIX столетия, Успенский писал в своей книге “Новая модель вселенной”: “Эволюция превратилась в универсальный ключ, отпирающий все двери”[116].

Концепция этой “очень гипотетической идеи… независимого и механического процесса”[117] развития стала мишенью его острой критики. Он подверг критическому рассмотрению это понятие как в свете современного ему научного знания, так и с точки зрения концепции скрытого знания. Различая области приложения этой идеи, он видит ее частичную пригодность для теории “естественного отбора” у Чарльза Дарвина. Успенский был хорошо знаком и с тем, что писал Герберт Спенсер о других – космических, психологических, нравственных и социальных – аспектах этого общего принципа. Но употребление понятия “эволюция” в позитивистской науке Успенский считал неаккуратным, покрывающим самые разнонаправленные процессы. Этот термин, писал он иронически, “применяется теперь буквально ко всему на свете, начиная с общественных форм и кончая знаками препинания”[118].

Успенский считал, что понятие механической, или автоматической, эволюции исключает идею интеллигибельного “плана” развития. Оно исключает также фактор случайности, объясняя последний как “введение в механические процессы новых фактов, изменяющих их направление”. И третья его претензия к этому понятию заключалась в том, что слово “эволюция” в научном контексте “не имело антитезиса”. Успенский приходит к выводу, что “не существует более искусственной и нелепой идеи, чем идея всеобщей эволюции, эволюции всего существующего”[119]. С помощью идеи механического развития, утверждает Успенский, нельзя объяснить возникновение новых видов жизни, а также переход от низших форм к высшим, поэтому позитивистская концепция эволюции может считаться “только гипотезой”[120], построенной на подогнанных фактах. Успенский отмечает значительную разницу между популярным значением слова «эволюция» и “его строго философским пониманием”. Он пишет о необходимости найти другое слово вместо слова “эволюция”, более адекватно характеризующее процесс развития, которое фиксировало бы также и ситуацию “распада”, которая сопровождает или на каких-то этапах вообще заменяет процесс развития.

Термин «эволюция», согласно Успенскому, должен строится не на однолинейном представлении о жизни, а на включении множества разных факторов и процессов, “перемежающихся, внедряющихся и привносящих друг в друга новые факты”[121]. Успенский различает процессы творческие и разрушительные. Разрушительные, деструктивные процессы начинаются при ослаблении процессов созидательных, творческих. При неразличении разнонаправленности процессов, происходящих в жизни: с одной стороны, созидательных, с другой, разрушительных – за эволюцию принимают “результаты дегенерации или разложения”[122], – пишет Успенский, имея, в частности, в виду спектр общественно-политических идей прогрессистской модели его времени. И далее он продолжает: “Не существует такой эволюции, которая возникает случайно и продолжается механически. Механически могут протекать только вырождение и распад”[123].

Успенский отмечал, что западная мысль, создавая рационалистическую теорию эволюции, каким-то образом упустила деструктивные процессы, происходящие в жизни и обществе, и объяснял этот факт “искусственным сужением поля зрения, характерным для последних столетий европейской культуры”[124]. В результате “люди нашего времени не могут постичь противоположный процесс на большой шкале”[125], а деструктивные процессы современный человек представляет также в виде прогресса и эволюции. Фиксируя внимание на разрушительных факторах в процессе развития, Успенский тем самым акцентировал вопрос о необходимости сознательного противостояния им и преодоления их в целях подлинной эволюции, для обозначения которой он употребляет веское и духовно насыщенное слово “трансформация”.

Заключая свое критическое рассмотрение понятия эволюции, Успенский проводит различие между ее пониманием на уровне обыденного мышления, которое включает как популярную, так и научную интерпретацию, и “эзотерического мышления”, основанного на понятии “скрытого знания”. Механическому фатализму позитивистской модели он противопоставляет глубину метафизического ви`дения. Эзотерическая мысль, пишет он, “признает возможность трансформации, или эволюции, там, где научная мысль такой возможности не видит или не признает”[126]. Образом такой подлинной эволюции, или трансформации, для Успенского является возможность перехода от человека к сверхчеловеку, что для него “является высшим значением слова “эволюция”[127].

В дальнейшем идея сверхчеловека станет для Успенского существенной задачей как в его теоретических разработках, так и в его практической работе.

Религия и псевдорелигия

Трем основаниям, на которых строилась прогрессистская модель – материализму, позитивизму и эволюционизму – Успенский противопоставил концепцию “высшего знания”. Его борьба с атеизмом шла по линии различения между подлинной религией и псевдорелигией. Религия, по Успенскому, – это один из четырех путей духовной жизни (три других – это искусство, философия и наука). Успенский делил эти пути на две группы: философия и наука – интеллектуальные, искусство и религия – интуитивные пути. “Истина находится в центре, где сливаются все четыре пути”[128], – писал Успенский.

Религия, для Успенского как православного человека, выросшего в традиционно религиозной семье, “основана на Откровении”[129]. Успенский пробовал пробиться к пониманию природы этого Откровения в контексте нового ви`дения, открывшегося ему, видя связь этого Откровения с самыми высокими формами сознания. Свою идеальную модель Успенский строил на включении этого опыта, таящего в себе грани, недоступные и непонятные ординарному мышлению. Успенский писал: “Откровение… или то, что дано в Откровении, должно превосходить любое иное знание”[130]. Поэтому религия не может быть создана интеллектуальным путем: получится “не религия, но только плохая философия”[131].

Успенский проводил различие между “подлинной религией”, “подлинным искусством”, “подлинной наукой” и их эрзацами, подменами и заменами, которые также зовутся религией, искусством и наукой, но должны называться псевдорелигией, псевдоискусством и псевдонаукой. Различие между религией и псевдорелигией лежит, согласно Успенскому, не в сфере идей, но в людях, которые получают и воспроизводят эти идеи. Религиозные идеи могут восприниматься на различных уровнях человеческого развития, начиная с очень низких чисто ритуалистических или ханжеских интерпретаций и кончая самыми высокими уровнями творческого восприятия. “Это значит, – писал Успенский, – что, если допустить, что существует некая истина в изначальной инстанции (Успенский ссылается здесь на истину, содержащуюся в религиозном Откровении. – А. Р.) и что существуют различные степени искажения этой истины, то можно увидеть, как, идя этим путем, истина постепенно сводилась к нашему уровню уже в совершенно неузнаваемой форме”[132]. Успенский был убежден, что “все религии в их церковной форме есть только псевдорелигии”, каждая из которых не более чем “мертвое тело того, что однажды было или могло быть истинной религией”[133].

Интерпретация исторической религии и исторической церкви как неизбежных форм искажения первоначального духовного импульса была характерной для Успенского как горячего приверженца “нового религиозного сознания”. Он проводил это различие между “истинной религией” и “псевдорелигией” во всех своих работах, никогда их не смешивая, рассматривая современные религии как “псевдорелигии” и утверждая, что “ни религиозное учение, ни религиозная система (в смысле “псевдорелигии”. – А. Р.) не могут сами по себе удовлетворить людей”. Таким образом, Успенский противопоставлял не атеизм и религию, но “псевдорелигию” и “подлинную религию”, разделяя с “прогрессивными” мыслителями неприятие того, что они называли “религией” и что он называл “псевдорелигией”, однако в качестве альтернативы ей он выдвигал понятие “подлинной религии”, основанной на Откровении, в которое он верил как в высшую истину.

Подход Успенского к этой проблеме выявляет его позицию в споре двух противоборствующих культурных моделей. Его критика основных компонентов прогрессистской модели никогда не принимала форму простого воскрешения “старой” метафизической модели, отрицаемой прогрессистской критикой 1850–1870-х гг. Метод Успенского был методом двойного отрицания, как это видно в случае его отрицания псевдорелигии. Эту проблему он рассматривал с иной, новой точки зрения, опираясь на когнитивную систему, которую он обозначил как tertium organum (третий органон). Его разработка концепции “высших уровней сознания”, равно как и его попытка выйти за пределы существующей дихотомии “материализма” и “идеализма”, осуществлялась через обращение к новому канону познания, “третьему органону”.

Концепция истории

Исторические взгляды Успенского, являясь неотъемлемой частью его мировоззрения, стали точкой приложения его психологических, эпистемологических и теологических воззрений. Они строятся на сопоставлении “известной”, “обычной” и “неизвестной”, “скрытой” истории. Успенский пишет, что первая – “это история преступлений, и материал для этой истории непрерывно пополняется”[134]. Он замечает, что “все поворотные события в истории… отмечены преступлениями: убийствами, актами насилия, грабежами, войнами, бунтами, резней, пытками, казнями… отцы убивали детей, жены убивали мужей… цари истребляли своих подданных, а подданные предательски убивали своих государей”. Но существует и “иная история в истории, – отмечает Успенский, – которая известна очень немногим”[135] – история творческого процесса. Это скрытая история. И видимая история, история преступлений, приписывает себе то, что создается историей скрытой.

Сообразно этому человечество, по Успенскому, состоит из двух концентрических кругов: все человечество, которое мы знаем и к которому принадлежим, образует внешний круг, и история, которую мы знаем, – это “история внешнего круга”[136]. Но внутри этого круга, пишет Успенский, находится иной круг, о котором людям внешнего круга не известно почти ничего, но жизнь внешнего круга в своих важнейших проявлениях и в своем развитии определяется этим внутренним кругом.

Этот внутренний круг Успенский называл “мозгом, или даже бессмертной душой человечества, где сохраняются все достижения, все результаты, успехи всех культур и цивилизаций”[137]. Успенский сравнивал отношение между внутренним и внешним кругами человечества с отношением между “нервными и мозговыми клетками”, с одной стороны, и с другой, – “всеми другими тканями тела, такими как мускульная и соединительная ткани, клетки кожи и так далее”[138].

Концепция двух кругов человечества: внутреннего и внешнего – одна из наиболее древних концепций, лежащих в истоке как восточной, так и западной мысли. Различные версии этой концепции можно найти в Священных книгах, таких как Упанишады, Библия, Коран, у представителей идеалистической философии различного толка, где проводится различие между людьми праведными и греховными, между просветленными и погруженными в материальное, между искренними и лживыми, между мудрецами и невеждами, жителями града Божьего и града земного и т. п. Для Успенского непосредственным источником этой концепции были труды Е. П. Блаватской и ее последователей, а также, без сомнения, Ницше с его идеей сверхчеловека. Однако Успенский привел эту идею к ее логическому завершению, декларировав существование двух человечеств и двух историй.

В своих рассуждениях Успенский исходил из важной для него предпосылки о неравенстве всех людей, о том, что человеческие существа отличаются друг от друга “по самой своей природе, происхождению и целям своего существования”. Успенский ставил задачу дать исчерпывающую характеристику человека, “всего в человеке”[139], включая его временные проекции и его отношение к жизни и смерти, тем самым делая подходы к идее пятого измерения реальности, или “совершенно нового континуума: “пространство-время-вечность”[140], а также развивая идею сознательного воспоминания как “спирали шестого измерения”[141], которая, по Успенскому, только и является фактором эволюции человека[142]. Он выделял типы людей с восходящей или нисходящей внутренней линией, классифицировал различные нарастающие тенденции в жизни людей, включая нарастание амплитуды угасания, выделял людей “абсолютного повторения” и людей, “выходящих из круга вечного повторения”[143], при этом человек “быта” “с глубоко укоренившейся, окаменелой рутинной жизнью”[144] и исторические персонажи, чьи жизни “связаны с великими жизненными циклами”[145], могли, согласно Успенскому, подчиняться тем же законам повторений и принадлежать к одной и той же разновидности. Нисходящий неудачливый тип в этом смысле ничем не отличается от людей, добившихся с обычной точки зрения успеха, таковы “люди, которые быстро сколачивают огромные богатства, миллионеры и миллиардеры; преуспевающие государственные деятели, известные оппортунистической, а то и преступной деятельностью; лжеученые, создающие ложные теории, рассчитанные на моду и задерживающие развитие истинного знания, романисты, поэты, художники и актеры, добившиеся коммерческого успеха, творчество которых лишено какой-либо ценности, кроме денежной… и тому подобные личности… Главная опасность для людей преуспевающего типа – их успех”,[146] – делает беспощадный вывод Успенский. Людям успеха он противопоставляет людей “подлинной науки, подлинного искусства, подлинной мысли и деятельности”. В многомерную характеристику человека Успенский включает своеобразно истолкованные темы кармы и реинкарнации, понимая их как цепь причин и следствий, несущих идею воздаяния.

Понятие “среднего человека” неприемлемо для Успенского, так как оно трактует человечество как “что-то плоское и однообразное”. Успенский писал: “Человечество, равно как и индивидуум, это горная цепь с высокими вершинами и глубокими ущельями. И ‘средний человек’ существует в реальности не больше, чем ‘средней величины гора’”. Эта сложная многоуровневая концепция человека определяла философию Успенского и была главным инструментом в его борьбе против уравнительных социальных идей прогрессистской модели.

Концепции различных состояний сознания, различных аспектов жизни человека в истории и вечности, идея концентрических кругов человечества – таков многомерный спектр идей Успенского, связанных с идеей человека, его местом в истории и вечности.

Искусство и антропология

Согласно Успенскому, искусство – это “путь познания”, и оно связано с другими путями познания – наукой и философией. В отличие от Вл. Соловьева, подчеркивавшего теургический аспект искусства и видевшего в поэте главный инструмент для достижения теократического синтеза и “введения всего сущего в красоту”, Успенский акцентировал особые познавательные возможности искусства. “Искусство основано на эмоциональном восприятии, на чувстве неведомого, которое лежит по ту сторону видимого и ощутимого, и на переживании творческой силы, а также на чувстве “души” предметов и явлений”[147]. Успенский утверждал, что искусство, не содержащее тайны и не ведущее “в сферы неведомого и не приводящее к новому знанию – это лишь пародия на искусство, а часто даже не пародия, а просто коммерция или производство”[148].

За его концепцией искусства стоит перекликающееся с символической концепцией “воли и алчбы невозможного”[149] чувство тайны и единства живого мира. Искусство современного человека Успенский относил к разряду псевдоискусства, ставя его в общий ряд с другими искаженными формами познания: современной псевдорелигией, псевдофилософией и псевдонаукой: “Очень немногие знают вкус настоящих вещей”[150], – писал он по этому поводу. Между подлинной религией, подлинным искусством, подлинной наукой, с одной стороны, и их подменами, которые обычно называются религией, искусством, наукой и т. д., с другой, Успенский видит существование множества промежуточных стадий, соответствующих различным уровням человеческого развития, и каждой из них свойственен ее собственный уровень понимания. Наступательно эгалитарной уравнительной прогрессистской антропологической модели своего времени Успенский противопоставляет иерархическую антропологию, соотносящую уровень постижения истины с уровнем развития человека. “Причина существования этих уровней заключается в наличии глубокого коренного неравенства между людьми”[151], – утверждал он. Путь к настоящему, или, как говорил позже Гурджиев, объективному искусству лежит через напряженную внутреннюю работу, через преодоление ординарной модели в себе, через реализацию идеальной модели.

Успенский настаивал, что различие между разными уровнями искусства, науки и религии находится не в сфере идей, но в самом человеке, который эти идеи воспринимает и воспроизводит. Одна и та же идея может быть по-разному понята людьми разных уровней, и у разных людей разные искусства, разные науки и разные религии. Таким образом, ислам или христианство или любая другая религия у людей разных уровней развития абсолютно несхожи. И вопрос, по Успенскому, заключается не в том, чтобы признать право на все степени понимания, а в том, чтобы установить степень неизбежного искажения, свойственного конкретному уровню развития того или иного человека, отделяющего этого человека от постижения истины. Динамическая модель, лежащая в основе антропологии Успенского, является традиционалистской по своему существу. Она исходит из идеи существования первоначальной традиции и внутреннего круга как хранителя истинного знания. “Если мы признаем, – пишет Успенский, – что в истоке всего лежит истина, что существуют разные уровни и разные степени искажения истины, мы увидим, что истина постепенно привносится и на наш уровень, хотя, разумеется, в совершенно неузнаваемой форме”[152]. Только знание того, как и в каком отношении отличаются друг от друга люди разных уровней развития, дает возможность определить, как и в каком отношении отличаются между собой религии, искусства и науки в их понимании. Для Успенского характерно понимание современной мысли не как продукта “эволюции, а как продукта вырождения”[153] первоначального знания. Развивая свое представление об уровнях бытия разных людей, Успенский писал: “большинство людей способны воспринять истину только в форме лжи… Нас окружают искажения и извращения истины, и мы не способны ничего воспринимать вне их”[154]. Подчеркивая трагичность человеческой участи и фатальность причин, ограничивающих понимание и познание истины, и формулируя идеи практического идеализма, Успенский выделял между теми, кто принимал эту ложь, тех, кто “пошел дальше в поисках истины и в конце концов мог достичь ее”[155].

Различая уровни человеческого развития, Успенский обращается к проблеме духовного прогресса, или подлинной эволюции. С точки зрения Успенского, подлинные искусство, наука, религия и философия открываются только тем, кто в своем развитии достиг высших состояний. Даже случайные прорывы в высшие состояния производят феномены подлинных искусства, науки и религии. А так как “экстаз” есть “высшая форма эмоционального опыта, то все истинное искусство не что иное, как попытка передать состояние экстаза”[156].

Успенский писал о том, что в человеке представлены два мира – феноменальный и ноуменальный, первый проявляется в планах физическом и биологическом, последний проявляет себя в психических явлениях. Мы можем делать выводы и наблюдения на основе нашего опыта по поводу явлений физических и биологических, но явления психические мы чувствуем, ощущаем и осознаем лишь внутри себя, и наши заключения по поводу психических явлений других людей основываются на аналогиях с нашей собственной психической жизнью. Таким образом, Успенский понимал психику человека как непосредственную часть ноуменального мира и потому считал ее недоступной для позитивистского модуса мышления: “она не может быть объяснена теми же методами, с помощью которых объясняются явления феноменального мира”[157].

Выступая против линейного мышления и феноменалистской редукции, свойственных позитивизму, Успенский утверждал древнейшую ведийскую истину о тождестве имманентного и трансцендентного. Он указывал на то, что ноумен и феномен – это “не совершенно разные вещи, но просто разные стороны одного и того же” и что “каждый феномен – это конечное выражение в области нашего знания чего-то бесконечного”[158], т. е. ноумена. Для иллюстрации идеи отношения между ноуменами и феноменами Успенский предлагает сравнить человеческую психику с темным спящим городом, посреди которого движутся ночные сторожа с фонарями и каждый освещает маленький круг вокруг себя. Каждый такой светящийся круг представляет “я”, проживающее свою часто короткую жизнь. Существует непрерывное движение света в этом мире темноты, и растет осознание новых объектов этого мира, но все движение в целом мучительно вращается в круге тех же самых ограниченных идей. Успенский задавался вопросом: может ли это непрерывное движение световых пятен в нашей психике объяснить феномен движения во внешнем видимом мире? И другой вопрос: имеем ли мы истинное право считать психику человека функцией какого-то иного измерения, чем тот трехмерный мир, где функционирует человеческое тело? И он предлагал положительные ответы на эти вопросы, характерные для его философии, ищущей выхода за пределы “обыденного” и стремящейся к достижению “ноуменального”, или “метафизического” знания и существования.

Искусство в системе Успенского является одним из путей к ноуменальному, поскольку оно основано на чувстве неведомого – того, “что лежит по ту сторону видимого и ощутимого”[159]. Успенский признавал за искусством способность видеть дальше и глубже, чем обычное человеческое восприятие. Обычное восприятие, как правило, просто “чувствует дорогу”. Но искусство, писал он, это “начало видения”, оно “ощущает бесконечные невидимые грани кристалла, одна из которых называется человеком”[160]. Именно через сферу искусства и его особое ви`дение приходит Успенский к понятию многомерного человека.

Успенский ясно различает между “научным” и “художественным” подходами к различиям, существующим между людьми “по самой их природе, происхождению и целям их существования”. Позитивист не осознает разницы между моряком, палачом и отшельником, которая состоит в том, что одни из них “способны производить энергию одного вида, а другие – совершенно иного вида”[161].

Искусство, по Успенскому, это наиболее могущественный инструмент познания мировой причинности, или ноуменального мира. Так как ноумен, т. е. скрытое значение и скрытая функция мира, проявляется в феномене, то возможно отраженное познание ноумена через феномен. “Феномен – это образ ноумена”[162]. Художник должен быть ясновидящим, он должен видеть то, что не видят другие, он должен быть волшебником: он должен обладать властью заставлять других видеть то, что они сами увидеть не в состоянии, но что видит он.

Очень показательно сопоставление эстетических концепций Успенского и позитивиста Ипполита Тэна. В своей “Философии искусства” и в книге “О методе критики и об истории литературы”, вышедшей в Санкт-Петербурге в 1896 году, Тэн часто пользуется теми же понятиями, что и Успенский, говоря о задаче “изображения скрытого мира”, о том, что “телесный человек есть лишь указание, при помощи которого надо изучать человека невидимого, его душу”, употребляя понятия “внутренние силы”, “лестница для физической стороны человека”, но объясняет их фактами социально-биологического детерминизма. Говоря о литературном произведении как о “снимке с окружающих нравов и признаке известного состояния умов”[163], т. е. фиксируя интеллектуально-нравственный характер эстетических идей, что было вполне созвучно с эстетикой Успенского, Тэн, однако, объясняет их воздействием среды, сопоставляя законы влияния последней с действием экологических и биологических законов, т. е. сводя явления высшего порядка к явлениям низшего.

Концепция искусства Успенского строилась на противопоставлении позитивистской доктрине социального происхождения и служебной роли искусства и являла собой характерную метафизическую теорию искусства. В ней легко найти перекличку с позднейшей концепцией искусства как вестничества Даниила Андреева, где поэт, в традиции Владимира Соловьева, воспринимался как носитель высшего знания.

“Переход от временного к вечному”

В конце первого десятилетия XX века Успенский выступил на литературной и философской арене как критик прогрессистской и создатель метафизической моделей. Полностью осознавая значение переходного периода, когда конфликт между этими парадигмами вступил в решающую фазу, Успенский характеризовал эту ситуацию как “переход от временного к вечному” и как пребывание “у последней черты”.

Успенский понимал, что эти две модели, отличаясь по основным своим параметрам, в ряде случаев разделяют общую терминологию. Так “прогрессивные” и метафизические авторы критически относятся к абстрактному идеализму (первые – отрицая его в пользу позитивизма, вторые – противопоставляя ему конкретный идеализм) и говорят о “новой эре” и “новом человеке”, вкладывая в эти слова противоположное значение. “Прогрессивные писатели” предсказывали эру социального равенства и рационального жизнеустроения, в то время как метафизические авторы провозглашали эру духовного расцвета и трансформации жизни.

В этом плане по ряду позиций Успенский оказывался созвучным авторам как прогрессистской, так и метафизической моделей. Прежде всего с апологетами прогрессистской модели его как будто бы сближали критика абстрактного идеализма и исторического христианства, идея “нового человека” и “новой эры” и большие ожидания от науки будущего. В то же время он резко выступал против следующих концепций прогрессистской модели: материализма, позитивизма, механического эволюционизма, позитивистской теории познания, атеизма, рационалистической концепции истории, социального утопизма и утилитарной концепции искусства.

Критика Успенским прогрессистской модели, равно как и его вклад в разработку метафизической модели, вполне оригинальны. Представляя собой творческий синтез идей “нового религиозного сознания”, теософии, западного трасцендентализма и новейших научных идей, работы Успенского артикулировали следующие аспекты метафизической модели: 1) концепцию четвертого измерения и высших измерений; 2) концепцию скрытого знания или эзотерической традиции, идею “школы”; 3) различение между псевдорелигией и подлинной религией; 4) концепцию двух историй и внутреннего круга человечества; 5) концепцию эволюции человеческого сознания к сверхчеловеку и к новой высшей культуре; 6) концепцию искусства как духовного пути.

Основные концепции Успенского

Четвертое измерение

О четвертом измерении

Размышляя ежечасно,

В совершенном изнурении

Погибаю я напрасно.

То сижу я без движения,

То скитаюсь тенью бледной,

А ведь мог бы я с имения

Получать налог безбедный!

Но четвертым измерением

Неумеренно плененный,

В самом жалком положении

Я живу, всего лишенный.

И хотя на иждивении

Скоро я умру казенном,

Все ж вопрос об измерении

Остается нерешенным.

Владимир Соловьев

Концепция четвертого измерения Успенского была основополагающей для всей его системы. Она расширяла границы человеческого сознания и мир представлений и провоцировала прорыв из мира механического детерминизма ординарного человека в реальный мир духовных трансформаций сверхчеловека.

Выражение “четвертое измерение” часто использовалось в русской интеллектуальной среде начала XX века, однако не было ясного представления, что же оно означает в действительности. Часто оно было окрашено в мистические или поэтические тона. Успенский писал, что термин этот “употребляется в качестве синонима всему таинственному, чудесному, сверхестественному, необъяснимому и непостижимому как некое общее определение феномена ‘метафизического’ мира, или же мира ‘потустороннего’”. О популярности этой темы говорит тот факт, что ведущий философ того времени В. Соловьев ввел эту тему в свою шутливую пьесу и озадачил этой проблемой комического героя[164]. Успенский сетовал, что современные религиозные спиритуалистические и теософские теории четвертого измерения сделали для нас этот мир похожим на трехмерный, наделив его привычными гео-, био– и антропоморфными чертами известного нам мира. Успенский поставил задачу отказаться от подходов, которые предлагали современные естественные и псевдоестественные науки, и найти интегральное решение этой проблемы, дающее ключ к коренным вопросам существования.

Термин “четвертое измерение” был введен в употребление теоретической геометрией ХVIII – ХIХ веков. Математики Д’Аламбер и Лагранж определяли четвертое измерение как время. Позже Гаусс, Лобачевский, Саше и Риман увидели его как пространственную категорию, предложив совершенно новое понимание пространства, равно как и постулировав четырехмерный пространственно-временной континуум.

В конце ХIХ – начале ХХ века интерес к проблеме многомерного пространства был стимулирован публикацией работ Вивекананды, Рамачараки (М. Аткинсон), Е. П. Блаватской и других, раскрывших новые горизонты знания и опыта. Отец Успенского, Демьян Петрович, чиновник Геодезического департамента, был увлечен геометрическим аспектом этой проблемы, и мальчик Успенский был заинтригован ею с детства.

Позже его интерес к проблеме четвертого измерения был стимулирован захватившей его “идеей существования скрытого знания, превосходящего все знание, которое человек может достичь собственными усилиями”[165], и неразрешимыми проблемами существования невидимого мира и факта смерти, которые он воспринимал как аспекты все той же идеи. Согласно Успенскому, решение этой проблемы “оказало бы огромное влияние на человеческое знание и привело бы к завоеванию воздуха, восприятию звука и света на большом расстоянии и установлению сообщений с другими планетами или солнечными системами”[166]. Но главное, что он отмечал – это то, что “идея четвертого измерения, или многомерного пространства указывает путь, который может привести к расширению наших представлений о мире”[167]. Для Успенского в этой идее была заложена возможность преодоления ограничений позитивистской модели мира. Он сформулировал проблему четвертого измерения как задачу когнитивную, ведущую к построению новой модели вселенной, и как практическую, позволяющую расширить границы эмпирического опыта: “Мы должны найти четвертое измерение, если оно существует, чисто опытным путем – и должны найти способ его перспективного изображения в трехмерном пространстве”[168].

Пространство в концепции четвертого измерения Успенский определял в понятиях неэвклидовской, многомерной геометрии, не видя возможности решить эту проблему в понятиях геометрии трех измерений. Он писал: “Четвертое измерение можно было бы считать доказанным геометрически только тогда, когда было бы определено направление неизвестной линии, идущей от любой точки нашего пространства в область четвертого измерения, т. е. найден способ построения четвертого перпендикуляра”[169].

Отказываясь от чисто умозрительного решения этой задачи, Успенский в поисках опытного знания четвертого измерения обратился к работам английского оккультиста С. Хинтона с его интегральным подходом к проблеме. Хинтон, как и его предшественник Эдвин Аббот, создавший в своей “Флетландии” прецедент гармоничного сосуществования в уме физических и метафизических реалий, поставил психологическую задачу – разработать метод “визуализации объектов такими, какими они выглядят в четвертом измерении, т. е. не в перспективе, но сразу со всех сторон, как они известны нашему сознанию”[170], то есть пробовал решить практическую задачу развития высшего сознания, включающего также и его геометрический аспект. Логика его рассуждений очень близка логике Аббота: “Когда я видел линию и представлял плоскость, я в действительности видел третье неизвестное измерение. Когда я вижу плоскость и представляю объемное тело, я действительно вижу четвертое неизвестное измерение… существующее, хотя бесконечно малое и недоступное измерению”[171]. Как и Э. Аббот, описавший свое путешествие в “благословенный мир Четвертого Измерения”[172], Хинтон сделал упор на личном опыте и на аналогическом доказательстве скрытого знания. Используя технику “уничтожения себя”, или уничтожения личного элемента в “умственных образах” и в процессе восприятия, Хинтон практически работал над задачей создания четырехмерного тела, или “тессарета”, предлагая рассматривать трехмерную фигуру как сечение четырехмерного тела, а фигуру четвертого измерения, или четырехмерное тело – как бесконечное количество кубов. Строгие геометрические экстраполяции Хинтона – его работа с основными типами геометрических фигур: одномерными линиями, двумерными плоскостями и трехмерными телами, и переход последних при движении в пространстве в четырехмерные аналогично переходу точки в линию, линии в плоскость, плоскости в трехмерное тело – импонировали Успенскому конкретностью поставленных задач, непосредственной работой с памятью, использованием принципов аналогического мышления и заложенной в этой модели возможностью трансформации явлений низшего порядка в явления высшего порядка.

Критические замечания вызвало у Успенского то, что Хинтон не учитывал индивидуальные различия в восприятиях людей, и то, что, по словам Успенского, “сама психологическая основа его упражнений довольно ненадежна. Часто он не знает, где остановится, заходит в своих аналогиях слишком далеко, и тем самым лишает многие из своих рассуждений всей их ценности”[173]. Эти два замечания подчеркивают неудовлетворенность Успенского методикой Хинтона в решении проблемы четвертого измерения. Основная претензия Успенского к Хинтону заключается в том, что тот в своей системе упражнений переносит черты трехмерного мира на четырехмерное пространство. Успенский высказывает предположение, что необходимо иметь представление “о точной природе взаимоотношений физического и психического”[174], и в пространстве четвертого измерения он видит границу между физическим миром трехмерных реалий и четырехмерным пространством психического мира. Он приходит к выводу, что “прежде, чем пытаться строить геометрию четырех измерений, нужно создать физику четырехмерного пространства” и что необходимо “найти и определить физические законы и условия, которые здесь могут существовать”[175].

Успенский тщательно анализирует доступные по этому вопросу работы современных авторов, включая Фехнера, много писавшего “о мирах одного, двух, трех, четырех измерений”, с его аналогией “между мирами различных измерений”, останавливается на теории четвертого измерения Цельнера, который выводил ее из наблюдений “над медиумическими явлениями” и феноменом материализации, анализирует метод рассуждений Н. А. Морозова, а также идеи и образы “Флетландии” Е. А. Аббота и др. Для него было важно наглядно продемонстрировать опасность сведения четвертого измерения к трехмерному опыту, а также доказать тщетность претензий современных спиритуалистов и теософов на обладание опытным знанием четвертого измерения.

Подобно Фехнеру и Хинтону, Успенский использует метод аналогий, сравнивая наше восприятие четвертого измерения с предполагаемым восприятием третьего измерения гипотетическими двумерными существами. Вслед за Абботом и Хинтоном Успенский предлагает следующую логику рассуждений: двумерное существо не способно увидеть трехмерный мир, предметы этого мира будут являться ему как предметы его собственного мира. Вся вселенная будет представляться ему в виде плоскости, и, следовательно, он будет либо совершенно отрицать все явления, происходящие вне плоскости, либо интерпретировать их как часть ее. Он может также назвать их чудесными или сверхестественными и попытаться объяснить их с помощью более или менее сложных гипотез.

Изучая эти сверхестественные явления, плоское существо может натолкнуться на мысль, что в рычаге или в колесе есть что-то неизвестное, не поддающееся измерению доступными ему методами, но тем не менее существующее. Отсюда останется уже только один шаг до гипотезы третьего измерения. Дальше плоское существо может заключить, что “реальное тело, в отличие от воображаемого, должно обладать хотя бы очень малым третьим измерением”[176]. Успенский писал: “Разбирая физические условия жизни человека, мы находим в них почти полную аналогию с условиями жизни плоского существа, которое начинает ощущать третье измерение”[177].

Успенский отмечал, что мы окружены бесчисленными невидимыми и неизмеримыми объектами. Мысль невидима, жизнь неизмерима. Подобно плоским существам, мы вначале считаем все невидимое и неизмеримое чудесным и сверхъестественным. Затем мы достигаем стадии классификации необъяснимых явлений и начинаем изучать их характер и свойства в различных областях нашего знания. Необъяснимость в данном случае является результатом попыток изучить и объяснить средствами трехмерного мира явления, попадающие из области более высокого измерения.

Успенский делает несколько предположений, основанных на допущении существования четвертого измерения. Первая посылка заключается в том, что “если существует четыре измерения, то реального тела трех измерений быть не может. Поэтому человеческое существо либо обладает четырьмя измерениями, т. е. мы сами есть существа четырехмерные, либо мы обладаем только тремя измерениями, и в таком случае не существуем вовсе”[178].

Вторая посылка исходит из того, что “если мы и обладаем четвертым измерением, то мы осознаем и ощущаем его в очень малой степени и можем догадываться о его существовании только путем наблюдения необъяснимых явлений. То обстоятельство, что мы не видим в самих себе и в окружающих нас предметах четвертого измерения, приводит нас к выводу о несовершенстве нашего восприятия”[179].

Говоря об ограниченности нашего восприятия, Успенский пишет, что человеческий глаз не может достичь даже уровня видения с помощью микроскопа или телескопа. Он пишет об ином видении в четвертом измерении, подобном тому, как птица, летящая из северной России, “видит” Египет, куда она летит на зиму, или же как почтовый голубь “видит” за сотни верст свою голубятню, из которой его увезли в закрытой корзине, или же как инженер-строитель, делая первые грубые наброски моста, “видит” этот мост и идущие по нему поезда. Развивая тему ограниченности и несовершенства нашего восприятия, Успенский предполагает, что “видение в четвертом измерении будет осуществляться помимо глаз”[180], фиксируя внимание как на природной, так и на творческой интуиции.

Рассматривая связь между миром так называемых психических и миром физических явлений, которые он интерпретирует, соответственно, как четырех– и трехмерные миры, Успенский отрицает их “параллельность” друг другу. Он возражает против попыток интерпретировать физические явления как вид психических или, наоборот, психические явления как следствие физических. Первый подход он называет “наивным дуализмом” или “спиритуализмом”, согласно которому “душа” рассматривается как совершенно независимая от тела и не подчиненная никаким законам. Другой подход, где “душа” воспринимается как прямая функция тела, он называет “наивным монизмом” и иллюстрирует его знаменитой формулой Молешотта: “Мысль есть движение материи”.

Успенский не разделял вульгарных крайностей как современного ему спиритуализма, так и сенсуализма эмпириокритика Э. Маха, который совершенно отрицал различие между физическим и психическим, предполагая, что физические элементы в действительности – это элементы ощущений, а то, что мы называем “телами”, – всего лишь комплексы элементов ощущений, таких как ощущения света, звука, давления и т. п. Согласно Маху, образы представлений – это тоже простые комплексы ощущений, а молекулярную и атомистическую теории Мах принимает только как символы, отрицая за ними всякую реальность. Этому необерклианскому подходу Успенский противопоставляет кантовское представление о человеческом восприятии, способном воссоздавать только “формы” (цвета, звуки, вкусовые ощущения и др.) мира “из чего-то еще, чего мы никогда не достигнем”. В ортодоксально кантовском духе Успенский утверждает, что физическое яблоко существует не таким, каким оно является нам в трехмерном мире. Он также настаивает на том, что “мы вполне свободно можем сказать, что мысль движется по четвертому измерению”[181]. Успенский настаивает на том, что мы сами – существа четырех измерений. Мы живем в четырехмерном мире, но осознаем себя как трехмерные существа. “Это значит, – пишет Успенский, – что мы живем в условиях одного рода, а представляем себя в других”[182].

Констатируя несводимость нашего бытия к нашему опыту и говоря о трагическом разрыве между эмпирическим и онтологическим знанием, Успенский считает, что в таком парадоксе таится возможность пробуждения нашего сознания, приведения его в такое состояние, когда оно обретет себя в реальном, а не в воображаемом мире.

Постоянные поиски реальности, внимание к разным формам ее проявления, к ее аспектам и атрибутике являются определяющими для мировоззрения Успенского, сформировавшегося не без влияния теософской натурфилософии с ее вниманием к сущностной основе мира.

Рассуждая о качествах, свойственных четвертому измерению, он обращается к формам природного мира, в которых внимательному взгляду явлено множество “совершенно правильных чертежей четвертого измерения”[183]. Они распознаются в различных органических формах, как животных, так и растительных, как зимой, так и летом, – так, пишет он, “деревья без листьев зимой или ранней весной часто представляют собой очень сложные и необычайно интересные диаграммы четвертого измерения”[184].

1. Диаграмма четвертого измерения в природе

Здесь Успенский выступает как последовательный натурфилософ, утверждающий принципы объективного идеализма и видящий в природе манифестацию образцов и матриц идеального мира.

Говоря о принципах симметричного движения в растущем живом организме – живой манифестации четвертого измерения по Успенскому, – он развивает логику процессов роста и развития живого организма, в котором каждая точка становится центром в процессе роста. Помимо расширения в пространстве живой организм строится во времени. В растущем организме каждая молекула следует по кривой, образуемой соединением двух кривых – движения в пространстве и движения во времени. Сложное соотнесение этих двух видов движения в процессе роста является, по Успенскому, одним “из наиболее важных, ясных и понятных видов движения в четвертом измерении”[185].

Вслед за Хинтоном Успенский пробует найти проявления четвертого измерения в жизни и локализовать “таинственный четвертый перпендикуляр”, направленный к “трем перпендикулярам нашего пространства и не параллельный и одному из них”[186]. Он развивает серию рассуждений, касающихся отношений между пространством и временем, материей и энергией, материей и временем, материей и пространством. Говоря о четырех состояниях материи, известном физике его времени: твердом, жидком газообразном и лучистом, – Успенский отмечает, что “чем тоньше состояние материи, тем больше заключено в нем энергии, т. е. в нем содержится меньше материи и больше движения”[187].

Используя теософские идеи тонкого тела, он констатирует зависимость между состоянием материи и пространственно-временными параметрами и делает парадоксальные с точки зрения обыденной логики заключения: “В жидкости больше времени, чем в твердом теле, и больше времени в газе, чем в жидкости”[188]. Успенский говорит об “энергетическом состоянии материи”, степень которого определяет пространственно-временные координаты материи: более тонкое состояние, тонкое тело энергетически более заряжено, и в нем “больше времени, меньше пространства и больше движения, чем в субстанции”[189].

Опираясь на теорию “динамических агентов” современного ему физика Херна, автора книги “Структура небесной сферы”, предлагавшего идею посредников в виде “нового класса агентов” между материальным и духовным порядками, Успенский ассоциирует их с “тонкими видами материи полуматериального-полуэнергетического характера. Он пишет о дуалистическом характере элементарных частиц: “В одной комбинации они производят на нас впечатление материи, в другой комбинации – впечатление силы”[190].

Для решения этого вопроса он обращается к современной ему физике с ее динамической моделью мира, развивающей кантовское миропредставление. “Материя представляет единое целое с энергией… Вселенная имеет динамический характер”[191], – цитирует Успенский сторонника динамической теории С. Фламмариона, автора книги “Неизвестные силы природы”. И соотносит выводы современной ему физики о пространствах “более высоких измерений”[192] с теософской доктриной о разных манифестациях единой сущности в силах, принципах, энергиях и элементах: “Материя и энергия – это то же самое, или, вернее, разные манифестации того же самого. Во всяком случае, нет существенной разницы между материей и энергией, и одна должна входить в другую. С этой точки зрения, материя – это не что иное, как конденсированная энергия… и степень конденсации энергии может быть различной”[193].

Переходя к описанию разных видов пространств в области высших измерений, Успенский пишет, что область четвертого измерения “не рядом с нашим пространством в неизвестном направлении, а внутри него, внутри всех известных нам физических тел, внутри нас самих, объектов нашего мира, внутри нашей атмосферы, внутри нашего пространства…” – и далее: “четвертое измерение не только внутри нас, но мы сами внутри него, то есть в пространстве четырех измерений”[194].

Парадоксы пространства четырех измерений Успенский решает, апеллируя к хорошо разработанному теософами понятию астральной сферы. Он ссылается на то, что в оккультной литературе эти понятия часто взаимозаменяемы. Она включает идею многомерного пространства, характеристику планов, или сфер, бытия как “внутренних миров, реальных областей активности, включавшей характеристику энергийно-сознательной стороны бытия”[195] и идею астрального пространства как соединительного звена между высшими и низшими планами реальности с двойной физическо-эфирной природой. Успенский был хорошо знаком с работами таких теософов, как Анни Безант, Чарльз Ледбиттер, которые описывали это пространство как тонкий мир, или “область вселенной, наиболее близкую к физической сфере”. Анни Безант в своих очерках теософского учения писала: “В астральном плане жизнь деятельнее, чем в плане физическом, а формы там гораздо более пластичны. Дух-материя этой сферы обладает свойствами несравненно более тонкого проводника жизнедеятельности, чем какая бы то ни было степень духа-материи в физическом мире… Но там даже наиболее материальные формы обладают светлостью и прозрачностью по сравнению с физическими формами, что и дало повод назвать эту сферу астральной или звездной… Астральные тела прозрачны, отчасти и по самому свойству астрального восприятия… особенность эта состоит в том, что в астральном мире все видимо насквозь, задняя часть предмета так же, как и передняя, внутреннее так же, как наружное… Другая поразительная особенность астрального мира, способная повергнуть в сильное смущение, – это быстрота, с которой все формы… меняют свои очертания”[196].

Определение понятия пространства, данное здесь не как характеристика “определенной местности, а по условиям сознания тех существ, которые принадлежат к ней”[197], напоминает характеристики четвертого измерения у Успенского. Безусловно, существует сходство между характеристикой астрального плана у Анни Безант, и четвертого измерения у Успенского. Оба наделяют эту сферу тонкостью, прозрачностью (внутреннее можно увидеть так же, как внешнее), подвижностью (она состоит больше из движения, чем из материи), и оба помещают его “внутри нас, внутри всех известных нам физических тел, внутри нашей атмосферы, внутри нашего пространства”[198]. Сложность ракурсов видения Успенским – четвертого измерения и Анни Безант – астрального плана свидетельствует об одинаковом опыте взаимодействия с миром невидимого. Тяготение Успенского к неявленной скрытой стороне бытия, во многом определившее характер его метафизической модели, было в значительной степени вскормлено оккультизмом, задачей которого было пробудить скрытые силы человека, использовать его внутренние резервы и разбудить “внутреннего человека”. Но несмотря на такую близость подходов, представление Успенского о четвертом измерении отличается от теософской концепции астрального плана. Различие лежит в самой концепции пространства, которое рассматривается в перспективе и на пересечении двух противоположных эзотерических доктрин: доктрины полноты, или плеромы, как субстанциональной основы манифестированного космоса, и доктрины пустоты, говорившей о высоких принципах космоса, его неисчерпаемых потенциях.

Отмечая, что в теософских и оккультных учениях толкование понятий “астрального плана” и “астральной материи” постоянно менялось, Успенский писал, что первичная основополагающая субстанция иногда понималась этими теориями как первопричина, а иногда как первоматерия. В первом случае она содержала в себе “корни и причины всех явлений и вещей”. Во втором случае это была праматерия, из которой возникло все сущее. Успенский более склонялся к признанию первой концепции как более тонкой и как результату более искушенной философской мысли, в то время как вторая концепция была для него примером огрубления и непонимания сложных и глубоких идей.

В качестве примера первого подхода Успенский ссылается на древних и средневековых алхимиков, которые называли эту основополагающую субстанцию “spiritus mundi”, или мировым духом, так же как и на Сен-Мартена и Элифаса Леви, оккультистов ХVIII и ХIХ столетий, которые понимали “астральный свет” как первопричину. Но современные спиритуалисты (такие как Анни Безант, Чарльз Ледбиттер и другие) интерпретировали “астральный свет” как “астральную материю”, которую можно увидеть и даже сфотографировать. Здесь Успенский имеет в виду представление теософов о том, что “астральная материя” (астральные тела) и “ментальная материя” (мыслеформы) могут быть действительно увидены ясновидящими (посвященными), а также он говорит о злоупотреблении ими принципом аналогии, в котором они, по его мнению, заходят слишком далеко. То, что он писал о Хинтоне, справедливо и в данном случае: “Часто он не знает, где остановиться, заходит в своих аналогиях слишком далеко, и тем самым лишает многие из своих заключений всей их ценности”[199].

Далее Успенский делает попытку построения метанаучной гипотезы “астральной материи”. Полагая, что современная наука “все дальше и дальше уходит от физико-механического понимания жизненных процессов и приходит к признанию существования неизмеримых и химических материй, которые тем не менее можно легко увидеть, когда они являют результаты своего присутствия”[200], Успенский предположил, что продуктом ядерного распада является “вид особо тонкой ‘астральной’ материи, неподвластной действию большинства физических тел, но поддающейся воздействию сил, не оказывающих влияние на физическую материю”[201]. В этом ключе Успенский писал об особой “астральной материи”, подчиняющейся воздействию психической энергии, такой как воля, чувства и желания, “которые являются реальными силами астрального плана”[202].

Преодолевая ограниченность эмпирического опыта современной науки и говоря о “несовершенстве восприятия” как результате этого, Успенский разрабатывает психологический подход к проблеме четвертого измерения. Свои рассуждения он строит в свойственной ему антитетической манере: видимый – невидимый мир, обычное видение – видение четвертого измерения, физический – психический мир. Феномены последнего он предлагает считать областью четвертого измерения: “существующая для нас разница между физическим и психическим показывает, что психические феномены должны быть включены в область четвертого измерения… Психические элементы необъяснимы на “физическом плане”, поэтому они рассматриваются как противоположные физическому”[203].

Переходя к области мира “чудесного”, или магии, Успенский говорит о трансформации состояния физической материи в состояние астральной материи и, наоборот, трансформации астрального состояния материи в физическое. Первый вид трансформации он описывает как процессы дематериализации, а второй – как процессы материализации. Эти два процесса проявляют себя в исчезновении и возникновении физических объектов, “но никто не знает, куда и откуда”[204]. Прямым проводником и реальной силой этого воздействия Успенский считает психическую энергию человека: волю, чувства и желания.

Успенский объясняет таким образом процессы алхимического превращения железа в золото путем временного перехода первого в астральное состояние, при котором “материя” подвергается воздействию воли и может, благодаря ее влиянию, совершенно изменить свое состояние. Успенский считал, что концепция “астральной материи” делает возможным объяснение трансформации материи из одного состояния в другое, переход одного тела в другое – посредством психического воздействия или предвидения (видения на астральном плане) событий, которые в физическом плане еще не произошли, но произойдут и окажут свое воздействие на прошлое и будущее.

Такую способность человеческой психики достигать того, что не может быть достигнуто обычными физическими методами, Успенский называл способностью магической. Он писал и о других проявлениях магии, таких как влияние на людей и предметы на расстоянии, чтение мыслей и судеб людей, воздействие на предметы, приводящее к их исчезновению и появлению в неожиданных местах, изменение внешнего вида и даже физической природы человека, необъяснимые перемещения человека в пространстве, прохождение сквозь стены и тому подобное.

Все эти и подобные магические превращения могут быть объяснены, с точки зрения Успенского, способностью мага ментально влиять на астральную материю, и уже через нее – на материю физическую. Некоторые виды “колдовства” можно объяснить приданием “неодушевленным предметам особых свойств… через психическое воздействие на их ‘астральное вещество’”[205]. Таким образом, пишет Успенский, маги могут наделять предметы любым свойством, делать их исполнителями своей воли, приносить добро или зло людям, давать им энергию или забирать ее и т. п.

Излагая “астральную теорию”, Успенский отмечает, что, хотя в теософии и оккультной литературе существуют различные описания астральной сферы, “доказательств объективного существования астральной сферы все же не приводится нигде”[206].

Он отмечает общий недостаток современных спиритуалистических и теософских теорий относительно “астральной материи”. Пространство и время трактуются ими с позиций старой физики. В этих теориях “духи и астральные существа” живут в четырехмерном пространстве, тогда как их время воспринимается как время обычных физических объектов. Успенский писал: “Это невозможно. Если ‘тонкие состояния материи’ создают тела различного пространственного существования, то они должны иметь и различное существование во времени. Но эта идея не вошла в сферу теософской и спиритуалистической мысли”[207]. Необходимость сопряжения пространственных и временных параметров – идея, известная из традиции гностических школ (вспомним понятие пространственно-временных эонов) и утерянная современной теософской и оккультной мыслью, – была осознана русским мыслителем, сделавшим значительный вклад в разработку проблемы четвертого измерения. Неслучайно в русских интеллектуальных кругах П. Д. Успенский был известен как “Успенский – четвертое измерение”.

В работе Успенского над проблемой четвертого измерения сошлись три его основных пристрастия: продолжавшееся увлечение теософской и оккультной литературой, непрекращавшиеся мистические эксперименты и интерес к созданию новой системы мысли – новой модели вселенной. Исследование четвертого измерения продемонстрировало серьезность, с которой Успенский относился к науке и научному обоснованию феномена. Он надеялся найти научные доказательства своим мистическим откровениям, хотя, согласно Дж. Уэббу, “Успенский менее всего впечатляет там, где он пытается быть “научным”. Он не доказывает ничего… но раскрывает перед нами поразительные возможности”[208].

Успенский совершил существенный переход от квазинаучных концепций времени и пространства к проблеме нового восприятия и интерпретаций реальности. Он полагал, что если пространство – это инструмент сознания (теософская концепция и одно из допущений Хинтона, которые Успенский разделял), то тогда два различных пространства – трехмерное и четырехмерное – это два разных модуса сознания, два “способа восприятия” реальности. Эти новые способы восприятия стали центральной идеей книги Успенского Tertium Organum.

Ни один из методов (оккультный, научный и мистический), применяемых Успенским для решения проблемы четвертого измерения, казалось, полностью не разрешил проблемы, и все три метода, используемые вместе, не смогли привести его к окончательному решению. Тем не менее работа Успенского создала прецедент синкретического подхода, который выразился в оригинальной попытке свести воедино мистическую интуицию, оккультное знание и научное обоснование. При таком подходе проявился феномен многомерного и многоуровневого мышления, которое рассматривалось некоторыми более поздними последователями Успенского как мышление “нового качества”.

Название его книги Tertium Organum выражает его стремление к новым формам мышления. В этой работе Успенский дает ряд примеров спонтанных мыслительных “инсайтов”, или “вспышек вдохновения”, которые стали характеристикой его мышления. Эти внезапные “вспышки” были разрешением напряжения между его духовной интуицией (подкрепленной его мистическими экспериментами) и научной методологией. Такой “вспышкой вдохновения” была его интуитивная догадка, что четвертое измерение не может быть “увидено” обычным зрением и что необходим иной “инструмент”, который сделает возможным визуализацию четвертого измерения. Не менее впечатляющим, хотя и противоречащим его предыдущему заключению, было обнаружение Успенским “диаграммы” четвертого измерения в природе – деревья без листьев зимой с симметрично раскинутыми ветвями, снежинки, снежные кружева на замерзших оконных стеклах, а также образы “нового восприятия” – стая птиц, летящая с севера и “знающая” свою перелетную тропу, или инженер, “видящий” свой мост, когда он делает еще только первые наброски на бумаге и т. п.

Вывод, к которому приходит Успенский, окрашен идеями Платона: “Мир высших измерений может подвергаться только воздействию совершенно иных и высших законов, и должная перспектива может быть достигнута только путем сознания, что объекты и события обыденной жизни – всего лишь упрощенная интерпретация органами чувств гораздо более сложного, но невидимого мира, где лежит причина всех земных вещей”[209].

Успенский размышляет над рядом проблем, связанных с четвертым измерением. Он замечает то, что он называет “несоответствием” между: 1) кантовскими идеями пространства и времени и научной, т. е. материалистической мыслью; 2) геометрическим и физическим пространством; 3) старой (эвклидовой) и новой (не-эвклидовой) геометрией, и наконец, 4) старой (аристотелевской и ньютоновской) и новой (минковско-эйнштейновской) физикой. Эти несоответствия, согласно Успенскому, выявляют отсутствие целостности в современном мышлении. В старой физике “краеугольным камнем всего понимания законов был аристотелевский принцип, касающийся единства всех законов вселенной”[210]. Подобно этому и в евклидовой геометрии пространство рассматривалось как пространство физическое и понималось как бесконечная сфера, “подобная во всех своих свойствах конечной сфере”[211].

Успенский разрабатывает идею трехмерного времени и шестимерной вселенной, которая включает три пространственных и три временных измерения. Согласно Успенскому, эти три временных измерения аналогичны трем измерениям пространства. Он описывает время как некую трехмерную спираль, утверждая, что измерения времени могут быть рассмотрены также как “четвертое”, “пятое” и “шестое” измерения пространства. Мы способны воспринимать эти шесть измерений пространства только как три измерения, так как “трехмерность – это функция наших органов чувств” и “время – это граница наших ощущений”[212].

Успенский описывает шесть измерений как “период”, за которым нет ничего, кроме повторения такого же “периода” на иной шкале. Он употребляет термин “период” для шестимерного континуума, границей которого с одного конца является точка, а с другого – “бесконечность пространства, помноженная на бесконечность времени”[213].

Успенский предлагает графическое выражение этой идеи через старый ведический символ, “знак Вишну” – шестиконечную звезду, известную также как “звезда Давида”. Если в теософской литературе “знак Вишну”, олицетворявший дуализм в природе и символизировавший взаимодействие духовных и материальных сил, интерпретировался как символ человеческой и космической эволюции, где небо и земля, обозначаемые пересекаемыми восходящими и нисходящими треугольниками, фиксировали направление развития, то главным вопросом, привлекшим внимание Успенского, была проблема высших измерений и их графической визуализации.

Линии и плоскости в пространстве, рассуждал Успенский, всего лишь абстракции и не могут существовать сами по себе, в то время как тела существуют в реальности. Говоря о времени, Успенский утверждал, что только трехмерное тело времени существует реально. “Четвертым измерением” шестимерного пространственно-временного континуума может быть наше линейное время, определяемое тремя модусами – “до”, “сейчас” и “после”. Пятое измерение – это плоскость времени: об этом измерении мы можем только догадываться из наших редких ощущений “иного времени”, параллельно или перпендикулярно входящего в наше сознание. Успенский пишет: “Эти параллельные времена аналогичны нашему времени, и состоят из “до – сейчас – после”, в то время как перпендикулярные времена состоят только из “сейчас” и являются, в действительности, поперечными нитями в ткани времени, тогда как параллельные линии составляют ее продольные нити”[214].

Успенский предлагал аналогию с линией для первого временного измерения, аналогию с окружностью – для второго временного измерения, и со спиралью – для третьего, которое является шестым измерением пространственно-временного континуума. Эта спираль может “сгущаться“ в твердое тело времени, образуемое всевозможными временными линиями каждого конкретного момента.

Согласно Успенскому, как пространство, так и время имеют еще и нулевое измерение – точку во времени и пространстве. Это нулевое измерение, или точка, есть “тело на иной шкале”[215]. На взгляд Успенского, “седьмое измерение” невозможно, иначе это будет линия, ведущая в никуда и идущая в несуществующем направлении. Линия седьмого, восьмого и других несуществующих измерений – это воображаемая линия или линия невозможного. Это – воображаемая вселенная, где, как шутил он, луна “сделана из зеленого сыра”[216].

Концепция шестимерного пространственно-временного континуума Успенского является блестящим примером его сбалансированных теоретических экстраполяций идеи четвертого и высших измерений. Хотя Успенского и привлекали “высшие измерения” и он фокусировал на них свою пытливую мысль, в то же время он сознавал опасность, постоянно таящуюся в размышлениях о “желаемом” и ведущую к “зеленому сыру”.

Концепция высших измерений Успенского привела его к ряду важнейших открытий. Одним из наиболее продуктивных его открытий был метод исследования, хотя и не чисто философский или научный, но и непохожий на недостоверные и слишком абстрактные оккультные и теософские разработки его современников. Его радикальный спиритуализм сочетался с не менее радикальным рационализмом и дополнялся им. Пропасть между этими крайностями ему удавалось преодолевать, строя “мост” из как будто бы не поддающихся соединению идей. Движущей силой философских и научных исканий Успенского, включая его концепцию высших измерений, было его стремление выйти за пределы “данного” и “известного” и построить идеальную модель, которая обладала бы как теоретической, так и практической достоверностью.

Разработка Успенским понятия четвертого измерения представляла собой попытку построить теоретический фундамент для его идеальной метафизической модели. Отсюда открывались новые возможности для рассмотрения множества проблем, относящихся к человеческому познанию и к различным типам знания – научному, религиозному, философскому и оккультному. Успенского привлекали проблемы, которые вызывали острый интерес его современников, такие как познаваемость реальности, психофизический параллелизм, применимость математических методов к различным областям знания, оценка мистических и оккультных претензий на особое знание, изучение высших состояний сознания и др. Подход Успенского явно дихотомичен. Он противопоставляет четырехмерность трехмерности. Последняя воспринимается им как “обыденная” и “физическая”, первая – как “идеальная” и “метафизическая” модель.

Вечное возвращение

Я был уже здесь когда-то,

но вспомнить, когда, не могу,

но запах травы на лугу,

но вздохи и пряная мята,

огни на другом берегу.

Когда-то, когда – не знаю,

но знаю, была ты моей,

но ласточка взмыла над нами,

и взгляд твой помчался за ней,

упала завеса дней.

И снова, как было прежде,

твой локон дрожит предо мной,

должны ли мы верить надежде

и снова, как прежде, лгать,

не в силах цепь разорвать.

Д. Г. Россетти[217]

В своем подходе к целому ряду вопросов Успенский выдвигает на передний план проблему времени. Он убежден, что о жизни, смерти и посмертии нельзя рассуждать таким же образом, каким мы решаем вопросы обыденной жизни. Время является тем водоразделом, которым вопросы первого рода отделяются от вопросов второго рода. Вопросы жизни, смерти и посмертия упираются в проблему времени, тогда как при решении обыденных вопросов время принимается за нечто само собой разумеющееся, за естественное условие событий и процессов.

Жизнь человека рассматривается обыденным сознанием как конечный отрезок или как линия, начало которой – это рождение человека, а конец – его смерть. “Тайна времени, – пишет Успенский, – это тайна существования до рождения и после смерти”[218]. И в этом, замечает Успенский, кроется главный смысл рассматриваемого вопроса.

Таким образом, Успенский связывает “тайну времени” с вопросами о “тайне существования до рождения и после смерти”[219]. Истолкование времени как формы “чистого созерцания” было освоено европейским мышлением со времен Канта. “Время не есть эмпирическое понятие, выводимое из какого-либо опыта, – писал Кант в своей “Критике чистого разума”. – Время есть необходимое представление, лежащее в основе всех созерцаний… время дано a priori. Только в нем возможна вся действительность… Время есть… чистая форма чувственного созерцания”[220].

В духе кантовской критики теорий, признающих эмпирическую реальность времени, Успенский критикует обыденное мышление, опирающееся на позитивистскую науку и материалистическую философию, воспринимающее время как “нечто само собой разумеющееся и принадлежащее нам раз и навсегда”, верящее в то, “что бы с нами ни произошло, время всегда будет присутствовать при этом, и не только время, но и вечность”. “Значение слова ‘вечность’ понимается нами не больше, чем слова ‘время’”[221], – добавляет Успенский.

Говоря о проблеме времени, Успенский предлагает рассмотреть концепцию реинкарнации, или перевоплощения[222], и трансмиграции, или переселения душ[223], как своеобразную форму выражения идеи времени. “Перевоплощение, если оно вообще существует, гораздо более сложный феномен, и чтобы его понять, нужно обладать определенными знаниями законов времени и вечности”[224]. Сложная многоуровневая теософская картина мира, включающая в проблему времени причинно-следственные связи и идею воздаяния, позволила Успенскому в его рассуждениях о времени выйти из границ “линейного мышления и линейных концепций”[225].

Согласно Успенскому, теософские идеи, получившие резонанс в Европе со второй половины XIX века, внесли существенную коррекцию в обычное понимание времени. Именно теософы, по мнению Успенского, сделали немало как для популяризации этих понятий, так и для их искажения. Говоря о теософских идеях перевоплощения, Успенский отмечает в них присутствие расхожих эгалитарных идей механического эволюционизма, характерных для философского мышления того времени, что можно подтвердить такими суждениями Анни Безант, главы теософского общества после смерти Е. П. Блаватской, как: “Мы все едины по нашему происхождению, едины по способу нашей эволюции и едины по общей цели нашего бытия, а различие в наших возрастах и в достигнутом уровне должно вызывать лишь взаимную тесную и нежную связь”[226]. Этому сентиментальному мистическому эгалитаризму Успенский притивопоставляет требования строгой иерархичности Вед, в которых достойными реинкарнации считались только герои, вожди и учителя человечества.

В развитии своей концепции времени Успенский во многом отталкивается от теософской модели перевоплощения, включавшей понятия многомерных пространств, времен и уровней в человеке. Соглашаясь с теософами, что только на уровне высоких и тонких тел человека, известных в теософии как астральное (второе после физического), ментальное (третье) и причинное (четвертое), возможны процессы, связанные с идеей перевоплощения, ибо после смерти физического тела и после последующих смертей второго (астрального) и третьего (ментального) тел, которые иногда надолго переживают физическое тело человека, четвертое, “причинное” тело реинкарнирует в нового человека. Но Успенский настаивает, что состояния этих высших тел “на разных стадиях человеческой эволюции очень отличаются” и что только “на сравнительно высоких уровнях развития”[227] человека можно говорить о реинкарнации или трансмиграции.

Он пробует решить эту проблему в смелом сопряжении различных пространственно-временных континуумов на стыке древнейших ведических представлений о времени с достижениями современной физики с ее “новыми идеями времени и пространства”[228], математики и геометрии, ставя вопрос о соотношении между временем и вечностью, временем и бесконечностью[229].

В подходе теософов к понятию реинкарнации он видит искажение понятия вечного возвращения. По его мнению, в древней идее вечного возвращения содержались конструктивные подходы к вопросу о природе времени. Развивая концепцию времени, Успенский обращается к концепциям “дыхание Брамы”, “дни и ночи Брамы”, кальпы, манвантары, “колеса жизни” и т. п., мало освоенным европейской мыслью. С этим комплексом идей Запад был знаком опосредованно – через учения философов-пресократиков, таких как Гераклит, Эмпедокл и особенно Пифагор. Успенский ссылается на взгляды Пифагора на идею вечного возвращения, как она выражена в комментариях Симплиция[230], пересказавшего Евдемия, ученика Аристотеля, где излагается взгляд Пифагора на два вида повторения: повторения. С одной стороны – проявляющегося в естественном порядке вещей, как, например, в повторении времен года, сменяющих друг друга, в движении небесных тел и явлениях, производимых ими, таких как солнцестояние и равноденствие, которые связаны с движением солнца. С другой строны, Пифагор говорил и о повторении абсолютном: “всегда одном и том же”, включающем точное повторение ситуаций и обстоятельств жизни. “Ибо если движения (небесных тел) и многие другие вещи повторяются, тогда то, что было раньше, и то, что произойдет потом, одно и то же. Все есть одно и то же, поэтому и время есть одно и то же”[231].

За этими двумя видами повторений Успенский распознает: 1) повторение во времени; 2) повторение в вечности. Акцентируя различие между идеей вечного повторения и идеей вечного возвращения, Успенский пишет о необходимости понять “законы времени и законы вечности”[232] и найти то состояние, в котором они не противоположны друг другу. В качестве примера такого состояния он называет “Вечное Теперь” ведийской традиции, известное как “состояние Брамы”, в котором “все пребывает везде и всегда”[233], т. е. когда каждая точка пространства соответствует точке времени и время, как и пространство, трехмерно. Символически это состояние выражается двумя наложенными друг на друга треугольниками.

Для Успенского решение тайны времени означало переход из одномерного линейного времени, идущего “из неизвестного прошлого и исчезающего в неизвестном будущем”[234] к трехмерному времени Брамы. В этом и заключалась для него цель человеческой эволюции. Его подход к идее времени демонстрирует его синкретический метод мышления, включающий элементы научно-детерминистической и мистико-метафорической (последняя в ее окультно-теософском преломлении) парадигм.

Говоря о трех видах движения к “состоянию Брамы”: движении вперед – в будущее, движении назад – в прошлое и движении на одном месте – в настоящем, – Успенский называет первый вид движения путем формирования и смерти народов и рас, или историческим временем. Второе движение он определяет как путь реинкарнаций и третье – как “движение по кругу вечного возвращения, повторение жизни или внутренний рост души”[235].

Вечность для Успенского означала не “бесконечную протяженность времени”, а “иное измерение времени”[236]. Он писал, что повторение требует не “трех измерений со временем как четвертым измерением”, а “пяти измерений, т. е. совершенно нового континуума “пространство – время – вечность”[237].

Различение между идеей вечного возвращения и концепциями повторного рождения Успенский находит в новозаветном понятии пакибытия[238]. Успенский объясняет этот термин как означающий повторное существование или повторное рождение. Он ссылается также на Оригена, первохристианского богослова третьего века, который отрицал идею вечного возвращения, однако демонстрировал полное понимание идеи повторения в вечности. В своей книге “О началах” Ориген так писал об этом: “Иногда появляются миры, друг от друга не отличные, но во всех смыслах тождественные… и все, что происходило в этом мире, все… произойдет снова”[239].

Успенский не без основания сомневается в искренности оригеновского отрицания идеи вечного возвращения и приводит соображение о том, что в третьем веке эту идею, возможно, нельзя было представить иначе как через ее отрицание – хорошо знакомая логика эзопова стиля. Эта идея была имплицитно заложена в оригеновской концепции циклического странствия душ, их влечения к Богу, пресыщения и отпадения, а затем возобновления цикла. Успенскому представляется важным тот факт, что идея вечного возвращения была известна уже в первые христианские века, однако впоследствии она полностью исчезла из христианской мысли.

Среди позднейших писателей, у которых Успенский находит следы этой исчезнувшей концепции, он называет таких разных авторов, как Р. Л. Стивенсон, С. Х. Хинтон, А. К. Толстой, Д. Г. Россети, М. Ю. Лермонтов и Д. С. Мережковский. Ницше считал идею “вечного возвращения” высшей точкой мышления. Она ассоциировалась у него с идеей “Вечного Теперь” и с “Остановись, мгновение!” в “Фаусте” Гете и фактически означала выход из времени и пространства.

Ницше “открыл” для себя идею “вечного возвращения”, когда он оказался в горах Энгадина на высоте шести тысяч футов в августе 1881 года. Он заявил тогда, что именно эту идею он должен возвестить миру, однако ему это не удалось. Открытие это было результатом внезапного озарения и прозрения. Он вдруг обнаружил, что законы, управляющие миром, и соответствующие им истины потеряли свою силу. Лев Шестов так пишет об этом событии: “Он (Ницше) не нашел подлинного слова, чтобы назвать то, что ему открылось, и заговорил о вечном возвращении”[240]. И далее: “Под вечным возвращением у Ницше, по-видимому, скрывалось нечто безмерное и могущественное”[241]. Сам Ницше характеризует это так: “Предстоит, – пишет он, истолковывая смысл своей идеи вечного возвращения, – великая борьба, для этого нужно новое оружие – молот”. И далее: “Я ищу вечности для всего”[242]. Шестов увидел за этим утверждением Ницше титаническую борьбу разума с памятью, “точно воспроизводящей прошлое, которому обеспечено вечное существование в истине”[243] и стремление “освободиться от прошлого, сделать однажды бывшее не бывшим”[244].

Эту идею можно пытаться выразить еще следующим образом: быть – значит каждый раз быть раз и навсегда, здесь и теперь, каждый раз снова и снова, быть в событии бытия. Здесь эта идея выступает, скорее, как идея вечности, нежели как идея возвращения, вечности, осуществленной не в текущем моменте времени, а в особом мгновенном откровении вечности.

В эссе Ecce homo Ницше пишет о возникновении замысла “Заратустры”: “Основная концепция этого произведения – мысль о вечном возвращении, эта высшая форма утверждения, которая вообще может быть достигнута…”

Идея вечного возвращения не может быть популярной уже потому, утверждает Успенский, что она должна неизбежно казаться абсурдной с точки зрения ординарной логики, ибо нет ничего повторяющегося в мире наших трехмерных пространственных восприятий и в том, что мы обычно считаем временем. Современные понятия времени, по Успенскому, не оставляют места для концепции повторения. Напротив, ординарная мудрость гласит: ‘ничто не повторяется’ и предлагает идею линейного развития времени. У современного человека нет даже идеи параллельных времен, и любой свой опыт он сводит к одномерному временному восприятию. Любое событие он помещает либо спереди, либо позади себя на линии времени, не допуская возможности параллельного или обратно направленного времени.

Ординарная саентистская модель механического эволюционизма предлагает взгляд на человека, заключающийся в том, что человек со всеми своими мыслями, желаниями, вкусами и ценностями возникает из ниоткуда и исчезает в никуда. В этой системе время имеет только одно измерение, а именно – протяженность, и причем ограниченную протяженность – и одно направление – от рождения к смерти. Но, как замечает П. Тиллих, “Нет другого способа судить о времени, чем увидеть его в свете вечного”[245].

Согласно Успенскому, христианство непоследовательно говорит о жизни после смерти, но не о жизни до рождения. Теософские понятия о реинкарнации душ на земле также не выдерживают критики с точки зрения последовательного рассуждения о природе времени, поскольку теософия не ставила перед собой этого вопроса, и тема разнонаправленного движения во времени встает перед теософией только прикладным образом в связи с вопросом о перевоплощении.

Развивая свою концепцию вечного возвращения, Успенский пишет: “Совершенно так же, как некоторые воспоминания о настоящей жизни исчезают из круга бодрствующего сознания и появляются вновь, когда мозг бывает чрезвычайно чувствителен и способен отвечать на вибрации, в обыкновенное время не воспринимаемые им, точно так же и память о прошлых жизнях сохраняется в области, недоступной для физического сознания… Вся трудность воспоминания коренится не в забывчивости, ибо низкий проводник жизни, физическое тело, никогда и не разделяло прежних жизней своего хозяина, трудность заключается в том, что настоящий проводник поглощен всецело окружающей его средой, вследствие чего и не способен отвечать на тонкие вибрации, посредством которых проявляется его высшая природа. Кто хочет вспомнить свое прошлое, тот не должен сосредоточивать весь интерес на настоящих переживаниях, он должен утончать и очищать свою физическую природу, пока она не сделается способной воспринимать впечатления из иной, более тонкой среды… Связи настоящего являются для сознания частью длинной цепи, которая тянется в даль прошедшего…”[246]

Для Успенского, как и для теософов, идея платоновского анамнезиса, или воспоминания о прошлых существованиях, таит в себе огромные возможности для человеческого роста. Но если для теософов был важен аспект перевода опыта и памяти прошлого в ментальный план, ибо быстрое понимание и ясное суждение есть не что иное, как результаты прошлого опыта, переработанные в наиболее применимую для жизни форму, и только благодаря такой переработке пережитый опыт становится орудием для развития человека, то для Успенского основным становится аспект дифференциации типов памяти. Воспоминание может быть разного типа и иметь разное значение. Само по себе оно еще не означает способности человека эволюционировать. Напротив, оно может еще сильнее привязать человека и общество к колесу повторений. В этом случае воспоминание означает отождествление с определенными эмоциональными или практическими аспектами жизни. Человек движется бесконечно по одному и тому же жизненному кругу (по Успенскому, круг – это второе измерение времени), не в силах оторваться от раз и навсегда усвоенного курса. И лишь в тех случаях, когда воспоминание принимает активный характер и является выражением недовольства человека исхоженными путями и поиском новых путей, тогда круг превращается в спираль и у времени появляется третье измерение.

В некоторых случаях люди начинают реально угадывать события будущего. Возникает факт ясновидения. Часто они приписывают эту способность ясности своего ума, хотя, как правило, такое свойство носит характер бессознательного воспоминания. Люди абсолютного повторения имеют иногда яркие реалистические воспоминания, но эти воспоминания не способствуют их пробуждению, а еще больше привязывают к механическому существованию. Как остановившиеся в повторениях, так и инволюционирующие личности не способны ничего извлечь из воспоминаний; их воспоминания не ведут их к эволюции, к духовному развитию. Напротив, духовное развитие личности неизбежно приводит ее к воспоминаниям, которые не искажены психологическими комплексами (например, комплексами величия или неполноценности), но становятся все более и более сознательными.

Одна из важнейших тем Успенского – тема “обратного движения во времени”[247] как пути к истинной эволюции человека. Здесь он по-своему развивает ницшеанскую тему борьбы за вечность, сведя воедино христианскую идею борьбы с грехом и буддийскую идею изменения кармы: “Все вечно; все, что было, продолжает существовать… Прошлое… приносит и будет приносить свои плоды; творить все новые и новые преступления. Если причина зла находится в прошлом… человек должен идти назад, отыскивать причины зла и уничтожать их, как бы далеко они ни отстояли. Только в этой идее есть намек на допустимость общей эволюции. Только в этой идее заключена возможность изменения кармы всего человечества, ибо изменение кармы означает изменение прошлого”[248].

Мы видим, что система Успенского демонстрирует сложный синкретический подход к различным проблемам, вводящий их в область онтологии, и что вопрос о природе времени также переходит у него в сферу нравственно-онтологическую и социально-историческую. Так, вопрос о вечном возвращении и темы идеального устройства общества, представленного в законах древнего вероучителя Ману, рассматриваются у него в одной главе.

В ответе на вопрос о природе времени Успенский видел возможность решения злободневного вопроса ординарной модели прогрессистов в предреволюционное время – о борьбе за насильственное свержение власти. Он писал, что “из великих учителей, законодателей и основателей религий, которые нам известны лучше других, Христос и Будда не защищали борьбу со злом при помощи насилия, т. е. при помощи нового зла. Однако, – продолжает он, – мы хорошо знаем, во что превратилась их проповедь любви и сострадания”[249]. Он недоверчиво смотрит на утопические планы прогрессистов о создании идеального общества и уничтожении старого: “самые фантастические измышления в этой области подняты до ранга науки или догматизированы в виде рационалистической религии”[250]. Он видит возможность влиять на события изнутри, в контексте “шестимерного пространственно-временного континуума”, в котором человеку, достигшему “определенного уровня внутреннего развития”, открывается возможность бороться с причинами, а не результатами зла. Но этой способностью, по Успенскому, обладают далеко не все. Вхождение в эволюционный поток “путем перевоплощений в прошлое” и движение против времени к его началу “доступно только человеку, который обрел высокое сознание и великую силу”[251]. Движение против времени к его началу – важный аспект идеи вечного возвращения, открывающий ее “скрытый смысл и скрытую цель”[252], утверждает Успенский.

Успенский выступает против идеи искупительной силы страдания, утверждая, что страдание может помочь человеку только в том случае, если оно пробуждает понимание своих причин, а не само по себе. Он считает, что только понимание ложных предпосылок и изменение принципов поведения в результате этого понимания способны “исправить” карму и избавить человека от страданий.

Успенский рассматривает евангельскую историю и драму Христа “с точки зрения механизма вечного возвращения и перевоплощения в прошлое”[253]. Он ставит вопрос о сознательных и бессознательных ролях в этой драме и утверждает, что в евангельской истории, которую писали люди, “понимавшие смысл и цель драмы Христа”[254], существуют сознательные и бессознательные роли. И актеры, играющие сознательные роли, могут меняться. Так, Христос, Иоанн Креститель, апостолы могут поменяться ролями. Но актеры, плохо знающие свои роли или желающие исправить свои роли, внести в них улучшение, будут вновь и вновь играть свои роли, пока не достигнут совершенства. Роли же бессознательные не меняются, и толпа, и первосвященники, распявшие Христа, будут продолжать кричать: “Распни его” во всех циклах вечности, и Пилат в очередной раз будет умывать руки. Успенский делает беспощадный вывод по поводу носителей ординарной модели, исполнителей бессознательных ролей, которые они играют “в соответствии со своим воспитанием, окружением, эпохой”[255], механически и без ошибок повторяя свои роли. Однако, согласно Успенскому, сознательные роли требуют подготовки, что является задачей, которую решает эзотерическое христианство. Именно оно готовит актеров для этой архетипической драмы. Таким образом, драма лежит в основе религии, а религия питает источник жизни, и в этом, по Успенскому, “отражается космический процесс”[256].

Вопрос о носителях зла Успенский решает очень категорично. “Нет ни одной эзотерической традиции, которая допускала бы внутреннее противоречие между внешней жизненной ролью и внутренней работой”[257], – пишет он. Нравственный максимализм Успенского проявляется в утверждении: “Величайшая ошибка считать, что добро может скрываться под маской зла, а истина под маской лжи”[258]. Зло для него – это феномен слепоты и бессознательности. Поэтому он считает, что жизнь, которая служит лжи и основана на лжи, не может быть основанием сознательной внутренней работы.

Успенский исследует и некоторые другие концепции реинкарнации, в частности, спиритуалистическую идею возможности ускоренной реинкарнации, не через столетия, а через несколько дней или даже минут после смерти, а также буддийскую концепцию реинкарнации, допускающую немедленное новое воплощение души после смерти. Все эти концепции реинкарнации, согласно Успенскому, основаны на ординарной и некритически понятой идее времени, что лишает их силы и значения. Время воспринимается авторами этих концепций как нечто объективно существующее, и эта точка зрения принимается без рассуждения и критики. Часы, календарь, геологический период, астрономический цикл не вызывают у них никаких сомнений. Однако, по Успенскому, старомодное понятие времени, лежащее в основе всех этих представлений, нуждается в пересмотре.

Смерть человека означает для этого человека конец времени. Нет больше “до” и “после” и нет направления из прошлого в будущее. Наша ошибка, пишет Успенский, заключается в искусственном выпрямлении временны`х координат и в приписывании общего направления и параллельности временным процессам, связанным с человеческой жизнью, развитием человечества, жизнью земли, жизнью солнца и т. д., т. е. в том, что теософы называют ложной аналогией. В действительности, соглашается Успенский, вполне возможно, что процессы эти несоизмеримы и не параллельны. Все же мы знаем достаточно, чтобы понять, что для всех этих процессов нет единого времени. Следовательно, направление движения души после смерти невозможно предсказать. Можно только предположить гравитационное влияние больших кругов на меньшие, но эти влияния могут приходить из самых разных направлений. О конкретном времени можно говорить только в отношении существования конкретного субъекта. В этом смысле, когда Ангел из Апокалипсиса говорит, что “времени больше не будет”, он говорит о смерти человечества. Законы времени и вечности не поддаются обыденной человеческой логике. Успенский предлагает смелый парадокс: “жизнь человека, повторяющаяся согласно закону вечного возвращения на одном “месте во времени”… одновременно совершается и на другом “месте во времени”[259]. Чтобы допустить возможность перевоплощения в прошлое, необходимо допустить, пишет Успенский, “множественность существований или сосуществование”[260].

Итак, воссоздадим логику рассуждений Успенского по поводу идеи вечного возвращения. Он выделяет несколько модусов человеческого существования в связи с характером “повторения” в их жизни. Мы видели, что речь шла о людях абсолютного повторения, у которых все события, большие и малые, повторяются из жизни в жизнь. Есть люди, жизни которых имеют одно и то же начало и которые с небольшими отклонениями так или иначе одинаково заканчивают свои жизни. Есть люди, чьи жизни отмечены восходящими тенденциями и которые становятся внешне все богаче и сильней. Есть люди, чьи жизни, напротив, отмечены нисходящей тенденцией и которые в конце концов приходят к гибели. Наконец, есть люди, жизни которых отмечены внутренней линией восхождения, которая постепенно выводит их из круга вечного возвращения на другой уровень существования.

Все эти типы находят свое место в Браме, которого Успенский определяет как “Вечное Теперь” или “все во всем”, и в котором любая точка пространства соприкасается с любой точкой времени. Человеческая душа – это искра Брамы, и пределом ее эволюции является состояние Брамы или “Вечное Теперь”. Если сравнивать Браму с рекой, то ее исток, ее русло и море, в которое впадает эта река, все это есть Брама. Человек, будучи каплей реки, движется течением от истока к морю. Возвращение к истоку всего связано с движением капли против времени, т. е. движением из настоящего в прошлое.

У человека есть три возможности: двигаться с потоком в будущее, оставаться на месте или двигаться в прошлое. Движение в направлении будущего слепое и стихийное, это движение от истока и по течению, это путь народов, рас и всего человечества. Движение на месте – это вечное повторение, и в этих условиях становится возможным внутренний рост души. Движение в прошлое – это путь реинкарнации, которая возможна только как реинкарнация в прошлое.

Успенский напоминает об “эзотерической” стороне идеи реинкарнации и приводит в подтверждение цитаты из Ветхого Завета: “пусть приложится Аарон к народу своему”[261]; “Вот я ныне отхожу в путь всей земли”[262]. Выражения “приложиться к народу своему” и “отходить в путь всей земли” Успенский интерпретирует как движение души в прошлое. “Что особенно важно, – замечает Успенский, – это то, что эти выражения… никогда не применяются в отношении ординарных людей, но только в отношении немногих – патриархов, пророков и вождей человечества”[263]. Эта идея движения в прошлое составляет, согласно Успенскому, истинный смысл эволюции. Для Успенского, как и для теософов, эволюция, т. е. усовершенствование, прогресс, может инспирироваться только из прошлого. Нет будущего без прошлого, утверждает Успенский, и нельзя совладать со следствиями, игнорируя причины.

Концепция движения времени из будущего в прошлое привлекла внимание одного из страстных последователей синкретического метода Успенского, Родни Коллина. В своей книге “Вечная жизнь” Коллин напоминает о том, что идея возможности обратного течения времени была высказана еще Платоном, писавшим об этом в своем “Государстве”, и предлагает целую серию импликаций, вытекающих из этой идеи. В мире обратнонаправленного времени парадоксальным образом причины и следствия меняются местами, и человек рождается из земли после того, как разрывают его могилу, убийца воскрешает мертвого, филантроп грабит бедных, Шекспир записывает в рукопись то, что вложили в его книги поколения его читателей, предметы излучают свет и солнце оказывается не причиной, а следствием органической жизни. Эта идея смыкается с идеей Успенского об одновременном существовании настоящего и прошлого и о параллелизме времени, немыслимом в трехмерной системе пространственного восприятия, но возможном в шестимерном континууме, содержащем три пространственных и три временных измерения, где “любая точка пространства соприкасается с любой точкой времени”.

Начиная с 1930-х годов в физике возникли и развивались так называемые теории дальнодействия, работающие со сходной моделью времени. В теориях о формальном равноправии запаздывающих и опережающих решений волнового уравнения наряду с привычным причинным потоком – от прошлого к будущему – рассматривается обратный поток времени – от будущего к прошлому. Вслед за Успенским физики строят новую модель вселенной, в которой мир оказывается скрепленным двумя причинными потоками – прямым и обратным. В ней все уже произошло и будущее в известном смысле уже существует.

Феномен ясновидения также является объектом современной физики. В теории пространственно-временных вихрей он связывается с существованием определенного физического объекта – спин-торсионного фантома, имеющего опережающую компоненту.

В квантово-механической модели мира, с которой работает современная физика, сознание свободно воздействует на причинно-обусловленный мир.

События в квантовом мире, описываемые уравнением Шредингера, значительно отличаются от событий макрокосмического мира. Таким образом, квантовая физика уже работает в многомерном пространстве мира, живущего по разным законам.

Принцип реальности переносится современной физикой из мира физического в плоскость сознания. И иллюзия течения событий во времени объясняется встречным движением события и сознания: движением событий вдоль “неподвижного” сознания либо движением сознания вдоль событийной линии. И в том, и в другом случае “естественный ход вещей” оказывается подверженным влиянию воли и сознания. Сознание при этом может двигаться вдоль потока или перпендикулярно потоку. С учетом опережающего или запаздывающего фактора можно объяснить явление предвидения и воздействие на события прошлого, факты, которым Успенский уделил много места, развивая свою концепцию времени.

Один из самых радикальных выводов новейшей физики связан с феноменом ретроактивности, т. е. действием, обратным во времени. Исследователь этого феномена Г. Шмидт, утверждает, что вещи и события становятся реальными только в присутствии человека-наблюдателя и что абсолютной реальности не существует: “Реальность возникает только в результате взаимодействия сознания со своим окружением”[264]. Тем самым Г. Шмидт перебрасывает мост от современной физики через систему Успенского к системе Веданты с ее утверждением, что Атман есть Брахман, что на языке физики означает: наблюдатель и наблюдаемое совпадают. Когда объектом исследования оказывается онтологическая структура, общая для физического мира и для сознания, тогда появляется возможность воздействия сознания на развитие бытийных процессов.

Таким образом, мы видим, что концепция времени Успенского, сложившаяся в самом начале века, во много перекликается с идеями современной науки в плане их общего движения в сторону онтологизма и связанности с древними системами мудрости.

Видимо, придет время и для более внимательного отношения к социальным моделям Успенского – важному аспекту его концепции времени, включающему древний опыт социального законодательства. Обозначив возможности эволюции для индивидуума, Успенский задается вопросом о путях развития для целых обществ. Именно в этом смысле ищет он идеальное общественное устройство – идеальное в плане его эволюции. Таким он признает кастовое общество, принципы которого изложены в древних законах Ману.

Кастовое общество, по Успенскому, способно обеспечить подлинный расцвет культуры и достичь высочайшего развития, которое может способствовать эволюции всего человечества. Деление на касты, утверждает Успенский, отвечает самой природе человека. В этом смысле легендарный Ману был, скорее, не законодателем, а исследователем или открывателем закона. Его учение – не столько законодательство, сколько фиксирование законов космоса, ибо кастовые законы являются универсальными космическими установлениями. Кастовые различия отражают фундаментальные типы людей с поразительной психологической аккуратностью.

Прежде всего, законы Ману утверждают, что у человечества есть определенное космическое назначение и что оно играет определенную роль в жизни космических агрегатов, во-вторых, законы эти устанавливают аналогию между человечеством и Брамой. Согласно этим законам даже в смешанном обществе люди делятся на четыре основных кастовых типа: брамины, кшатрии, вайшьи и шудры, где брамины – это жрецы, кшатрии – воины, вайшьи – ремесленники и шудры – слуги. В то время, когда законы Ману были зафиксированы, вся полнота власти принадлежала браминам, призванным изучать Веды, обучать других и осуществлять приношения жертв за себя и за других. Брамины не должны были участвовать в борьбе и вообще в каких-либо внешних делах. Борьба была делом кшатриев, но кшатриям позволялось бороться только за других, защищая их интересы. Вайшьи могли блюсти свой личный интерес при условии послушания браминам и кшатриям. Шудры – единственная каста, которая не могла изучать Веды – должны были служить представителям трех высших каст, ибо они определялись как люди дурной инициативы или без инициативы.

Успенский утверждал, что кастовая система, изображенная в законах Ману, не была наследственной и что брамины, занимавшиеся образованием детей, растили их в соответствии с их естественными склонностями браминами, кшатриями, вайшьями или шудрами. К какой касте принадлежал человек, определялось браминами на основании тонко разработанной системы наблюдений и при посредстве безошибочных тестов, призванных подтвердить наблюдения. Человек мог переходить из более низкой касты в более высокую. Об этом, согласно Успенскому, свидетельствует строка 335 девятой главы: “Шудра чистый и послушный всем другим кастам, скромный в речах, очищенный от гордыни и ищущий защиты у браминов, поднимается (в будущей жизни) в высшие касты”[265].

Успенский считает, что слова, заключенные в скобки, являются позднейшим добавлением к тексту и что вполне в духе законов Ману допускать возможность продвижения в высшие касты, так же как и деградацию и опускание в низшие касты. Однако нормальное функционирование человеческого общества требует разделения людей на касты и признания природного различия между людьми. Успенский резко отвергает все политические теории, основанные на жестком наследственном кастовом принципе, как и на безкастовом принципе эгалитаризма. К сожалению, история знает только эти две крайности, утверждает Успенский: наследственное неравенство и деспотизм или борьбу с наследственным неравенством и опять-таки деспотизм. Все флуктуации человеческой истории объясняются борьбой между этими крайностями. И хотя, утверждает Успенский, существует и хорошо известен третий путь, нет никаких оснований для надежд, что он когда-либо станет исторической реальностью. “В настоящее время, – пессимистически замечает Успенский, – не наблюдается никаких тенденций в сторону правильного разделения на касты. Нет даже идеи такого разделения, и ее не может быть, ибо понимание правильного разделения было утрачено задолго до зарождения нашей цивилизации”. Но даже случайное приближение к материализации этого принципа дает поразительные результаты и приводит к небывалому общественному и культурному расцвету. Среди таких “случайных” периодов общественных взлетов Успенский называет предреволюционную Францию и Россию XIX века.

3аконы Ману, утверждает Успенский, свидетельствуют о бесполезности попыток перестройки общества методами насилия или через апелляцию к массам. Такие методы приводят к противоположным результатам. Реорганизация общества в соответствии с законами Ману должна начаться с образования двух высших каст – браминов и кшатриев. Современные социальные теории ведут в противоположную сторону, поддерживая либо смешение каст, либо деление на касты по ложному принципу, и для современного общества не предвидится скорого выхода из круга вечного повторения.

Подобно тому, как существуют благоприятные условия для индивидуальной эволюции, Успенский отмечал существование условий, способствующих эволюции целых народов. И для отдельных цивилизаций также возможны остановка и движение по кругу. Единственная надежда, которую Успенский допускал в отношении современности, это такое стечение негативных характеристик, которое парадоксальным образом дало бы в своей сумме положительный результат. Этой апокалиптической шуткой Успенский ставит последнюю точку над своими социо-космическими разработками.

Сверхчеловек

Идея сверхчеловека, по словам самого Успенского, “стара как мир”[266]. Интерес к ней в конце XIX века был связан прежде всего с темами сверхчеловека у Ницше. В России на рубеже двух столетий эта идея в форме тяготения истории человечества к Богочеловеку прежде всего ассоциировалась с творчеством вдохновителя русского символизма, мистика и философа Владимира Соловьева. Успенский, жадный почитатель модернизма, прямо или косвенно – через литературу – должен был испытать на себе влияние его метафизической антропологии. Человек, согласно Соловьеву, находится между двумя абсолютами. “В человеке, – утверждал Соловьев, – природа перерастает самою себя и переходит (в сознании) в область бытия абсолютного… Космос – это Бог ‘иной’, т. е. ‘абсолют в процессе становления’”[267].

В антропологии Соловьева человеческое существо рассматривается в ретроспективе – через концепцию грехопадения и в перспективе – через борьбу и стремление стать Богочеловеком. Сознание человека до грехопадения было связано со всей Вселенной. После грехопадения человек стремится восстановить эту связь. Соловьев писал: “Если прежде человек как духовный центр мироздания обнимал своею душой всю природу и жил с нею одной жизнью, любил и понимал, а потому и управлял ею, то теперь, утвердившись в своей самости, закрыв от всего свою душу, он находит себя в чужом и враждебном мире, который не говорит уже с ним на понятном языке и сам не понимает и не слушается его слова”[268].

Соловьев описывал процесс поиска Бога, или теогонический процесс, как “постепенное одухотворение человека через внутреннее усвоение и развитие Божественного начала”[269]. Он описывал этот процесс в христианских категориях как вочеловечение Христа в историю, представляющее собой “собственно исторический процесс”, в котором возникает союз Божественного логоса с мировой душой[270], и по методу аналогии сравнивал тяготение природы к человеку, с тяготением всей истории человечества к Богочеловеку[271]. В этой сверхзадаче Соловьев видит смысл человеческой истории.

В своей христианской антропологии Соловьев констатировал огромный разрыв между уровнем развития современного человека и человека совершенного – Богочеловека. Он говорил о необходимости преодоления этого разрыва, видя в этом смысл и цель человеческой истории – тема, вполне созвучная тоске по сверхчеловеку у Успенского.

Альтернатива, сформулированная русской религиозной философией, – Богочеловек против зверочеловека, или против биологического человека, “который возводит насыщение плоти в высшую и безусловную заповедь”[272], – выражена в противопоставлении ординарной и идеальной модели у Успенского.

Успенский разделял соловьевскую трактовку современного человека как “неполного существа”, перед которым стоит задача “постепенного одухотворения”… Однако Успенский искал свои собственные пути решения этой задачи. Он сформулировал ее как внутреннюю задачу, стоящую перед каждым человеком, требующую конкретных усилий, и решал ее не умозрительно, а практически, видя в ней конкретную задачу формирования нового типа человеческого существа с новым типом сознания как способ движения в сторону сверхчеловека.

Более созвучные ему подходы к решению этого вопроса Успенский находит у канадского врача-психиатра Р. М. Бекка в его разработках идей о новом феномене сознания – космическом сознании. Бекк трактовал человеческую эволюцию в свете развития космического сознания. Он считал, что только новое космическое сознание человека поднимает его на более высокий уровень.

Особенно убедительной для Успенского звучала идея Бекка о трех уровнях сознания, проявляющихся у живых существ: воспринимающем сознании низших животных, концептуальном сознании человека и самом высоком – уровне самосознания. Эти различные уровни сознания определялись, главным образом, по методу аналогии, близкому тому, которым пользовался Хинтон и который был успешно адаптирован Успенским в его книге “Четвертое измерение”.

Бекк писал о новом типе восприятия (в частности, об обогащении палитры чувств современного человека), возникающем спорадически у немногих индивидуумов как феномен нового сознания и затем постепенно распространяющемся среди цивилизованных народов. Исходя из аналогии с низшими типами сознания и из наблюдений над нарождающимся новым типом восприятия Бекк делает вывод о существовании четвертого состояния сознания, или космического сознания, дающего человеку возможность осознать свое единство с Богом и освободиться от страха смерти и зла. Бекк определял космическое сознание “не просто как расширение сознания и самосознания, которое нам всем знакомо, но как проявление совершенно новой функции, настолько же отличной от того, чем обладает средний человек, насколько самосознание человека отлично от любой из функций, которой обладают высшие животные”[273].

Сам Бекк разъяснял понятие космического сознания следующим образом: “Главной характеристикой космического сознания является сознание космоса, то есть жизни и порядка Вселенной… Вместе с сознанием космоса приходит интеллектуальное просветление или вдохновение, которое уже само по себе переносит существо на новый план бытия – делает из него существо почти нового типа. К этому присоединяется чувство моральной экзальтации, неописуемое чувство подъема, радости и восторга и усиление морального чувства, которое само по себе настолько же поражающе и настолько же важно… как и усиление интеллектуальной силы. Вместе с этим приходит то, что может быть названо чувством бессмертия – сознание вечной жизни; не уверенность в том, что она будет, а сознание того, что она уже есть”[274].

Таким образом, Бекк выделял четыре аспекта космического сознания: сознание космоса, интеллектуальное просветление, или вдохновение, чувство моральной экзальтации и чувство бессмертия. В характеристике нового сознания он выделяет определенные черты экстатичности и экзальтированности, свойственной ему.

Увлеченный идеями “Космического сознания” Бекка, Успенский широко цитирует его в Tertium organum, хотя и не соглашается с идеями механической эволюции, определяющей его, в частности, с утверждением, что “путь от самосознания к космическому сознанию, рассматриваемый с интеллектуальной точки зрения, кажется строго параллельным пути от простых форм сознания у высших животных к самосознанию человека”[275]. Критикуя подобные экстраполяции, аналогичные хинтоновским, в отношении четвертого измерения – прием, известный как ложная аналогия, – Успенский делал справедливое замечание, что нельзя пользоваться методом аналогии одинаково во всех случаях, так как явления более сложного порядка не могут быть выведены из аналогии с более примитивными явлениями.

В действительности Бекк не шел в своих аналогиях так далеко, как это делал Хинтон относительно четвертого измерения. Напротив, подчеркивая уникальность космического сознания, Бекк связывает его с достижениями общественного прогресса, такими как завоевание воздуха и социальная революция. Дискутируя с Бекком по поводу его оценки путей человеческой эволюции, Успенский пишет: “Все культурные завоевания материального мира – палка о двух концах, они могут одинаково служить как добру, так и злу”[276]. Успенский с его безошибочным нравственным барометром видел уязвимость этой абсолютизации результатов культурного прогресса и считал, что путь к подлинной эволюции – это путь к сверхчеловеку, поскольку “эволюция по направлению к сверхчеловеку – это создание новых форм мышления и чувства и освобождение от старых форм”[277].

В то же самое время Успенский, как и Бекк, чувствовал, что “новый тип человеческого существа образуется уже сейчас среди нас. Отбор продолжается во всех расах и народах, за исключением, может быть, наиболее отсталых и неразвитых; причем последние могут включать также и народы, которые обычно считаются наиболее продвинутыми, т. е. те, кого совершенно поглотила псевдокультура”[278].

Введя понятия культуры и псевдокультуры, цивилизации и псевдоцивилизации, Успенский указал на совершенно новые критерии, применяемые им при решении вопроса о культуре и цивилизации как формах проявления подлинной или псевдоэволюции.

Здесь прежде всего надо остановиться на космогонических идеях Е.П. Блаватской, которые вполне авторитетно звучали в атмосфере охватившего Россию на рубеже веков метафизического энтузиазма. Многоуровневая концепция человека в теософской модели Блаватской строится на традиционной идее посредников между божеством и человеком, начиная с “небесного человека” Адама Кадмона, сотворенного “по образу и подобию Божию”[279]. За этим божественным или небесным Адамом следует второй Адам, который дал название “первой коренной человеческой расе”[280], затем третий, четвертый и т. д. Всего, утверждает Блаватская, было семь Адамов, или семь коренных рас человечества.

Мифологемы теософии с их персонификацией исторических периодов были для Успенского живыми проекциями движения к сверхчеловеку. Согласно мифологеме, излагаемой Блаватской, между человеческим и божественным планами сохраняется непрерывная связь через систему посредников. Это прежде всего два доисторических сверхчеловека: Енох и Гермес – “две величественные и таинственные фигуры, возвышающиеся подобно двум гигантам в архаическом прошлом”[281], на Востоке – это Нарада, древний ведический риши, и на далеком Западе – Арусамайя – король Атланты. Они являются проводниками божественного плана в человеческой истории. Нарада (вестник или ангел) является “своего рода деятельным и вечно воплощающимся логосом, который ведет и направляет дела человеческие от самого начала кальпы до ее конца”[282].

Успенский хорошо владел синкретическим языком теософии, в котором он прочитывал идеи различного порядка, включающие космический, метафизический, психологический, физический и социологический планы.

Блаватская рассматривает Нараду как “одного из двенадцати Мессий… красноречивого посланника Богов… который вечно странствует по Земле, подавая добрые советы”, и описывает его как “одного из немногих выдающихся характеров, исключая некоторых богов, которые посещают так называемые подземные или адовые области Патала…”, и “именно на него возложено наше продвижение, эволюция, и также и народные бедствия или благоденствия… именно он вызывает войны и полагает им конец”[283]. Сверхзадачи, возложенные на теософских сверхлюдей, делают их роль особенно значительной в истории человечества. Блаватская пишет, что помимо сказанного Нараде “приписывалось еще и вычисление и запись всех грядущих астрологических и космических циклов, а также наставление в этой науке первых созерцателей звездного свода”[284]. По этой мифологеме, Асурамайя, король Атланты, основал все свои астрономические труды на этих записях и определил продолжительность всех прошлых геологических и космических периодов, а также определил длительность всех грядущих циклов до конца настоящего цикла жизни.

Циклы космической эволюции человечества, рассматривавшиеся теософией, заинтересовали Успенского своей проекцией на тему соотношения времени и вечности. В большом космическом круге, состоящем из семи циклов или кругов, “каждый круг приводит к новому этапу развития и определяет полное изменение в ментальном, психическом, духовном и физическом состоянии человека”[285]. Это был своего рода вызов, который человек, занятый напряженной внутренней работой, бросал времени.

Определяя современный цикл эволюции как четвертый, Блаватская находила в нем воплощенными людей пятого и шестого круга (например, Платона и Будду) как провозвестников знания будущего.

Концепция непрерывного духовного восхождения человека, стоящая за идеей сверхчеловека у Успенского, опиралась на теософские модели. Согласно этому в высшей степени разработанному учению, “человечество стремится развиваться и овладевать физическими… астральными, ментальными, буддийскими… и нирваническими планами мироздания”[286]. Теософия, необычайно расширяя угрюмую модель позитивистского знания, тем не менее задавала свои параметры для развития человека, утверждая предопределенность эволюции человеческой расы в целом. При этом она оставляла за отдельными индивидуумами возможность убыстрять свое развитие: “личность может пойти этой дорогой быстрее при помощи йоги”[287].

Идея учителя, посредника, аватара, сходящего на землю ради спасения мира, помощи или восстановления божественного закона – все эти теософские идеи определили построение его модели сверхчеловека.

Не соглашаясь с фатализмом теософских воззрений на эволюцию человечества, Успенский настаивал на том, что единственной дорогой современного человека к сверхчеловеку является эволюция сознания. Он утверждал, что “природа никоим образом сверхчеловека не гарантирует”[288]. Успенский утверждал, что “эволюция человечества может быть только сознательной”, и “ничем иным как эволюцией немногих”[289], что “сверхчеловека нельзя рассматривать… как продукт общего закона эволюции”[290]. Идея “эволюции масс” была для него столь же “фантастичной и алогичной, как, например, идея абсолютно одинакового развития всех клеток дерева”[291].

Джеймс Уэбб писал в своей книге “Гармонический круг” по поводу различий во взглядах теософов и Успенского на сверхчеловека: “Они довольствовались, главным образом, взглядом на эволюцию человеческого высшего сознания как на тысячелетний процесс. Успенский же не доверял теории эволюции, и его собственный опыт привел его к необходимости обратиться к Ницше”[292].

Успенский напряженно вдумывался в образ сверхчеловека. Он предположил, что “сверхчеловек должен иметь в себе что-то внезаконное, что-то, что ломает привычный ход вещей, что-то неожиданное, неподвластное никаким законам”[293]. И это представление о “внезаконности” сверхчеловека можно легко обнаружить в “Заратустре” Ницше.

Ницше, автор, наиболее часто цитируемый Успенским, был одним из главных инспираторов его концепции сверхчеловека. Ницше, выражавший свои идеи спонтанным афористичным стилем, был выразителем последовательного и глубокого мировоззрения. Противостоя уродливости материализма европейского общества конца XIX века, он отрицал все его святыни и устои – демократию, позитивистскую науку и ритуалистическое христианство. Положительной ценностью для Ницше был сверхчеловек, который через борьбу, жертву и страдание приносит в жизнь смысл и напоминает человечеству о тайне бытия. “Я хочу научить людей смыслу их бытия, который есть сверхчеловек, свет, выходящий из темного облака – человека”[294], – писал Ницше.

Успенский обратился к Ницше с целью отделить свое понимание сверхчеловека от понимания теософского. Возражая против теософских представлений о том, что целая раса принимает участие в эволюции, направленной к сверхчеловеку как продукту исторического развития, он писал: “Свет не может считаться продуктом эволюции темного облака”[295].

Успенский отмечал, что чувство “внезаконности” “сверхчеловека” побуждает людей смотреть на него как на аморальное существо, которому все дозволено, и создает негативную ауру вокруг этой идеи. Он был озабочен тем, чтобы защитить Ницше от всевозможных нападок, таких как обвинение в аморальности, жестокости, шовинизме. Защищая Ницше, Успенский писал: “Может быть, никто не вкладывал в философию человеческого существа и в идею сверхчеловека так много стремления к истинной морали и истинной любви, как Ницше”[296].

Беспощадность была другой отрицательной чертой, которая приписывалась Заратустре, – принцип, согласно которому он якобы обращался с людьми. Успенский показал, что эта беспощадность обращена против “ординарного” человека и всего того, что делает его мелким, пошлым, инертным и грубым, что превращает его в живой труп, который Заратустра несет на своей спине. Он отмечал, что искаженное понимание и неправильная интерпретация Ницше – это пример тенденциозного непонимания или умышленной интерпретации.

Успенский видел в ницшеанском Заратустре наибольшее приближение к своей идеальной модели и поэтому выступал как его страстный защитник. Ницшеанское сопоставление сверхчеловека с “только человеком” особенно привлекало Успенского, так как это совпадало с его дихотомическим и иерархическим решением антропологической проблемы. Успенский был захвачен ярким афористическим языком Ницше, силой его образов, в особенности образом Заратустры, которого он рассматривал как создание истинно поэтического гения. В то же время он чувствовал, что Заратустра, будучи творением поэта и философа, не указывает практического пути, ведущего от человека к сверхчеловеку. Кроме того, он был совершенно удручен тем, что он определял как “отсутствие понимания со стороны Ницше идей Евангелия и христианства”[297]. С точки зрения Успенского, ницшеанский бунт против христианства и его противопоставление Заратустры Христу является признаком недопонимания концепции сверхчеловека у Ницше.

“Ницше не понимал или не хотел понимать, что его сверхчеловек был в значительной степени продуктом христианской мысли. Более того, Ницше не был обычно откровенен, даже сам с собою, относительно источников своего вдохновения. Я никогда не находил ни в его биографии, ни в его письмах какого-либо упоминания о его знакомстве с современной “оккультной” литературой. В то же время он, очевидно, хорошо ее знал и использовал”[298], – писал Успенский.

Успенский решился соединить теорию Ницше о сверхчеловеке с теософской концепцией эволюции человека. Он утверждал, что человечество в своей эволюции на пути к высшему сознанию находится только в переходной стадии и что эволюция сознания приведет к сверхчеловеку. Успенский сравнивал движение к сверхчеловеку с прохождением в греческих мистериях ученика через различные ступени посвящения, которые были, на его взгляд, “архетипами эзотерических религий”. Говоря об “образе сверхчеловека далекого и неведомого будущего” как образе “слишком смутном и неясном”, Успенский, вероятнее всего, ссылается на человека пятого и шестого кругов теософической космологии.

Соединение учения Ницше с идеями духовной эволюции человека не было в ту эпоху неожиданным: в частности, редактор литературно-мистического журнала New Age в Англии А.Р. Ораж разрабатывал представление о грядущем сознании сверхчеловека. В первом номере этого журнала, издаваемого Оражем и Хольбруком Джексоном, его издатели следующим образом выразили свое кредо: “Веря, что любимым объектом и целью вселенского творения жизни является сотворение расы сверхчеловеческого и высокоинтеллектуально развитого существа, New Age посвящает себя серьезной попытке способствовать этим глобальным целям жизни и вербовать для помощи этому благородному служению верных последователей этого нового созерцательного порядка”[299].

Знакомство Успенского с Оражем и его публикацией неоспоримо. Успенский встретил Оража в Лондоне во время своей экспедиции на Восток в 1913–1914 годах, а в 1919 году New Age опубликовал “Письма из России” Успенского. Тем не менее нельзя с точностью установить, был ли Успенский знаком с книгой Оража “Сознание, животные, человек и сверхчеловек” до своего путешествия на Восток. Книга Оража была опубликована издательством теософского общества в Англии вскоре после того, как Ораж стал издателем журнала New Age в 1907 году. Книги Успенского Tertium organum и “Внутренний круг” были написаны и опубликованы, примерно лет шесть спустя. Наиболее вероятно, что к этому времени у него уже было по крайней мере общее представление об идеях Оража.

В своей книге Ораж пользуется умозаключениями по аналогии, близкими тем, которые применялись Хинтоном, Бекком, и позже самим Успенским. Ораж сравнивает сознание животного с листком чувствительной бумаги. Он интерпретирует его как простое, одноплоскостное сознание, не требующее какого-либо осознания получаемых впечатлений. Человеческое сознание он понимает, как чувствительный листок бумаги, сложенный таким образом, что возникает вторая плоскость, создающая позиции для наблюдателя этих простых впечатлений. Высшие пределы человеческого сознания могут быть проиллюстрированы таким сворачиванием бумаги, когда она образует сферу. Сознание сверхчеловека, согласно Оражу, может иметь сравнение с сознанием человека, так же как сознание человека имеет сравнение с сознанием животного.

Сознание сверхчеловека представляется в виде чувствительного листка бумаги, сложенного втрое. Точно так же, как человеческое сознание может наблюдать простую животную чувствительность, так и сознание сверхчеловека может наблюдать человеческое сознание. Рождение этого нового наблюдателя происходит в недрах человеческого сознания, так же как и человеческое сознание развилось из животного. Возникновение сверхчеловека представляется мистическими доктринами как второе рождение, или пробуждение от сна. Ораж предсказывал, что возникновение сверхчеловека будет сопровождаться ростом “экстатических способностей”, и развитие это он считал опасным без правильного управления им. Он верил также, что методы, используемые на пути достижения стадии сверхчеловека, будут связаны исключительно с индивидуальной ответственностью.

Концепции сверхчеловека Успенского и Оража и их подход к этой проблеме имеют между собой много общего. Во-первых, оба они разделяют энтузиазм по поводу этой идеи и страстную увлеченность ею. Оба они полагались на умозаключения по аналогии, сравнивая отношение человека к животному с тем, какое существует между сверхчеловеком и человеком. Подобно Оражу, Успенский был озабочен трудностями и опасностями на пути человека к сверхчеловеку, который они оба видели как путь, связанный с индивидуальным выбором. Оба подчеркивали важность эмоционального развития и писали об “эмоциональности” сверхчеловека, необыкновенно превосходящей эмоциональность обыкновенного человека. Согласно Успенскому, “нормальным физическим состоянием сверхчеловека” было состояние экстаза, и с ним соглашался Ораж, что является следствием их общих неоплатонических корней.

Обзор основных источников, оказавших влияние на формирование концепции сверхчеловека Успенского, приводит к следующим выводам. Сверхчеловека Успенского можно рассматривать как развитие радикальной метафизической тенденции, которую мы находим у Соловьева и его последователей. Основными источниками вдохновения для выработки модели сверхчеловека у Успенского были “Так говорил Заратустра” Ницше и теософские труды Е.П. Блаватской. Заратустра Ницше был художественным воплощением идей о сверхчеловеке, в то время как теософия обеспечивала спиритуалистический космогонический контекст концепции духовного восхождения человека к сверхчеловеческому идеалу. Среди источников влияния мы также отмечали книгу Бекка, разработавшую идею космического сознания, которое, по Бекку, было имманентным и возникающим и вследствие общественных изменений, и в результате изменений человеческого сознания. И наконец, как и Ораж, Успенский отмечал у сверхчеловека “экстатические особенности” состояний как одну из важнейших его характеристик.

Сверхчеловек Успенского, будучи уникальным порождением столь различных влияний и плодом его собственной интуиции, был для него оригинальной материализацией “метафизической модели”.

Концепция сверхчеловека Успенского переплеталась с его теориями эволюции, времени-пространства и скрытого знания и составляла существенную часть его системы. Его критика “трехмерной модели” была направлена как против внутренней деградации современного человека, так и против ограничений современной мысли. Согласно Успенскому, современная мысль не способна постичь сверхчеловека. Центр внимания Успенского направлен, таким образом, на критику состояния и понятий современного человека, так же как и на разработку модели сверхчеловека.

Успенский отмечал, что идея сверхчеловека делит современную мысль на два направления. Первое – это направление, опускающее идею о сверхчеловеке, что делает большинство современных научных или философских концепций. Второе направление интерпретирует человека “с точки зрения идеи о сверхчеловеке”[300] и, таким образом, рассматривает современного человека как неполное (незавершенное) существо и видит цель человеческого существования в переходе к новой стадии развития. В рамках этого направления, писал Успенский, “человек рассматривается как зерно, как личинка, как что-то временное и подверженное трансформации”[301]. Успенский предполагал, что идея такой трансформации незаметно вошла в современные мистические, оккультные и теософские учения, и сетовал, что она трактуется ими путано и неясно. Он отделял себя от этих учений, утверждая независимость своих концепций от моды времени.

Успенский начал свою критику с направления западной мысли, опускающей идею о сверхчеловеке и трактующей современного человека как полное и завершенное существо. Человек рассматривается здесь с точки зрения его анатомической структуры, физиологических и психологических функций, его места в обществе и природе, его культуры и цивилизации. Современная наука и философия изучают возможность улучшения жизни человека и общества. Результаты человеческой деятельности, его достижения, открытия и изобретения рассматриваются представителями современной мысли как доказательства его эволюции. Человек и человечество представляются развивающимися по направлению к более высокому типу человека. Успенский полагал, что эти наивные эволюционные теории дают основание наивным, оптимистическим взглядам на человека и жизнь. Он писал: “Как будто люди сказали себе, что теперь существует эволюция и наука знает об эволюции, и из этого следует, что все хорошо и в будущем должно стать еще лучше”[302].

Успенский, напротив, считал, что прогресс эволюции никем и ничем не гарантирован и что эволюционный прогресс может идти как вверх, так и вниз. Все формы жизни являются результатом либо эволюционного прогресса, либо деградации, но, отмечал он, западная мысль часто принимает деградацию за эволюцию.

Успенский видел, что современная наука озабочена только настоящим или ближайшим будущим. Она имеет дело не с живыми фактами, а с искусственными построениями. Так, социология говорит о среднем человеке, понимая человечество и индивидуума как что-то однозначное и однородное. Он утверждал, что средний человек, с которым только и имеет дело социология, существует в реальности не более чем средняя величина горы.

Успенский утверждал, что обыкновенный человек не может увидеть или узнать о существовании сверхчеловека, так как более высший тип не может быть подвластным наблюдению более низшего типа. “С этой точки зрения, – писал Успенский, – вся наша жизнь и история могут иметь значение, которое нам не дано понять”[303].

Он сопротивлялся представлению о естественном процессе, автоматически происходящем со средним человеком, и о гарантированной эволюции масс. Современный протестантский теолог Поль Тиллих выразил эту проблему как “проблему неравенства”. Комментируя известную притчу Христа о зарытых талантах и предлагая критически отнестись к господствующему в современной мысли количественному принципу, он предлагал вдуматься в понятие “иметь”, ибо “может быть, наше обладание многими вещами – это не то обладание, которое может расти”[304], поскольку “тому, кому дано, прибавится; и у кого нет, отнимется”[305]. Для Успенского идея механической эволюции масс, “механического наращения” равнозначна тому, как если бы мы ожидали от всех клеток дерева, то есть от клеток корней, коры, волокон и листьев, их трансформации в цветы и фрукты”[306]. Эволюция, которая обычно приписывается скопом всему человечеству, может быть, с точки зрения Успенского, только сознательной эволюцией немногих. Бессознательно, справедливо утверждал Успенский, только вырождение.

Мы начали наш разговор о сверхчеловеке с утверждения Успенского: “Природа никоим образом сверхчеловека не гарантирует”[307]. Для Успенского сверхчеловек пребывает вне естественного эволюционного процесса, сопровождаемого известными антропологическими и общественными сдвигами. Концепция сверхчеловека выходит за рамки всего – даже религиозных предписаний. “Ничто не ведет к сверхчеловеку, кроме самого понимания сверхчеловека, и именно это понимание становится все более и более редким”[308]. И именно к этому пониманию стремился Успенский.

Концепция сверхчеловека Успенского – это дальнейшее развитие его постулатов об эволюции, являющей собой не просто антропологический или общественный прогресс, но сознательный переход человека к новому уровню существования.

Критика Успенского была направлена против современных ему интерпретаций сверхчеловека. Он полагал, что современная идея сверхчеловека “искажается, трактуясь либо слишком упрощенно, либо слишком фанатично”. Для Успенского путь от современного человека к сверхчеловеку начинается с “правильной идеи сверхчеловека”[309].

Сверхчеловек для него – результат внутреннего роста человека, который в своем развитии “следует ряду определенных ступеней”[310]. Поэтому, чтобы создать достоверную модель сверхчеловека, необходимо определить и понять эти “ступени” внутреннего роста человека.

Для современного человека идея сверхчеловека “принимает иногда странным образом уродливые или гротескные формы”[311]. Люди рисуют себе сверхчеловека каким-то преувеличенным человеком, в котором все его стороны развивались свободно и достигли предельных границ возможного развития. Вопреки этому представлению, Успенский считал, что в человеке есть много противоположных свойств, которые не могут развиваться параллельно. Эволюция человека по направлению к сверхчеловеку не может быть сосредоточена на физическом росте, силе или весе его физического тела. Он соглашался с Бекком, что “эволюция сознания, внутренний рост человека – это восхождение на пути к сверхчеловеку”[312], и предостерегал против “ложных путей, уводящих человека в сторону, отводящих назад или заводящих его в тупики”[313].

Идея сверхчеловека для саентистского сознания сдвигается в арсенал волшебных сказок и отметается как мифопоэтическая. Для подлинного движения в сторону сверхчеловека нужна особая предрасположенность сознания. Успенский отмечал связь между интересом к “мистическому” и “необъяснимому”, тяготением к оккультному и эволюцией в направлении к сверхчеловеку.

Другой существенной составляющей сверхчеловека является его “внутреннее единство”. Успенский писал: “Вопрос достижения внутреннего единства – это наиболее существенный вопрос внутреннего развития человека. До тех пор, пока он не достигнет внутреннего единства, человек не может иметь “Я”, не может иметь волю”[314].

Проблема внутреннего единства или цельности крайне важна в волевой антропологии Успенского. Успенский пишет, что мотивация жизни и поступков современного человека непроизвольна. Он описывает жизнь как ряд незначительных подробностей, среди которых человеческое “я” постоянно изменяется как в калейдоскопе. Каждое “я” внешнего события становится господином дня; оно “начинает строить и управлять, но, в свою очередь, неожиданно смещается и замещается чем-то еще”[315]. Человеческое сознание поддерживает все, что идентифицирует его с различными внешними силами, действующими на каждое человеческое существо, говоря: это “я”, это “я”. При таких условиях воля человека является всего лишь центром его желаний. Не имея постоянства, человек становится игрушкой настроений и внешних впечатлений. Отмечая отсутствие единства внутреннего мира у современного человека, Успенский постулировал необходимость присутствия такого единства у сверхчеловека.

Сверхчеловек является современному человеку как сухое, рациональное существо, лишенное эмоций, в то время как эмоциональное измерение сверхчеловека, напротив, далеко превосходит обыкновенную человеческую эмоциональность. Так, развитие от человека к сверхчеловеку состоит не только в росте интеллекта, но и в эволюции эмоциональной жизни. Успенский особенно указывал на сдвиг, происходящий в современном человеке, когда он сталкивается с идеей о сверхчеловеке. Осознание разрыва, существующего между человеком и сверхчеловеком, часто развивается в неприятное и мрачное чувство, которое может привести к отрицательному взгляду на саму эту идею, хотя эта идея, напротив, может и должна стимулировать внутренний рост человека.

Критикуя представления современного человека о сверхчеловеке, Успенский затрагивал проблему существования разных порядков идей. Он указывал, что есть идеи очень опасные, к которым нельзя подходить без должной и сложной подготовки. Он считал, что древнее и средневековое знание лучше понимало положение человеческого ума по отношению к идеям. Он утверждал, что “старая психология понимала, что ум способен сразу и в беспорядке воспринимать любые идеи – переходить без всякой подготовки от идей одного порядка к идеям другого порядка”[316]. Успенский предполагал, что древние мистерии и магические ритуалы содержали адекватное знание для каждого порядка идей.

Успенский писал, что современная наука не делает различий между разными типами знаний. С точки зрения современной науки, вся опасность заключается только в неправильных умозаключениях. Однако Успенский считал, что идеи могут быть заряжены огромной энергией и способны затрагивать самые интимные тайники человеческой души и оставлять в них неизгладимый след. С другой стороны, неправильное обращение с идеями может привести человека к разрушению, т. е. здесь в старом споре между номинализмом и реализмом побеждал средневековый реализм.

Успенский предостерегал против ошибочного понимания идеи сверхчеловека. Такое неверное представление “отрывает человека от жизни, поселяет в его душе глубокий разлад, ничего не давая, лишает его того, что у него было”[317]. Правильный подход к идее сверхчеловека должен подводить к пониманию тесного соприкосновения этой идеи с проблемами временного и вечного. Концентрируясь на “истинном понимании “временного” и “вечного”, Успенский отмечает, что ошибка замены одного другим может привести к пониманию вечности как “бесконечного расширения во всех направлениях из каждого данного момента”[318].

Развивая концепцию сверхчеловека, Успенский доказывал, что идея сверхчеловека принадлежит к “внутреннему кругу” человечества. Он наблюдал, что древние религии и мифы всегда рисовали сверхчеловека как высшее “Я” человека. И это высшее “Я”, или высшее сознание, парадоксальным образом изображалось в виде существа, почти отдельного от человека, но живущего будто бы внутри него. И часто образ сверхчеловека, рисуемый в мифах и легендах, символизировал собою внутреннее существо, высшее “Я” человека, либо проявленное, либо скрытое.

В своей книге “Символы Таро” Успенский описывает две взаимосвязанные карты Таро, “Маг” и “Безумный”, представляющие противоположные аспекты сверхчеловека, “два полюса, начало и конец”[319]. Магу подвластны магические жезл, пентакль, чаша и меч, символизирующие собой четыре природных начала: огонь, землю, воду и воздух. Его лицо излучает свет и доверие, и создается впечатление, что он держит “некую тайную нить, связывающую землю с далекими светилами”.[320] “Безумный”, напротив, изможденный и хромой, тащится один по пыльной дороге, пересекая безжизненную равнину под лучами палящего солнца. “Четыре магических символа: жезл, чаша, меч и пентакль —… Безумный все время таскает с собой (в своем мешке), но он не понимает, что они значат”[321]. Он не в состоянии их использовать. Дорога впереди его прорезана ущельем, и глубокая пропасть ожидает безумного скитальца.

Эти два образа, “Маг” и “Безумный”, послужили Успенскому примерами парадоксального и двойственного выражения идеи сверхчеловека. Магические инструменты – жезл, чаша, меч и пентакль, символизирующие подвластность высшему “Я” человека четырех основных начал природы, могут быть либо проявлены, либо спрятаны в мешок. Сторонний наблюдатель может увидеть его и как Безумного, и как Мага, но “это один и тот же человек”[322].

Успенский полагал, что различие между символом и реальностью зависит от особенностей способа мышления человека. Люди, склонные рассматривать внешнюю реальность как объективную, считают внутреннюю реальность символом внешней, в то время как те, кто отказывает внешней реальности в объективности, считают внешние факторы символами возможностей внутреннего мира. Как мы видели, для Успенского идея сверхчеловека “никогда не существовала отдельно от идей высшего сознания”[323]. Изучая различие между высшим и низшим сознанием, Успенский предположил, что низшее сознание – это “ограниченное самосознание”, в то время как высшее сознание – это “полное самосознание”. Главным пунктом в воззрениях Успенского было то, что “в душе человека есть ответ на все древние учения. Все внутри человека и ничего вовне”[324].

Успенский ссылается на немецкого мистика XVII века Дж. Г. Гихтеля, чьи идеи были тесно связаны с параллельными системами – герметической философией, алхимией и каббалой. Гихтель утверждал, что человеческая душа – это окно в бесконечность и что, углубляясь в самого себя, человек может найти все и достигнуть всего и, следовательно, каждое человеческое существо заключает все возможности: падения и восхождения, неба и ада. Успенский воспроизводит рисунок совершенного человека из гихтелевской Theosophia Practica. Рисунок представляет Адама Кадмона, который символизирует собой человечество или человеческий род, чья голова – это Святой Дух, чье сердце – Иисус, и “солнечное сплетение” – Иегова. Нижняя часть тела с его органами – это “Темный мир” или “Корень душ в центре вселенной”. Верхняя часть груди с дыхательными органами и органами речи – это “Мудрость” или “Зеркало Бога”[325]. Этот рисунок показывает пять путей в бесконечность, из которых человек может выбрать любой.

Рис. 2. Совершенный человек Гихтеля

Успенский заключал, что сверхчеловек – это одна из возможностей, заключенных в глубине человеческой души. Он полагал, что близость и дальность сверхчеловека лежит не во времени, а в деятельности и практическом отношении человека к этой идее. Свой очерк о сверхчеловеке Успенский завершает, рисуя взаимосвязь двух противоположных начал. Он верил, что понимание сверхчеловека требует умения согласовать два противоположных взгляда: внешний и внутренний аспекты идеи. Некоторые люди осознают сверхчеловека внутри, в то время как другие связывают идею со сверхчеловеком прошлого, будущего и настоящего. Успенский считает, что исключительно внутреннее понимание идеи сверхчеловека отрывает человека от жизни и делает в его глазах всякую активность бесполезной. Сверхчеловек, понимаемый как только внутренний человек или только материализованный внешний человек, – “это и есть два подводных камня, лежащих в глубине идеи сверхчеловека”[326], – две опасности, которые подстерегают тех, кто работает с этой идеей.

Вслед за Блаватской, Ницше, Вл. Соловьевым, Бекком и Оражем, Успенский заявляет об имманентности возникновения нового сознания. Современная наука воспринимает только одномерную идею человека, хотя понятие человека сложно и включает различные типы людей, идущих различными путями. Успенский отмечает: “Будущее принадлежит не человеку, но сверхчеловеку, который уже родился и живет среди нас. Высшая раса быстро образуется среди человечества и выделяется своим совершенно особым пониманием мира и жизни… Люди, приблизившиеся к переходу в новую расу, уже начинают узнавать друг друга; уже устанавливаются лозунги и пароли”[327]. За этим утверждением голос и свидетеля, и провидца. Эти слова производят впечатление идущих от человека, участвующего в описываемом им процессе.

Успенский рассматривал себя как одного из тех, кто “приближается к переходу в новую расу”. Эта перспектива давала ему возможность разрабатывать концепцию сверхчеловека, используя как объективные философские умозаключения, так и опознавательные знаки для тех, кто уже находится в переходной стадии от человека к сверхчеловеку.

В концепции сверхчеловека Успенского отразились различные влияния: научные, философские, оккультные и пророческие. Его труды, соответственно, обращены к различным читателям, но главным образом к тем, кто разделял энтузиазм грядущих изменений. Изменения во “внешней жизни большинства” Успенский рассматривает как результат “внутренних изменений немногих”. Он полагал, что социальные и политические вопросы, остро выдвинутые его временем, могут разрешиться иначе, нежели это прокламируется различными общественными группировками, на другой плоскости и совершенно другим образом, а именно “выступлением на сцену сознающей себя новой расы, которая явится судьею старых”[328].

Успенский предлагает схему последовательных фаз или стадий развертывания сознания. Он видел высший тип человека как включающий в себя четыре основные формы сознания, которым соответствуют все остальные аспекты внутренней жизни, такие как чувство пространства и времени, формы деятельности и т. п.

Эта таблица, отражая метод аналогий Бекка и Оража, суммирует представление Успенского о сверхчеловеке. Она подробно показывает взаимоотношение форм или состояний сознания в мире живой природы и в мире человеческих существ. Четыре состояния сознания ассоциируются с одно-, двух-, трех– и четырехмерным восприятием пространства[329].

Различие между третьим и четвертым состояниями сознания воспринималось Успенским как различие между “человеком, которого изучает наука” и человеком высшего типа, “который начинает выходить из поля зрения позитивизма и логического мировоззрения”[330]. Успенский разрабатывает следующее сравнение этих двух типов:

“Высший тип человека”, будучи промежуточным звеном между человеком и сверхчеловеком, служил Успенскому иллюстрацией его теории эволюции. В “высшем типе человека” последовательные стадии развертывающегося сознания существуют одновременно: жизнь клеток и органов с их “сознанием”; жизнь всего тела, взятого как целое; жизнь эмоций и логическое мышление и “высшее понимание и чувства”[331]. Высшие формы сознания не являются обязательными условиями для социального и биологического равновесия человека, но они создают необходимую предпосылку для дальнейшей эволюции, которая ведет к сверхчеловеку. Характеристики “высшего типа человека” обозначают возможные направления такой эволюции и черты сверхчеловека, такие как:

Понимание четырехмерного пространства.

Понимание природы времени.

Ощущение Вселенной как живой.

Космическое сознание.

Чувство бесконечности.

Человеческое бессмертие.

Успенский делает следующие замечания, касающиеся космического сознания, которое он считал существенной чертой сверхчеловека.

1. Возможность развития космического сознания – это возможность, открытая для немногих.

2. Для проявления космического сознания необходим определенный подбор внутренних и внешних условий, среди них “образование феноменов, близких по духу космическому сознанию, и исчезновение феноменов, враждебных космическому сознанию”[332].

3. Другое требование состоит в том, что центр должен лежать “во внутреннем мире, в самосознании, а не во внешнем мире”[333].

4. “Возможность проявления космического сознания не может быть привита искусственно”[334].

5. Согласно Успенскому, отличительным признаком “высшего типа человека” является постоянное или частое ощущение “нереальности мира”, в то время как высокая интеллектуальная культура совсем не является обязательным условием. “Пример многих святых, которые не были интеллектуалами, но которые несомненно достигали космического сознания, говорит о том, что космическое сознание может развиваться на чисто эмоциональной почве”[335].

Таким образом, идея сверхчеловека явилась для Успенского результатом развития его идеальной моделей и инструментом преодоления ограниченности ординарной модели. “Ничто не ведет к сверхчеловеку, кроме понимания сверхчеловека”, – писал Успенский, рассматривая сверхчеловека как комплексную проблему, включающую в себя решение проблемы эволюции, развития космического сознания, а также решение проблемы времени и пространства. Такой синкретический подход характеризует трактовку Успенским и всех других проблем. Тем не менее модель сверхчеловека занимает центральное место в философии Успенского, явившись конкретным воплощением той идеи духовной реализации, которая была для него так дорога.

В прошлом, утверждал Успенский, о космическом сознании можно было говорить в связи со святыми, героями и магами. В наше время эволюция к сверхчеловеку начинается с отказа от позитивистских и псевдонаучных установок и концепций, с индивидуальных поисков “чудесного, ощущаемого как единственно истинное и реальное” и с веры в “нереальность мира и всего, что к нему относится”[336].

Успенский писал о космическом сознании, о поисках сверхчеловека исходя из личного опыта, и он искал надежную теорию, которую можно было бы применить на практике. Ею стала его концепция “высшего типа человека”, промежуточная модель и практическая связь между человеком и сверхчеловеком. Успенский распознавал в себе качества и способности приближения к “этому высшему типу человека”.

В своей идее сверхчеловека Успенский соединил концепцию ницшеанского сверхчеловека с идеями теософской доктрины о духовной эволюции и с представлениями Бекка и Оража о “сверхчеловеке, который уже родился и живет среди нас”[337]. Русский ницшеанец, он увидел проблему сверхчеловека как практическую задачу, поставив вопрос о путях ее разрешения и предложив конкретные методы ее реализации.

эзотерическое христианство

Формулируя тему эзотерического христианства, Успенский рассматривает вопрос об истинной природе знания и работает с понятием эзотерической школы. Сама концепция эзотерического христианства основывается им на идее эзотерического знания, на “идее знания, которое превосходит все обычное человеческое знание и недоступно обычным людям”[338]. Именно это “древнее”, или “скрытое знание”, по Успенскому, лежит в основе и составляет содержание всех религий. В наше время, пишет он, его “необходимо откапывать с огромным трудом под горами лжи, как умышленной, так и не умышленной, обмана и самообмана и наивных попыток представить его в общедоступных понятиях, взятых из обыденной реальности, представив тем, что оно по самой своей природе быть не может”[339].

Успенский отмечал двузначность слова “эзотерический”. Это либо тайное знание в смысле того, что держится в тайне, либо знание тайны, т. е. тайны, скрытой от человечества в силу самой природы этого знания.

Концепция эзотерического знания Успенского основывалась на посылках, аналогичных тем, о которых пишет Климент в “Строматах”, а именно, что “древнее”, или “скрытое знание” (в терминологии Климента ”святые таинства”, “Божественный свет”, “тайное”) предназначено не для многих, но для избранных, кто может постичь его и “способен преобразоваться в соответствии с ним”. Концепция также предполагает, что это тайное знание охранялось посвященными в школах мудрости или, как пишет об этом Климент, “оно вверялось речи, но не письму”.

Для описания этого рода духовного опыта Успенский работает с понятием эзотеризма и постулирует положение, что различия между “эзотерическим” и “экзотерическим” (обрядовым, церковным, историческим) христианством можно уподобить различиям между третьим и четвертым измерением, между современным человеком и сверхчеловеком. Таким образом различие между эзотерическим и экзотерическим знанием, согласно Успенскому, лежит не в идеях, а в уровне людей, которые воспринимают и воспроизводят идеи. Успенский полагал, что даже простая и доступная идея по-разному понимается людьми разных уровней. Отсюда выделение им различных уровней понимания в христианстве, которое имело для него большее значение, чем обычное разделение мировых религий по конфессиям на христианство, буддизм, мусульманство и иудаизм. Послания Апостолов он считал “упрощенным изложением идей Евангелия, их материализацией, их соотнесением с жизнью, причем таким применением, которое нередко идет против эзотерической идеи”[340], а о Четвероевангелии и Апокалипсисе он писал, что они были написаны “для учеников эзотерических школ”[341] и требуют определенной подготовки для их адекватного понимания. Смысл включения Посланий в корпус Нового Завета Успенский объяснял намерением приобщить людей, неспособных постичь эзотерический смысл и “начинающих с церковного христианства”, к эзотерической истине хотя бы в скрытой форме и тем самым, может быть, помочь им “найти сокрытую в нем истину”[342]. То есть он воспринимал Новый Завет как книгу, содержащую в себе амплитуду широкого диапазона понимания – от поверхностного обрядового уровня до высочайшего уровня самого Иисуса Христа.

Успенский различал первоначальное учение Христа от христианства такого, каким оно сложилось исторически. Он полагал, что историческое христианство “с самого начала во многих отношениях противостояло идеям самого Христа” и что “позже расхождение стало еще глубже”[343]. Отсюда вытекало решение Успенского сосредоточиться только на Четырех Евангелиях и на некоторых событиях, изложенных в Апокалипсисе. Успенский считал, что различия между Деяниями и Посланиями, с одной стороны, и Четырьмя Евангелиями, с другой, имеет огромное историческое и методологическое значение. Четыре Евангелия были написаны для посвященных, или “для учеников эзотерической школы”,[344] в то время как Деяния и Послания были адаптациями и материализацией идей Евангелий. Согласно Успенскому, Четыре Евангелия содержат концентрированное эзотерическое знание, в то время как Деяния и Послания содержат его в разжиженном виде. Поэтому они являются документами промежуточными (между эзотерическими и экзотерическими) и имеют двойственный смысл. Деяния и Послания создают основу для исторической церкви, которая не может строиться на Четырех Евангелиях в силу их эзотерического характера. Промежуточное положение Деяний и Посланий дает, согласно Успенскому, возможность церкви устанавливать связи и с Евангелиями, и с “драмой Христа”. Это также позволяет “отдельным людям, которые начинают с церковного христианства, но способны воспринять его эзотерическую идею, войти в соприкосновение с первоисточником (Четырьмя Евангелиями и Апокалипсисом) и, возможно, преуспеть в открытии скрытой истины”[345].

Идея глубинного эзотерического христианства, развивающегося рядом с христианством экзотерическим, имеет немалую историю. Ее можно проследить у ранних христианских теологов, таких как Климент Александрийский и Ориген и в гностических учениях Валентина, Маркиона и Манаса. В книге “Новая модель Вселенной” Успенский ссылается на “александрийских философов третьего века”[346], которые ясно различали “простых верующих” и “истинных гностиков”, как это делали и Климент, и Ориген. Климент в книге “Строматы” писал: “Господь… дал святым таинствам и Божественному свету снизойти на тех, кто мог их постичь. Он конечно же не раскрывал перед многими то, что многим не принадлежало; но раскрывал перед избранными, о которых он знал, что они способны воспринять эти таинства и быть готовыми преобразоваться в соответствии с ними. Но тайное вверялось речи, а не письму”[347].

Термин “эзотерическое христианство” был предложен Анной Кингсфорд (1846–1888) и Эдвардом Мейтландом, ведущими авторитетами викторианского спиритуализма и друзьями Е.П. Блаватской. Название “эзотерическое христианство” они применили для своей синкретической системы, включавшей в себя элементы алхимии и гностицизма. Эта система представляла Иисуса Христа посвященным гностиком, который проповедовал в Израиле эзотерическую доктрину ессеев. В 1891 году Эдвардом Мейтландом в Англии был основан Эзотерический христианский союз, ставящий перед собой задачу распространения этой системы взглядов. Горячим энтузиастом этой идеи была Анни Безант – преемница Блаватской на посту главы Теософского общества.

Следы знакомства с этими идеями прослеживаются в концепции “эзотерического христианства” Успенского. И даже композиционно работа Успенского об эзотерическом христианстве построена аналогично книге Безант “Эзотерическое христианство”. Безант начинает свою работу с “сокровенной стороны христианства”, после чего она развивает взгляды на его исторический, мифический и, наконец, мистический аспекты. Вторая часть ее книги имеет дело с главными чертами христианства, которые она интерпретирует в свете “глубинной истины, лежащей в основе христианства”, или его эзотерической доктрины. Эти черты включают: искупление, воскресение и вознесение, Троицу, молитву, отпущение грехов, причастие и Откровение.

В своей книге Безант пишет о традиции, сохраняемой цепочкой мистиков, или теми, кто был посвящен в таинства христианства и владел его особым языком. Она раскрывает смысл многих евангельских понятий. Так, слова для обозначения сакрального круга посвященных и процесса посвящения включали такие известные по Новому Завету понятия, как “Царство Божие”, “Царство Небесное”, “узкая тропа”, “тесные врата”, “совершенный”, “спасенный”, “вечная жизнь”, “жизнь”, “святое рождение”, “малый сий”, “младенец” и др. Объяснение этих понятий Безант находила у ранних отцов церкви, а также в некоторых нехристианских источниках. Например, слово “совершенный” употреблялось ессеями, общины которых состояли из трех кругов: неофитов, братьев и совершенных, среди которых только последние считались посвященными. “Младенцем” называли кандидата, готового принять “второе рождение”. “Тесные врата” интерпретируются как “врата посвящения”. “Второе рождение” – это другой, часто употребляемый термин для посвящения. Безант ссылается на ту же терминологию в писаниях христианских учителей, таких как Климент Александрийский, Ориген и другие.

Успенский разделял недовольство теософов в отношении исторического христианства, в котором они обнаруживали следы процесса постепенного приспособления, упрощения и профанирования глубинных уровней христианской доктрины, что в конечном счете привело к вымыванию его сердцевины и почти полной утрате христианством “эзотерической идеи”[348].

Вслед за теософами Успенский полагал, что “церковное христианство по многим пунктам исказило идеи Христа”, причем до такой степени, что, иронизирует Успенский, родись Он позднее, Его бы могли сжечь как еретика. И Успенский формулирует альтернативу: Новый Завет или христианское учение, отказываясь ставить знак равенства между евангельской и апостольской благой вестью, с одной стороны, и церковным христианством, с другой. “Новым Заветом проверяется все человечество, – пишет Успенский. – И по тому, как человек читает Новый Завет, что он из него извлекает… по тому факту, что он вообще его не читал, виден уровень его развития, его внутреннее состояние”[349]. Успенский констатирует зависимость понимания этой книги от уровня “внутреннего состояния” человека и ставит под сомнение способность неподготовленного человека понять ее подлинную глубину и истину. Такому человеку может открыться только частичная истина, тот или другой ее аспекты, он может испытать эмоциональное воздействие от этой книги, но, развивает Успенский свою мысль, “конечно ошибочно полагать, что этим эмоциональным воздействием исчерпывается все содержание Евангелий. В них каждая фраза, каждое слово полны сокровенного смысла, и только когда извлекаешь эти скрытые идеи на свет, становится понятной вся сила этой книги и ее влияние на людей, продолжающееся вот уже две тысячи лет”[350]. Смысл и цель этой книги Успенский видит в проверке людей на восприимчивость сакрального знания, определение тех, кто способен и кто не способен услышать его, и разделение на тех, кто, услышав его, способен или не способен следовать за ним., т. е. на “годных и непригодных”, или, в терминах ранних гностических учений, на соматиков и пневматиков.

Для Успенского, как и для теософов, конфликт между “эзотерическим” и “экзотерическим, или историческим христианством разрешается через осознание так называемой “скрытой стороны” христианства, т. е. через способность “указать путь тем, кто может по нему идти”[351]. Целью авторов Евангелий, писал он, было показать единственный путь для тех, кто мог за ними идти, путь, ведущий к тайному знанию. Главной ценностью Четырех Евангелий было, согласно Успенскому, заключенное в них самих свидетельство существования эзотерической традиции.

Говоря об эзотерическом христианстве, Безант и Успенский ставят перед собой сходные задачи – ориентировать мысль на постижение этих “глубинных истин”: “Предмет этой книги, – пишет Безант в своей книге “Эзотерическое христианство”, – состоит в том, чтобы предложить определение направления мысли относительно глубинной истины, лежащей в основе христианства, истины, обычно не замечаемой и слишком часто отрицаемой”[352]. Анна Безант опиралась в своем понятии “эзотерического христианства” на тексты Нового завета и ранних отцов церкви и прослеживала развитие христианской мысли “через века до начала XIX столетия”[353], находя полновесные свидетельства того, что ”христианство имело свою скрытую сторону”[354]. Эта скрытая сторона, или “таинства Иисуса”, согласно Безант, записана в Евангелиях в аллегорической форме, в то время как ее глубинное значение было дано только посвященным. Иисус говорил апостолам: “Еще многое имею сказать вам, но вы теперь не можете вместить”[355]. Оригинальная интерпретация оригеновской концепции трех уровней писания: буквального, аллегорического и символического – весьма заинтересовала Успенского, серьезными литературными авторитетами для которого были авторы расцветавшего в те годы русского символизма.

Понимая эти слова Иисуса как относящиеся к не выраженной в словах части христианского учения, Безант предположила, что, вероятно, многое было сказано Христом по его воскрешении, когда он являлся своим ученикам, “говоря о Царстве Божием”[356], т. е. раскрывая высший, третий, символический уровень учения, требующий от посвященного глубоких знаний и серьезного внутреннего опыта.

Успенский не мог не знать и о другой книге, которая оказала сильное влияние на русские умы конца ХIX – начала XX века, равно как и на теософскую мысль. В 1894 году русский путешественник Н. А. Нотович опубликовал в Париже книгу “Неизвестная жизнь Иисуса Христа”[357], где он описывал открытие им в Химском монастыре возле Леха текстов, относящихся к деятельности Иисуса Христа в Индии. В отрывке, о котором Нотович заявлял, что он переписал его, как ему было прочитано аббатом монастыря, говорится о том, что Иисус покинул Палестину в возрасте 13 лет и совершил с группой купцов путешествие в Синд. Он провел следующие шесть лет в Йягамате, Рийегрине, Банаресе и других индийских “священных городах”, где изучал Веды. Он проповедовал вайшьям и шудрам, осуждая многобожие и систему каст, бежал от преследования браминов и кшатриев в Гималайские горы и в последующие шесть лет выучил пали и изучал буддизм. Из Гималаев Иисус вернулся в Палестину, где был подвергнут распятию, что было описано апостолами в Четырех Евангелиях.

Если говорить о предпосылках критического отношения Успенского к историческому, или экзотерическому, христианству, то их можно найти в критике исторического христианства со стороны представителей русской религиозной философии ХIХ и начала ХХ века. Разумеется, не надо путать эту критику “сверху” с разнузданной критикой “снизу”, которой в течение более полувека христианство подвергалось со стороны выразителей и идеологов прогрессистского направления – нигилистов и позитивистов.

Отвечая на вопрос о русских влияниях на формирование религиозно-мистической модели Успенского, прежде всего, нужно говорить о представителях “нового религиозного сознания”. Автор “Истории русской философии” В. В. Зеньковский утверждал, что “новое религиозное сознание” фокусировалось на “сознании противостояния историческому христианству”[358]. Будучи единодушными в своей критике исторического христианства, такие философы, как Вл. Соловьев, Д. Мережковский, В. Розанов и Н. Бердяев, давали разные ответы на вопрос о дальнейшей судьбе исторического христианства. Соловьев развивал теократические идеи; Розанов выдвигал ветхозаветный тип религиозности; Мережковский провозглашал “религию отдельного человека”; а Бердяев предлагал идею новых форм религиозного сознания – “новую духовность”.

Согласно Д.С. Мережковскому, являвшемуся одной из ведущих фигур названного движения, историческое христианство было только односторонним проявлением христианской миссии: оно придавало особое значение аскетическому идеалу за счет того, что он называл “правдой земли”, “правдой плоти” и “правдой мирского”[359]. Историческому христианству Мережковский противопоставлял “священное сообщество”. Он полагал, что “христианство – это только чаяние и пророчество о Богочеловеке и о Церкви”, но сама церковь существует “за пределами христианства”[360]. Мережковский искал альтернативу историческому христианству в греко-римской античности и в чаемом им новом откровении вне исторической церкви.

Если Мережковский выступал против исторического христианства, критикуя его аскетизм, и постулировал взаимодополняемость неба и земли, духа и плоти, то Успенский считал аскетизм истинной чертой христианства, и его беспокоило, что подлинный христианский опыт и современная культура оказались разведенными и что “аскетическое, т. е. истинное христианство и современная культура закрыты друг для друга”[361].

Успенский выступал против “сентиментального христианства, созданного современными проповедниками”, заявляя, что “христианское учение – это очень суровая религия”, так как “узки врата и труден путь, и только немногие могут пройти через него и обрести ‘спасение’”[362]. Он рассматривал историческое христианство как необходимый и полезный институт, внешняя, экзоторическая сторона которого может стать полезной для обретения ключа к его сокровенному смыслу. Идея исключительности и трудности спасения для Успенского – ведущая тема Нового Завета – делает идею всеобщего спасения, равно как и идеи социального реформаторства, весьма далекой от задач подлинного христианства и является “упрощенным изложением”[363] Четырех Евангелий, “основанных на большом знании и глубоком понимании человеческой души”[364].

В отличие от Безант, источниками которой были как Новый Завет, так и писания христианских теологов и мистиков (таких как Климент Александрийский, Ориген, Ириней Лионский, Псевдо-Дионисий, Бернард Клевросский, Фома Аквинский, Джон Тейлор, Мейстер Экхарт и т. п.), Успенский концентрировался исключительно на тексте Нового Завета, считая его аутентичным выражением эзотерического христианства. Успенский коснулся вопроса о скрытой стороне христианства, когда стал расшифровывать эзотерическое значение таких понятий и выражений, как: “Царствие Небесное”, “нищие духом”, “жизнь” и “смерть”, “богатство” и “бедность”, “пожинание плодов”, “новое рождение” и “Воскресение”, “слепота”, “бдительность”, “воздаяние”, “ближний”, “отпущение грехов”, “богохульство против Святого Духа” и т. п. В понимании скрытого значения этих слов содержалось для Успенского утверждение эзотерического значения текстов Нового Завета, “написанных людьми, которым известно гораздо больше того, что они пишут”[365].

Концентрируясь на Новом Завете, и особенно на Четырех Евангелиях, Успенский считал, что в них присутствует полное выражение эзотерического учения Христа. Вместе с Безант Успенский полагал, что Новый Завет – книга, которая не может быть доступна непосвященному. “Она написана для тех, кто уже владеет определенной степенью познания, кто уже обладает ключом”[366]. Он сравнивал книгу Нового Завета с книгой по математике, наполненной формулами, специальной терминологией, явными и неявными ссылками и намеками на теории, известные только специалистам.

В то же самое время Успенский утверждал, что понимание Нового Завета часто сводится либо к сентиментально-нравоучительной его интерпретации, либо к некоторому эмоциональному воздействию, различному в случаях с разными людьми и даже в случае с одним человеком в различные периоды его жизни.

Он писал, что, когда говоришь о Новом Завете, речь идет о другом уровне знания и опыта, о знании экстатическом, а не сентиментально-назидательном. Отмечая в Евангелии от Иоанна “эмоциональное возбуждение на уровне экстаза”[367], Успенский разъяснял, что Новый Завет – это результат неизвестного нам опыта экстатического знания, выражение этого знания и опыта иного порядка. Экстатическое знание этого рода было известно Плотину, писавшему о нем как о самом высоком знании.

Успенский также был занят историческими и мифическими аспектами христианства, и отсюда его интерес как к историческим, так и к мифологическим разработкам в работах Ренана и Фрезера. Критикуя обе эти работы как чисто “интеллектуальные” и “легендарные” интерпретации Нового Завета, Успенский в главной части своей работы обращается прежде всего к основным понятиям христианства.

Предпринимая попытку интерпретации Нового Завета, Успенский отличал свой подход от существующих способов его толкования, в особенности от интерпретации тех, кто представлял Новый Завет как интеллектуальное послание, которое должно быть изучено с научной беспристрастностью. Успенский не соглашался с Ренаном, автором “Жизни Иисуса” (1863), который писал: “Наука сама по себе очищена, ибо у нее нет ничего общего с практикой: она не затрагивает людей… Ее обязанность доказывать, а не убеждать или обращать…[368]”. Он находил Ренана “поразительно непоследовательным, что вообще характерно для всей ‘позитивистской’ мысли XIX столетия”[369]. Ренан, по мнению Успенского, “представлял Христа как очень наивного человека, который много чувствовал, но мало думал и мало знал”[370]. Успенский видел губительную альтернативу европейской мысли, заключающуюся в том, что она могла постулировать только две крайности: либо Христос – Бог, либо Христос – наивный человек.

Успенский был восхищен точностью психологических нюансов, содержащихся в притчах Иисуса, свидетельствующих о его глубокой причастности как к восточной, так и к западной традициям. Успенский представлял Иисуса как великого посвященного и как духовного учителя человечества.

Успенский считал, что пренебрежение глубинным значением Нового Завета привело к различным искаженным переводам, заострив внимание на смысловых аберрациях, заслоняющих от нас первоначальную концепцию. Занявшись текстологическим анализом, он привел несколько примеров текстов, которые были сведены до уровня понимания переводчика. Успенский отмечал, что идея зла в молитве Господу была неуместно персонифицирована бесчисленными переводчиками. Слова “избави нас от зла” соответствуют в английском и немецком переводах греческим и латинским текстам, в то время как в церковнославянском и русском вариантах они переведены как “избави нас от лукавого”. Он обнаружил также пример искаженного перевода текста в Евангелии от Матфея 4:10, в сцене описания искушения Христа в пустыне, где Христос сказал дьяволу, согласно греческому тексту “Иди позади меня”, или “Иди за мной”. Но в русском, английском, французском и итальянском текстах эта фраза переводится как “Изыди, Сатана”.

В качестве другого примера искажения Евангельского текста Успенский цитирует хорошо известные слова о хлебе насущном: “дай нам в каждый день наш хлеб насущный”. Успенский настаивал на том, что определение хлеба как “насущного”, “quotidien”, “taglich” не существует в греческом и латинских текстах. Ссылаясь на Оригена, Успенский отмечал, что греческого слова ἐpioysiow, переведенного латинским словом supersubstantialis, не существовало в греческом языке и оно было специально изобретено для перевода соответствующего арамейского термина.

Все эти искажения, согласно Успенскому, возникли потому, что переводчик не мог понять ставшего для него абстрактным значения того или иного текста. Он объяснял психологический механизм этих искажений: в каждом случае, где замечено искажение текста, можно увидеть, что переводчик или переписчик не понял текста; что-то было слишком сложно, слишком туманно. Поэтому, он пытался его слегка поправить, добавить небольшое слово, и таким путем сделать данный текст ясным и логически осмысленным на уровне собственного понимания.

Помимо буквального текстового искажения смысла при переводе Успенский отмечал другой вид искажения глубинной истины Нового Завета в мифопоэтических элементах и наслоениях или инкорпорируемых в жизнь Иисуса Христа фактах из жизни других мессий и пророков. Здесь он выступил как чуткий компаративист, сравнивая темы и мотивы одной традиции, нашедшие выражение в другой. В числе таких он называл темы “избиения младенцев” и “бегства в Египет”, заимствованные из жизни Моисея, а в Благовещении он прочитывал эпизод из махаянистской трактовки жизни Будды: белый слон, сошедший с небес и возвестивший королеве Майя о грядущем рождении принца Гаутамы. История старца Симеона, ожидавшего младенца Иисуса в храме и заявившего, что теперь он может умирать, так как увидел новорожденного Спасителя мира, напоминает Успенскому историю о старом отшельнике Азите, который принял в свои руки младенца Будду и опознал в нем 32 признака Будды.

Успенский исследует другую легенду, а именно легенду о непорочном зачатии. Он отмечает античное происхождение этой идеи и приходит к выводу, что “она несомненно взята из греческой мифологии”[371]. Успенский трактует идею богосыновства и божественности Христа как метафору, отражающую особый характер взаимоотношений между богами и людьми в греческих мифах. Полубоги, титаны и герои рассматривались в этой традиции как сыновья богов. С другой стороны, индийские боги сами воплощались в смертных и животных.

Подобным же образом Успенский проследил идею искупительной жертвы в ритуальных жертвоприношениях и церемониях иудеев, равно как и в отношении индийского бога Шивы, трансформированных в искупительной жертве сына Божия.

В своем стремлении к постижению скрытых корней христианства Успенский отмежевывался от интерпретации мифологического материала в традициях английской антропологической школы, объяснявшей смерть бога в мистериях как след древнего обычая “убийства королей”[372]. Такое упоминание можно найти в двенадцатитомной работе Фрезера “Золотая ветвь”, которая была точно охарактеризована Дж. В. Виккери как смесь “рационализма, историзма, эволюционной этики и мифологического воображения XIX века”[373]. По мнению Виккери, “Золотая ветвь” Фрезера нацелена на то, чтобы показать, как настоящее определяется прошлым, и на растворение уникальности христианства в примитивных первобытных культах плодородия. В работах Фрезера проводятся параллели между распятием Христа и ежегодной жертвой королей и исследуется постепенный процесс замещения жертвы. Фрезер полагал, что Иисус был человеком, способным принять ужасную обязанность предписываемой ритуальной смерти, что исторически воплотилось в форме мифа.

Успенский считал, что “эти объяснения связаны с общей тенденцией “эволюционной” мысли искать происхождение сложных и необъяснимых явлений в явлениях более простых, примитивных или даже патологических”[374]. Подобно Жозефу де Местру, он демонстрирует логику иного порядка, полагая, что эта тенденция ведет в никуда и что “напротив, более простые и примитивные или даже преступные обычаи являются обычно выродившейся формой забытых таинств и обрядов очень высокой природы”[375].

Считая Новый Завет введением в область скрытого эзотерического знания, Успенский писал о двух главных направлениях мысли, которые можно в нем найти. Первое связано с основными принципами эзотерического круга и его знаниями. Второе раскрывает пути и законы духовного продвижения, законы эзотерической школы.

Первое направление мысли опирается на убеждение, что любая попытка достижения скрытого знания требует исключительных усилий и особых условий. Эта идея выражена в словах “имеющий уши да услышит”, десять раз повторяемых в Евангелиях и восемь раз в Откровении Иоанна. Успенский дополнительно приводит ряд мест, где высказывается эта идея скрытого знания, принадлежащего немногим, включая Евангелие от Матфея 13:13–17; Евангелие от Марка 4:12; Евангелие от Луки 8:10; Евангелие от Иоанна 8:43–47 и 16:12. Во всех этих местах проводится различие между внутренним и внешним кругами, или теми, о ком Христос сказал, что “видя, они не видят, и слыша, не разумеют”[376].

Второе направление мысли дает представление “о методах и правилах изучения и работы над собой”[377]; и поэтому оно относится только к ученикам. Успенский отмечал: “Ошибочность обычного церковного толкования Евангелия состоит в том, что то, что относится к “эзотеризму”, рассматривается как относящееся к будущей жизни, а то, что имеет отношение к “ученикам”, рассматривается как касающееся каждого”[378].

Замечая, что эти разные линии мысли в Евангелиях часто смешиваются между собой и что часто даже один и тот же отрывок относится к разным направлениям мысли, Успенский обращается к трактовке основных идей Евангелия в контексте эзотеризма, или “скрытой мудрости”.

Одним из ключевых понятий Нового Завета, которое привлекло внимание, как Безант, так и Успенского, как мы видели выше, было понятие “Царства Небесного”. Безант рассматривала это понятие в связи с идеями “тесных врат”, “второго рождения”, “богатства” и “бедности”. Вспоминая историю о юноше, который пришел к Иисусу и спросил его, как он может достичь вечной жизни, Безант предположила, что вечная жизнь должна пониматься как буддийское освобождение от новых рождений через принятие Бога. Ссылаясь на замечание Иисуса своим ученикам о том, что богатому нелегко войти в Царствие Небесное, Безант возражала против традиционного объяснения этого понятия как блаженства, достигаемого после смерти. Она интерпретировала Царствие Небесное как познание Бога, “который и есть Вечная жизнь”[379]. Здесь Безант предлагала буддистскую и гностическую интерпретацию понятия Царства Небесного, т. е. как освобождение от вечного цикла перерождения и от закона кармы, а также как познание Бога и как путь через знание.

Е. П. Блаватская выражала эту идею более ясным образом, когда она писала: “Все поглощается в духе Всемогущего. Оно подчеркнуто является Царством Мира (Покоя) и преданного Смирения… Оно… является в самом деле тем, что в Теософии называется Нирваной”[380].

Подобным же образом и Успенский возражал против того, что он называл “традиционной интерпретацией” этого понятия, согласно которой “Царство Небесное означает либо место, либо состояние, где праведные души находят себя после смерти”[381].

И в самом деле, “Царствие Божие” часто считается центральным понятием христианского учения. Иисус пришел проповедовать Евангелие Царствия Божия, говоря: “Исполнилось время и приблизилось Царствие Божие”[382]. Тем не менее это понятие остается одним из самых неясных и двусмысленных, несмотря на имеющуюся обширную литературу о нем. Иисус говорил о нем в притчах в Новом Завете. Ранние христианские авторы проявляли неослабевающий интерес к этой идее, что доказывается письмами Игнатия, Поликарпа, Климента Римского, Дидаха, письмами к Диогнетию, апологиями Юстина, и в особенности работой Иринея “Против ересей”. Большинство из более поздних теологов (Гарнак, Барт, Швейцер, Е. Ф. Скотт) прослеживали происхождение этого понятия в Ветхом Завете, равно как и в персидских и раввинических источниках.

Вера в Божественное Царство имела во многом такое же значение для иудеев, как и для христиан. Ягве был царем мира, и день, когда все народы обретут его царствие, грядет. Поэтому Иисус говорил о “Царствии Небесном” аллегорически, подразумевая, что идея его хорошо знакома его слушателям и что они ожидают его наступления.

Ранние теологи христианства рассматривали это понятие в свете старых пророчеств, которым было дано новое подтверждение воплощением Христа и его жизнью и учением. Цитируя неизвестный источник, возможно, египетское Евангелие, Климент Римский предлагал следующее, в чем-то типичное, толкование этого понятия: “…когда Господа спрашивали о том, когда наступит его Царствие, он говорил: “когда два станет одним, и то, что снаружи, будет как внутри, и мужское с женским, а ни женского, ни мужского”. И теперь “два” это “одно”, когда мы говорим друг другу правду и двое в мыслях своих одно и нет между ними лжи. “Снаружи будет, как внутри” означает то, что под “внутренним” понимается душа, а под “наружным” – тело. И как тело ваше видимо, так и сделайте видимой душу вашу через добрые деяния. И далее, “мужское с женским, а ни мужского, ни женского” значит то, что когда брат смотрит на сестру свою, он больше не думает о ней как о женщине, и она о нем, как о мужчине. И когда вы сумеете сотворить все это, то, говорит Господь, мое Царствие наступит”[383].

Это свидетельство, как и многие другие, включая те, которые были предложены Иисусом, говорят, главным образом, об условиях вступления в Царствие Небесное, но в то же время оно указывает на ряд черт грядущего духовного порядка, который едва ли доступен нашему пониманию в нашем теперешнем состоянии. Ириней также видел Царствие Божие как Царствие Христа, где, говоря словами Исаии, “волк будет жить вместе с ягненком и барс будет лежать вместе с козленком”[384]. И Августин в своей книге “Град Божий” показывал историческое развертывание этого идеала.

Если сравнить интерпретацию Успенского с концепцией Е. Ф. Скотта, то мы увидим, что последний очертил шесть главных аспектов понятия Иисуса о Царствии Божием, доказывая, что “понятие это многостороннее, и необходимо рассматривать его во всем множестве его аспектов”[385]. Эти шесть аспектов составляют:

1. Апокалиптические чаяния о приходе нового века, когда Бог утвердит свой закон на Земле.

2. Идею высшего духовного порядка, лежащего вне видимого мира, но дающего ему смысл и значение.

3. Царствие Божие – это прежде всего новый нравственный порядок, достигаемый через этическое учение Христа.

4. Царствие Божие осуществляется в духовной внутренней жизни в единстве с Богом.

5. Царство подразумевает сообщество божьих людей и таким образом является как социальным, так и нравственным и духовным порядком.

6. Близость Царствия.

Успенский подчеркивал, прежде всего, что это выражение не означает “Царствие в Небе”, но “Царствие под властью Неба, под знаком Неба”[386]. Он утверждал, что это понятие имеет то же значение, что и древнее официальное название Китая “Небесная Империя”. Это название не означало Империю в небе, но Империю под непосредственной властью Неба, под законами Неба. Успенский упрекал христианскую теологию в искажении значения Царствия Небесного путем ассоциирования его с идеей места или состояния людей после смерти. Он видел явные свидетельства того, что Царствие Небесное, проповедуемое Христом, было достижимо на земле, при жизни человека.

Успенский цитировал отрывок из Евангелий, где Христос обещает своим ученикам, что они “не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие”[387]. Согласно Успенскому, Царствие Небесное, рассматриваемое как внутренний круг человечества, проливает новый свет на историю Евангелий, так что все освещается сразу новым смыслом и значением. Ссылаясь на проповедь Иоанна Крестителя, Успенский особенно подчеркивал, что Царствие Небесное может быть достижимо только немногими, теми, кто его заслуживает и кто способен изменить себя; другие же не имеют никакой на него надежды. Успенский цитирует Марка 3:2: “Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Божие”, и Матфея 3:10: “Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь”. Начиная проповедовать Царствие Небесное, Иисус использовал те же слова, что и Иоанн Креститель: “Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Божие”.

Успенский полагал, что “блаженства” Нагорной проповеди в действительности были “условиями” вступления в Царствие Небесное или эзотерический круг человечества: “Блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное… Блаженны плачущие… Блаженны кроткие… Блаженны алчущие и жаждущие правды…”[388]. Он интерпретировал выражение “нищие духом” в разрезе буддийской идеи о непривязанности к вещам, отмечая, что “эта непривязанность есть необходимое условие достижения эзотеризма, или Царствия Небесного”[389]. Подобным образом Успенский рассматривал и другие “условия”, находя в них доказательство “недостижимости эзотерических идей для большинства, для толпы”[390].

Дуализм эзотерического христианства и псевдохристинства стал центральным местом толкования Успенским “Царствия Небесного” в Евангелиях. С точки зрения Успенского, проповеди Иисуса были направлены как на охранение эзотеризма: “не давайте святыни псам”[391], так и на открытие тайн тем, кто их ищет: “ищите и найдете; стучите и отворят вам; ибо всякий просящий получает”[392]. Сравнение Иисусом Царствия Божия с зерном горчичного семени, “которое, когда сеется в землю, есть меньше всех семян на земле”[393], Успенский толковал как описание взаимоотношений между малым эзотерическим кругом и большим миром. Успенский приводит замечание Иисуса о том, что “малое” может быть более великим, чем “большое”.

Успенский исследует притчу о сеятеле и предполагает, что она понималась как “полное и точное описание проповеди эзотеризма и всех его возможных результатов”[394]. Он указывал на то, что эта притча относится к “эзотерическим идеям, к идеям Царствия Небесного”[395], которое, на его взгляд, может быть достигнуто только очень немногими и которое для огромного большинства неизвестно.

Еще одно доказательство своей концепции находит Успенский в различии, которое делает Иисус между его учениками и остальными людьми: “Вам дано знать тайны Царствия Небесного, а им не дано”[396]. Он указывал и на другие слова Иисуса, относящиеся к различию, которое, на его взгляд, описывает “психологический и, возможно, даже космический закон” и является частью внутреннего учения, учения “школы” и совершенно недоступно непосвященным[397]. Оно содержится в словах Иисуса: “Ибо, кто имеет, тому дано будет и приумножится; а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет”[398].

Рассматривая христианство как практическое и элитарное учение, Успенский отказывается от двух идеей, обычно связываемых с христианством. Первая касается веры в то, что христианское учение не имеет отношения к земной жизни, что Христос не создает что-либо на земле и что идея христианства состоит в подготовке человека к вечной жизни, т. е. к жизни, лежащей за порогом смерти. Вторая идея – это то, что учение Христа слишком идеалистично для человеческого существа, будучи основанным на невоплотимых мечтах, которые никогда не могут реализоваться.

Успенский возражал против представления о Христе как о “непрактичном ‘поэте’ или ‘философе’”. Он настаивал на том, что христианство прежде всего имеет практический характер именно потому, что оно не для всех, “так как большинство не способно что-либо воспринять в христианском учении, кроме совершенно ложных идей, и Христу им нечего сказать”[399].

В следующей таблице резюмируются интерпретация Царствия Небесного христианской теологией, теософской литературой и Успенским:

Трактовка Успенским Царствия Небесного идентична второй составляющей, а именно теософской концепции Царствия Небесного. Первая составляющая теософской интерпретации, “освобождение от круга рождений через познание Бога”, имплицитно заложена в понятии Успенского о “знании этого круга”; однако Успенский подчеркивает именно “внутренний круг человечества”, или сообщество посвященных, представляющих эзотерическое христианство.

Шесть составляющих христианской теологической концепции Царствия Небесного также могут пониматься как имплицитно присутствующие в сжатой формуле Успенского. И в самом деле, “внутренний круг человечества” у Успенского может пониматься как “духовный порядок”, который сможет проявиться в “новом сообществе”, основанном на “новой этике” и предназначенном для раскрытия “внутренней духовной жизни”. Разрыв между внутренней и внешней жизнью и переход от мира позитивистской науки к миру мистики и тайны ведет, согласно Успенскому, к особому виду апокалиптического опыта, к исчезновению времени и реальности и к осознанию того, что “ничто не существует”[400], т. е. к ощущению иллюзорности профанического мира. И наконец, Успенский воспринимал себя самого как сознательного свидетеля исторического перехода от внешней к внутренней жизни. Феномен, который сопровождает этот важный процесс переоценки ценностей, он определяет как возникновение новой расы “людей высшего типа”.

Существенное различие между понятием Царствия Небесного у Успенского и тем, как оно представлено в традиционной христианской теологии, состоит в невозможности достижения Царствия Небесного громадным большинством людей: “ибо много званых, а мало избранных”[401]. Согласно Успенскому, это эзотерическое понимание часто отсутствовало в исторической христианской мысли, хотя оно было ясно очерчено в Новом Завете.

Концепция эзотерического христианства Успенского, которая ясно разделяла внешнюю и внутреннюю стороны религии и видела последнюю воплощенной в круге посвященных, обладающих высшим знанием, развивалась вместе с его концепциями четвертого измерения и сверхчеловека. Успенский воспринимал эзотерическое христианство как эзотерический круг и сообщество посвященных. В то же время он рассматривал сверхчеловека как продукт этого круга и члена этого сообщества, а четвертое измерение – как сферу действий сверхчеловека. Конечной целью Успенского являлось сообщество сверхлюдей, переступающих пределы обычного человеческого знания, основанного на иллюзорном трехмерном восприятии. И это стало наиболее полным воплощением его идеальной модели.

Успенский видел в эзотеризме соединение трех планов: индивидуального (сверхчеловек), социального (эзотерическая школа) и метафизического (четвертое измерение). Он нашел поддержку такой интерпретации в “Послании к Ефесянам” в словах апостола Павла: “Чтобы вы, укорененные и утвержденные в любви, могли постигнуть со всеми святыми, что есть широта и долгота, и глубина и высота”[402]. Успенский считал, что эти слова “бесспорно эзотерического происхождения”[403] и относятся к познанию четырех измерений пространства: широты, долготы, глубины и высоты. Согласно Успенскому, это постижение измерений пространства даровано “всем святым”, чья святость понимается также как существенная составная часть сверхчеловека: “святость – это сверхчеловеческое качество”[404].

Таким образом, сверхчеловек, “укорененный и утвержденный в любви, и посвященный во “внутренний круг” вместе со “всеми святыми”, достигает понимания четырехмерной реальности. Успенский считал эти слова непосредственно относящимися к реальному практическому синтезу индивидуального, социального и метафизического, равно как и утверждением “новой модели Вселенной”.

2. Успенский с Гурджиевым

Человек, который принес учение

Что может быть серьезным для человека, который сидит в тюрьме и приговорен к смерти? Только одно: спастись, убежать, все остальное несерьезно.

Г. И. Гурджиев

Детство

Георгий Иванович Гурджиев, кавказский человек, полугрек-полуармянин, странствовавший много лет по Востоку, появился в центре России между 1911 и 1913 годами. К этому времени ему было около сорока лет. За спиной у него была сложная жизнь, разобраться в которой пытались многие биографы. Сам он сделал все возможное, чтобы замести все следы, подтасовать карты и перемешать факты с легендами и аллегориями, а иногда просто с абсурдом и анекдотами. В результате он предстал перед современниками и любознательными потомками в виде некоего мифического существа – кентавра или химеры, – у которого одна только внешняя сторона подается обозрению, но его главная составляющая остается за скобками. То, что Гурджиев обладал необычными знаниями и качествами, не вызывает сомнения у всех, знакомых с его биографией. Речь идет об объеме его личности и знаний, значительно превышающих обычные даже по меркам ярких и талантливых российских, французских и английских интеллектуалов начала ХХ века. Для известного русского писателя, путешественника и исследователя “чудесного” Петра Демьяновича Успенского, встретившегося с Гурджиевым в 1914 году, он был источником высшего знания и представителем того высшего человечества, поиск которого составил цель и смысл всей его жизни. Для других он был соблазнителем женщин, поработителем мужчин, лжепророком и самим дьяволом. Гурджиев сам немало поработал, чтобы создать свой двоящийся образ, служивший одновременно раздражителем и соблазном для обывателя. Однако что мы действительно знаем о нем?

Он родился в 1870-х годах в городе Александрополе на границе России и Турции от отца-грека и матери-армянки. Из трех дат рождения – 1872, 1874 и 1877, – по мнению исследователей этого вопроса, средняя наиболее вероятна. Детство его прошло в городе Карсе. Отец, в прошлом владелец многочисленных стад домашних животных, но разорившийся по причине неожиданной эпидемии скота, плотничал и зарабатывал мало. Семья бедствовала, у Георгия и его брата Дмитрия в юности была на двоих одна пара обуви. Кроме них в семье были две дочери, сестры Гурджиева. Гурджиев-старший был неудачным ремесленником, слишком независимым и занятым высокими материями, чтобы преуспеть на ремонте предметов домашнего обихода. Он был ашоком, собирателем и исполнителем древнего эпоса и вообще мудрым человеком, покорно и с достоинством несущим свою судьбу и свои неудачи. О нем мальчик Георгий позже напишет: “Я могу теперь с определенностью заявить, что, несмотря на отчаянную борьбу с несчастьями, которые сыпались на него как из рога изобилия, во всех трудных обстоятельствах своей жизни он, как и прежде, сохранил в себе душу истинного поэта”[405]. Он дружил с настоятелем Карского военного собора священником Боршем, который взял на себя заботу об образовании и воспитании мальчика Георгия, певшего в кафедральном хоре.

Отрочество

Сначала Георгий учился в греческой школе, потом в русской городской школе, но позже по совету священника Борша он продолжил свое образование дома. Дома ожидали, что мальчик станет священником и одновременно доктором, но сам он проявлял больше интереса к механике. Телеграф и железная дорога, пришедшие в Карс в 1970-е годы, произвели на него сильное впечатление. Очевидно, что впечатления детства – песни, которые пел отец, многонациональный и многорелигиозный колорит окружавшей его жизни, железнодорожные мастерские, где он какое-то время работал, – определили многое в его дальнейшей судьбе. Главным было то, что в какой-то момент его жизни в нем возникло стремление, которое он сам определял как одухотворяющий фактор, которое выделило его из окружающего мира и направило в сторону развития в нем высших интересов и способностей. Этот момент часто бывает незаметным для окружения – до тех пор, пока серый утенок не попадает в обстановку, открывающую в нем прекрасного лебедя. Такая обстановка будет создана им самим много позднее, а пока мальчик проявляет чудеса изобретательности, чтобы заработать небольшие деньги, продавая на городском базаре подстриженных и покрашенных им воробьев как “американских канареек” и унося ноги, когда под первыми струями южного дождя с воробьев начинала стекать краска. Позже этому “лжепророку”, “поработителю мужчин” и “соблазнителю женщин” не раз приходилось и буквально, и в переносном смысле продавать крашеных воробьев, оставаясь при этом истинным мудрецом и учителем для избранных.

Между тем мальчик рос, учился, пел в кафедральном хоре, вслушивался в сказания и легенды, которые в изобилии знал его отец, работал в столярной мастерской отца и на железной дороге и наблюдал за интереснейшими проявлениями детей и взрослых, христиан и мусульман, русских и греков, калмыков и курдов, армян и езидов. Мир лежал перед ним как большая загадка, и загадка эта требовала разрешения, а конкретные обстоятельства не позволяли ему уходить в пустые умозрения и мечтания, требовали ясности намерений и ранней зрелости души. И душа отвечала на это требование «серьезным отношением к серьезным вещам» и пренебрежением – к вещам второстепенным.

Один из самых важных вопросов, возникающих в связи с Гурджиевым, и особенно в сравнении его с Успенским, является вопрос о его значительной душевной зрелости. В раннем Успенском мы видели стремительное и мощное интеллектуальное развитие и сравнительно медленный и мучительный душевный рост. Гурджиев же, будучи всего лишь на несколько лет старше Успенского, предстал в 1915 году перед ним и другими своими московскими и петербургскими последователями как зрелый и ответственный человек. Сам Гурджиев прекрасно осознавал это различие между собой и окружающими его людьми и объяснял его работой в себе особого одухотворяющего фактора. Фактор этот, по мнению Гурджиева, был сформирован в нем его отцом и его первым наставником еще в раннем детстве. Через много лет ученик Успенского и Гурджиева Джон Годелфин Беннетт, рассуждая об особом измерении времени, которое связано с “глубиной и качеством существования” и которое он определил как “способность быть”, напишет: “Качество зрелости практически невозможно выразить в словах. Мы узнаем его в греческой трагедии и в произведениях великих поэтов. Шекспир вкладывает слова о нем в уста Эдгара из “Короля Лира”: “Люди должны претерпеть движение сюда и обратно. Все, что они приобретают, – это зрелость[406]”.

В своей книге “Встречи с замечательными людьми” Гурджиев говорит об особой роли, которую занимал в его воспитании священник Борш, называя этого человека основателем и творцом своей индивидуальности и “в каком-то смысле третьим аспектом своего внутреннего Бога”[407], то есть аспектом Духа Святого. Он вспоминает об одном ночном разговоре между своим отцом и священником Боршем, предметом которого была двадцать первая песня “Сказания о Гильгамеше”, в которой Ут-Напиштим, человек, получивший от богов бессмертие, рассказывает Гильгамешу историю потопа, разрушившего страну Шуруппак. Расхождение во взглядах между отцом и священником Боршем состояло, по-видимому, в том, что отец Гурджиева находил, что и стихи, пришедшие к нам от древних шумеров, и библейская история всемирного потопа имеют единый источник, а священник Борш, очевидно, отстаивал исключительное значение библейского предания. По словам Гурджиева, сильное впечатление, полученное им в детстве в результате этого спора, оказало благотворное влияние на формирование его индивидуальности и со временем стало для него вышеупомянутым одухотворяющим фактором.

Как это часто случается, сила воздействия на Георгия дискуссии между Гурджиевым-старшим и священником Боршем об источниках нашего знания о всемирном потопе может показаться сегодня непропорциональной содержанию этой дискуссии, однако не исключено, что это была первая встреча мальчика с областью исторических и философских абстракций и что присутствие при таком разговоре могло оказать глубочайшее влияние на формирование индивидуальности и душевного склада ребенка. Не меньшее воздействие на мальчика оказали и другие детские впечатления, в частности, впечатления от кастусилии, которую часто практиковали его отец и священник Борш. Практика кастусилии, напоминающая диалоги между дзенскими учителями и их учениками, состояла в обмене вопросами и ответами между партнерами, при котором вскрывались некоторые глубинные слои понимания реальности и образовывались неслучайные спонтанные связи. Так, неожиданно входя в мастерскую, священник Борш мог спросить Гурджиева-старшего: “Где сейчас Бог?” и получить от него мгновенный ответ: “Бог сейчас в Сари-Камыше”. Все в Карсе знали, что Сари-Камыш – это сосновая роща в горах на тогдашней границе России и Турции. Далее священник Борш спрашивал: “А что Он там делает?” и получал ответ: “Он строит лестницу-стремянку и прикрепляет наверху ее радость, чтобы отдельные люди и целые народы могли подниматься и спускаться ”. Вопросы и ответы произносились так спокойно и таким деловым тоном, что, окажись при этом посторонние люди, они могли бы принять собеседников за больных, сбежавших из сумасшедшего дома. Только значительно позже, вплотную столкнувшись с подобными духовными практиками, Гурджиев смог оценить огромное влияние этих детских впечатлений на его душевное развитие.

Не менее важными для формирования его сущности были четыре принципа, вложенные в него отцом: любовь к родителям, целомудрие, независимость от внешних влияний и любовь к работе ради самой работы, а не ради платы. Гурджиев видел в своем отце, как и в священнике Борше, один из трех “аспектов своего внутреннего Бога”. В описании Гурджиева его отец воплощал в себе все самые важные для человека и отца качества: спокойное доброжелательство, надежность, радость и покорность судьбе – умение, несмотря на все трудности, сохранять в себе душевную ясность и отзывчивость в отношении высших импульсов и впечатлений.

Эти и множество других влияний детства в ранней юности привели к тому, что в индивидуальности Гурджиева возник одухотворяющий фактор, названный позже им манией, а точнее “тем, что современные психологи могли бы назвать неодолимой манией”. “Эта мания, – вспоминает Гурджиев, – начала входить в мое существо во время моей юности, когда я был на пороге вступления в ответственный возраст, и состояла в том, что я бы сейчас назвал “непреодолимым стремлением” ясно понять точный смысл вообще процесса жизни на земле всех внешних форм одушевленных существ и особенно смысл человеческой жизни в свете этой интерпретации[408]”. Такого рода стремление понять смысл жизни вполне обычно для молодых людей из определенной среды, однако в большинстве случаев с возрастом оно затихает и у большинства молодых людей удовлетворяется готовыми ответами из лежащих на поверхности источников: от позитивистской науки до догматической религии. Некоторые молодые люди, не удовлетворенные предложенными им решениями загадок жизни и смерти, находят себе учителей, подобных тому, каким позже стал сам Гурджиев, и также на этом успокаиваются. И лишь у очень немногих людей это стремление превращается в непреодолимую страсть, которая гонит их по земле и заставляет забывать об обычных и ожиданных жизненных приманках. Таким был, в частности, путь Е. П. Блаватской и П. Д. Успенского, которые по-своему ответили на мучительные вопросы их юности. Особым был и путь Гурджиева, безусловно отразивший и обстоятельства его детства и отрочества, и его индивидуальный характер, и мощный одухотворяющий фактор, возникший в нем в ранней юности под влиянием двух его наставников. Мы лишь должны заметить, что этот путь привел его к кристаллизации в нем духовного существа, значительно более зрелого, чем у его будущих учеников и последователей. Где-то на своем пути он их обогнал, и наша задача, очевидно, могла бы состоять в том, чтобы понять это “где-то” и “как-то”. Однако посильная ли это задача в масштабе нашего обзора? Ответить на этот вопрос не так просто.

Юность

В то время как автобиографичность первых двух глав “Встреч с замечательными людьми” почти не вызывает сомнений, дальнейшие главы этой книги, скорее, выполняют аллегорическую функцию и выводят галерею типов и ситуаций, призванных олицетворять те или иные аспекты самого героя. Так, Саркис Погосян, участвовавший вместе с Гурджиевым в поисках таинственного Сармунгского братства, олицетворял аспект духовной дружбы, Богачевский – аспект объективной морали, Елов – аспект истинного интеллектуализма, а князь Любоведский – аспект духовного руководства. Чтение гурджиевских “Встреч с замечательными людьми” создает впечатление, что сам Гурджиев сделал все, чтобы скрыть факты своей жизни за матовым стеклом анекдотов, притч и аллегорий. Такого же рода псевдобиографический материал, скорее конструирующий, чем фотографирующий истинные факты его жизни, содержат в себе и другие книги Гурджиева, а также работы Успенского, Беннетта, Оража и других учеников Гурджиева.

Мало света на загадку ранних этапов гурджиевской жизни проливает и туманный рассказ Успенского о фотографии юного Гурджиева, которую он обнаружил в 1917 году, когда гостил в доме его родителей в Александрополе. Он увидел на ней молодого человека в черном сюртуке с зачесанными назад черными вьющимися волосами. “Портрет Гурджиева позволил мне с несомненной точностью установить, чем он занимался в то время, когда была сделана фотография, хотя сам Гурджиев никогда об этом не рассказывал. Открытие принесло мне много интересных мыслей; но поскольку оно принадлежало лично мне, я сохраню его для себя”[409], – вспоминает Успенский. Позже в Лондоне он добавил еще одну деталь к описанию этой фотографии: Гурджиев был изображен на ней в высоком головном уборе. Такие головные уборы могли носить христианские монахи, семинаристы или дервиши ордена Мевлеви.

Был или не был Гурджиев студентом-семинаристом, монастырским послушником или дервишем ордена Мевлеви, он все же не избежал увлечений, характерных для молодых людей его времени, таких, как православная мистика, оккультизм, теософия и даже спиритизм. Интересовали его также айсоры, езиды, молокане и многие другие экзотические национальные и религиозные группы, обитавшие на Кавказе. Острый интерес Гурджиева и его друга Саркиса Погосяна к таинственному Сармунгскому братству, по свидетельству самого Гурджиева, подтолкнул двух друзей к поиску следов этого древнего духовного сообщества в Закавказье, на Ближнем Востоке и в Египте.

Его юношеский интерес к мистическому православию, запечатленный в его рассказах о священнике Борше, отце Евлампии и поездке в духовный центр армянской церкви Ечмиадзин, естественно объясняется влиянием русской и армянской церквей на культурную среду его жизни. Известна также и позднейшая неприязнь Гурджиева к профессиональным священникам, которые, по его мнению, незаконно завладели этим высоким званием. Можно, наверное, предположить, что Гурджиев был знаком с различными христианскими церквами Закавказья и все же, не удовлетворенный тем, что он о них знал и чему, по его мнению, мог бы в них научиться, он продолжил свой духовный поиск за пределами этой сферы. Так, после посещения Ечмиадзина он жалуется на “чувство глубокого внутреннего разочарования”, ибо “ему не удалось там найти то, что он искал”[410]. Впоследствии Гурджиев назовет свое учение “эзотерическим христианством”, тем самым отделив его от социального христианства, отношение к которому у Гурджиева было вполне типичным для большинства интеллигентов того времени.

Не нашел он ответов на тревожившие его вопросы и в теософской литературе, с которой он был, несомненно, хорошо знаком, и в оккультной литературе, широко распространенной в культурной среде Закавказья. Гурджиев отделил то ценное, что он почерпнул из теософских и вообще оккультных источников, так же, как он это сделал с христианством, обозначив важные для него идеи громоздким словом “легоминизм”, – от различных модных форм оккультизма, представленных, по его ироническому замечанию, мошенническими бандами “великих посвященных”, прошедших через “огонь и воду, и медные трубы, и даже через казино Монте Карло”.

Разочарование в теософии и оккультизме не означает, что влиянием, полученным из этих источников, можно пренебречь. Напротив, теософская концепция древнего посветительного знания, потерянного человечеством, которое надлежит найти и использовать на его же благо, стала ведущим стимулом всей его дальнейшей жизни и определила ее направление на ближайшие десятилетия. Если верить его рассказам о побудительных причинах путешествия, предпринятого им в юности вместе с его другом Саркисом Погосяном, в страну древних ассирийцев и теперешних айсоров в поисках знания, возможно, сохраненного этим народом, и о путешествии по Египту с картой Египта, каким он был до того, как его засыпали пески, – понятными становятся мотивы, которые толкнули его за пределы Закавказья, и в первую очередь на Восток. Главным мотивом этих путешествий, несомненно, была непреодолимая мания или страсть найти истину в форме древнего знания, возможно, сохранившегося и дошедшего до нашего времени подобно тому, как сохранилась и дошла до его отца-ашока забытая версия двадцать первой песни Сказания о Гильгамеше, та самая, которая вызвала памятный для него спор между его отцом и священником Боршем.

В своей книге “Встречи с замечательными людьми” Гурджиев проводит четкую грань между подготовительным и ответственном возрастами человека. В подготовительном возрасте человек не отвечает за свои поступки, а за формирование его характера ответственны взрослые, на попечении которых он находится. В этот период, длящийся у молодых людей до 20–23 лет, а у девушек – до 15–19 лет, складывается, по утверждению Гурджиева, индивидуальность человека, и главная ответственность молодого человека и девушки в этом возрасте состоит в соблюдении четырех упомянутых требований: любви к родителям, целомудрия (борьбы с похотью), доброжелательности к окружающим и любви к труду ради самого труда, а не ради внешних выгод.

Годы странствий

Если предположить, что Гурджиев родился в 1874 году (а такая дата по целому ряду соображений представляется наиболее вероятной), то ответственный возраст для него наступил между 1894–1897 годами. К этой дате Гурджиев уже давно покинул родительский дом и был самостоятельным человеком, взявшим на себя полную ответственность за свою жизнь. Рассказывая о своем первом самостоятельном путешествии в духовную Мекку всех армян Ечмиацзин, Гурджиев не дает конкретных дат, однако эта поездка, очевидно, осуществленная в возрасте 16 лет, т. е. в 1890 году, завершает собой целый ряд эпизодов, связанных с его юношеским интересом к необычным формам религиозной жизни и чудесам. Поездка в Ечмиацзин и беседы с монахами и с местным церковным иерархом заканчиваются разочарованием, ибо Гурджиев-юноша не находит там ответов на вопросы о сверхъестественных явлениях, таких как спиритизм, исцеления больных, случаи магии и т. п., занимавших его в то время.

С этой поездки, по-видимому, начинается самостоятельная жизнь Георгия Гурджиева, связанная с его службой в компании по проектированию железной дороги между Тифлисом и Карсом. Естественно, ему приходится часто бывать и жить в Тифлисе, культурном центре тогдашнего Закавказья, и общаться с его культурной прослойкой. Очевидно, к этому или несколько более раннему периоду относятся описанные Гурджиевым опыты археологических раскопок в районе древней столицы Армении г. Ани, а также находка и расшифровка древней рукописи – беллетристичность двух этих сюжетов вызывает сомнения в их правдоподобности, – рассказывающей о таинственном Сармунгском братстве, захватившей его воображение и толкнувшей его и его друга Саркиса Погосяна на поиски живых следов этого братства среди потомков древних ассирийцев, айсоров, живущих в долине Изрумин. Гурджиев рассказывает и о переходе через границу Российской империи, о путешествии через Турцию к морю, о древней карте Египта-до-песков, найденной Гурджиевым у армянского священника и срисованной им в тайне от доверчивого хозяина, о драке матросов в портовой таверне, в которой он и его друг Саркис Погосян принимают участие и которая становится прологом к путешествию по воде и по суше сначала в Александрию, а затем в Бомбей. Трудно отделить в этих рассказах факты от вымысла, однако они воссоздают картину романтических представлений двух юных искателей истины конца XIX столетия, одним из которых был наш герой.

Итак, в 1890 году (или около того) открывается самая туманная глава в биографии Гурджиева, рассеянный свет на которую проливают только его собственные рассказы, а также его оговорки и проговорки, свидетелями которых станут впоследствии его ученики.

История трех пулевых ранений Гурджиева, описанная им в его последней книге “Жизнь реальна только когда ‘я есть’”, интересна тем, что дает некоторые хронологические ориентиры в туманном двадцатилетии его странствий по миру.

Первое из этих ранений, сообщает Гурджиев, имело место в 1896 году на острове Крит за год до начала греко-турецкой войны. Оттуда в бессознательном состоянии он был вывезен незнакомыми ему греками в Иерусалим, а из Иерусалима после поправки он отправился пешком в Россию. Во время этого путешествия, длившегося около четырех месяцев, он переболел целым набором болезней, из которых Гурджиев упоминает “курдистанскую цингу” и “армянскую дизентерию”. Пробыв какое-то время у родителей в Закавказье и движимый своей неумолимой манией, он отправился в дальнейшие путешествия, во время которых ухитрился переболеть новым набором болезней, из которых он называет “ашхабадскую бединку”, “бухарскую малярию” и “тибетскую водянку”.

Второй раз Гурджиев был ранен пулей в горах Тибета за год до англо-тибетской войны, т. е. в 1902 году. В этот раз, сообщает Гурджиев, рядом с ним оказалось пять хороших врачей, поставивших его на ноги после трех или четырех месяцев, проведенных им в бессознательном состоянии.

В третий раз он был ранен шальной пулей в 1904 году в Закавказье недалеко от Чиатурского тоннеля в перестрелке между повстанцами-гурийцами и солдатами. Это ранение Гурджиев называет почти что фатальным и сообщает, что очень долго приходил после него в себя в горной пещере и был впоследствии с большими трудами транспортирован за Каспий в город Ашхабад. Оттуда, испытав множество злоключений, он направился в Центральную Азию в город Янгихисар в бывшем китайском Туркестане, а затем оказался на юго-западной окраине пустыни Гоби, “единственном в своем роде кусочке твердой поверхности нашей Земли, воздух которого, то есть наша вторая пища, берет свое начало и трансформируется между силами рая и ада… потому что на одной стороне – почва, которая почти буквально источает из себя, как из рога изобилия, всевозможные виды земной флоры и фауны и фоскалии, и сразу же рядом с этой изобильной почвой – пространство во много тысяч квадратных километров, представляющее в буквальном смысле ад, где не только ничего не растет, но все, что выросло в другом месте, случайно попадая в него, полностью разрушается за очень короткое время, не оставляя никакого следа”[411].

Три даты – 1896, 1902 и 1904 гг. – и три точки на поверхности земли – о. Крит, Тибет и Закавказье – не дают нам даже условных оснований для составления маршрутов путешествий Гурджиева. Однако Гурджиев дал своим современникам еще кое-какие подсказки, касающиеся этого вопроса.

Так, в 1915 году Гурджиев говорил в Москве с Успенским о “тибетских монастырях, Читрале, горе Афоне, суфийских школах в Персии, в Бухаре, восточном Туркестане, а также о дервишах разных орденов, но обо всем этом говорилось очень неопределенно.[412]” В разговорах с другими учениками, задававшими ему вопрос о местах, где он почерпнул свое учение, Гурджиев чаще всего упоминал Тибет, восточную Персию и Внешнюю Монголию. Его учение несомненно содержит в себе элементы тибетского буддизма, но также и элементы суфизма, йоги и других не известных никому традиций. Несколько более подробно Гурджиев говорил о местах, где он научился искусству сакральных танцев. Среди них он называл Мазар-и – Шариф в северном Афганистане и Янги Хиссар к югу от Кашгара в Центральной Азии. Называл он также и китайский Туркестан и Кафиристан, а также и вовсе таинственные места, такие как “монастырь Кизил-Джан”, “оазис Керил” в китайском Туркестане, “монастырь Суксари” возле “Учан-Су” в “Кашгарии”, “храм Сари” в Тибете и “святилище Гуданкаре” в “графстве Лотко” в Читрале. К этому списку нужно прибавить Турцию, Крит, Иерусалим, Эфиопию, Мекку, Медину, Мерв, Самарканд, Индию, Китай, Сибирь и пустыню Гоби.

Гурджиев говорил Успенскому, что его путешествие на Восток было предпринято вместе с группой друзей, которые назвали себя “искателями истины”. Среди искателей истины были люди, специализировавшиеся в различных областях знания, и они исследовали разные аспекты традиции. “Позже, – пишет Гурджиев, – когда мы собрались, мы сложили вместе все, что мы нашли”.

Эти сведения были дополнены в 1921 году, который, по всей видимости получил дополнительную информацию от самого Успенского и опубликовал ее в газете “New Statesman”. Согласно этой публикации, экспедиция Гурджиева и его друзей началась примерно в 1891 году (Сесил Шарп пишет: “примерно 30 лет назад”) и длилась пять лет, после чего группа “искателей” разделилась и каждый член этой компании начал искать истину самостоятельно, черпая ее в различных эзотерических центрах или “школах”. Через несколько лет группа сошлась и организовала вторую экспедицию. Предполагалось, что некоторые из участников обеих экспедиций в 1920-е годы все еще находились в Центральной Азии и, возможно, не собирались возвращаться на Запад. Другие, включая Гурджиева, посвятив более двадцати лет исследованиям различных восточных традиций, вернулись в Европу и начали работать с привезенным с собой материалом, не теряя при этом связи с теми, кто остался на Востоке.

К этому фантастическому списку стран и городов, в которых побывал Гурджиев, необходимо прибавить не менее фантастический список языков, которыми он, по-видимому, владел. Предполагается, что помимо греческого, армянского, русского и турецкого, которые он мог знать с ранней юности, он знал таджикский, арабский и итальянский. Кроме того, он, хотя и с трудом, мог изъясняться по-английски и по-французски. Джеймс Вебб, автор вышедшей в 1980 году книги The Harmonious Circle, склонен считать, что заявка Гурджиева на знание восемнадцати языков, хотя и явно преувеличена, скорее “ближе к правде, чем ко лжи”[413].

Нельзя не отметить разительное сходство мотивов и маршрутов путешествий Успенского и Гурджиева, “поисков чудесного” одного и поисков утраченного знания другого, в каком-то смысле воспроизводивших идею и цель путешествия их предшественницы Е. П. Блаватской. Но нельзя также не заметить и различия в стиле и результатах этих поисков, имевших значительное внешнее сходство, однако разные исходные внутренние основания. Блаватская была первой, ее “годы странствий” приходятся на конец 1840-х и начало 1850-х гг., т. е. на период, по крайней мере на сорок лет более ранний, чем время путешествий Гурджиева, и именно она создала в “новое время” прецедент духовного странствия и паломничества на Восток, который был повторен не только Гурджиевым и Успенским, но и многими другими ее и их подражателями. По ее заверениям, она была принята в обучение гималайскими “махатмами” и была послана ими на Запад с тем, чтобы принести западным людям “Тайную Доктрину” – знание посвященных, о котором они забыли, доверившись позитивистской науке и профанной религии. Гурджиев провел двадцать лет в таинственных монастырях Центральной Азии, обучаясь в них древней мудрости посвященных, а потом соединил свои знания со знаниями своих друзей и привез на Запад совершенно новые космологические и психологические идеи и методы духовного развития, которые он предлагал своим последователям, готовым смириться с его резкими манерами и высокой требовательностью. Что касается Успенского, то он, по его признаниям, ничего (или почти ничего) не нашел на Востоке, а принял основные идеи двух первых путешественников и внес значительный вклад в оформление и развитие этих идей, а также в последний период своей жизни разработал собственный метод трансляции этого учения своим многочисленным ученикам. Обладая более систематическим умом, чем названные его предшественники, он пользовался более адекватным и доступным языком, что способствовало распространению идей, общих для всех троих, но главным образом, учения Гурджиева, ставшего и его собственным.

Свет и тень

Нельзя обойти молчанием и так называемую “теневую сторону” в жизни каждого из трех мастеров, вернее, те тени, которые отбрасывались на них их окружением. Каждый из них при жизни и после смерти оказался окружен порочащими или занижающими их облик историями, которые, даже окажись они правдой, не умалили бы ни веса и исторического значения их идей, ни их глубокого влияния на современников и на культурную атмосферу нового времени. Эти темные истории, какими бы изощренными они ни были, все же не опускаются до некоторых дошедших до наших дней апокрифов об Иисусе из Назарта, приблудном сыне гулящей девки и римского легионера, который совращал людей в древней Иудее, называя себя Мессией, и потому плохо кончил, однако они имеют под собой ту же психологическую подоплеку: стремление человеческой низости опустить до своего уровня то, что иначе не поддается никакой доступной ей интерпретации.

Блаватская обвинялась в том, что она мошеннически подделывала и посылала сама себе и своим ближайшим последователям письма на рисовой бумаге от гималайских “махатм”. Эта история в свое время испортила ей немало крови и несомненно сократила ее жизнь, полную титанических трудов и тяжелых болезней. Зато она принесла много радости ее разоблачителям, коих и на Западе, и в России было немало.

Некоторые историки охотно объясняют работу Успенского в Британской экономической миссии при Добровольческой армии Деникина в Екатеринодаре и Ростове в 1918–1919 гг. и ту легкость, с которой он в 1921 году, живя в Константинополе на положении беженца из России, получил въездную визу в Англию, его прочными связями с английской разведкой.

Однако эти “тени на плетень” в биографиях Блаватской и Успенского не идут ни в какое сравнение с тем шквалом подозрений и обвинений, которыми современники и потомки опутали имя и личность Гурджиева. Достаточно вспомнить Луи Павела, автора нашумевшей в свое время книги Monsieur Gurdjieff, который, ссылаясь на некоего Денниса Уитли, утверждает, что Гитлер, Сталин и Гурджиев принадлежали к общей конспиративной структуре и что Сталин и Гурджиев учились вместе в одной и той же Тифлисской богословской семинарии. По заверению Джона Беннетта, молодого человека из английской секретной службы, который, живя и работая в 1920 году в Константинополе, познакомился с Успенским, увлекся учением Успенского и Гурджиева и сумел выхлопотать для Успенского английскую визу, а впоследствии стал одним из известных “гуру” “четвертого пути” и автором многочисленных книг по этому предмету, последнее утверждение (о совместной со Сталиным учебе в духовной семинарии) подтвердил при нем сам Гурджиев. Впрочем, Гурджиев мог подтвердить о самом себе и подтверждал все, что угодно, – все, что делало его таинственным и странным: например, что он по возрасту старше Мафусаила, что он прилетел на Землю с отдаленной планеты и владеет восемнадцатью языками. Вполне в характере Гурджиева было окутывать себя фантастическими историями, многие из которых он сам создавал или без зазрения заимствовал из известных источников, например из сказок “Тысячи и одной ночи”.

В связи с “темными страницами” в биографии Гурджиева Джеймс Вебб, суммируя их, делает множество сомнительных заявлений, в частности, что Иосиф Джугашвили (Сталин) какое-то время квартировал у Гурджиевых в Тифлисе в период между 1894 и 1899 годами, когда Джугашвили учился в Тифлисской духовной семинарии, после чего он исчез, задолжав Гурджиевым крупную сумму денег. Далее Вебб пытается связать Гурджиева а) с философским кружком Флоренского – Свентицкого, действовавшим в эти же годы в Тифлисе, б) с дашнакским националистическим движением армян, возникшим в Тифлисе в 1890 году, в) с восстанием греков против турок, спровоцировавшим греко-турецкую войну 1896 года (Гурджиев, дескать, получил во время этого восстания первое из своих трех пулевых ранений), а также г) с африканскими проектами российского империализма – планами расширения российского влияния на Абиссинию. Однако главная карта Вебба – это д) история участия Гурджиева в Большой Игре мировых держав в Центральной Азии, связанной с разделом сфер влияний в Тибете, Афганистане и Монголии. При этом Вебб положительно утверждает, что начиная с 1890-х годов Гурджиев работал на царскую тайную полицию, которая и финансировала большую часть его экспедиций в Азию. “Гурджиев был главным русским агентом в течение десяти лет. (Киплинг это знал.) Он получил от тибетских властей важные финансовые посты и контролировал снаряжение армии. Он был учителем Далай-ламы и сбежал, когда французы вошли в Тибет”,[414] – писал о нем в своей книге Луи Павел, питавшийся теми же слухами, с единственной ссылкой на Киплинга, никогда и нигде ее не подтвердивший. Наконец, е) вовсе беспомощна попытка Вебба отождествить Гурджиева с выхваченной из пестрой азиатской истории начала века фигурой некоего Уше Нарзунова, близкого к Далай-ламе, о котором Вебб рассказывает множество историй, из коих явствует, что последний носил европейскую одежду, знал с пятого на десятое русский язык и оказывался в некоторых из мест, где успел побывать Гурджиев. Вывод, который делает из своих спекуляций Вебб, звучит обнадеживающе: кем бы ни был Гурджиев, он все-таки не был отпетым авантюристом, а, скорее всего, использовал многочисленные политические роли и ситуации для достижения альтруистических целей.

На самом деле истории, рассказанные Веббом, говорят больше о самом Веббе, точнее, о детективном складе его мышления, которое, однако, в отличие от трезвого ума Шерлока Холмса, сочетавшего строгий реализм с ярким воображением, почти всегда основано на ненадежной посылке “нет дыма без огня”. Что же касается Гурджиева, нам остается лишний раз убедиться, что он сумел хорошо спрятать от самонадеянных биографов и обстоятельства своей прежней жизни, и источники своей системы.

Намного больше доверия вызывают разбросанные по книгам и выступлениям Гурджиева его собственные рассказы о буднях его странствий, о его тяжелых ранениях и болезнях, о повторяющихся ситуациях полного безденежья и его способах быстрого добывания денег. Общаясь на Западе с деловыми людьми, Гурджиев любил напоминать им, что он сам является бизнесменом и что, помимо его миссии служения человечеству своими уникальными знаниями и умениями, на его долю пришелся тяжелый труд по созданию финансовой базы для своих многочисленных дорогостоящих проектов. Зарабатыванием денег Гурджиев занимался с подросткового возраста, работая в мастерской своего отца, выполняя заказы своих сверстников и ремонтируя утварь соседей. Будучи мастером на все руки, Гурджиев легко осваивал новые ремесла и с увлечением делал всякую ручную работу.

Вот как сам Гурджиев характеризует эту сторону своей личности во “Встречах с замечательными людьми”: “Происходя из бедной семьи и не будучи материально обеспеченным, я довольно часто должен был заниматься зарабатыванием поистине подлых и зловредных денег, необходимых для неизбежных нужд. Тем не менее процесс зарабатывания денег никогда не отнимал у меня много времени, ибо, обладая предприимчивостью и здравым смыслом, сформированными во мне правильным воспитанием, во всех этих жизненных делах я был, что называется, экспертом и человеком бывалым[415]”. Там же он сообщает: “Я занимался добыванием денег только время от времени и только тогда, когда это было нужно для поддержания моего существования и для того, чтобы обеспечивать все, что было необходимо для достижения цели, поставленной мною перед собой”.

С трудолюбием и предприимчивостью Гурджиева мы сталкиваемся в многочисленных рассказах его самого о его занятиях и профессиях. В небольшом эссе под названием “О материальном вопросе” Гурджиев рассказывает историю фонографа Эдисона и вслед за тем историю финансового предприятия под названием “Универсальная мастерская на колесах”, которую он создал, оказавшись без средств по пути между Баку и Ашхабадом. Истории эти предваряет преамбула: рассказ о гармоничном воспитании, которое он получил в детстве и юности от отца и его друга, священника Борша, и рассказ о группе друзей, к которой он принадлежал, называвших себя Искателями истины и посвятивших себя поиску и изучению древнего знания, сохраненного в некоторых местах и некоторыми людьми на земле. 2 января 1900 года, сообщает Гурджиев, группа эта наметила встречу в городе Чарджоу за Каспием, и по пути на эту встречу Гурджиев покупает фонограф на бакинском базаре. Покупает он его из сострадания к продававшей его женщине, на лице которой он видит выражение нужды и отчаяния, и вскоре после этого, оказавшись без средств, приспосабливает этот фонограф для быстрого заработка. В городах Красноводске и Кизыл-Арвате, предварительно записав на чистые трубки фонографа местную популярную музыку, он выходит на базар и предлагает желающим послушать музыку из ящика – чудо и невидаль в тех местах и в те времена. С каждого из любопытных Гурджиев берет по пяти копеек, и к вечеру собирает значительную сумму.

Вслед за этим он ставит перед собой задачу более радикального заработка и открывает “Универсальную мастерскую на колесах”, которая, просуществовав какое-то время, обеспечивает его суммой, необходимой для дальнейшего путешествия. В афише этой мастерской, сообщает Гурджиев, было написано: “Мы ремонтируем все: швейные машины, пишущие машинки, велосипеды, граммофоны, музыкальные шкатулки, фотоаппараты, лампы, аккордеоны, гитары, скрипки, замки и оружие всех видов, а также мебель, пианино и гармоники, электрические звонки, телефоны, зонты, игрушки, мы выводим пятна, чистим ковры, чистим медную посуду, реставрируем картины, склеиваем фарфоровые изделия, ремонтируем самовары и т. д.”. Это предприятие и многие подобные ему, в том числе неоднократно повторенные им операции по стрижке и перекраске местных воробьев в “американских канареек”, со вкусом описанные Гурджиевым, создают иную картину гурджиевских странствий и другой образ странника, отличный от веббовских политических детективов. Отсутствие каких-либо следов политического авантюризма в реальной жизни Гурджиева, проходившей на глазах его последователей в период между 1914 годом и смертью Гурджиева в 1949 году, и полное соответствие его исторического образа описанному в его книгах, дают нам дополнительный повод верить Гурджиеву, а не Веббу.

“Я занимался различными предприятиями, иногда очень крупными, – вспоминает Гурджиев. – Например: я осуществлял частные и государственные контракты по поставкам и строительству железных дорог и шоссейных дорог; я открывал магазины, рестораны и кинотеатры и продавал их, поставив их на ноги. Я организовывал различные сельскохозяйственные предприятия и перегон скота в Россию из нескольких стран, главным образом, из Кашгара. Мне принадлежали нефтяные источники и рыбные хозяйства, и я занимался некоторыми из этих дел одновременно”[416].

Успенский вспоминает Гурджиева, сидящего на полу и занятого ремонтом ковра у себя в подмосковном доме, и его же, увлеченно ремонтирующего динамо-машину брата – занятие, за которым он застал Гурджиева, приехав к нему в Александрополь летом 1917 года. Он вспоминает, что, уезжая из Александрополя, Гурджиев захватил с собой ящик шелковой пряжи, сказав, что дешево купил этот шелк оптом. Когда в 1918 году московские и петербургские последователи Гурджиева, спасаясь от грозных событий в северных столицах, собрались в Ессентуках и среди них оказались люди, не имевшие средств к существованию, Гурджиев раздал шелк женщинам и детям, чтобы они наматывали его на звездообразные картонки, которые также изготовлялись ими. “Затем некоторые из наших людей, обладавшие коммерческим талантом, продавали этот шелк лавочникам в Пятигорске, Кисловодске и в самих Ессентуках, – пишет Успенский. – Надо помнить, что это было за время. Никаких товаров совершенно не было; магазины стояли пустыми; и шелк буквально рвали из рук, потому что достать такие вещи, как шелк, ситец и тому подобное, было невероятно трудно. Эта работа продолжалась в течение двух месяцев и давала нам надежный и регулярный доход, который не шел ни в какое сравнение с первоначальной ценой шелка[417]”.

Характерны еще два рассказа Гурджиева из “Встреч с замечательными людьми”. Первый – о том, как молодым человеком, страстно увлеченным дервишеской практикой (“дервишеской чепухой”, как он пишет во “Встречах с замечательными людьми”), он приехал в Константинополь и обнаружил, что у него в очередной раз закончились все средства. Как-то, прогуливаясь по большому мосту между Пера и Стамбулом, он залюбовался ныряльщиками, вылавливающими из воды монеты, которые бросали туда пассажиры проезжавших мимо пароходов. Гурджиев тут же решил освоить эту профессию и начал практиковаться в нырянии. Он нашел себе учителя-грека, который охотно обучил его тонкостям этого дела. Сначала практика двигалась медленно и соленая вода резала его глаза, но после двух недель настойчивых тренировок, он начал добывать монеты из воды не хуже других ныряльщиков, а однажды сумел выловить и вернуть владельцу усыпанные бриллиантами четки. Владелец оказался знатным пашой и хотел щедро вознаградить Гурджиева за возвращенные четки, однако тот отказался от вознаграждения. Впоследствии сын этого паши Еким-Бей стал близким другом Гурджиева, увлекся его идеями и особенно гипнозом, сопровождал его в странствиях и участвовал в экспериментах по изучению человеческой психики. Второй рассказ – о том, как Гурджиев работал чистильщиком обуви в Риме и как он, усовершенствовав технику привлечения и развлечения клиентов при помощи того же фонографа Эдисона, преуспел в этой профессии.

История гурджиевских финансовых предприятий начиная с 1915 года и до конца его жизни, проходившая на виду многочисленных свидетелей – торговля коврами, нефтянные и ресторанные дела, целительская и балетная деятельность и, конечно же, его учительство, – не оставляют сомнений в правдивости его свидетельства: “Я занимался добыванием денег только время от времени и только тогда, когда это было нужно для поддержания моего существования, и для того, чтобы обеспечивать все, что было необходимо для достижения цели, поставленной мною перед собой”.

Внутренний путь

В “Вестнике грядущего добра” и во “Встречах с замечательными людьми” Гурджиев рассказывает о том, как в течение ряда лет он занимался гипнотическими опытами и публичными представлениями в качестве “факира”. Гипноз занимал особое место среди интересов Гурджиева, и со временем интерес к нему стал у Гурджиева доминирующим. Вопрос о том, как помочь людям освободиться от гипнотического состояния, в котором они пребывают всю свою жизнь, оттеснил на второй план даже его первоначальную непреодолимую манию: стремление найти среди современников забытое древнее знание, дающее ключ к загадкам человеческого существования. Опыт изучения человека, каким он предстает пытливому наблюдателю, привел Гурджиева к убеждению, что именно подсознание и является истинным сознанием человека, с которым современный человек утратил реальную связь. Подобным же образом истинной эмоциональностью человека является его совесть, которая у большинства людей пребывает в непробужденном состоянии. Только спящая совесть позволяет людям соединять в себе вопиюще несоединимые вещи: ложь и истину, добро и зло, красоту и уродство. Дело в том, что человек пользуется для такого самоусыпления системой психологических буферов, препятствующих пробуждению в человеке и сознания, и совести. “Если человек, – утверждает Гурджиев, – весь внутренний мир которого составлен из противоречий, сумел бы вдруг одновременно почувствовать в себе все эти противоречия, если бы он одновременно увидел, что он любит все, что он ненавидит, и ненавидит все, что он любит, что он лжет, когда говорит правду, и говорит правду, когда он лжет, и если бы он почувствовал ужас всего этого, это привело бы его к состоянию, которое называется совестью”[418]. Но, по словам Гурджиева, человек не может этого услышать и почувствовать, ибо он спит. Это “засыпание” происходит у человека в юности, когда в результате давления на его психику со стороны окружающей среды он оказывается вынужденным спрятать свое сознание в подсознании. И Гурджиев ставит перед собой задачу исследовать механизм, удерживающий человечество в состоянии сна. Для решения этой задачи он принимает решение выступить в роли “профессора – инструктора оккультизма”, и лишь после трехлетней практики в этом амплуа и создания нескольких групп в нескольких городах Гурджиев приезжает в Россию и обосновывается в Петербурге. Это происходит в 1911–1913 годах, а через несколько лет происходит его имевшая серьезные последствия для обоих встреча с русским журналистом, путешественником и исследователем области “чудесного” П. Д. Успенским.

Не исключено, что реальные приключения, через которые прошел молодой Гурджиев, были не менее захватывающими, чем описанные им в псевдоавтобиографической книге “Встречи с замечательными людьми”, однако вовсе не они, так же как и не детективные истории из секретного арсенала Джеймса Вебба, являются главным предметом нашего интереса. Этим предметом, скорее, является тот внутренний водораздел 1892 года (Гурджиеву в это время 18 лет), о котором он пишет в другой своей работе, а именно в “Вестнике грядущего добра”. Если его юношеская мания до сих пор проявлялась в “неудержимом стремлении” понять “смысл жизненного процесса… и, особенно, цель человеческой жизни”[419] и если до указанного года он был одержим поиском живых хранителей древнего знания, то, не достигнув успеха в объяснении терзавшей его загадки, Гурджиев пришел к выводу, что среди современников совершенно невозможно найти то, что он искал, и потому он “решил от всего отказаться и удалиться на определенный срок в полное одиночество, подальше от всех проявлений внешнего мира, и попытаться посредством активного размышления достичь искомое самому или продумать до конца некоторые новые пути для своих исследований”[420].

Этот внутренний кризис, по свидетельству Гурджиева, настиг его в Центральной Азии, где случай помог ему (“по рекомендации уличного парикмахера, которого я встретил случайно и с которым мы стали большими друзьями, мне удалось получить доступ в монастырь, хорошо известный среди последователей магометанской религии”[421]) обрести столь желанное уединение и продумать всю совокупность своих жизненных целей и установок, результатом чего значительно позже – после двадцатилетнего испытания плодов своих размышлений на практике – стала его вполне самостоятельная система идей и методов, призванных способствовать пробуждению человечества от сна массового гипноза, – та, которая была привезена им на Запад и произвела мощное впечатление на его современников.

А пока, “уйдя в тот же вечер в уединение, (он. – А.Р.)… привел себя в необходимое состояние и начал серьезно размышлять над своей ситуацией и будущим поведением”[422]. Подобно принцу Гаутаме Сакьямуни, который две с половиной тысячи лет тому назад сел под дерево Бодхи с намерением либо найти ответ на мучившую его загадку, либо погибнуть, не сходя с этого места, восемнадцатилетний Гурджиев вошел в состояние созерцания, “воспоминания и обозрения всех существующих категорических убеждений”, “сопоставления различных фактов, гипотез и предположений авторитетных людей, обладавших действительно большим знанием”, и “достиг состояния бытия, соответствующего этому знанию”[423]. После трех дней углубленных созерцаний Гурджиев убедился, что ответы, которые он искал, могут быть найдены в области “подсознательного процесса мышления человека”, а также в той области науки, “которая была высоко развита в древнее время и именовалась ‘мехкенесс’, название, означающее ‘снятие ответственности’, из которой современная цивилизация знает лишь незначительную часть под именем ‘гипнотизм’”.

Дальнейшие странствия, а также изучение устных и письменных источников по интересующему его вопросу, продлившиеся два года, по словам Гурджиева, привели его в другой суфийский монастырь, где он полностью посвятил себя изучению материалов, находившихся в его распоряжении. После двух лет теоретических исследований во втором монастыре возникла необходимость практически проверить некоторые детали механизма функционирования подсознательной сферы человека, еще недостаточно выясненные им в теории. Предположительно в 1896 году Гурджиев обращается к применению результатов своих теоретических исследований на практике в роли целителя или, как он выражается сам, “лекаря всякого рода пороков” (и, естественно, – гипнотизера), и на протяжении последующих четырех или пяти лет (т. е., очевидно, до 1901 года) целительство и гипноз становяться его исключительным занятием. Главным итогом его странствий и трудов было открытие им множества важных деталей изучаемого явления (человеческого подсознания), а также убеждение, “что окончательное решение этого вопроса надо искать не в сфере подсознательного процесса мышления, но и в различных аспектах проявления бодрствующего сознания”[424]. С этим последним открытием Гурджиев продолжает свои странствия и лечебные (и, видимо, гипнотические) опыты еще в течение двух лет (вероятно, уже идет 1903 год) “по Азии, Европе и Африке”, после чего он принимает решение о смене амплуа.

Столкнувшись с феноменом массового увлечения оккультизмом, теософией и спиритуализмом (в годы его юности эта мода, очевидно, еще не стала массовой, а затронула только узкий круг интеллектуалов), Гурджиев, который к тому времени уже достиг тридцатилетнего возраста, входит в контакт “с одной из обширных организаций, где люди встречались в попытке достичь определенных результатов путем изучения той или другой из вышеупомянутых ‘наук’” – речь, прежде всего, может идти о Теософском обществе, которое после смерти Е. П. Блаватской и под руководством Анни Безант и Чарза Лидбитера действительно стало “обширной”, хотя и потерявшей глубину и пластичность организацией, и создает в нескольких городах три небольшие группы и приобретает солидный авторитет “профессора-инструктора” в области оккультизма. С этими группами Гурджиев работает еще по крайней мере два года, безжалостно разрушая все прежние иллюзии и ошибочные идеалы у тех из входивших в эти группы людей, “в ком еще не атрофировалось предрасположение к обретению реального Бытия”, после чего он основывает учреждение, которое впоследствии приобрело название “Институт гармонического развития человека согласно системе Г. Гурджиева” (предположительно, в 1905 году). “Что касается месторасположения Института, Гурджиев решает, что самым подходящим для него местом могла бы стать Россия, в то время мирная, спокойная и богатая страна. Гурджиеву понадобилось еще какое-то время на ликвидацию текущих дел на Востоке (дела эти, как отмечает Гурджиев, были разбросаны по разным странам Азии), и он переселяется в самое сердце России, в город Москву. Согласно одному источнику, небольшой статье, предположительно написанной одним из ранних учеников Гурджиева, под названием “Проблески истины”, это случилось в 1911 или 1912 году, согласно другому, статье Гурджиева, озаглавленной “Материальный вопрос” и датируемой 1924 годом, – в конце 1913 года.

Гурджиев в России – первые шаги

Такова внутренняя канва жизни Гурджиева до его приезда в Россию. Важнейшим событием внутренней жизни Гурджиева был поворот от неоригинального теософически окрашенного романтизма его ранней юности к оригинальным идеям, найденным и оформленным им в период между 1892 и 1911 годами. Эти идеи можно было бы назвать психологическими, если бы в них не было также яркого космологического, алхимического и гармонического, т. е. связанного с музыкой и танцем, аспекта. Почти двадцать лет исследований и практических испытаний новой системы на Востоке подготовили Гурджиева к его западной миссии, продлившейся тридцать восемь лет – до его смерти в 1949 году. В итоге был создан “герметический всплеск”, выходящий далеко за пределы одного только его учения – нельзя недооценить вклад Гурджиева в новую культурную парадигму XX века. Однако важнейшая трансформационная составляющая инициированного им духовного импульса, обращенная к человеческой совести и зовущая к пробуждению от массового гипноза, оказалась, как это обычно и случается, едва ли замеченной.

По свидетельству Гурджиева, в начале 1910-х годов происходит еще одно важное событие его жизни: в связи с новой фазой его деятельности он определяет для себя новые задачи и новые параметры взаимоотношения с миром и людьми. Гурджиев накладывает на себя некие рамки и “обещает своей совести вести в известной степени искусственную жизнь”[425].

Так пишет о себе Гурджиев в небольшой работе, призванной служить своего рода рекламой Института гармонического развития человека, “Вестник грядущего добра”, которая в обычном для него высокопарно-ироническом стиле диктуется им 13 сентября 1932 года в парижском кафе “Le Mone” как “первый из семи призывов”, которые, среди прочих, он “решил адресовать… современному человечеству”[426]. В этой брошюре Гурджиев говорит о намерении раскрыть истинные мотивы и подлинные секреты своей деятельности, что в известной мере он и пытается сделать.

В связи с истинной мотивацией и подлинными событиями в жизни Гурджиева существует один вопрос, а именно – в какой мере можно доверять прямым и косвенным свидетельствам о том и другом событии его жизни или аспекте его деятельности и в какой мере можно доверять тому, что говорит и пишет о них сам Гурджиев. С самого первого своего появления на российском горизонте Гурджиев предстает перед своими знакомыми как “вещь в себе” – его прошлая жизнь, его мысли и мотивы тщательно им скрываются, а люди, с которыми он общается, получают “сделанный”, искусственный образ его. Отныне перед знакомыми, и прежде всего перед его учениками, предстает человек в маске, сценический герой, который к тому же не дает себе особого труда скрывать игровой и сценический характер своего поведения.

Гурджиев сознательно и почти открыто работает на впечатление, которое он намерен произвести на того или иного человека, и здесь он использует две поведенческие модели: первая – работа на ожидание и подобие и вторая – создание напряжения, сшибки или шока. Мы уже видели, как Гурджиев в своих многочисленных прежних приключениях умело создавал ожидаемый образ, служивший конкретной поставленной им задаче – будь то пополнение истощенных финансовых ресурсов или решение психологической проблемы. Он был и “индейским факиром”, и лекарем-целителем, и профессиональным гипнотизером и “профессором-инструктором” оккультных наук.

В России Гурджиев умело использовал восточный колорит для привлечения к себе нужных людей. Его загородная подмосковная квартира была обставлена как театральная сцена, в полном соответствии с предлагаемым им спектаклем. Прежде всего визитер попадал в абсолютно темное помещение, из которого затем переходил во вторую комнату, обвешанную коврами и обставленную с тщательностью и вниманием. Обстановка включала статуэтки из слоновьей кости, иконы, изразцовую печь, пианино, покрытое старинными вышитыми шелками, странные музыкальные инструменты, восточное оружие. Вдобавок к экзотичным зрительным впечатлениям посетителя в этой комнате поражали тонкие ароматы благовоний, перемешивающиеся с благородным табаком. Сам хозяин в узорном шелковом халате и тюрбане обычно сидел на низком диване со скрещенными ногами, с чашечкой кофе и с игральными картами на низком столике, занятый игрой в шахматы и курением кальяна. Беседа с хозяином всегда была стимулирующей и увлекательной, а сам он оставался неуловимым и загадочным.

Московская загородная квартира Гурджиева – яркая иллюстрация его метода подстраивания к меняющимся обстоятельствам, особенно интересная тем, что в данном случае мы видим явную ошибку и неверный расчет. Подмосковная квартира, тщательно продуманная и старательно обставленная в восточном вкусе, должна была, по первоначальной мысли Гурджиева, служить основной сценой его работы с людьми. Так, видимо, ему это представлялось издалека – из глубины Азии, – и потому по прибытии в Москву он сразу же приступил к созданию и оформлению этой сцены. Однако общение с московской средой убедило его очень скоро, что восточная экзотика – благовония, шелка, ковры и статуэтки – приманка несерьезная, и что намного сильней московских интеллектуалов и богему притягивают необычные идеи. Поэтому он постепенно подстраивается под ожидания и запросы новой среды, полагаясь не на шелка и благовония, а на интеллектуальную игру по правилам, принятым в новом месте. И здесь он также должен какое-то время перестраиваться, чтобы, наконец, создать безошибочный стиль, безупречно работающий с московскими и петербургскими кандидатами в его ученики и последователи. Вспомним, что на первой встрече с Успенским Гурджиев предлагает его вниманию литературный опус одного из своих московских учеников, в центре которого – встреча “искателя” (автора) с таинственным восточным учителем (Гурджиевым) в описанном выше подмосковном доме, и спрашивает у Успенского совета насчет возможности опубликования этого произведения в одном из московских периодических изданий. Успенский отмечает беспомощность этой работы и говорит о практической невозможности ее публикации, после чего Гурджиев больше уже не возвращается к этой теме.

Изучив интеллектуальный диапазон той среды, в которой он оказывался или которую для себя выбирал – заметим, что способность легко определять область и границы интересов своих современников свидетельствует о его несомненном интеллектуальном превосходстве над ними, – Гурджиев при первой же встрече с человеком умел задеть самый нерв его устремлений, страхов и забот, представая перед ним знатоком глубинных аспектов его же собственных интересов. Он говорил с музыкантами о “законе октавы”, с учеными – о “химии” (этим термином он обозначал особый вид алхимии), с художниками – об объективном искусстве, с докторами – о восточной медицине, с бизнесменами о бизнесе. С Успенским во время их первой встречи он заговорил на темы, интересовавшие в то время Успенского: о путешествиях и наркотиках, причем и в той, и в другой области он предстал перед ним человеком более опытным, чем его собеседник. При дальнейшем общении он захватывает внимание Успенского разговорами о “законе трех”, “законе октав” и о “луче творения” – главных элементах его космологии.

Другая разыгрываемая Гурджиевым линия поведения, как правило, контрастирующая с первой, вела к созданию резко неприятного впечатления, своеобразной сшибки реальности и ожиданий. Гурджиев никогда не упускал случая создать для человека ситуацию напряжения, испытания, проверки. Годы войн, революции, эмиграции, всеобщая потерянность и неразбериха предоставляли ему для этого множество возможностей. Ломка ожиданий, шок от встречи с иным, неожиданным, непривычным собой, по мнению Гурджиева, должны были вести к пробуждению в человеке совести и сознания – двух важнейших элементов подлинно человеческой природы.

Однако сообщение Гурджиева о новой фазе его деятельности и об “искусственной жизни”, которую он обещал своей совести вести отныне и которая началась с его переселения в Россию в 1911–1913 годах, означает не только и не столько использование двух упомянутых поведенческих моделей: работы на ожидание и создание напряжений и шоков. Не исключено, что эти две линии поведения практиковались им и прежде, во время его многолетних странствий по Востоку. Перестройка своей жизни и своего поведения, которые были предприняты Гурджиевым в этот период, касаются более тонкого аспекта его работы, а именно факторов инициативы и ответственности связанных с ним людей. Мы помним, что писал Гурджиев о наступлении у юношей и девушек ответственного возраста, когда они начинают сами отвечать за свои поступки, и о древней науке ‘мехкенесс’, означающей ‘снятие ответственности’, “из которой, по словам Гурджиева, современная цивилизация знает лишь незначительную часть под именем ‘гипнотизм’”. Мы знаем также, что в течение ряда лет, а может быть, и десятилетий (с начала 1890-х годов), Гурджиев широко практиковал гипноз для своих исследований механизма сна, в который погружен современный человек и освобождение от которого Гурджиев видел как свою первостепенную задачу. Как мы легко можем увидеть, ‘мехкенесс’ означал не только ‘снятие ответственности’ с себя, но и ‘взятие ответственности’ на себя – в данном случае самим Гурджиевым. Для профессионального гипнотизера-целителя, практикующего гипноз в течение двадцати лет, взятие на себя ответственности за людей, добровольно обратившихся к нему с просьбой об исцелении, становится его второй натурой и вырабатывает в нем черты, которые прочно укрепляются в его индивидуальности. Это, конечно же, такие черты, как доминирование над людьми и достижение своих целей путем прямого внушения без учета желаний или нежеланий “подгипнозных”.

Новая фаза деятельности и “искусственная жизнь”, которую он “обещал вести своей совести”, была необходима, чтобы освободить своих будущих учеников от “чувства порабощенности, раз и навсегда парализующего их способность к проявлению личной инициативы, в которой я (Гурджиев. – А.Р.) тогда особенно нуждался”. Это решение никогда не пользоваться гипнозом для достижения своих целей было связано, по словам Гурджиева, с некоей задачей, которая “в тот момент казалась основной целью всей моей (его. – А.Р.) жизни и силой, побуждающей мою (его. – А.Р.) деятельность”[427]. Комментируя это решение, Джон Беннетт связывает его с суфийским “путем вины”, или “путем собаки”, – традицией, перекликающейся с православным путем юродства, на котором человек в целях духовного совершенствования всеми силами навлекает на себя осуждение ближних. Однако эта оценка гурджиевской мотивации отказа от доминирования над людьми и от взятия на себя их ответственности представляется искусственной и излишней. В данном случае вполне удовлетворительно объяснение, предлагаемое самим Гурджиевым: в европейской и американской средах, где особенно акцентирована индивидуальная инициатива, сковывание такой инициативы грубым гипнотическим воздействием было бы губительно для любого начинания, а особенно такого, которое имел в виду Гурджиев.

Что же касается поставленного выше вопроса о разумных пределах доверия к откровенностям Гурджиева, раскрывающего “истинные мотивы” своего поведения или рассказывающего о своей жизни и своих “замечательных” современниках, – вопрос этот оказывается тесно связан с нашей способностью предложить более убедительную мотивацию вместо той, которую дает Гурджиев. Имеются два типичных подхода к этому вопросу: Луи Павела и Джеймса Вебба. Первый представляет Гурджиева “черным магом” и монстром, соблазнителем женщин и поработителем мужчин, использующим свои чары для удовлетворения своих низких наклонностей. Второй, стремясь, по всей видимости, к объективности, находит в Гурджиеве неправдоподобное соединение шпиона и гения, развратника и альтруиста, истинного циника и спиритуалиста, эгоиста и подвижника. Мы предлагаем читателю иную, очевидно, более продуктивную позицию – позицию доверия, при которой, допуская в Гурджиеве, как и во всяком человек, множество “теней” и “масок”, читатель сохраняет в себе открытость его многогранному дару и искренней мотивации.

Успенский отмечал отсутствие личного интереса во всем, что Гурджиев делал, совершенное бескорыстие, безразличие к удобствам и покою, способность не щадить себя в работе. Подкупало в нем отсутствие любого рода аффектации и желания произвести выгодное впечатление, предстать перед кем-то в ореоле святости или совершенства.

Менее всего Гурджиев походил на орудие какой-либо внешней силы, использующей его в своих целях, для осуществления своих планов. Он никогда не говорил о себе как о посланнике какого-либо духовного центра, братства или монастыря и никогда не вел себя подобным образом. Он всегда был собой, действовал от себя и сам ставил себе цели и задачи. Об истоках его учения можно судить и по характеру самого учения, и по его многочисленным рассказам об этих истоках и ссылкам на них. В истоке находились и “замечательные люди”, которые повлияли на его развитие в детстве и юности, пробудив в нем “одухотворяющий фактор”, или неутолимое стремление к знанию, и его друзья и спутники жизни, и монастыри, в которых он несомненно учился мудрому владению всем, что ему было отпущено, и иероглифы его судьбы, которые он разгадывал по мере их прочтения. Создавалось впечатление, что учение это не имело исходной формы, и что форма его зависела от интересов и ожиданий и, в конечном счете, от нужд тех людей, которые его искали и находили. Его “Институт гармонического развития человека” был своего рода “Универсальной мастерской на колесах”, ремонтирующей все, что у кого-либо сломалось, и на воротах шато Приера во Франции могло бы быть написано: “Мы ремонтируем швейные машины, пишущие машинки, велосипеды, граммофоны, музыкальные шкатулки, фотоаппараты, лампы, аккордеоны, гитары, скрипки, замки и оружие всех видов, а также мебель, пианино и гармоники, электрические звонки, телефоны, зонты, игрушки, мы выводим пятна, чистим ковры, чистим медную посуду, реставрируем картины, склеиваем фарфоровые изделия, ремонтируем самовары и т. д.”. Гурджиев – человек именно этой физической и душевной кристаллизации и этой судьбы – и был той универсальной формой, в которой содержались возможности всех воплощенных и не успевших воплотиться форм этого учения. И нет никакого сомнения, что он был в значительной степени своим собственным творением, созданным счастливым стечением обстоятельств и его собственным волевым усилием и сознательным намерением – по древним чертежам, секрет которых открывается только тем, кто способен заплатить за него полную цену.

Восторженно, но несомненно искренно и точно выразила этот парадокс универсальности и неуловимости Гурджиева одна из первых его учениц, приятельница Успенского, молодая пианистка Анна Бутковская-Хевитт, участвовавшая во встречах с Гурджиевым в Филипповском кафе в 1915 году и принимавшая участие в его работе на Кавказе и в Париже: “Когда я начинаю думать о том, как мне написать о Гурджиеве и его учении, и пробую представить его в той обстановке, в какой я знала его, я понимаю, как трудна взятая мной на себя задача и как слабы мои силы для того, чтобы сделать это правильно. Как должна я начать? Ведь у Истины нет ни начала, ни конца, ни правого, ни левого, ни верха, ни низа. Это все условности, изобретенные людьми подобно тому, как часы с их циферблатом не отражают ни “Время” или ноумен, ни “время” или феномен. Вот почему этот предмет такой трудный и вот почему о нем так трудно писать… эта тема обладает магическим свойством отступать по мере того как пытаешься к ней приблизиться. Это почти так же трудно понять, как поймать сказочную Жар-птицу за ее сверкающий хвост. И здесь мы стоим перед парадоксом: по мере приближения к ней она отходит все дальше и дальше, чем больше вы хватаетесь в темноте за мерцающую, бесформенную, искрящуюся Истину, тем более она ослепляет вас, давая вам осознать беспомощность человека, живущего в хаосе различных событий. Множество форм, знакомых и незнакомых, заслоняет собой простоту Истины. Однако Истина обладает такой бесконечной силой и крепостью… что может вынести всю неправду, все непонимание и недостаток любви между людьми[428]”.

Итак, между 1911 и 1913 годами Гурджиев приезжает и поселяется в самом сердце России в Москве. До встречи со своим первым биографом Успенским ему предстоит прожить в Москве около трех лет, в течение которых он занят устройством своей экзотической подмосковной квартиры и привлечением первых учеников, тех безликих молодых людей, которых видит Успенский в первую встречу с Гурджиевым. Гурджиев сам пишет о том, что перед переездом в Москву ему приходится посвятить некоторое время ликвидации своих предприятий в нескольких городах (неизвестно, каких, предположительно среднеазиатских или закавказских) и добыванию достаточных средств на обзаведение и устройство нового предприятия на новом месте. Начало это, очевидно, дается ему нелегко, происходят серьезная внешняя перестройка, изучение новых условий и условностей. Как обычно, Гурджиев пробует, ошибается и учится на своих ошибках. Ему предстоит штурм хорошо защищенной крепости западного культурного снобизма столичных русских интеллектуалов и богемы.

Он приехал в российскую столицу (практически в обе столицы – Москву и Петербург) в период редкого расцвета русской культуры, когда эта культура, с ее мощными религиозно-философской, литературной, музыкальной, художественной компонентами, достигла высочайшего развития и обрела устойчивый вертикальный вектор, став одной из ведущих – если не ведущей – культур Запада. В то время как Россия вобрала в себя и убедительно выразила европейское духовное и художественное начало, Гурджиев нес с собой вторую, восточную составляющую евразийского опыта, уравновешивающую европейский перекос русской культуры. Распутин в это время принес в русскую столицу духовный опыт глубинной народной религии и опыт Сибири, Гурджиев же сумел восполнить российский двуглавый западно-восточный эгрегор второй его половиной – тем, что Успенскому и его друзьям представлялось синтезом практики буддийских, суфийских и тибетских монастырей, опыта Центральной Азии и Кавказа. Именно за этим восполнением отправлялись на Восток русские путешественники и странники – от Афанасия Никитина до Блаватской, Рерихов и Успенского, и вот этот столь желанный опыт сам появился в России в лице странного кавказского полугрека-полуармянина с острым пронизывающим взглядом, плохо говорящего по-русски, но уверенного, настойчивого, жесткого и готового идти в осуществлении своих целей до конца.

Однако Гурджиеву предстояло сначала решить трудную задачу: найти и привлечь к себе представителей российской интеллектуальной и художественной элиты и сформировать из них “ядро, способное благодаря своему уровню объективности, преданности и требованиям, предъявляемым самому себе, поддерживать то движение, начало которого было положено”[429] им. С присущими ему энергией и талантом он берется за выполнение этой задачи.

В России всегда существовал и по сей день существует стереотип недоверия, связанный с человеком, приехавшим в столицу из провинции, особенно из Средней Азии и Кавказа, мест, куда культурные влияния из тех же столиц доходили медленно и распространялись трудно. Такие люди обычно несли с собой плохую русскую речь, дурные манеры и косные понятия, на десятки лет отстававшие от модных столичных идейных и художественных увлечений. Гурджиев подпадал под этот стереотип, преодолеть который ему было непросто, тем более что в его задачу входило привлечь к себе внимание самых искушенных и требовательных представителей интеллигенции и богемы, обладающих собственными авторитетом и влиянием в российских столицах. Очевидно, сначала на преодоление этого стереотипа и решение этой задачи было направленно устройство загородной квартиры, а затем – создание нескольких групп учеников, сначала в более демократичной Москве, а затем и в снобистском Петербурге. Для того чтобы привлечь внимание этих кругов, один из его первых учеников пишет небольшой прозаический опус, озаглавленный “Проблески истины”, который зачитывается Успенскому во время его первого посещения ранней московской группы последователей Гурджиева. Для той же цели в одной из московских газет помещается заметка о готовящемся к постановке балете “Битва магов” – та самая, которую прочитал Успенский и в связи с которой впервые обратил внимание на имя Гурджиева.

Более трех лет прошло между приездом Гурджиева в Москву и его встречей с Успенским, когда его усилия начали постепенно вознаграждаться вниманием привлеченных к нему Успенским людей, и все это время Гурджиев работал в практически полной безвестности, без какого бы то ни было успеха. Весь его будущий размах, его влияние в России, Европе и Америке, его Институт в Фонтенбло и балетные гастроли в Америку – все это он нес в себе как сжатую пружину, которой ни на минуту он не позволял распрямиться, с маниакальной настойчивостью шаг за шагом претворяя в жизнь свои планы. Лишь постепенно собрались вокруг него нужные люди: Успенский, де Гартманы, де Зальцманы, другие. И когда наконец появились самые предварительные условия для осуществления его замыслов, Института гармонического развития человека и постановки балета, который, возможно, должен был венчать всю пирамиду его глобальных планов, в России происходит один из тех обвалов, которые являются характерной чертой русской истории – революция 1917 года и последовавшая за ней Гражданская война, которые вынуждают Гурджиева ехать дальше на Запад в поисках более стабильного места для осуществления тех же самых замыслов, верность которым Гурджиев доказал всей своей жизнью.

Балет “Борьба магов”, который впервые появился в России лишь как название замысла и заметка в газете и который претворился в жизнь, хоть и в незаконченной форме, позже во Франции и Америке, раскрывает перед ними новые и неожиданные грани этого необычайного гения – не только композитора, балетмейстера, постановщика и режиссера, но и социального философа и психолога, сумевшего в самом начале 1910-х годов выделить и обозначить тему, которую одновременно с ним в западной философии, но со значительно меньшей внятностью, разрабатывали Густав Лебон, Освальд Шпенглер и Ортега-и-Гассет.

Речь идет об идее гипнотического сна человечества, “отказавшегося от своей ответственность”, “отдавшего” ее своим правителям, “магам”, о механизмах этого сна и мотивации этих “магов”, находящихся в состоянии перманентной борьбы друг с другом за области влияния и контроля, о борьбе с этим сном некоторой части человечества, бодрствующих, живущих в соответствии с космическими принципами, или законами. Эти идеи были особенно актуальны на фоне мировой войны, этой бойни народов, бессмысленно втянутых в нее, мирового безумия, результатом которого должен был стать новый передел мира, победа одних и поражение других “магов”, ценой которой были миллионы жертв с каждой из воюющих сторон. Но у этой войны был еще один смысл: разрушение самого каркаса традиционного мира, расчистка поля для создания нового мирового порядка: массового общества, откуда изгнана даже память о вертикальном принципе и о высших функциях благородных сословий.

Борьба “черных магов” развернулась в полную силу во Второй мировой войне, наиболее страшной из всех человеческих войн, в которой на полях сражений на земле, в воздухе, в воде и под водой столкнулись три мировые системы, претендующие на единовластное господство над миром. Две из них вышли из нее победителями и тотчас же начали холодную войну между собой, длившуюся около полувека и закончившуюся на наших глазах победой наиболее хищного из магов. Не были ли в это время “белые маги” одиночками, сострадающими безумцам, ненавидимыми и преследуемыми монолитными станами ослепленных врагов?

“Мой балет, – говорил Гурджиев Успенскому в 1915 году, – не мистерия[430]”, – очевидно, имея в виду средневековые мистерии, иллюстрирующие избитые библейские сюжеты, а также претенциозные декадентские спектакли того времени, наполненные тайнами, ужасами, вампиризмом, сатанизмом и “магией” в дурном смысле этого слова. И далее Гурджиев говорил о вращении небесных сфер и об “определенных движениях танцующих, в видимой форме воспроизводящих определенные законы, понятные тем, кто их знает. Такие пляски называются ‘священными плясками’[431]”. Из слов Гурджиева Успенский понял, что предполагался не балет в строгом смысле этого слова, а, скорее, серия драматических и мимических сцен с пением, музыкой и плясками, в которых “важные сцены изображают школы “белого мага” и “черного мага”, упражнения учеников обеих школ и борьбу между ними[432]”.

На дальнейшие вопросы Успенского о балете – как все это соотносится с идеей самоизучения, кто будет танцевать в этом балете и кто напишет для него музыку, – Гурджиев отвечал, что все это еще далеко не решено, что все может выйти совсем по-другому.

Только через восемь лет этим планам Гурджиева удалось осуществиться в самом общем приближении. Но Успенский не принял в них участия.

Учитель и ученик

Встреча ученика с учителем

В ноябре 1914 года известный русский путешественник, писатель и исследователь “чудесного” Петр Демьянович Успенский вернулся в Петербург после длительного путешествия по Египту, Цейлону и Индии. В Европе и России в это время уже шла война, которая оказалась роковой и для Европы, и для России. Для России она закончилась катастрофой – большевистской революцией 1917 года, а в Европе началась агония длиной в четверть века, завершившаяся предсказанным ей Освальдом Шпенглером закатом. После Второй мировой войны цивилизации, именовавшейся Западной, больше не существовало, а на бывшей ее территории появилась иная примитивная цивилизация, сохранившая от прежней лишь название.

В 1914 году Успенскому шел 37-й год. Он уже совершил несколько значительных путешествий на Восток в поисках таинственных “школ”, несущих в себе посвятительное знание древних, и опубликовал с полдюжины книг, предлагавших ключи к загадке мира и разъясняющих феномены четвертого измерения, оккультизма, йоги и сверхчеловека. В Петербурге – теперь он назывался Петроградом – и в Москве он начал читать публичные лекции о своих путешествиях по Индии под названием “В поисках чудесного” и “Проблема смерти”, которые собирали тысячи людей. Ему звонили и его забрасывали письмами восторженные поклонники его таланта, так что ему уже казалось, “что на основе “поисков чудесного” можно объединить немало людей, неспособных более разделять общепринятые формы лжи и жить во лжи”[433].

Однако успех не обманывал его самого. Он знал, как он сам далек от внутреннего равновесия и ясности, которые могли бы свидетельствовать о том, что он на правильном пути и что у него вообще есть путь. Он знал, что его путешествия на Восток “в поисках чудесного” не дали никакого результата. Для него самого не было ясно, что он искал. “Я не мог выразить этого ясно… – пишет Успенский в своей посмертно изданной книге под названием “В поисках чудесного”, – я воображал, что можно установить контакт со школами далекого прошлого, со школами Пифагора, Египта, строителей Нотр-Дама и так далее”. Школы, с которыми ему удалось прийти в соприкосновение во время его путешествий, Успенский разделил на ряд групп. Школы религиозного или полурелигиозного характера не привлекли его потому, что такого рода путь, если бы он его искал, он мог найти и в России. Школы морально-религиозного типа с налетом аскетизма, как, например школы последователей Рамакришны, по мнению Успенского, не обладали истинным знанием. Школы йоги и другие, основанные на обретении состояния транса, также не вызывали у него доверия: по его мнению, они были основаны на самообмане, или на том, что православные мистики называют “искушением” или “прелестью”. Наконец, были школы, которые обещали много, но и очень многого требовали. Войти в такую школу означало бы для Успенского отказ от возвращения в Европу и от собственных планов и идей. Успенский не был готов пойти на такой радикальный шаг и искал школы более рационального вида, веря, что человек имеет право – хотя бы до определенной степени – знать, куда он идет.

Успенский привычно окунулся в газетную работу и публичную суету. Однажды в одной из московских газет он обнаружил заметку о сценарии балета “Борьба магов”, который, как утверждала газета, принадлежал некому “индийцу”. Действие балета должно было происходить в Индии и создать картину восточной магии, чудеса факиров, священные пляски и т. п. Сочтя заметку любопытной, Успенский перепечатал ее в своей газете и вскоре после этого уехал в Петроград.

После Пасхи 1915 года Успенский снова приехал в Москву, где встретил своего приятеля, московского художника и скульптора Дмитрия Меркулова, который рассказал ему о таинственном кавказском греке и о его оккультной группе. Успенский не был воодушевлен этим рассказом, он был под дурным впечатлением от “оккультизма” теософов, и согласился на встречу с греком только после настойчивых рекомендаций Меркулова. По мнению Джеймса Вебба, Гурджиев появился в Петербурге в 1910–1911 годах и прожил там до 1914 года, а в 1914 году переехал в Москву. Более вероятно, что он приехал в Россию между 1911 и 1913 годами и заметил Успенского еще в 1912 году.

Позже Гурджиев рассказал Успенскому, что, когда газеты сообщили, что Успенский отправился на Восток “в поисках чудесного”, он велел своим ученикам прочитать книги Успенского и определить, что он может найти на Востоке, что они и сделали. Так он “вычислил” Успенского еще задолго до знакомства с ним. Впоследствии Успенский узнал, что Гурджиев внимательно изучал свое окружение, находил и привлекал людей, нужных ему для его целей. Так он привлек к себе Томаса де Гартмана, Стерневала и других. Через Меркулова Гурджиев встретил музыканта Владимира Похла. Похл в свою очередь представил его Успенскому.

Первая встреча Гурджиева и Успенского в описании Успенского вошла в классику эзотерики XX века. Встретились два самых значительных персонажа одной из интереснейших драм прошлого века. С этой встречи Гурджиев стал историей. Успенский так описывает эту встречу:

“Мы вошли в небольшое кафе на шумной, хотя и не центральной улице. Я увидел человека восточного типа, уже немолодого, с черными усами и пронзительными глазами; более всего он удивил меня тем, что производил впечатление переодетого человека, совершенно не соответствующего этому месту и этой атмосфере. Я все еще был полон впечатлений Востока; и этот человек с лицом индийского раджи или арабского шейха, которого я сразу представил себе в белом бурнусе или в тюрбане с золотым шитьем, сидел здесь, в этом крохотном кафе, где встречались мелкие дельцы и агенты-комиссионеры. В своем черном пальто с бархатным воротником и черном котелке, он производил странное, неожиданное и почти пугающее впечатление плохо переодетого человека, вид которого смущает вас, потому что вы понимаете, что он – нет тот, за которого себя выдает, а между тем вам приходится общаться с ним и вести себя так, как если бы вы это не замечали. По-русски он говорил неправильно с сильным кавказским акцентом; и самый этот акцент, с которым мы привыкли связывать все, что угодно, кроме философских идей, еще больше усиливал необычность и неожиданность впечатления”. Они беседовали о путешествиях Успенского и о наркотиках – вопросах, интересовавших Успенского. Затем они вместе отправились на собрание группы последователей Гурджиева. Гурджиев объяснил Успенскому, что он тратит много денег на квартиру, куда к нему приходят известные “профессора” и “артисты”.

Квартира, куда они приехали, оказалась казенной, едва меблированной квартирой школьного учителя, а люди, бывшие там, – малоинтересными: три-четыре молодых человека и две девушки, похожие на учительниц. Ему прочитали рассказ “Проблески истины”, но из этого рассказа он мало узнал о самой “работе” группы. Успенского заинтересовал тот факт, что рассказ начинался с истории о том, как та же заметка о балете “Борьба магов”, на которую ранее обратил внимание Успенский, попала в руки автора этого рассказа. Сам рассказ не понравился Успенскому, его явно писал человек, не имевший никакого литературного опыта. В дальнейшем разговоре Гурджиев сказал, что он занимается “химией”, а один из молодых людей говорил невнятно о “работе над собой”. Хотя на этой встрече не было известных “профессоров” и “артистов” и хотя Гурджиев не назвал “известных танцоров”, которые будут танцевать в его балете, Успенский был под большим впечатлением от этого вечера.

Московские и петербургские группы

Они продолжали встречаться в том же кафе и вести различные разговоры. Однажды зашел разговор о деньгах. Гурджиев сказал, что он берет со своих учеников “за работу” тысячу рублей в год. Успенский отметил, что это слишком большая сумма. “Я не могу тратить на “работу” свои собственные средства”, – возразил Гурджиев и добавил, что если человек не может заработать эту сумму, значит он слаб или вял и не годится для работы. Знание не ценят, если за него не платят.

Через неделю Успенский вернулся в Петроград по делам, связанным с изданием и переизданием его книг. Гурджиев сообщил ему, что иногда бывает в Петрограде. Успенский погрузился в свою работу, успокаивая себя тем, что он всегда сможет поехать в Москву и увидеть Гурджиева. Осенью того же 1915 года он услышал в телефонной трубке голос Гурджиева, который приехал в Петроград. Он встретился с ним в Филипповском кафе, и на эту встречу Успенский привел нескольких своих знакомых. С этого времени началась так называемая “петербургская группа”.

Некоторые интересные детали о встречах тех лет с Гурджиевым можно найти и в воспоминаниях Анны Бутковской. Анна Бутковская встретила Успенского в Теософском обществе еще до его экспедиции на Цейлон, и после возвращения его оттуда стала одной из самых активных участниц “петербургской группы”. Она вместе с Успенским и Волынским бродила по ночному Петрограду, когда Успенский рассуждал на тему “поисков чудесного”, а днем они встречались в Филипповском кафе на Невском недалеко от квартиры Успенского. Успенский познакомил ее с Гурждиевым, который, по его мнению, мог привести их обоих туда, куда Успенский не смог прийти сам в результате своих путешествий по Индии. Описание первой встречи Анны Бутковской с Гурджиевым в Филипповском кафе на Невском, куда ее привел Успенский, вторит описанию Успенского:

“Когда я вошла в кафе, я увидела человека за столиком в углу в обычном черном пальто и высокой астраханской шапке, которую русские носят зимой. В его изящных сильных чертах и во взгляде, который пронизывал вас (хотя он не нес в себе ничего неприятного), можно было различить его греческое происхождение. У него была овальной формы голова, черные глаза, оливковая кожа и черные усы. Его манеры были тихими и спокойными, и он разговаривал без жестикуляции. Просто сидеть рядом с ним было приятно. Хотя русский не был его родным языком, он говорил на нем бегло, хотя в несколько странной манере, очень точно и образно. Иногда он говорил “ленивым” голосом, и вы чувствовали, что каждая фраза была составлена тщательно и специально для данного случая, не как готовые фразы, которыми мы пользуемся в разговорах… У него был дар экспрессивного сочетания слов. Я сидела здесь и чувствовала, что я нахожусь по крайней мере в присутствии Учителя”[434].

Вокруг Успенского, Анны Бутковской и их учителя начала формироваться группа, встречавшаяся в Филипповском кафе. Именно Успенский создал то, что стало “петербургской группой” Гурджиева. В 1937 году он говорил своим английским ученикам, что тогда в Петербурге ему было абсолютно ясно, что он должен привлекать людей к Гурджиеву. Эта группа могла существовать благодаря тому, что к нему как автору и журналисту стекались люди и через него приходили к Гурджиеву. Гурджиев, в свою очередь, относился к Успенскому как к своему помощнику и главному после себя человеку. Успенский и Анна Бутковская считались “любимыми учениками” Гурджиева. Работа этой группы в последующие восемнадцать месяцев описана Успенский в его книге “В поисках чудесного”.

В эту группу входили инженер Антон Чарковский, другой инженер Андрей З. и финн доктор Леонид Стерневал, специалист по нервным болезням. Доктора Стерневала привел не Успенский, он интересовался гипнозом и на этой почве познакомился с Гурджиевым. Он проявлял по отношению к Гурджиеву фантастическую почти рабскую преданность. Доктор Стерневал, в свою очередь, так же, как и Успенский привел к Гурджиеву многих своих друзей. Шестым посетителем Филипповской булочной и членом, так называемого внутреннего круга Гурджиева был пожилой пациент д-ра Стерневала. Встречи также имели место в доме доктора Стерневала, в квартирах его пациентов, иногда на финской даче одной очень состоятельной дамы г-жи Максимович. К январю 1916 года в “петербургскую группу” собралось уже тридцать-сорок человек, и Гурджиев начал регулярно приезжать в Петроград, иногда вместе с учениками из своей московской группы.

Среди учеников Гурджиева были две загадочные фигуры, ставшие позже известными на Западе как “мадам Успенская” и “мадам Островская”. О Софье Григорьевне Успенской известно очень немного. Она родилась в 1874 году, на четыре года раньше Успенского, и была до Успенского дважды замужем, первый раз за шестнадцатилетним студентом, второй раз – за горным инженером, с которым она много ездила по России. От второго брака у нее были рано умерший сын и взрослая дочь, которая сделала Успенского “дедушкой” в 1919 году. Успенский привел ее к Гурджиеву, и она быстро вошла в “работу” и сошлась с Успенским, хотя вряд ли они были официально зарегистрированы как муж и жена. Ходили слухи, что Гурджиев отговаривал Успенского от этого брака, и ее двусмысленное положение рядом с Успенским создавало немало напряжений в годы Гражданской войны и эмиграции. Ситуация эта была хорошо известна среди его и ее друзей в России, на Западе же их отношения с самого начала считались тем, чем они на самом деле и были: деловым партнерством.

Другой таинственной фигурой была женщина, известная как жена Гурджиева, мадам Островская. Беннетт утверждает, что она была знатной польской дамой из императорского двора, в то время как де Гартман пишет, что прошлое ее было горьким… Не исключено, что некоторые ее черты легли в основу образа мадам Витвицкой из гурджиевской книги “Встречи с замечательными людьми”. Сама она старалась казаться обычной ученицей, а не женой Гурджиева, однако ее привилегированное положение в “работе” выдавало ее истинную роль. Позже она занимала ведущую роль в гурджиевских “движениях” и танцах.

Успенский рассказывает, что, работая со своими московскими и петербургскими последователями, Гурджиев создавал множество трудностей, которые казались абсолютно ненужными и непонятными. Он любил назначать встречи с учениками без предупреждений в тот же день, и некоторые люди не успевали перестроиться и приехать, до других было невозможно дозвониться. Гурджиев также часто менял свои планы, оставался в городе, хотя собирался уезжать, и наоборот. Если кто-то оказывался занят, он пожинал плоды своей занятости, лишая себя участия в интересных и важных беседах. Но Гурджиев не стремился облегчить людям знакомство с его идеями. Наоборот, он считал, что только путем преодоления трудностей можно научиться ценить идеи.

Гурджиев излагал свои идеи понемногу, будто бы оберегая их. Предлагая какую-то новую тему, он обычно давал сначала лишь самые общие понятия, часто скрывая самое существенное. Во второй раз он раскрывал больше, в третий – еще больше. Объяснения занимали обычно довольно много времени. Он любил щедрые многолюдные застолья, хотя многие замечали, что сам он ест очень мало. Он охотно играл различные роли, особенно с посторонними, например роль торговца коврами или нефтяного магната из Баку, но играл их так, что большинство учеников видели, что это игра. Это никогда не было игрой в “святость” или в “обладание чудесными силами”, зато она вызывала у присутствующих впечатление силы и привлекала своим юмором. И в то же время ученики сознавали, что не видят Гурджиева и никогда его не увидят.

Известен случай, рассказанный Успенским Оражу: Успенский организовал выступление Гурджиева в Петербургском географическом обществе. Темой выступления была пустыня Гоби. Гурджиев произвел на собравшихся географов большое впечатление серьезным и содержательным началом своей лекции. Однако далее он начал говорить о низине посреди пустыни с такими крутыми склонами, что никто не мог в нее спуститься. Эта низина была вся усыпана бриллиантами, и местные жители научили ястребов приносить им оттуда куски сырого мяса, которые они сбрасывали туда и к которым прилипали драгоценные камни. Аудитория была шокирована и разошлась с возмущением. Некоторые из “академиков” узнали историю из “Тысячи и одной ночи”, которую Гурджиев переиначил и вставил в свою лекцию, очевидно, чтобы посмеяться над ними. Гурджиев объяснил Успенскому свое поведение следующим образом: видя, что присутствующие не воспринимают важные сведения, которые он им сообщил, он решил пробудить в них недоверие ко всему сообщению. Был ли это урок для “академиков” или же для “академика” Успенского, высоко ставящего свое научное ремесло?

Несколько слов о книге Успенского “В поисках чудесного”. Успенский называл эту книгу “Фрагментами неизвестного учения” и не отдавал ее издателям при жизни. Когда после смерти Успенского книга была напечатана, это название было использовано в качестве подзаголовка. Вебб называет эту книгу исключительно искренней и исключительно обманчивой. Перед самой своей смертью по настоянию близких ему людей Гурджиев прочитал эту книгу и одобрил ее содержание. Книга действительно тщательно передает событий 1915–1918 годов, какими их видел Успенский, и дает аккуратный образ Гурджиева этого времени.

Книга была впервые опубликована в 1950 году, т. е. через три года после смерти Успенского и через год после смерти Гурджиева. Книга эта говорит столько же об Успенском, сколько о Гурджиеве. Она дает прекрасный пример самонаблюдения, которое является одним из “китов” гурджиевского метода “работы”. Книга эта показывает восточного мистика глазами русского интеллектуала и русского интеллектуала глазами восточного мистика. Тон лекций и бесед Гурджиева характерен для российского периода его деятельности, но не типичен для Гурджиева других периодов. Гурджиев использовал особенности контекста, места и времени для наиболее продуктивной передачи слушателям своих идей. Он умел, отталкиваясь от конкретной ситуации и от конкретных вопросов, поворачивать учеников к важным темам, ставить их лицом к лицу перед самими собой. Так, воспоминание Успенского о машинности Лондона навело разговор на тему человека-машины, а вопрос одного из учеников Л.Л. Заменгофа об эсперанто обернулся разговором о трех универсальных языках, отражающих уровень понимания духовного искателя. И это в свою очередь вело к проблеме отношения между бытием и знанием. Так он поступал с каждым учеником, и с Успенским в первую очередь.

Вообще гурджиевское обучение происходило по странной и непривычной схеме. Гурджиев отпускал свои идеи очень скупо и в обрывочном виде, так что ученикам приходилось многое додумывать самим и задавать новые и новые вопросы. К пониманию приходили в результате трудной работы и серьезных собственных усилий. “Система” Гурджиева состояла из космологии, психологии, теории бытия и знания, теории искусства, но все это вместе производило впечатление чего-то незаконченного, составленного из “фрагментов”. Шаг за шагом члены петербургской группы подходили к тому, что Гурджиев называл “пропастью, которая не может быть никогда преодолена человеческим разумом”.

1915–1917 годы стали для Успенского периодом интенсивного вхождения в логику “системы”, преодоления установочных и психологических стереотипов – именно Гурджиев называл емким словом “работа над собой” или просто “работа”. Реализация новых идей оказалась связанной с новой терминологией, необходимой для выражения психологического и космологического учения, сообщенного ему Гурджиевым.

Идеи Гурджиева оказали мощное воздействие на слушателей благодаря необычайной способности Гурджиева соотносить их с обычными понятиями и теориями и давать этим теориям новый, часто значительно более углубленный и парадоксальный смысл. В этом смысле интересна трансформация известной йоговской концепции “кундалини”, которая на Востоке означает латентную энергию духовного пробуждения. У Гурджиева в петербургский период “кундалини” несет совершенно иную нагрузку, она означает силу воображения, фантазии, которая удерживает человека в состоянии сна и препятствует его пробуждению. Позже, в “Рассказах Вельзевула своему внуку”, эта идея связывается с концепцией “буферов”. “Кундабуфер” означает гипнотическую силу, которая держит человечество в глубоком сне.

Не менее интересно обращение Гурджиевым материализма против материализма. Этот метод был адресован людям с позитивистским, материалистическим складом ума. Благодаря этому методу эзотерические концепции “одевались” в понятия позитивной науки и “действовали” в рамках саентистской логики, выводя таких людей к идеям иного порядка. Примером может служить использование Гурджиевым химических элементов “углерод”, “кислород” и “азот” как названий активной, пассивной и нейтральной сил, комбинация которых производила материю более высокого порядка – “водород”.

Далее, гурджиевское учение поражало Успенского и его друзей своим неожиданным музыкальным аспектом. Вселенная оказывалась построенной по законам музыкальной гармонии, несла в себе сложную гармоническую идею, которая странным образом перекликалась с ее “химическим” аспектом. Успенский, увлекшись этими аспектами учения, составил сложную схему корреляции “химических” элементов и нот, в которой только концептуальная основа принадлежала Гурджиеву, а все детали и расчеты – самому Успенскому.

Вообще учение, принесенное Гурджиевым, отличалось от всех известных в те годы петербургским интеллектуалам оккультных учений, и прежде всего, от теософского учения, отсутствием в нем вымученной патетики, высоких фраз и грандиозных заявок. Оно как нельзя более отвечало ожиданиям поколения молодых русских современников мировой войны, смертельно уставших от громких слов и умозрительных теорий – на фоне продолжавшейся и усугублявшейся европейской бойни, – и стремившихся к конкретным духовным шагам и конкретному практическому опыту. В языке, которым пользовался Гурджиев, была некоторая особая новая простота и “алгебраическая” условность, освобождавшая от прямой ассоциативной зависимости от психологически и культурно перегруженных образов, как обобщенный алгебраический символ, например, “х”, “y” или “z”, освобождает нас от конкретики чисел, легко подставляемых вместо него. Многозначительные и вместе с тем содержательно бедные теософские понятия, часто заимствованные из индуистско-буддийского или саентистского арсенала, такие как “астрал”, “девакан” или “эволюция”, были заменены общими и свободными от избитых эзотерических ассоциаций идеями, как, например, учение о четырех путях и трех центрах, о законе случайности, луче творения и т. п.

Успенский определял идеи Гурджиева как “полностью самодостаточные… и до настоящего времени совершенно неизвестные”. Сам Гурджиев как-то назвал их “эзотерическим христианством”, хотя обычно представлял их как “четвертый путь” или “путь хитрого человека”. Хитрый человек пользуется любой возможностью оставаться духовно бодрствующим. Хитрым, т. е. предприимчивым, отважным человеком был сам Гурджиев, которого его последователи часто сравнивали с хитроумным Одиссеем, невредимо ушедшим из всех ловушек и достигшим в конце концов своей цели. Постепенно главным содержанием деятельности каждого участника группы стала “работа над собой”, заключавшаяся в “самонаблюдении” и “самовоспоминании”.

Между тем отношения между Гурджиевым и его петербургскими и московскими последователями становились все более тесными, и влияние на них Гурджиева все более усиливалось. Успенский теперь ясно осознавал Гурджиева своим учителем и понимал, что он наконец нашел то, поисками чего были наполнены многие годы его жизни – учителя и “школу”. “Я прекрасно понимал, – пишет Успенский о своем отношении того времени к Гурджиеву и его учению, – что должно пройти много времени, прежде чем я смогу правильно представить всю систему в целом… и вот теперь, когда я начинал понимать, какой огромной ценностью обладают его (Гурджиева – А. Р.) идеи, меня буквально приводила в ужас мысль о том, что я легко мог пройти мимо них, или вообще ничего не узнать о существовании Гурджиева, или потерять его из виду…”[435] Успенский вспоминает эпизод, когда он пригласил в группу своего старого приятеля. Приятель пришел, проговорил три часа, в то время как Гурджиев и все присутствующие молчали. Когда он ушел, вполне довольный интересным разговором, Гурджиев сказал: “Возможно, это был единственный случай в его жизни, когда он мог узнать истину, а он проговорил три часа”. Незаметно для себя Успенский глубоко вошел в созданное Гурджиевым пространство и стал частью гурджиевского сценария. Однако Гурджиев оставался для него и его друзей по-прежнему неуловимым и требовал от них методичного и серьезного вхождения в ту новую область, в которую он их вводил, добиваясь от них сознательных усилий в заданном направлении.

В августе 1916 года во время совместного пребывания Гурджиева и группы его учеников на финской даче, принадлежавшей мадам Максимович, Успенский испытал “чудесное” переживание, которое окончательно убедило его в том, что он на правильном пути, и, возможно, окончательно определило его духовную зависимость от Гурджиева. В течение полутора лет со дня их первой встречи весной 1915 года Успенский не просто регулярно знакомился с идеями Гурджиева, встречаясь с ним и с другими его учениками практически ежедневно, но с полной самоотдачей включился в систему психологических упражнений, предложенных Гурджиевым и связанных с новым методом “самонаблюдения” и “самовоспоминаний”. Эти методы Успенский сочетал с традиционными опытами ночного бдения, поста и православной “умной молитвы”. Он привык и к непредсказуемой спонтанной манере поведения Гурджиева, к частым переменам его настроения, к его постоянной “игре” в самые разные роли. На даче, куда Успенский приехал в очень уязвимом хрупком состоянии, Гурджиев первоначально повел себя по отношению к нему и к другим прибывшим туда ученикам строго и неприветливо, однако позже предложил Успенскому, Стерневалу и А. А. Захарову участвовать в демонстрации некоторых “движений”, из тех, которым он начал обучать своих учеников лишь в 1920-е годы во Франции. Успенский утверждает, что Гурджиев никогда не гипнотизировал его ни прежде, ни в тот раз, но он начал “слышать” мысли Гурджиева.

По описанию Успенского, сначала это были общие инструкции, которые Гурджиев громко давал трем своим ученикам. После этого Успенский начал “слышать” голос Гурджиева в области груди и, к удивлению своих коллег, стал отвечать на них вслух. Этот “разговор” произвел на Успенского сильнейшее впечатление. Не сообщая деталей разговора, Успенский пишет, что разговор касался каких-то требований Гурджиева, который ставил его перед выбором: принять эти требования или уйти и оставить “работу”. После этого “разговора” Успенский ушел в лес, где провел некоторое время, погруженный во внутреннюю борьбу, и вернулся из леса, полностью согласный с обвинениями Гурджиева, связанными с его слабостями и непониманием ситуации.

Ночью телепатическое общение между учеником и учителем продолжилось. В последующие три дня это явление не прекращалось и даже стало утомлять Успенского. Когда он заговорил об этом с Гурджиевым, тот заметил ему, что это состояние означает “пробуждение”, что совпадало с ощущениями самого Успенского. Явление это продолжалось еще несколько недель. Во время его поездки в поезде и далее в Петрограде телепатическая связь временами возобновлялась, а временами исчезала. Гуляя по Петрограду, Успенский с пугающей остротой отмечал, что все прохожие вокруг него спали. Он вдруг увидел себя в царстве спящих и также воспринял это ощущение как знак пробужденности.

В 1916 году в круг последователей Гурджиева вошел новый яркий человек композитор Томас де Гартман, русский аристократ и внучатый племянник Эдуарда фон Гартмана, автора знаменитой “Философии бессознательного”. Его жена Ольга де Гартман была дочерью губернатора. Он родился в 1886 году и уже в 1906 году его балет “Красавица и чудовище” был исполнен с успехом в Петербурге, а через год другой его балет “Розовый цветок” с Павловой, Фокиным и Нежинским в главных ролях был поставлен в Оперном театре и исполнялся в присутствии царя Николая II.

С 1908 по 1911 год де Гартман жил в Мюнхене, где он изучал дирижирование. Он также был увлечен “поиском чудесного” и так же, как Успенский, был не удовлетворен результатами своих поисков. В Мюнхене он был в тесной связи с кругом Кандинского, который в то время серьезно увлекался антропософией. В Петербурге он дружил со Скрябиным и брал уроки игры на фортепиано у теософки Анны Ессиповой.

Де Гартманы жили в Царском Селе, когда в декабре 1916 года один из учеников Гурджиева, Захаров, познакомил его со своим учителем. Де Гартман был, вероятно, заинтригован таинственностью приготовлений к встрече и требованием высокой платы за нее, но когда в сопровождении Захарова он пришел в угловое кафе на Невском, обычно посещаемое проститутками, он был, очевидно, крайне растерян. Гурджиев, явившийся на встречу с доктором Стерневалем и Меркуровым, оглянулся вокруг и, желая еще больше сконфузить аристократа, громко заметил: “Обычно здесь бывает больше проституток…”. Как и Успенский, де Гартман увлекся Гурджиевым против своей воли. Когда он предложил Гурджиеву тысячу рублей за обучение, деньги не были приняты последним, который сказал ему, что придет время, когда де Гартман будет рад предложить ему все, что у него есть.

Между тем война входила в свою последнюю, предреволюционную стадию. Даже Успенский провел четыре месяца на военных сборах и был отпущен по причине плохого зрения. Томас де Гартман был мобилизован в армию, а Гурджиев в феврале 1917 года в последний раз навестил Петроград, где встретился с де Гартманом и его женой. Затем он возвратился в Москву и оттуда уехал на Кавказ.

Северокавказская мистерия

Шквал событий в России между тем нарастал. 8 и 9 марта 1917 года в Петрограде была расстреляна демонстрация. 15 марта от трона отрекся царь Николай II. Началось дезертирство из армии, терпевшей поражения на всех фронтах.

Успенский собрал петербургскую группу и предложил ей эмигрировать за границу, однако реакция большинства ее членов была нерешительной. Многие все еще надеялись на чудо. Вскоре пришла открытка от Гурджиева, сообщавшая, что он находится на пути в Александрополь и намерен пробыть на Кавказе до Пасхи. Из этой открытки было ясно, что Гурджиев едва ли знает о последних событиях в Петрограде. В мае от Гурджиева пришла короткая телеграмма, сообщавшая о его прибытии в Александрополь, и вслед за ней – вторая телеграмма: “Если хотите отдохнуть, приезжайте ко мне”.

Успенский пять дней добирался на поезде до Тифлиса. Россия “без власти” представляла собой любопытное зрелище. Было ощущение, что все держится только на инерции. Поезда еще двигались по расписанию, а на станциях часовые выгоняли из вагонов толпы встревоженных безбилетных людей, бежавших от грозных событий, надвигавшихся с севера. В Тифлисе на платформе проходил митинг: митинговали пьяные дезертиры с Кавказского фронта, судили и расстреливали “преступников”, выносили резолюции. Успенский провел день в Тифлисе, а утром следующего дня он уже был в Александрополе.

Александрополь напомнил Успенскому города Северной Индии и Египта: дома с плоскими крышами, на которых росла трава, на холме – древнее армянское кладбище, в центре города восточный базар с медниками, которые работали тут же на открытом воздухе. Вдали виднелась покрытая снегом вершина Арарата. Гурджиева он застал увлеченным починкой динамо-машины его брата. Успенский познакомился с отцом и матерью Гурджиева. Отец его был крепкий старик лет восьмидесяти в каракулевой шапке и с неизменной трубкой во рту. По-русски он говорил очень плохо. Успенскому редко удавалось поговорить с Гурджиевым, тот был постоянно занят. Зато со своим отцом Гурджиев старался проводить все свое свободное время.

Успенский видел, что Гурджиев чего-то дожидается и сомневается относительно дальнейших действий: первоначально он предполагал вернуться в Петроград и продолжить там работу, потом стал подумывать о поездке в Персию, но по ходу событий изменил свое решение и предложил Успенскому самому поехать на север и как можно быстрее привезти оттуда учеников. “Сделайте остановку в Москве, затем поезжайте в Петербург”, – сказал он Успенскому, – “Скажите всем нашим в Москве и в Петербурге, что я начинаю здесь новую работу. Желающие работать со мной могут приехать. Советую вам долго там не оставаться[436]”.

Успенский съездил в Москву и Петербург, передал своим тамошним знакомым приглашение Гурджиева и менее чем за две недели вернулся на Кавказ. Он привез с собой новые впечатления о разворачивающихся в столицах событиях, о безволии Временного правительства и о цинической безответственности рвущихся к власти большевиков. Вскоре ученики Гурджиева начали съезжаться из Москвы и Петрограда, а к августу 1917 года на Кавказе вокруг Гурджиева собралось, кроме Успенского, двенадцать человек.

Следующий шестинедельный период связан с городом Ессентуки на Северном Кавказе. “Всякий раз, когда мне случается разговаривать с кем-то из бывших там, они с трудом могут поверить, что все пребывание в Ессентуках длилось шесть недель. Даже в шесть лет трудно было бы найти место для всего, связанного с этим временем, – до такой степени оно было заполнено”,[437] – вспоминает Успенский.

Половина людей жили вместе с Гурджиевым на окраине городка, другие приходили к нему в дом рано утром и оставались до глубокой ночи. Спали по четыре часа. Ученики выполняли всю домашнюю работу, остальное время было заполнено беседами и упражнениями. Несколько раз устраивались экскурсии в Кисловодск, Железноводск и Пятигорск. Гурджиев оказался прекрасным поваром, умевшим готовить сотни восточных блюд. Каждый день устраивался обед в стиле какой-либо восточной страны: Персии, Тибета и т. п.

В Ессентуках Гурджиев развернул перед группой план работы в целом. Ученики впервые увидели перед собой широкую панораму “всех методов, всех идей, их звенья, связи, направления”[438]. Гурджиев дал ученикам множество упражнений для управления мышечным напряжением, а также позы, принятые в школах при молитве и созерцании, дал упражнения для расслабления тела и всех его мускулов, начиная с лица, упражнения на ощущение рук, ног, пальцев и т. д. Тогда же впервые Гурджиев познакомил своих учеников с упражнением “Стоп!”, заявив, что без него невозможна никакая серьезная работа, ибо оно одно способно освободить человека от автоматизма движения. Эти упражнения шли в сочетании с опытами поста и безмолвия.

Чем больше участники понимали сложность и разнообразие методов работы над собой, тем яснее становились для них трудности пути. Они понимали, какое огромное знание и какие серьезные усилия необходимы им, чтобы достичь желаемого. Но прежде всего, говорил им Гурджиев, человек должен знать, как далеко он желает идти и чем готов пожертвовать. Иллюстрацией человеческой привязанности к старым ценностям, например, к сегодняшнему ужину, была рассказанная Гурджиевым армянская сказка про раскаявшегося волка.

Однажды волк почувствовал угрызения совести за растерзанных им овец и принял твердое решение измениться. Он пришел к священнику и попросил его отслужить по этому случаю молебен. Священник служил, а волк стоял в церкви и плакал от искреннего раскаяния. Служба была длинная, и, устав, волк выглянул в окно. Он увидел, что пастухи гонят домой овец, не выдержал и зарычал:

– Кончай, поп, а то всех овец загонят домой и оставят меня без ужина!

В другой раз Гурджиев дал своим последователям яркий пример духовной конкретики. В те дни среди учеников велись оживленные дискуссии на темы астрологии. Гурджиев объяснял, что планеты влияют только на тип, но не на индивидуальность человека. Однажды во время одного из местных ритуалов – прогулки по ессентукскому парку – Гурджиев обронил свою трость – палку черного цвета с серебряным кавказским набалдашником. Один из шедших сзади учеников наклонился, чтобы поднять трость и подал ему. Гурджиев повернулся к остальной группе и сказал: “Вот это и была астрология”. И он попросил каждого рассказать о своей реакции на уроненную трость. После этого он обобщил: “В одной и той же ситуации один видит одно, другой – другое, третий – третье, и каждый действует в соответствии со своим типом”.

Вскоре Гурджиев объявил, что прекращает всякую работу и лишь с одним из учеников едет к Черному морю. Впрочем, он не возражал, когда и другие захотели к ним присоединиться. Однако Успенский был удивлен этим решением, он не мог понять, почему Гурджиев решил прервать работу в самом начале, почему он не учитывает трудностей, в том числе и материальных, некоторых членов группы. “Должен признаться, что с этого момента мое доверие к Гурджиеву начало колебаться, – пишет об этом эпизоде Успенский. – Но факт остается фактом: с этого момента я стал проводить разделение между самим Гурджиевым и его идеями, а до сих пор я не отделял одно от другого”[439]. В конце августа Успенский последовал за Гурджиевым в Туапсе, а оттуда он отправился в Петербург, собираясь закончить там свои дела и привезти какие-то вещи.

На этот раз Успенский пробыл в Петербурге дольше, чем предполагал и уехал оттуда за неделю до Октябрьского переворота. Свои впечатления от Петербурга он суммировал следующим образом: “Оставаться дольше было совершенно невозможно. Приближалось что-то отвратительное и липкое. Во всем можно было ощутить болезненное напряжение и ожидание чего-то неизбежного… Никто ничего не понимал, никто не мог вообразить, что произойдет дальше[440]”.

Гурджиева он нашел на даче к югу от Туапсе, в 25 километрах от Сочи. Гурджиев снял дачу с видом на море, купил двух лошадей и жил там с небольшой группой людей. Сначала Успенскому все очень понравилось, но скоро он обнаружил в группе какие-то напряжения. Нездоровая ситуация сложилась вокруг З., поведение которого во время нелепой ссоры Гурджиева с латышами, не понравилась Гурджиеву. В результате тот перестал замечать несчастного З. и создал обстановку, при которой тому не оставалось ничего, как уехать в Петербург. Успенский попытался вмешаться в события, но повлиять на них он не смог, З. уехал. Успенский был снова недоволен Гурджиевым: он ожидал от Гурджиева логически последовательного поведения, однако тот редко учитывал его и чьи-либо еще ожидания.

Затем неожиданно Гурджиев принял решение переехать в другое место. Собрались в Туапсе и сняли дом к северу от Туапсе, но в декабре поползли слухи о том, что часть Кавказской армии движется по берегу моря. Кроме того, в соседних городках стали активизироваться большевики, участились убийства их реальных или потенциальных противников. Было принято решение снова вернуться в Ессентуки и продолжить там работу. Успенский поехал туда первым, за ним потянулись остальные. В феврале 1918 года Гурджиев разослал циркуляр всем членам московских и петроградских групп, и к лету из голодных российских городов в Ессентуки приехали все, кто смог туда добраться.

Начался второй период совместной жизни в Ессентуках, наполненный, как и первый, трудами, беседами и учебой. Однако для Успенского это время означало начало первого разрыва с Гурджиевым, неизбежность которого он давно уже слышал в самом себе. “Я ничего не мог возразить против методов Гурджиева, кроме того, что они мне не подходят, – пишет Успенский об этом новом своем отношении к работе Гурджиева и далее продолжает: – Решение оставить работу у Гурджиева и его самого потребовало от меня большой внутренней борьбы… Но ничего другого не оставалось[441]”.

Впервые Успенский понял неизбежность разрыва с Гурджиевым летом 1917 года, и уже через год после этого первый разрыв между ними стал реальностью. Они оба еще жили в Ессентуках, но Успенский перебрался из дома, где жил Гурджиев, в отдельный дом. Иногда Успенский встречал Гурджиева в парке или на улице, иногда Гурджиев заходил к нему, но сам он старался “дом” не посещать. Целых семь лет (1917–1924) окажутся заполненными серией разрывов, после чего еще на одно семилетие (1924–1931) отношения разрыва станут перманентной фикцией, сложным и двусмысленным клубком, и только начиная с 1931 года (во всяком случае, по мнению Джеймса Вебба) и до самой их смерти Успенский и Гурджиев больше не встретились.

Однако убеждение Успенского, что, оставаясь с Гурджиевым, он “не должен идти в том же направлении, в каком шел прежде”, он распространял теперь не на себя одного – Успенский пришел к выводу, что “все члены нашей группы, за малыми исключениями, оказались в сходном положении”[442].

Между тем ситуация на Северном Кавказе резко ухудшилась. В Ессентуках свирепствовали эпидемии, каждую неделю город переходил из одних рук в другие, и каждая “власть” под предлогом расправы с “враждебными элементами” не упускала случая грабить и насиловать. Устраивались налеты на поезда, реквизировались вещи и ценности, молодые люди мобилизовывались в солдаты. Люди оказались полностью отрезанными от центра и не знали, что делается в мире.

Когда в Ессентуках установилось большевистское правление, Гурджиев, который давно уже раздумывал о наименовании для своей группы, звучащем вполне в большевистском духе – со словами “интернациональный” и “революционный”, – заявил властям, что он и его друзья являются “Интернациональным идеалистическим обществом”. Однако положение общины духовных практикантов оставалось крайне шатким.

В начале августа 1918 года Гурджиев и большинство обитателей “дома” уехали из Ессентуков. Первоначально он планировал доехать железной дорогой до Майкопа и оттуда добраться также поездом до побережья Черного моря в районе Туапсе. Но события распорядились по-своему: группа застряла в заброшенном хуторе под Майкопом. Совсем недавно в битве под Майкопом белая армия одержала временную победу над красными, и Гурджиев со спутниками неожиданно оказались в раю: изобилие (в сравнении с Ессентуками) продуктов, стабильная власть и даже купания в Белой речке. Однако Гурджиев был далек от беспечности, он постоянно создавал трудовые напряжения для участников своей группы и при первом же удобном случае покинул оазис. Нагруженная предметами первой необходимости и продовольствием группа двинулась в направлении гор, и это было более чем своевременно: через день после их отъезда Майкоп был захвачен красными. Это была последняя щель для беженцев, не воспользовавшись ею, Успенский и ряд других членов гурджиевской группы застряли бы на захваченной красными территории еще более чем на год.

Первые несколько дней путь Гурджиева и его спутников пролегал по густонаселенной местности, затем они подошли к горам и двинулись в направлении юго-запада, рассчитывая рано или поздно выйти к морю в районе Сочи. Здесь путь их стал действительно опасным и полным приключений. Навстречу им стали попадаться разрозненные банды белых, красных и других всевозможных оттенков. Чтобы избегать ежеминутных опасностей, Гурджиев должен был мобилизовывать все свои внимание и включенность, играть на психологических слабостях, “идейных убеждениях” и понятиях бандитов. Для членов группы каждый такой выход из западни был чудом. Однажды очередные бандиты “реквизировали” все имущество у группы, в которой была г-жа де Гартман. Не потеряв самообладания, она потребовала у них документ, удостоверяющий факт “реквизиции” и список того, что было у них отнято. Не меньшим испытанием был и сам горный переход с рюкзаками и ручной кладью для непривычных к такого рода путешествиям московских и петербургских интеллектуалов. Как-то по пути они встретили монаха со спутниками, скрывавшихся от большевиков в горной пещере. В другой раз посвятили время изучению долманов – каменных шатров, предположительно указывающих направление к древнему посвятительному центру.

Наконец после тяжелых испытаний группа спустилась к морю в районе Сочи вдали от поля боевых действий. Один из участников экспедиции заболел и оказался в больнице, многие, включая Томаса де Гартмана, сбили себе ноги. Спасение отпраздновали ужином в гостинице. Однако раскол группы был неизбежен. Раскол этот приблизил сам Гурджиев, заявивший, что у него кончились средства. В Сочи с Гурджиевым остались г-жа Островская, де Гартманы, д-р Стерневал с женой и еще один-два человека. Уехали инженер П. и Захаров. В середине января 1919 года Гурджиев и его уменьшенная группа через порт Поти добралась до Тифлиса. Впоследствии все участники перехода Майкоп – Сочи вспоминали его как “спасение евреев из Египта и переход через пустыню”.

После отъезда Гурджиева из Ессентуков там осталось около десяти человек; все они прошли через серьезные испытания. Успенский радовался тому, что его семья почти не пострадала от грабежей, никто не умер, у него был заработок и только двое членов семьи переболели брюшным тифом. На его руках были его жена Софья Григорьевна (впоследствии фигурировавшая под именем “мадам Успенская”) и ее дочь госпожа Свентицкая с двумя детьми. Сначала Успенский устроился привратником в частном доме, а потом получил должность учителя в гимназии. Кроме того, ему удалось спасти реквизированные большевиками книги городской библиотеки, и он перенес книги в здание гимназии и назначил себя на должность городского библиотекаря, повесив вывеску “Советская библиотека г. Ессентуки”. Когда в январе 1920 года белые казаки захватили город, Успенский под пулями бегал вокруг гимназии, сдирая с вывески слово “советская”, из-за которого библиотека могла быть подвергнута повторному разгрому – теперь со стороны казаков.

В это время он принял твердое решение эмигрировать и даже определил, что именно Лондон является тем местом, где он сможет продуктивно работать. Однако до того, как это намерение смогло осуществиться, ему и его близким пришлось пройти через множество испытаний. Только в середине 1919 года он смог уехать из Ессентуков. Сначала он поехал в Ростов, потом попытался устроиться в Екатеринодаре, затем – в Новороссийске и снова вернулся в Екатеринодар. В Екатеринодаре благодаря содействию своего знакомого Оража, редактора лондонского журнала New Age, он смог на время устроиться в Британской экономической миссии при армии Деникина, для которой он писал регулярные сводки событий. Тогда же он напечатал в New Age серию “Писем из России”[443], из которых первое датировано 25 июня 1919 года, что свидетельствует о его более или менее регулярных контактах с живущим в Англии Оражем. В Ростове и Екатеринодаре Успенский впервые начал читать лекции, излагая слушателям систему Гурджиева.

В “Письмах из России” Успенский пробует донести до Запада то новое понимание современной истории, которое он и его современники получили ценой дорогих утрат, и прежде всего утраты страны, которая еще совсем недавно была само собой разумеющимся пространством их жизни и творческой работы. Теперь на месте старой России был кровавый хаос, и все это стало возможным из-за иллюзий интеллигентных людей, и в частности иллюзии, связанной со словами “социалистическое и революционное движение”. Большевизм, который воспользовался этой иллюзией, оказался страшным перевертышем, готовым надевать любые маски, чтобы только захватить власть, и готовым на любую ложь и любое преступление, чтобы эту власть удержать. Большевизм, по Успенскому, – это “диктатура криминального элемента”. Цитируя древние Законы Ману, он определяет его как “царство безбожных людей, в котором нет дважды рожденных обитателей” и предсказывал, что оно “скоро погибнет от голода и болезней”[444]. “Письма из России” – это крик отчаяния из глубины тонущей России, обращенный к Западу как предупреждение и предостережение. Успенский тщетно надеется, что на Западе найдутся люди, которые его услышат и придут на помощь.

Однако развал России усугублялся, под ударами красных отступала армия Врангеля, и армия Деникина терпела все новые поражения, разъедаемая изнутри отсутствием ясной цели, невежеством, продажностью и пьянством. Британская экономическая миссия отступала вместе с армией Деникина в Ростов, и Успенский вслед за нею перебрался в Ростов. В Ростове Успенский встретил нескольких членов гурджиевской группы и поселился с одним из них, А.А. Захаровым, который мечтал о поездке в Тифлис к Гурджиеву.

В конце 1918 года Успенского нашел в Ростове переводчик, писатель и сотрудник New Age Карл Бехофер Робертс, встречавшийся с Успенским в Адьяре (в Индии) и в Петербурге в самом начале войны. С Робертсом и Захаровым Успенский встретил Рождество, радуясь чудом раздобытому углю для печки-буржуйки и спирту и гадая о том, где они будут через месяц. Через месяц Карл Бехофер Робертс записал в своем дневнике: “Я в Новороссийске. Успенский, я думаю, в Екатеринодаре пытается вывезти жену к Черному морю, а Захаров три дня назад скончался от оспы. В Ростове большевики”.

Хотя Успенский и радовался тому, что в эти страшные годы его семья почти не пострадала от грабежей и что никто не умер, ему, несомненно, достались суровые испытания, из которых он сумел с достоинством выйти. Перед тем как попасть в Лондон, ему пришлось провести еще полтора трудных года в Константинополе, где он занимался частным преподаванием английского и математики, а также вел занятия по системе Гурджиева. В своих интеллектуальных странствиях по Востоку, в скитаниях в годы Гражданской войны и эмиграции – в Константинополе, в Англии и в Америке – и до самых последних месяцев и недель своей жизни – Успенский сохранял педантический внутренний порядок, который только частично проявился в его книгах и выступлениях. Эта система Успенского была тем фундаментом, который помог ему не только самому не потерять внутреннюю цельность и сохранить направление, но также стать опорой и дать направление сотням и тысячам нуждающихся в нем людей.

Летом и осенью 1919 года в Екатеринодаре и Новороссийске было получено два письма от Гурджиева из Тифлиса, куда тот добрался с четырьмя своими учениками. Гурджиев писал, что он организовал в Тифлисе Институт гармонического развития человека с обширной учебной программой, и приглашал Успенского принять участие в работе института. Также он писал о том, что готовит к постановке балет “Борьба магов”. Гурджиев прислал Успенскому программу института, в которой утверждалось, что эта система “уже применяется в целом ряде больших городов, таких как Бомбей, Александрия, Кабул, Нью-Йорк, Чикаго, Осло, Стокгольм, Москва, Ессентуки, и во всех отделениях и пансионатах истинных международных и трудовых содружеств…”

Не без горькой иронии читал Успенский этот текст, одновременно видя всю его претенциозную браваду и находя оправдание Гурджиеву в понимании того, какому читателю адресованы подобные тексты. Эту помпу и фальшь он успел увидеть в Гурджиеве за годы тесного общения с ним, и именно эти и подобные черты учителя толкали его к разрыву. В то же время его непреодолимо тянуло к Гурджиеву, который так много дал ему и в плане самопознания, и в плане понимания происходящего в окружающем мире. Он знал, что его отношения с Гурджиевым еще далеко не исчерпаны, но от поездки в Тифлис он отказался.

Учитель в Тифлисе

Тем временем Гурджиев и его спутники прибыли в Тифлис. Крушение Германии в 1918 году привело к тому, что турки ушли из Закавказья и три маленьких народа – грузины, армяне и азербайджанцы – праздновали свою ненадолго обретенную независимость. Карл Бехофер Робертс, оказавшийся в это время в Тифлисе, увидел в городе “все, что осталось от русского общества: поэтов и художников из Петрограда и Москвы, философов, теософов, танцоров, певцов, актеров и актрис”. На террасе одного из кафе он встретил Гурджиева в обществе модного грузинского поэта Паоло Яшвили и его друзей. Гурджиев оказался в самой гуще тифлисской богемы, он проводил время в дукханах и тавернах с поэтами и художниками, обсуждал планы на будущее со своими спутниками и одновременно налаживал бизнес по торговле коврами. Он нашел время показать англичанину тифлисские серные бани и колоритные дукханы и очаровал его тем, что не вел с ним ожиданных “теософских” разговоров, а наслаждался покоем и гостеприимством знакомого ему с юности южного города.

Де Гартманы также быстро нашли свое место в этом Вавилоне: Ольга де Гартман начала петь в тифлисской опере, а Томас де Гартман – преподавать в консерватории. Художником оперного театра был некто Александр де Зальцман, с которым де Гартман познакомился в Мюнхене. Александр де Зальцман был сыном государственного деятеля из Прибалтики. Он учился в Тифлисе и Москве и долго жил в Мюнхене, где подружился с Рильке и Кандинским. Там же он стал членом художественной группы Jugendstil и публиковал рисунки и репродукции своих картин в журналах Jugend и Simplicissimus. В своих работах он соединял элементы гротеска и плаката со стилем Art Nouveau. В 1911 году, оставив Мюнхен, де Зальцман переехал в Хеллерау, небольшой город под Дрезденом, где он начал сотрудничать с Эмилем Жак-Далкрозом, основателем школы эвритмии, и где проявил себя как талантливый художник, работавший с театральными декорациями и освещением. Там же, в Хеллерау, он встретил свою жену Жанну Аллеманд, тогдашнюю ученицу школы эвритмии, и вместе с ней в 1914 году покинул Германию. В 1919 году бурные события в Европе и России привели де Зальцманов в Тифлис, где они встретили Гурджиева и вскоре стали его горячими поклонниками и последователями его экзотического учения. Этому обстоятельству в немалой степени способствовал духовный кризис, который переживала жена Александра Жанна. Будучи дамой от искусства, преподававшей в Тифлисе эвритмию, она искала в истории искусства оригинальных проявлений художественного гения и видела везде лишь подражания и заимствования. Гурджиев оказался человеком, который объяснил ей, почему спящий человек не может сам ничего “делать”, и пробудил в ней страстное желание “вспомнить себя” и “проснуться”. Его идеи объективного и субъективного искусства покорили ее окончательно. Вскоре Гурджиев целиком перенял у Жанны де Зальцман основанную ею в Тифлисе школу эвритмии и начал обучать ее воспитанниц своим “движениям” и танцам, а еще через некоторое время Александр выхлопотал для Гурджиева рабочую комнату в Тифлисском оперном театре и тот начал работу над постановкой балета “Борьба магов”.

Когда осенью 1919 года Гурджиев, де Гартманы и де Зальцманы оказались вместе в Тифлисе и гурджиевская торговля коврами начала приносить финансовые плоды, Гурджиев предложил оформить их совместную деятельность как Институт гармонического развития человека, что было вскоре сделано, и рекламный проспект института был составлен, напечатан и разослан по всем нужным адресам. (Мы помним, что проспект этот дошел и до Успенского, жившего в это время в Екатеринодаре, однако не вызвал в нем большого энтузиазма.) В работе института главное место отводилось танцам и ритмическим упражнениям – теперь центральным в работе Гурджиева становился балет. Балет, по мнению Гурджиева, должен был стать “школой”. Участники балета должны были изучить себя и учиться управлять собой, продвигаясь таким образом к раскрытию высших форм сознания.

С большим трудом под институт было получено соответствующее здание, в котором начались репетиции будущего балета. Гурджиев увлеченно вел занятия с танцорами, одновременно работая над сценарием балета и рисуя декорации. Не знавший нотной грамоты, он насвистывал де Гартману музыкальные темы, которые должны были лечь в основу балетной музыки, а де Гартман их записывал. Александр де Зальцман работал вместе с Гурджиевым над костюмами, а Жанна де Зальцман – над хореографией. Гурджиев сам шил многие костюмы и делал эскизы декораций. Параллельно он занимался торговлей коврами, но денег на постановку не хватало, их не хватало даже на костюмы.

Нестабильность местных режимов выражалась в стремительной девальвации местных денег – заработанные на ковровом бизнесе деньги мгновенно обесценивались. В этой обстановке Гурджиев предпочитал хранить деньги не в обесцененных рублях, а в коврах, но расплачиваться коврами за постановку было невозможно. Между тем политическая обстановка в Тифлисе становилась все более неспокойной, и хотя большевики пришли в Грузию лишь в январе 1921 года. Гурджиев принял решение покинуть Тифлис уже летом 1920 г. Разделив ковры – их единственное богатство – между своими учениками, Гурджиев двинулся с ними в сторону моря.

В июне 1920 года на попутном пароходе компания, состоящая из Гурджиева и его многочисленных спутников, отплыла из Батума в Константинополь.

Константинопольские будни

В начале 1920 года Успенскому удалось уехать из России. Путь его лежал в Константинополь. Он был уверен, что Гурджиев скоро приедет туда, и действительно, Гурджиев приехал туда в июне с компанией своих старых и новых учеников. Успенский обрадовался Гурджиеву, пригласил его на свои лекции и передал ему всех посещавших эти лекции людей.

В Константинополе Гурджиев сразу же оказался в тисках новых финансовых забот. Дело в том, что во время плавания все их ковры были реквизированы пиратским судном, а других средств у Гурджиева и его спутников не было. Ковровый бизнес пришлось начинать с самого начала. Одновременно Гурджиев начал организовывать в Константинополе в районе Пера продолжение своего тифлисского Института гармонического развития человека. В этом ему активно помогал Успенский.

Это было время нового сближения Успенского с Гурджиевым. Они вместе работали над сценарием балета, посещали текки дервишей, бродили по константинопольским базарам. Однажды они провели целую ночь, занятые расшифровкой и переводом одной из песен дервишей для балета “Борьба магов”. Балет снова стал фокусом, объединившим вокруг себя таланты и усилия многих людей, связанных с гурджиевской “работой”.

Балет представлялся его создателям символическим спектаклем, основанным на гурджиевских “движениях” и сочиненной им музыке. Сценарий был соединением мистики и мелодрамы. В первом акте, действие которого происходит в шумном и пестром восточном городе, благородный Гаффар влюбляется в прекрасную Зейнаб. Во втором акте обнаруживается, что Зейнаб – ученица белого мага, в нем она и другие ученики белого мага изучают в танцах “космосы” Гурджиева и символ энеаграммы. В третьем акте воспламененный любовью Гаффар прибегает к помощи черного мага для того, чтобы преодолеть упрямство Зейнаб. Далее действие перемещается в пещеру черного мага, где его ученики, страшные и уродливые, танцуют дикие танцы, отображающие всевозможные человеческие страсти. Черный маг наводит свои чары на Зейнаб, вынуждая ее покориться Гаффару. В конце балета белый маг разрушает чары своего противника и приказывает Гаффару и Зейнаб предстать перед ним. Они являются к нему в сомнамбулическом состоянии, но он оживляет их, и все заканчивается их радостным воссоединением и молитвой Творцу, который помог им избежать злых чар и духовного рабства.

Но постепенно в процессе работы с Гурджиевым перед Успенским стали возникать те же трудности, что и в Ессентуках. Успенский снова разошелся с Гурджиевым, хотя странным образом продолжал с ним общаться и читать лекции в его институте в Пера. Однако институт в Пера просуществовал очень недолго. Политическая ситуация в Турции становилась пугающей – в стране активизировались младотурки. В начале лета 1921 года Гурджиеву пришлось закрыть свой институт в Пера, и он начал готовится к переезду в Германию. Выбор Гурджиевым этой страны в немалой степени определялся расчетами на немецкие связи де Зальцманов.

Неожиданно в июне этого года Успенский получил гонорар за публикацию перевода его книги Tertium Organum в Америке, сделанного без его ведома. Успенский поблагодарил своего издателя Клода Брагдона за публикацию и вежливо поинтересовался, не может ли он помочь ему и его семье перебраться в Англию или Америку. Конечно, это было не в силах скромного американского издателя, но неожиданно он получил телеграмму от виконтессы Розермер, жены влиятельного английского издателя. Телеграмма гласила: “Книга Tertium Organum очень заинтересовала меня. Очень хотела бы встретится с вами. Выезжаю из Англии в конце месяца”. Навестив издателя Успенского в Штатах, леди Розермер отправила Успенскому в Константинополь телеграфом сто фунтов. В другой ее телеграмме говорилось: “Нахожусь под глубоким впечатлением от вашей книги Tertium Organum. Хотела бы встретиться с вами в Нью-Йорке или Лондоне. Оплачу все расходы”.

Однако нерешенным оставался вопрос о визах. Этот вопрос Успенскому помог решить молодой работник английских спецслужб Джон Г. Беннетт, который, живя в это время в Константинополе, дружил с русским аристократом и толстовцем М. А. Львовым, который из идейных соображений бесплатно чинил обувь русским эмигрантам, и с Томасом де Гартманом, выступавшим там в роди дирижера. Однажды Львов попросил Джона Беннетта об одолжении: он сказал, что его старый друг П. Д. Успенский ищет помещение для собраний и спросил, не могли бы Успенский воспользоваться для этих собраний пустовавшей гостиной Беннетта. Разрешение было получено, и Успенский начал проводить лекции по “четвертому пути” в новом месте. Через какое-то время Джон Беннетт познакомился с Гурджиевым. С Гурджиевым его познакомил князь Сабахеддин, сообщив ему, что Гурджиев – оккультист, путешественник и исследователь. Гурджиев пригласил Джона Беннетта на демонстрацию своей балетной группы. На этом занятии он встретил Успенского и де Гартмана и, к своему удивлению, обнаружил, что они являются учениками Гурджиева. Сам он тоже заинтересовался учением Гурджиева и подружился с Успенским. Интересны первые впечатления Джона Беннетта от встречи с Гурджиевым, которые он позже сравнил с впечатлением своей приятельницы миссис Бьюмон:

“Было, наверное, уже половина десятого, когда появился Гурджиев. Без тени смущения он вошел, приветствовал князя по-турецки с акцентом из странной смеси культурного османли и какого-то грубоватого восточного диалекта. Когда нас знакомили, я взглянул в самые необычные глаза, которые я когда-либо видел. Глаза отличались один от другого настолько, что я решил, что дело в освещении. Но, как выяснилось потом… дело было в выражении глаз, а не в их форме или каком-либо дефекте. Он носил длинные черные усы, свирепо закрученные кверху, на голове был колпак – астраханская шапка… Когда после ужина он снял головной убор, я увидел, что его голова была выбрита. Роста он был небольшого, но очень крепкого сложения. Я подумал, ему должно быть около пятидесяти, а миссис Бьюмон была уверена, что он гораздо старше”[445].

Когда возникла нужда в визах, Джон Беннетт сумел выхлопотать визы для Успенского и его семьи, но не для Гурджиева, о котором у английских властей оказалось самое нелестное мнение. В августе документы Успенского были готовы. К этому времени Гурджиев и его спутники были уже в Германии.

Неудачи Гурджиева в Германии и Англии

В августе 1921 года, получив с помощью Джона Беннетта английскую визу, Успенский уехал в Лондон, и почти одновременно с ним Гурджиев со своими спутниками уехал в Германию. Он прибыл в Берлин с де Зальцманами, де Гартманами и мадам Успенской, ее дочерью и внуками. Доктор Стерневал с женой были отправлены в Финляндию с задачей продать там свое имение и вернуться в Берлин. В пригороде Шмагердорфа было арендовано большое помещение, в котором все они временно разместились, и Гурджиев начал объезжать Германию, подыскивая возможное место для института. Этот период длился год, и о нем известно очень мало.

Германия в начале 1920-х годов была Меккой мистицизма. Вышедшая с поражением из Первой мировой войны, эта страна искала оправдания и осмысления своего настоящего и будущего, а также всевозможных идей, способных вдохнуть в нее жизнь и энергию. Популярным был мистический национализм разных оттенков, антисемитизм шел рука об руку с антибольшевизмом, подвергались нападкам массонство и антропософия. Не исключено, что идеи Гурджиева могли просочиться в немецкие мистические круги через эмигрантов из России и заинтересовать некоторых будущих нацистских функционеров, однако об этом имеются только косвенные свидетельства. Более вероятно, что основные связи Гурджиева были с художниками и интеллектуалами, а также с эмигрантами из России. В одном из своих черновиков Гурджиев писал о некоей баварской группе своих последователей, но больше об этой группе нет никаких упоминаний.

Любопытный эпизод произошел в далкрозовской школе эвритмии в Хеллерау, куда Гурджиев приехал с намерением арендовать ее здание для своего института. Аренду перехватили конкуренты, с которыми Гурджиев судился и проиграл процесс: здание было отдано в аренду его противникам. Однако он успел дать несколько классов ученикам этой школы и увлек некоторых из них своими “движениями” и танцами, а также своими идеями о возвращении человечества к состоянию благодати, в котором оно было до грехопадения, – они оставили школу Далкроза и последовали за Гурджиевым. Хотя ему не удалось арендовать здание школы Далкроза, Гурджиев вышел из этого эпизода с новым амплуа – учителя танцев, которое стало его новой ролью в последующий период его жизни. После неудачи в Хеллерау Гурджиев вернулся в Берлин и начал готовиться к поездке в Англию к Успенскому.

Он прибыл в Лондон в феврале 1922 года и встретился с учениками Успенского. На этой встрече он говорил главным образом о “впечатлениях” и “энергиях”. По воспоминаниям Оража, на этой встрече Гурджиев говорил о том, что детьми мы получаем новые впечатления, однако, когда мы взрослеем, наша способность получать новые впечатления слабеет. Аналогично с возрастом новая энергия добывается и используется нами механически. Однако имеются методы получения новой энергии. Гурджиев сделал в этом выступлении ряд интересных наблюдений, однако напугал некоторых из слушателей своими идеями, манерами, а может быть, и своим видом – он приехал в Англию с бритой головой. Второй раз он встретился с учениками Успенского через месяц в марте. На этот раз он говорил о сущности и личности, а также о гипнозе. После этого в узком круге продолжились разговоры об институте. Но обосноваться в Англии, также как и в Германии, Гурджиеву не удалось. Несмотря на хлопоты английских друзей, Гурджиев не смог получить визу. Впрочем, ему было поставлено условие, которое он не принял: он мог получить визу один, без спутников, приехавших с ним из Тифлиса и Константинополя.

Летом 1922 года на деньги, собранные учениками Успенского в Лондоне, Гурджиев купил исторический замок шато Приер в Авоне, близ Фонтенбло, и открыл в нем свой институт. Туда к Гурджиеву устремились константинопольские и лондонские ученики Успенского. Работа Гурджиева в этот период была посвящена главным образом методам изучения ритма и пластики. В декабре 1923 года Гурджиев устроил в Париже в театре на Елисейских Полях демонстрацию плясок дервишей, ритмических движений и упражнений. Через месяц после этого Гурджиев вместе со значительной частью своих учеников уехал на гастроли в Америку. В день отъезда Успенский был в шато Приере. По возвращении в Лондон он объявил своим лондонским ученикам о своем окончательном разрыве с Гурджиевым.

Лондон, 38 Варвик-стрит

В 1920-е годы собрания Успенского в Лондоне проходили на 38 Варвик-стрит в Южном Кенстингтоне. Особняк этот до сих пор гордо и независимо стоит на своем месте, являясь приютом одной из групп последователей П. Д. Успенского.

Кеннет Волкер, хирург, который пришел к Успенскому в 1923 году, вспоминает о неизменном формате собраний на Варвик-стрит. Посетителей впускала г-жа Евгения Кадлубовская, жена бывшего русского дипломата, которая исполняла роль секретаря и администратора Успенского. На собраниях царила строгая напряженная атмосфера средней школы, аудитория ждала в молчании лектора, который всегда опаздывал, что было частью общего стиля также Гурджиева и Оража. Успенский входил молча и почти незаметно и произносил свое неизменное “Well”.

Ром Ландау описывал его как человека “седого, бритого, средних лет, плотного и в очках”. Нельзя было угадать, о чем будет следующая лекция, но порядок собрания не менялся. Ром Ландау, познакомившийся с Успенским через десять лет после Кеннета Волкера, нашел обстановку и атмосферу точно такой же, как и в 1923 году. Успенский держал перед собой свои записи не столько, чтобы читать их, сколько, чтобы скрывать в них свои глаза. Иногда, впрочем, он снимал очки, подносил тетрадь близко к носу, и вообще забывал об аудитории. Его английский с сильным русским акцентом и его обрывистая манера говорить делали очень трудным понимание того, о чем он говорил, но это каким-то образом не отвлекало слушателей и не портило общего эффекта. Вводная лекция могла продолжаться до сорока пяти минут, однако обычная лекция длилась от пяти до пятнадцати минут, после чего наступала тягостная пауза, которая заканчивалась, когда кто-нибудь из присутствующих отваживался задать вопрос. Важным, по мнению Успенского, были не лекция, а вопросы и ответы. В то же время Успенский не выносил вопросов, которые считались “философскими”, то есть заданными для удовлетворения любопытства. Как-то кто-то спросил его: “Находится ли Будда в седьмом состоянии сознания?” Успенский резко ответил: “Я не знаю”. Некоторое время после этого он молчал, и каждый почувствовал, что, возможно, мысленно он добавил к этим словам: “и не хочу знать”.

Именно вопросами Успенский и его петербургские и московские друзья вынуждены были в свое время извлекать информацию из Гурджиева. И именно этот метод направленных умственных усилий Успенский считал наиболее продуктивным для его новых слушателей в Лондоне. Метод лекций, вопросов и ответов несомненно производил глубокое воздействие на слушателей. Когда Успенский впервые встретил систему Гурджиева, ему понадобилось два года напряженных усилий в направлении понимания его идей и самовоспоминания, чтобы наконец поверить, что он понимает Гурджиева и помнит себя. Странным образом в Лондоне все происходило быстрее и эффективнее. Присутствующие на лекциях и дискуссиях на 38 Варвик-стрит позже отмечали, что лекции Успенского вместе с вопросами и ответами, которые следовали за ними, действовали в экселлерированном темпе. Его ученик Родни Коллин-Смит вспоминал о быстром “странном пути развития возможностей, который проходил через лекции Успенского”. Ром Ландау также отмечал быстрые практические результаты “даже за один год работы”.

Для Успенского концепция системы была неотделима от концепции школы. И та, и другая имели в его представлении определенную структуру. Система, которой учили в школах, требовала от учеников дисциплины. “Где нет правил, там нет школы”, – утверждал Успенский. Правила создавали напряжение и способствовали усилиям по преодолению негативных эмоций. Ученик должен был отдать себя в руки учителя, то есть отказаться от определенного количества собственной воли. Правило не говорить с посторонними о работе было создано для того, чтобы предотвратить помехи в работе. Болтовня могла повлиять на самооценку учеников: болтая о работе с посторонними, они рисковали не только исказить идеи, но и обесценить то, что предназначалось для внутренней работы.

Некоторые из этих правил были связаны с самой работой, другие были инициированы Успенским в знак протеста против хаотичности Гурджиева. Ученики не должны были называть друг друга по имени, а должны были пользоваться обращениями “г-н”, “г-жа”. Приезжая на Варвик-стрит, они должны были оставлять свои машины за несколько кварталов от места встречи, чтобы не привлекать внимания к зданию. Если они встречались где-нибудь в публичном месте, они не должны были узнавать друг друга, чтобы не быть втянутыми в разговор о работе в присутствии посторонних. Они должны были различать друзей по работе и друзей вне работы. Было множество других часто непонятных и утомительных правил, однако трудность их выполнения была частью работы.

Правила должны были создавать напряжение, и они вдобавок создавали атмосферу тайного общества, и это приводило к курьезам. Чтобы встретиться с другом по работе, нужно было много предосторожностей. Например, нельзя было договариваться о встрече по публичному телефону, так как была вероятность быть подслушанным телефонисткой. Иногда правила имели неприятные стороны. Если человек выходил из группы и отходил от работы, остальные должны были подвергнуть его остракизму. Гурджиев в свое время объяснил, что смысл такого правила состоит в том, чтобы беглый ученик не боялся вернуться, хотя такое отношение к беглецу наверняка способствовало еще большему его отчуждению. Согласно Успенскому, это правило должно было внушить беглецу, что он умер для своих старых друзей.

Последователи Успенского хором отмечают, что при всей своей показной строгости он был милейшим и добрейшим человеком. Однажды, когда его ученик сообщил ему о помолвке с его ученицей, он расплылся в широкой улыбке и сказал: “Для такого случая нет никаких правил”. Вообще по сравнению с гурджиевскими методами, его методом была сама мягкость. Один из американских учеников Успенского определил это так: “Омлет Успенского – не очень крутой”. Другой ученик заметил: “Он безукоризненно вежлив, но если это нужно, он мог и заорать по-московски, криком, который звенел в воздухе и пробуждал ученика, к которому он был обращен”.

Успенский редко пользовался театральными приемами, которые очень любил Гурджиев, и ощущение, что он играет роль, редко присутствовало на его встречах с учениками, но у него были на вооружении словесные приемы, которые имели тот же эффект. Если при этом учесть его прекрасное понимание психологического состояния ученика, то можно быть уверенным, что он добивался не меньших результатов меньшими усилиями. Вот воспоминание одного из учеников о встрече с Успенским, на которой он раскрывал концепцию многих “я”:

“Он ругал нас, требуя, чтобы мы никогда не произносили слово “я”, если мы не знаем, что мы говорим. Я возразил: “Но, г-н Успенский, Бог сказал Моисею на горе Табор: “Я есть кто я есть”. Я сидел в первом ряду. Он остановился, посмотрел на меня и затем сказал очень мягко: “Да. Но вы, видите ли, не Бог. В вас нет “Я”. Вам нужно работать. Работать, чтобы иметь “Я”. “Если бы только у меня было достаточно сил для работы!” – искренне сказал я. “У вас есть эта сила, – заверил он меня. – Вы только тратите ее на споры”. Он посмотрел на меня долгим взглядом и улыбнулся”.

За суровой фигурой Успенского периода Варвик-стрит стоит мягкий и очаровательный Успенский, проглядывающий сквозь его решимость “к серьезным вещам относиться серьезно”. По воспоминаниям близких к нему учеников, он умел радоваться вину и поэзии и обладал неотразимым юмором. В Лондоне он был завсегдатаем китайского ресторана на Оксфорд-стрит, и его отменный вкус в чае сделал его почетным дегустатором фирмы “Твайнингс”. Однако некоторые из его учеников не могли увидеть его без пьедестала. Джон Беннетт вспоминает, что когда он сопровождал Успенский в магазин для покупки гравюр Петербурга для его квартиры, он долго не мог поверить, что это была не учебная экспедиция и что его мастер нуждался в отдыхе и развлечении. “Очень трудно подружиться с Успенским”, – сказала как-то мадам Успенская. То, что можно было бы воспринять как недостаток, рассматривалось его учениками как тайна учителя.

Успенский принимал своих учеников частным образом в своей квартире на Гвендвер-род, по словам Кеннета Волкера, в “торжественном викторианском доме на жалкой улице”. Его описание комнаты Успенского дает ощущение типичной для Успенского безбытности: “Там были диван-кровать, книжный шкаф, два кресла возле газового камина и большой стол, на котором стояли пишущая машинка, письменные принадлежности, фотоаппарат, гальванометр и некоторые неизвестные научные приборы. На подоконнике стояли открытая коробка сардин, остатки буханки хлеба, тарелка, нож, вилка и остатки сыра”. Однако эти черты холостяка и богемного человека Успенского можно было увидеть только у него дома – на лекциях он всегда был собран и подтянут.

Обстановка нестабильности, выразившая себя в мировой войне и революции, бессмысленность и жестокость социальных катаклизмов обострили для Успенского вопрос о кармических последствиях зла. Идея нравственного закона (или, по словам Беннетта, «аскетическое пуританское начало») Успенского столкнулась с тем, что представлялось ему гурджиевским нравственным релятивизмом. В гурджиевской терминологии современный спиритуалист и материалист, святой и преступник оказывались одинаково далеки от источника традиционного знания и понимания «смысла и назначения человеческого существования на земле». Эта позиция была чужда Успенскому. Идеал «просвещенной духовности», которому Успенский оставался верен, привел его к болезненному разрыву с Гурджиевым, которого в своей системе понятий он определил как «загрязненный источник». Осенью 1930 года он сообщил Беннетту и другим близким ученикам, что, поскольку он не дождался результатов, которые он ожидал от работы Гурджиева, разрыв с последним больше не будет влиять на его собственную работу.

Фонтенбло, шато Приер

Шато Приер стоит на холме в деревне Авон на окраине Фонтенбло. Это трехэтажный дом с большой гостиной в стиле ампир, малой гостиной и библиотекой на первом этаже, с роскошными спальнями на втором для хозяина, мадам Островской и избранных гостей и с малыми спальнями – на третьем, где на матрацах, брошенных на пол, спали большинство учеников обычно по четыре человека в комнате. Перед домом был круглый бассейн с фонтаном, другой бассейн, который использовался для купаний, находился за домом.

Позади шато был сад, за садом шла липовая аллея с лужайками и скамейками по сторонам. Аллея заканчивалась круглым прудом, полным водяных лилий. При Гурджиеве справа от аллеи появилось Учебное здание, слева – каменоломня. Тут же были построены загоны для коров, овец, коз и кур и строилась русская баня. За загонами шли поля в направлении Сены, которые заканчивались еловым, дубовым и буковым лесом. Дорога через лес вела к лесопилке, где ученики Гурджиева рубили деревья и распиливали их на доски.

Сначала, в 1922 году, шато Приер было взято в аренду, а после было приобретено Гурджиевым при помощи средств, собранных лондонскими учениками Успенского. В октябре 1922 года он въехал туда с толпой учеников, и сразу же там развернулась бурная деятельность. Прежде всего был напечатан проспект по-французски, извещавший публику об открытии “Института гармонического развития человека Георгия Гурджиева”. Проспект начинался с рассказа об “искателях истины” и о российских приключениях Гурджиева и заканчивался внушительным числом последователей Гурджиева. Называлась цифра в пять тысяч. В англоязычном проспекте, который появился позже, Гурджиев напустил еще больше тумана. Там говорилось об изучении методов усовершенствования человеческого “Я” в соответствии с теориями европейских и восточных научных школ, о применении психологических методов к различным наукам, о космической психологии и вселенской механике, о теории относительности, нумерологии, астрофизике, алхимии, древней и современной восточной медицине, о психологии искусства, древней и новой философии, о гармонических ритмах и медицине. Медицинский раздел включал длинный список “терапий”: гидротерапию, фототерапию, электротерапию, магнетотерапию, психотерапию, диетотерапию и даже некую “дулиотерапию”. Кроме того, проспект сообщал, что в институте открыты психо-метрический, химико-аналитический и психо-экспериментальный кабинеты…

Трудно представить себе человека, который, просто взглянув на такой проспект, не отшатнулся бы от Гурджиева и от этого места. Тем не менее вместе с Гурджиевым в шато Приер въехало где-то шестьдесят-семьдесят человек. И сразу же закипела работа. Прежде всего собственными силами под руководством Гурджиева было построено Учебное здание, где происходили занятия “движениями”, лекции и общие собрания. Здание построили из самолетного ангара, купленного Гурджиевым за бесценок.

Половину обитателей шато Приер составляли “русские эмигранты”, включавшие, кроме русских, поляков, армян, грузин и даже одного сирийца. Вторую половину составляли “англичане”, среди которых было четыре доктора: Николл, Алкок, Юнг и Белл, столько же или еще больше теософских дам, Ораж, австралийка Кетрин Менсфильд, литераторы Роланд Кенни и Розамунд Шарп и несколько дипломатов. Было несколько гостей, приезжавших на выходные дни, среди них – Джон Годолфин Беннетт, Клиффорд Шарп и вездесущий Бехофер Робертс, встретивший Новый 1918 год с Успенским в Екатеринодаре и посещавший с Гурджиевым тифлисские серные бани и дукханы в 1922 году.

В шато царила атмосфера экзальтации. Ходило множество рассказов о невероятных переживаниях, которые испытывали обитатели этого места. Частым гостем в шато был приезжавший сюда из Лондона Успенский. Ораж, критик, журналист и издатель авангардного литературно-художественного журнала New Age, не знавший прежде никакой физической работы, нарастил мощные мускулы и приобрел здоровую грубую кожу крестьянина. Морис Николл, психоаналитик и впоследствии автор многотомных “Комментариев к учению Гурджиева и Успенского”, превратился в рабочего, а его жена – в кухонную прислугу. Александр де Зальцман работал на лесопилке, передвигая бугром огромные бревна. На чердаке коровника на сеновале доживала свои последние недели знаменитая австралийская писательница Кетрин Менсфильд, которой Гурджиев предписал это место обитания как метод лечения от туберкулеза. Многие богатые и аристократические ученики Успенского, командированные к Гурджиеву их учителем, работали в имении землекопами и посудомойками. Русские жили в домиках в глубине парка, англичане и прочие – в маленьких клетушках на третьем этаже шато.

Рабочий день начинался в шесть часов утра и заканчивался в шесть часов вечера с перерывами на завтрак и обед. Завтрак разносился по рабочим местам около восьми утра и обычно состоял из хлеба, масла, джема и каши. Обед был в полдень и состоял из хлеба и супа. Еда была невкусная и малосъедобная, часто ее не хватало и многие ходили голодными.

Новички начинали с работы на кухне, что было в обычае у дервишей мевлеви и в других подобных общинах. В их обязанности входили мытье полов и посуды, раздача завтраков и множество подобных дел. Далее новичка посылали работать на лесопилку, где он учился пилить огромные стволы длинной двуручной пилой – из этих стволов получались длинные доски, нужные в строительстве. Работа была изнурительная, на солнцепеке и делалась вся вручную. Темп работы задавал де Зальцман. После лесопилки наступала очередь каменоломни, где неимоверно тяжелый известняк разбивали при помощи кувалды, долота и лома для строительства русской бани. Огромные каменные глыбы вытесывались для дверных и оконных перемычек. Дамы, в основном англичанки средних лет, копали землю и выкорчевывали корни деревьев, срубленных мужчинами, так как эта работа считалась легкой. Работа проходила на фоне различных видов голодания, которые обитатели шато брали на себя добровольно. Обычно голодание сопровождалось различного рода умственными упражнениями, например, заучиванием наизусть длинных списков тибетских слов. Бумажки со списками этих слов дамы засовывали себе под браслеты и время от времени вытаскивали их и читали, а потом снова набрасывались на работу.

Гурджиев мелькал тут и там, вмешивался в работу, помогал раскалывать тяжелые глыбы, двигать и пилить бревна, возводить стены или же просто кричал: “Скорее, скорее!” Во время пожара в декабре 1922 года, сжегшего две комнаты в шато, его запомнили в языках пламени с огромной кувалдой ломающим горящие стены. Фриц Петерс, ребенком попавший в Приер и проживший там какое-то время вроде “кофейного мальчика” при Гурджиеве, пока его американские родители решали в Нью-Йорке свои психологические проблемы, вспоминает, как один из обитателей шато острым кухонным ножом до самого локтя разрезал себе руку и как случайно вошедший на кухню Гурджиев, ни секунды не думая, схватил пораненную руку испуганного и истекающего кровью человека и поднес ее к открытому пламени из печи, в результате чего кровотечение остановилось, а через несколько дней на руке не осталось и шрама. Гурджиев складывал печи, чертил строительные чертежи, проводил оросительные системы, кроил костюмы для танцоров и строил коптильни для сельди – все это в порыве импровизации и из подручных материалов. Он торопил: “Скорее, скорее!”, и все, кто были рядом, чувствовали, что нужно пересилить себя и доказать себе, что они способны победить в себе лень, сон, механичность.

После ужина все собирались в Учебном здании, где проходили занятия “движениями”. Учебное здание был около тридцати метров в длину и десять метров в ширину и могло вместить в себя до трехсот человек. На одном его конце находилось возвышение, напротив возвышения – галерея и ложи. Длинный диван, который тянулся вдоль стен, был покрыт коврами. Потолок был украшен орнаментом, в котором энеаграмма была центральным элементом. По углам били фонтаны, а вручную разрисованные окна напоминали витражи. Надписи на стенах гласили: “Помни, что работа не цель, но средство” и “Мы можем только стремиться быть христианами”. Корреспонденту лондонского Daily News Гурджиев говорил, что заказал для Учебного здания уникальный орган, в котором октавы содержат клавиши для четверть тонов, что фонтан в центре залы будет каждый час распространять новые ароматы и что эти и другие созданные им средства смогут привести в полную гармонию тело и эмоции.

Новые ученики для начала разучивали набор из шести обязательных упражнений. Упражнения эти состояли в сочетании разнонаправленных и проходивших в различных темпах движениях рук, ног и туловища. Джеймс Юнг сравнивал эти упражнения с детской игрой, в которой ребенок шлепает себя одной рукой по голове в то время как другая его рука массирует его живот круговым движением. Некоторые упражнения состояли из четырех разных движений, каждое – в своем ритме. Некоторые упражнения, кроме того, сопровождались сложным абсурдным счетом (например, такой “таблицей умножения”, как: 2 × 1 = 6, 2 × 2 = =12, 2 × 3 = 22 и т. п.) или мантрой “Аум”. Иногда во время “движений” вместо чисел практикантам давалась тема для эмоциональной медитации, например, “огорчения, которые я доставил (или доставила) моим родителям”. Нужно было научиться делать эти упражнения быстро, чтобы присоединиться к работе группы. Кроме этих упражнений много сил и времени уделялось ритмам, исполняемым ногами под музыку, тут же напетую Гурджиевым и импровизируемую де Гартманом. Ритмические движения были, как правило, сложными и неестественными. Иногда Гурджиев пользовался своим знаменитым упражнением “стоп!” – тогда все замирали в той позе, в которой из заставал окрик Гурджиева. Всякое движение прекращалось. Неподвижность часто в крайне неудобных позах могла длиться пять, десять минут или больше. Все ждали, когда Гурджиев крикнет “Давай!” и можно будет снова начать двигаться. Упражнения сопровождались разъяснениями теоретического характера с рисованием диаграмм “центров” или “движений”. Иногда Гурджиев читал лекции, на которые неизменно опаздывал, так что его приходилось ждать часами. Однажды Гурджиева прождали до полуночи, но его все не было. За полночь он приехал из Парижа и прочитал собравшимся лекцию из двух фраз: “Терпение – мать Воли. Если у вас нет матери, как вы можете родиться?” После этого он распустил слушателей. Лекция эта произвела на них глубочайшее впечатление.

Музыка Гурджиева, которую исполнял де Гартман или сам Гурджиев на ручном органе, воспринималась большинством из обитателей шато как музыка сфер. Утверждалось, что его “храмовая музыка” вызывала отклик в высших сферах. Другие считали, что эта музыка пробуждает сущность и непосредственно воздействует на человеческие эмоции, возбуждая радость, сожаление, страх и мощное стремление к “пробуждению”. Третьи записывали его музыку в традицию Скрябина или Дворжака. Музыка шла рука об руку с “движениями” и “храмовыми танцами”, создавая совместно новый язык гурджиевского учения, столь непохожий на его лекции 1910-х годов в Москве и Петербурге, так же как и на лондонские лекции Успенского, которые во многом воспроизводили форму, давно оставленную Гурджиевым.

Обучение обычно длилось далеко за полночь, так что редко кому удавалось поспать больше трех-четырех часов. По теории Гурджиева, люди, которые спят по семь часов, теряют половину этого времени на некачественный сон, и только глубокий сон, связанный с физической усталостью, длящийся три-четыре часа, приносит человеку настоящий отдых.

Такой ритм создавал сверхнапряжения, срывавшие все психологические защиты и “буферы”, с которыми люди живут в обычных условиях. Люди болели. Многие не выдерживали и сдавались: собирали свои вещи и уезжали. Гурджиев никого не удерживал, напротив, часто сам выпроваживал непригодных. Другие погружались в фантазии, жили во сне. Некоторые сходили с ума, были случаи самоубийств. Но общее воодушевление, связанное с “борьбой со сном”, было преобладающим настроением. Шла борьба с самим собой, со своим инертным телом и упрямыми эмоциями, с хаотичным блужданием мыслей, борьба, которая означала для многих возрастание уровня бытия, прорыв из времени в вечность, связь с Аккумуляторами Космической Энергии, дающая силу выносить все искусственные тяготы, добровольно взятые на себя состоятельными и интеллигентными людьми. И борьба эта в ряде случаев приносила чудесные результаты. Один из таких результатов – состояние экстаза, достигнутого в результате перенапряжения, болезни и концентрированных усилий во время упражнений в Доме Обучения – описывает Джон Беннетт в своей книге “Свидетель, или история поиска”:

“Гурджиев стоял, внимательно наблюдая за нами. Время потеряло значение до и после. Не было настоящего и будущего, только агония, заставляющая двигаться мое тело. Постепенно я понял, что Гурджиев сосредоточил все внимание на мне. Это было немое требование и в то же время ободрение и обещание. Я не должен был сдаться – даже если это убьет меня. Внезапно я наполнился потоком безграничной силы. Мое тело словно бы превратилось в свет. Я не ощущал его в обычном смысле. Исчезли усилия, боль, слабость, даже вес. Я чувствовал огромную благодарность, обращенную к Гурджиеву и Томасу де Гартману, но они уже тихо ушли, увели с собой учеников и оставили меня одного[446]”.

Подобные переживания испытывали многие, и они оставались самыми высокими пиками состояний до конца их жизни. Такие переживания были для них невозможны в обычных условиях их жизни и без Гурджиева, на котором все держалось. Вообще вся жизнь в шато Приере, весь ее безумный и искусственный ритм, держались на его железной воле и целенаправленной деятельности, на его знании, чего он хочет, и знании человеческой природы. Все работало против механичности, против сна, против отождествления, и каждый человек был поставлен в ситуацию “борьбы против себя”. Гурджиев только помогал людям в этой борьбе, создавал для нее наилучшие и единственные в своем роде условия. Так, Морису Николлу было запрещено читать, человеку, боявшемуся крови, было поручено резать животных для стола, все занимались черной работой, часто не имевшей никакого смысла, кроме единственного – “борьбы против себя”. Это и было сознательное страдание – добровольное погружение в то, против чего восставала механическая природа человека. Это добровольное страдание поддерживалось надеждой выйти из круга повторений – беличьего колеса, в котором кружатся все люди, освободиться от фальши и стать самим собой, а не тем, каким человек себя представляет. “Знаете ли вы, – спросил как-то у Гурджиева один из его гостей, французский писатель Денис Сара, – что некоторые из ваших учеников близки к отчаянию?” “Знаю, – ответил Гурджиев, – в этом доме есть что-то зловещее, и это необходимо[447]”.

В субботние вечера шато Приер преображалось. Там принимали гостей и устраивали для них показательные выступления. Готовился праздничный стол, и Гурджиев развлекал гостей. Гости попадали в волшебный мир загадочных декораций, дервишеских танцев и музыки сфер – роскоши и изыска для вкуса, зрения и слуха. Кроме того, в 1923 году было организовано несколько демонстраций “движений” и танцев в Париже в театре на Елисейских Полях и в ряде других театров. Французские, английские и американские газеты публиковали сенсационные рассказы о “лесных философах”, о “новом культе” и о “черном маге”, который управлял покорными овцами, гипнотизируя мужчин и женщин из общества, опустошая их кошельки и заставляя их работать по двенадцать часов в условиях, на которые не согласился бы ни один уважающий себя рабочий. Гурджиев искал популярности у публики и приглашал для участия в своих представлениях фокусников, перемежая их номера с исполнением “священных танцев” и “религиозных церемоний”. Присутствовавший на этих представлениях Успенский, еще с Ессентуков испытывавший смешанные чувства по отношению к своему учителю, видел ненатуральность этой новой роли Гурджиева – роли фокусника и балетного импессарио – и мучительно пытался определить линию своего отношения к тому, что делал в это время Гурджиев.

Между тем финансовые заботы не оставляли Гурджиева, который вынужден был искать дополнительные доходы для поддержания жизни в шато Приере. Обычные обитатели платили за пребывание в шато по семнадцать с половиной фунтов стерлингов в неделю с человека, а те, кто занимал роскошные спальни второго этажа или приезжал к Гурджиеву с лечебной целью, платили по сорок фунтов. Этих денег Гурджиеву явно не хватало, тем более что половину обитателей шато составляли эмигранты из России, которые не могли за себя платить и целиком зависели от его милости. В 1923 году Гурджиев выписал из Александрополя свою семью: мать, сестру и брата, которые поселились в шато и тем самым увеличили число нахлебников. Гурджиеву пришлось снова заняться нефтяным бизнесом, войти в долю двух ресторанов на Монмартре, кроме того, он занимался целительством, “психотерапией” и лечением пациентов от наркомании и алкоголизма. Но денег все равно не хватало.

Его поездка в Америку в 1924 году стала одной из попыток выйти из неразрешимой финансовой ловушки, в которой он оказался, и разведкой боем новой территории для своей деятельности. Он поехал туда с большой труппой с огромной помпой на гигантском атлантическом лайнере после того, как визит этот был широко разрекламирован международной прессой, в ожидании больших денег, большого успеха и тысяч новых последователей из Нового Света, которые дадут ему возможность говорить непосредственно со всем человечеством, исказившим естественные пути и утратившим свою сущность, и сделают его самым нужным человеком на земле.

После отъезда Гурджиева Успенский вернулся в Лондон и собрал своих лондонских учеников. Он сказал им: “Я попросил вас прийти, чтобы сообщить, что решил порвать все отношения с мистером Гурджиевым. Вы можете уйти и работать с ним или остаться со мной. В последнем случае вы должны пообещать, что не будете тем или иным способом общаться с Гурджиевым или его учениками”.

На вопрос о причинах такого резкого разрыва Успенский ответил: “Мистер Гурджиев – человек экстраординарный, и его возможности превышают таковые каждого из нас. Но и он может ошибаться. Он сейчас переживает кризис, последствия которого невозможно предвидеть… Сейчас, в разгар битвы, находиться рядом с ним крайне опасно… Он может сойти с ума или навлечет на себя несчастье, в котором пострадают все окружающие”.

Вскоре после этого, вернувшись во Францию, Гурджиев попал в аварию: он врезался в дерево, возвращаясь на автомобиле на огромной скорости из Парижа в Фонтенбло.

Разрыв между учеником и учителем

Ч. С. Нотт со слов своего приятеля Ф. С. Пиндера сообщает, что после своего визита в Лондон в феврале 1922 года Гурджиев совершил еще одну поездку туда той же зимой, взяв с собой Пиндера как переводчика. На встрече с учениками Успенского Гурджиев смутил их тем, что, обернувшись к Успенскому, разделал его в пух и прах. Успенский слишком рассудочен, сказал Гурджиев, если он хочет что-либо понять, он должен начать сначала и должен “работать над собой”. В другой раз, во время визита Успенского в Фонтенбло, Гурджиев использовал Пиндера как переводчика своей лекции в Учебном доме. Когда Успенский не согласился с некоторыми местами пиндеровского перевода, Гурджиев резко его оборвал: “Пиндер переводит для меня, а не для тебя!”

Пиндеровско-ноттовская версия причины разрыва Гурджиев и Успенского состояла в том, что Успенский не понимал внутреннего смысла учения Гурджиева. Они считали, что Успенский был религиозным философом школы Владимира Соловьева и был намерен любой ценой основать свою собственную школу со своими учениками. Нотт вообще верил в то, что поездка Гурджиева в Лондон в конце 1922 года окончательно определила их разрыв. Он вспоминает слова Гурджиева, сказанные им на обратном пути в поезде: “Сейчас им придется выбирать себе учителя”.

Пиндеровско-ноттовский подход основан на обличении Успенского как “лентяя” и “вора”. Нотт писал об Успенском следующее: Успенский был писателем, когда он встретил Гурджиева, и он остался писателем, “укравшим” материал Гурджиева и создавшим из него “систему”, хотя материал этот не предполагался быть систематизированным и даже быть публичным. Успенский относился к тем людям, кого Гурджиев называл “хаснамуссами”, т. е. людям без совести и каких-либо принципов. Кроме того, по словам Нотта, у Успенского была нелюбовь к “движениям”, и он отказывался от них как от непродуктивных.

Другие авторы видят в Успенском человека, не выдержавшего экзамена, которые ему дал Гурджиев. Он, дескать, не мог выдержать гурджиевских насмешек над его рассудочностью и гордыней. Многие тем не менее симпатизировали Успенскому: “шоки” Гурджиева были порой недопустимо грубыми, а Успенский был мягким человеком, чье самолюбие могло быть задето любой из гурджиевских шуток. Частью гурджиевской дисциплины были нападки на учеников: Гурджиев обрушивал на них обвинения, которые для них были крайне неприятными и которых они в данный момент не могли вынести и даже понять. Трудно представить, как далеко это могло заходить, и здесь безусловно бывали трагические случаи. Тут мог быть простой конфликт между понятиями и ценностями Успенского – которые он сам мог не сознавать – и сознательными действиями его непредсказуемого учителя. Возможно, со стороны Гурджиева имели место какие-то аморальные, непростительные или даже преступные действия, которым Успенский был свидетелем и которые он не мог принять.

Однако тот факт, что Гурджиев сознательно инициировал разрыв и с де Гартманом, и с Оражем, противоречит мнению Пиндера-Нотта. Разрыв с ним Успенского мог быть как раз тем, чего хотел Гурджиев, а не результатом какой-либо вины или недостатков Успенского. Первый раз Успенский разошелся с Гурджиевым в Ессентуках, но воссоединился с ним в Константинополе и возобновил совместную работу в Лондоне и Париже. Возможно, вплоть до середины 1920-х годов Успенский не научился стоять на своих собственных ногах или, может быть, Гурджиев добивался окончательного отхода от него Успенского, чтобы помочь Успенскому обрести самостоятельность? Сам Успенский, по некоторым признакам, понимал эту оценку мотивов Гурджиева. Он писал, что Гурджиев несколько раз приглашал его приехать жить а Фонтенбло в период между покупкой Фонтенбло и возвращением из Америки. “Это было большое искушение”, – говорил впоследствии об этом приглашении Успенский. Слово “искушение” обычно применялось Гурджиевым (и вслед за ним Успенским), когда речь шла о сознательном обмане, который практиковался в “эзотерических школах” для проверки учеников. Ораж и де Гартман были также поставлены перед подобным “искушением”. Успенский сделал тот же вывод, что и два других: разрыв должен быть полным. Он вернулся в Лондон из Франции после отъезда Гурджиева в Америку и сказал тем, кто хотел с ним работать, что его “работа в будущем будет абсолютно независима и будет проводиться так, как она велась… в Лондоне с 1921 года”.

В строгой и доктринально фиксированной атмосфере лондонских групп Успенского “Г” (так отныне среди лондонских учеников Успенского именовался Гурджиев) стал считаться не существующим, хотя Успенский никогда не отрицал, что то, чему он учил, было получено им от этого “Г”. В ряде случаев Успенский повторял то, что сказано в “В поисках чудесного” о разрыве с Мастером. Во всяком случае справедливым представляется мнение, что Успенский должен был разорвать с Гурджиевым в результате того, чему он научился у последнего, а не в качестве реакции против этого.

В “В поисках чудесного” Успенский подчеркивает разницу между человеком Гурджиевым и идеями Гурджиева. Ораж также делал это различение. Успенский писал: “Я ясно видел в это время, что я ошибался относительно многих вещей, которые я приписывал Г”. И хотя “тот, кто знает”, и “от кого было получено учение”, знал еще очень много, в трактовке Успенского он теперь выглядел менее привлекательным, чем прежде.

Идея совершенного мастера пришла к Успенскому из теософии. Успенский посвятил значительную часть своей жизни поиску высшей породы человечества, людей высшего типа. “Живой сверхчеловек настоящего времени… сообщает душам высший принцип”, – писал Успенский в книге “Внутренний круг. О последней черте и о сверхчеловеке”, опубликованной в Петербурге еще в 1913 году. “Когда человек начинает искать сверхчеловека вовне, он находит его внутри себя”, – писал Успенский. Очевидно, Успенский хотел видеть в Гурджиеве представителя сверхчеловечества. Общение с реальным сверхчеловеком Гурджиевым обратило его к сверхчеловеку в самом себе – к своим высшим возможностям, к своему высшему “я”, которое он должен был отстаивать в трудные годы революции, Гражданской войны и эмиграции.

Разорвав с Гурджиевым в 1918 году, Успенский обратился к своим старым интересам и к “поискам чудесного”. То же произошло с ним после окончательного разрыва с Гурджиевым, когда Успенский снова вернулся к работе над сводом своих идей – “Новой моделью вселенной”. Когда в 1931 году вышла книга Успенского “Новая модель вселенной”, он заметил Кеннету Волкеру, что с ее помощью он надеется установить связь с “эзотерическими школами”. Возникает вопрос: чем, по его мнению, была его учеба у Гурджиева? Ораж называл шато Приер эзотерической школой, хотя сам Гурджиев неоднократно говорил, что это лишь внешнее кольцо некоего оккультного центра. Очевидно, Успенский не захотел примириться с расколом между учителем и учением, и образ эзотерической школы был разрушен для него, когда был разрушен образ его учителя. Однако еще около тридцати лет ему предстояло нести в себе груз этого разлада, и только перед самой своей смертью в 1947 году он сумел сбросить его с себя окончательно.

В феврале 1923 г., когда лондонская газета Daily News интервьюировала Успенского, тот спокойно говорил: “Гурджиев и я достигли теперешнего состояния в результате долгой и трудной работы в далеких странах”. Интервьюировавший его журналист добавлял: “В Гурджиеве он (Успенский. – А.Р.) нашел родственную душу – человека, который пошел дальше по определенному пути”. В этом интервью Успенский определенно констатировал, что идет с Гурджиевым разными путями и что их путь совпал только на небольшом отрезке, но “Гурджиев пошел дальше по определенному пути”. Его целью были достижение космического сознания и выход во вселенную множества измерений. Гурджиев же утверждал: “Учение само по себе не может иметь никакой цели. Оно может только показать путь человеку, который ставит перед собой определенную цель”. Успенский принял решение и разорвал с Гурджиевым, считая, что для такого разрыва у него достаточно оснований.

Успенский соединял в одно целое свои идеи и идеи Гурджиева. Он и его ученики оказались втянутыми в эту двойственную систему. Однако, оставаясь человеком, который помимо того, что он получил от Гурджиева, не нашел ничего своего (если не считать умозрительных теорий его “Новой модели вселенной”), он должен был продолжать учить своих учеников идеям Гурджиева и, с другой стороны, заниматься вместе с ними “поисками чудесного”. Много лет он основывал свою деятельность на мнении, что идеи системы были истинными, но источник (Гурджиев) был загрязненным. Следовательно, нужно было искать Источник, из которого сам Гурджиев получил свою систему.

В частном разговоре 1924 года Успенский со стоическим пессимизмом отвечал на восторженное утверждение Дж. Г. Беннетта, что система может привести к “сознанию и бессмертию”: “Вы говорите, что уверены, что работа может привести к сознанию и бессмертию. Я в этом не уверен. Я ни в чем не уверен. Но я знаю, что у нас нет ничего, и поэтому нам нечего терять. Для меня это не вопрос о надежде, а вопрос об уверенности в том, что нет другого пути. Я слишком много испробовал и слишком много видел, чтобы во что-то верить. Но я не отказался от борьбы. В принципе я верю, что возможно достичь того, что мы ищем, но я не уверен, что мы нашли путь. Однако бесполезно ждать. Мы знаем, что у нас есть что-то, полученное из Высшего Источника. Возможно, что что-то еще придет из того же Источника”.

Успенский не только отделил человека Гурджиева от идей Гурджиева, но он также отделил свои собственные надежды от системы Гурджиева. Публично он никогда не критиковал своего учителя, но в частных разговорах он говорил о неправильном поведении Гурджиева в рамках собственных гурджиевских понятий. В октябре 1935 и в октябре 1937 года он уточнил свой подход к этому вопросу. В самом начале, сказал он, Гурджиев предложил три принципа работы, которые вступили в противоречие с его поздним поведением. Первый: человек не должен делать ничего без понимания того, что он делает. Второй: ничто не нужно брать на веру, но нужно проверять каждое утверждение учителя своим собственным опытом. Третий принцип: лидер не должен вызывать в своих учениках поклонение. Успенский прямо заявил, что в Ессентуках Гурджиев пренебрег всеми тремя принципами, требуя и принимая веру, слепое послушание и поклонение. Этим он нарушил договор, который связывал с ним его учеников, и изменил самому себе.

Помимо моральных претензий к поведению Гурджиева Успенский отмечал другую причину своего разрыва с Гурджиевым: Гурджиев начал принимать в работу людей, абсолютно непригодных для работы. Успенский сказал, что помощь, которую он оказал Гурджиеву в 1922 году, была последней проверкой того, что выйдет из того направления работы, которое выбрал Гурджиев. С самого начала у него были большие сомнения по поводу института в Фонтенбло. Он собрал для Гурджиева деньги и посылал к нему людей с ожиданием провала. Деятельность этого института он считал провалом. Все эти объяснения были достаточно умеренными и походили на информацию для внешнего пользования. Внешняя лояльность Успенского по отношению к Гурджиеву была экстраординарной, и только в узком кругу он позволял себе некоторую свободу выражений.

Джеймс Вебб представляет отношения между Успенским и Гурджиевым как мистическую схватку – борьбу магов. Но кто же из них “черный маг”: “вор” Успенский или развратное чудовище Гурджиев? Ситуация оказывается сложнее, чем она представлялась ее пристрастным оценщикам. И здесь Джеймс Вебб предлагает неожиданный ключ к решению запутанного вопроса о взаимоотношениях “двух магов”: новую информацию об их подлинных взаимоотношениях. По мнению Вебба, хотя в 1923 году Успенский утверждал, что разрыв с Гурджиевым был полным, он продолжал встречаться с ним время от времени. Он часто ездил в Париж, где под наблюдением баронессы Рауш де Траубенберг переводились его книги “Новая модель вселенной” и “В поисках чудесного”, и этот повод для поездок Успенский использовал, чтобы скрыть контакты с Гурджиевым от своих учеников. Гурджиев не менее Успенского был заинтересован в сокрытии этих контактов от поселенцев шато Приера. Маргарита Андерсен была удивлена, когда обнаружила Успенского в Фонтенбло весной 1924 года после того, как разрыв между ними уже произошел. Успенский был там снова на похоронах жены Гурджиева мадам Островской в 1926 году. На протяжении 1920-х годов Успенского видели в Фонтенбло и в ряде других случаев. Гурджиев не желал, чтобы Успенский общался с его учениками, и принимал его за закрытыми дверями. Впрочем, отмечает Вебб, здесь не исключены были и промахи в их конспирации.

По сведениям Джеймса Вебба, последний раз Успенский был в Париже в 1931 году. На этот раз Гурджиев не подпустил его ближе, чем деревня Авон, и они встретились в кафе “Генри IV” в Фонтенбло. Эта встреча означала окончательный разрыв в большей мере, чем их видимый разрыв в 1924 году. С этого времени Успенский открыто и горько выражал свое разочарование в Гурджиеве. Он говорил о гурджиевском “провале” как о катастрофе более серьезной, чем русская революция. Одному ученику, задавшему ему вопрос о Гурджиев, он сказал: “Видите ли, он просто сошел с ума”.

Другая сложность создавалась ролью жены Успенского Софьи Григорьевны в этом конфликте. Вообще брак Успенского был не совсем обычным. Когда в 1921-м Успенский впервые поехал в Лондон, жена его не поехала с ним. До 1924–1925 годов она жила в шато Приере. Затем Гурджиев отослал ее в Англию, сказав ей, что она нужна мужу. Мадам Успенская покинула Фонтенбло, но не поехала в Англию, страну, которую она не любила, а сняла квартиру в Азниере под Парижем. Позже Софья Григорьевна установила деловые отношения со своим мужем: некоторые из его лондонских учеников ездили в Париж по вопросу перевода его книг и составили парижскую группу под руководством мадам Успенской.

Когда в 1927 году мадам Успенская отважилась приехать в Англию – в первый раз она приехала в Англию только на часть лета, – отношения между супругами оставались деловыми и холодными, как прежде. В Англии мадам Успенская постепенно взяла в свои руки всю организационную сферу работы своего “мужа”, устроив ее на манер гурджиевского Фонтенбло. Она всегда говорила, что ее учителем является Гурджиев. В сельских коттеджах, где им приходилось жить вместе с учениками, у них всегда были отдельные комнаты.

Однажды они сняли дом в Верхнем Викомбе, другой раз – в Тросли в Кенте, а в 1930 году большое количество учеников съехалось в дом в Вендовере. В этих сельских поселениях главной ролью мадам Успенской было нападать в бесцеремонной гурджиевской манере на предрассудки и “образ себя” у учеников Успенского, иными словами, создавать необходимое напряжение для применения принципов работы, которые подчеркивал и Успенский. Она открыто общалась с Гурджиевым: Нотт и мадам де Зальцман служили ей в этом общении курьерами. Успенский, как и его жена, интересовавшийся историями из шато Приера, по воспоминаниям учеников Успенского, закрывал глаза на “гостей” от Гурджиева к мадам Успенской.

Но было ли это просто закрыванием глаз? Джеймс Вебб настаивает на том, что “разрыв” между двумя мастерами был предметом их общей договоренности, как, возможно, это было и у Гурджиева с Оражем. Это был спектакль и, по мнению Вебба, скорее всего, не для непосредственных их учеников, а для будущих историков. Коллизия “битвы магов” создает мистическое напряжение – и в балете, и в жизни. Этот сюжет неоднократно разыгрывался в древних священных историях, в трагедиях и посвятительных драмах. Здесь, по мнению Вебба, тоже была разыграна благочестивая комедия как фокус новой сакральной драмы. Согласно этой точке зрения, не исключено, что еще в российские времена Успенский мог взять на себя задачу персонификации и объективации тех трудностей, которые возникали у Гурджиева с его учениками в связи с его методом. Такая роль могла иметь видимость коварства, воровства и предательства. Не исключено, что Успенский мог видеть себя Иудой в отношении Гурджиева-Христа, каким его видел и как его трактовал Гурджиев.

В “Рассказах Вельзевула” Гурджиев утверждал, что общепринятый взгляд ни Иуду абсолютно ошибочен. По его мнению, на самом деле Иуда был ближайшим и наиболее преданным учеником Христа. То, что Иисусу предстояло умереть, знали все его ученики: это был необходимый элемент в той драме, которая должна была быть сыграна. Без Иуды, который знал, что он войдет в историю как предатель и добровольно принял эту роль, драма не могла прийти к своему необходимому завершению.

Любимым ругательством Гурджиева для учеников, которые начинали сами учить других, было “Иуда-Искариот”. Успенский был типичный “Иуда-Искариот”, на котором Гурджиев опробовал свои укусы. Если они оба участвовали в этой драме, не исключено, что Успенский был и оставался ближайшим и вернейшим учеником Гурджиева, несмотря на всю видимость конфликта.

Успенский мог считать, что Гурджиеву нужен противник, и он мог сам дать Гурджиеву эту идею и этот план. Незадолго до своей смерти Успенский сказал одному ученику непонятную фразу: “Она поймет (он не сказал, кто и что поймет), если она читала “Листки старого дневника”. Речь идет о шеститомной истории теософского движения Г.С. Олкотта, и, возможно, разгадка лежит в самом начале первого тома, в предисловии к этой книге, где автор раскрывает причины своего творческого намерения:

“Главный импульс для написания этих страниц состоял в желании бороться с усиливающейся тенденцией в Обществе обожествлять мадам Блаватскую и придавать ее обыкновенным литературным опытам квазиинспирационный характер. Ее очевидные недостатки были просто незамечаемы, и законная критика ее поступков была запрещена. Те, кто меньше всего мог похвастать ее доверием и кто меньше всего знал ее истинный характер, были главными двигателями в этом направлении. Слишком ясно, что если я не скажу то, что я знаю один, истинная история нашего движения никогда не сможет быть написана и не смогут стать известны и подлинные заслуги моей чудесной коллеги”.

Но, может быть, причина была в обоих: в квалификации Успенского Гурджиевым как “слабого человека” и в нападках Успенского на “паранойю” Гурджиева. Они могли бросать друг в друга комья грязи, думая, что действуют на благо друг друга. Не исключено, что первоначальный план, если такой и существовал, был искажен обоими, что оба они увлеклись своими ролями. Гурджиев стал обличителем своего ошибающегося ученика, а Успенский – разочарованным учеником. И хотя в “В поисках чудесного” Успенский соглашается с гурджиевской интерпретацией образа Иуды, в “Новой модели вселенной” он совершенно по-другому истолковывает этот образ, видя в нем человека незрелого, случайно оказавшегося рядом с Христом и не вынесшего напряжения его высокого присутствия. Такова интерпретация разрыва Гурджиева и Успенского, предложенная и тщательно разработанная Джеймсом Веббом.

Правильный учитель и правильный ученик

Главная трудность понимания идеи пути, по Гурджиеву, заключается в том, что очень трудно понять, что “путь начинается на значительно более высоком уровне, чем жизнь”[448], ибо там, где начинается путь, кончается царство случая и вступает в силу закон судьбы. “Учитель, – говорил Гурджиев, – всегда соответствует уровню ученика: чем выше ученик, тем выше оказывается учитель”[449]. Чтобы быть учеником Иисуса Христа, напоминал он своим слушателям азбучные духовные истины, надо находиться на уровне апостолов. Но в жизни, констатирует он, человек, “не стоящий и медного гроша”, желает иметь учителем не иначе, как самого Иисуса Христа, не понимая, что не может возникнуть резонанса между таким человеком, как он, и таким высоким учителем, как Иисус.

Гурджиев напоминал, что “закон восхождения человека”[450] основан на соблюдении нескольких законов в отношениях “учитель-ученик”: а) ученик не может знать уровня своего учителя, ибо никто не в состоянии видеть выше своего уровня; б) ученик не слишком высокого уровня не может рассчитывать на учителя очень высокого уровня; в) если расхождение в уровнях учителя и ученика превосходит определенную границу, трудности на пути ученика становятся непреодолимыми; г) учитель необходим для ученика, и ученик необходим для учителя; д) ученик не может идти вперед без учителя, и учитель не может идти вперед без ученика; е) нравственный парадокс учительства: отдай то, что получил, и обретешь больше, – иначе лишишься того, что тебе уже дано и, наконец, ё) кто выше – тот и учитель.

Гурджиев разъяснял, что достижение “первого порога”, или встреча ученика – человека, который “ищет путь”[451], – с учителем – человеком, стоящим на пути, – возможно только после создания в ученике магнитного центра. На этом этапе важна правильность кристаллизации магнитного центра, формирование которого зависит от таких факторов, как: а) условия жизни ищущего, б) складывающиеся обстоятельства, в) силы его магнитного центра, г) силы его внутреннего тяготения к поискам пути.

Чтобы магнитный центр работал полноценно, необходимо, чтобы он а) получал достаточно питания, б) не встречал сильного противодействия со стороны других аспектов личности человека и в) оказывал правильное влияние на ориентацию человека. Иначе, предупреждал Гурджиев, поиски пути могут занять много времени и ни к чему не приведут.

При правильной работе магнитного центра и при серьезности намерений со стороны ищущего, уточнял Гурджиев, даже если его поиски и не очень активны, но он “правильно чувствует”, человек, который ищет путь, может встретить человека, “который знает путь и готов ему помочь”[452].

Именно на этом этапе и произошла знаменательная встреча Успенского с Гурджиевым, после которой Успенскому хотелось смеяться и прыгать, как ученику, удравшему с уроков. Гурджиев определял этот этап в работе как выход ищущего из-под власти закона случая и превращение его в человека, жизнь которого начинает определяться законами судьбы. Восприятие ищущим сознательного влияния третьего рода (влияния “работы”) Гурджиев сравнивал с прохождением по лестнице, которая отделяет жизнь от “пути”: “Человек может вступить на путь, лишь пройдя по ‘лестнице’”[453]. На этом этапе он не может обойтись без помощи руководителя. Сами его достижения неустойчивы, “даже если он поднялся по лестнице достаточно высоко”[454] – он может оступиться и оказаться в позиции, с которой он начал свое движение, и в одно мгновение утратить все плоды своей работы. Несмотря на любого рода сомнения в руководителе, на этом этапе он не может обойтись без руководителя, без его знаний и силы.

Период ученичества Успенского у Гурджиева был, используя понятия последнего, временем преодоления разрыва между жизнью и “путем”. Словно читая сомнения Успенского на этом и последующем этапах его жизни, Гурджиев заранее определил для него весь спектр мучивших его вопросов и сомнений по поводу учения и учителя.

На вопросы о правильном и ложном пути, правильном и сомнительном учителе, словно бы дразня Успенского, Гурджиев отвечал в свойственной ему парадоксальной манере: “Распознать ложный путь, не зная правильного, невозможно. А это значит, что не стоит беспокоиться по поводу того, как распознать ложный путь. Нужно думать о том, как найти правильный путь: именно об этом мы все время и говорим”[455].

По поводу рассуждений о качестве учителя и о характере его связи с эзотерическим центром – Гурджиев с самого порога отвергал способность ученика судить об этом, поскольку в большинстве своем, объяснял он, люди начинают свои поиски с того пункта, “когда им известна только одна ступень выше их уровня. И только по мере собственного развития они начинают видеть дальше и узнавать, откуда пришло то, что они знают”[456].

Человек, “принявший на себя роль учителя”, – продолжал развивать эту тему Гурджиев, – может знать путь прямо или косвенно, он может быть связан с “центром, из которого исходят создавшие магнитный центр идеи”[457] или получать их от человека, владеющего этими знаниями. Главное не в том, откуда пришло знание, а в том, чтобы идеи, с которыми работает учитель, действительно – Успенский выделил курсивом слово, которое Гурджиев выделил интонационно, – исходили от эзотерического центра и чтобы учитель умел отличать формирующие магнитный центр эзотерические идеи от просто философских и научных.

Словно ведя прямой разговор с Успенским и адресуясь непосредственно к его пока не высказанным сомнениям, Гурджиев говорил о случаях неправильного формирования магнитного центра, при которых в нем оказываются не преодоленными противоречия, или когда в него включены искаженные влияния второго рода (влияния от философии, религии, искусства) или даже первого рода (влияния от “сырого” потока жизни) под маской влияний второго рода. “Такой неправильно сформированный центр не способен дать правильной ориентации”[458], – предупреждал Гурджиев одного из самых любимых своих учеников, имея в виду его пристрастие к логическим спекуляциям. Не случайно именно Успенского просил он повторить идеи о связи магнитного центра и пути. И не случайно именно Успенский рисовал ему диаграмму, в которой рядом с истинным учителем, сознательно передающим влияния третьего рода и связанным с эзотерическим центром, как призрак, возникает “человек, обманывающий себя или других и не имеющий прямой или через посредника связи с эзотерическим центром”,[459] – тема следующего драматического этапа их отношений. Ведь не секрет, что полнотой и последовательностью раскрытия основных головокружительных концепций Гурджиева мы обязаны именно Успенскому. Здесь как нигде в другом случае наглядной оказалась мысль Гурджиева о прямой связи и взамозависимости между человеком пути и искателем – “учитель всегда соответствует ученику: чем выше ученик, тем выше оказывается учитель”[460]. И не случайно именно на московский период прошлись вся интеллектуальная нагрузка и полнота выражения идеи “четвертого пути”.

Подводя итог сказанному, можно попытаться перечислить рассмотренные различными авторами причины разрыва Успенского и Гурджиева. Это:

а) разрушительное влияние на Успенского созданной Гурджиевым атмосферы, отсутствие пространства рядом с Гурджиевым для его самостоятельной работы;

б) нежелание “загрязненного источника” – Гурджиева терпеть рядом с собой сильного человека с устойчивыми нравственными критериями;

в) неспособность Успенского подвергнуться трансформационным процессам и подняться по “лестнице” к пути;

г) разрыв был спровоцирован Гурджиевым для развития самостоятельности Успенского;

д) столкновение или сговор “двух магов”.

Наиболее убедительной причиной разрыва представляется сочетание трех первых факторов: нежелание Гурджиева видеть рядом с собой человека со строгими принципами и правилами, которые Успенский распространял также и на Гурджиева и которые неизбежно ограничивали свободу проявлений последнего; стремление Гурджиева подчинить все стороны жизни и “работы” своему единоличному контролю и отсутствие рядом с ним места для самостоятельной работы Успенского; наконец, неспособность и нежелание Успенского идти до конца по пути трансформации, который предлагал ему Гурджиев и который означал полную отдачу себя учителю. Разрыв был спровоцирован Гурджиевым, который извлек из него двойную пользу, ибо Успенский, не мешая ему, продолжал служить Гурджиеву на расстоянии. Для Успенского этот разрыв обернулся десятилетиями неуверенности, сомнений и ожиданий.

Учение, которое принес учитель

Вопрос о том, какое же учение принес своим последователям Гурджиев, вовсе не прост, и относительно него до сих пор не достигнуто единодушия. Вопрос осложнялся прежде всего тем, что учение это помимо хорошо разработанной концептуальной стороны включало в себя и не менее разработанную систему практической работы, основанную на “движениях”, танцах, музыке, психологических упражнениях и многом другом, что в разных странах, в разное время и разными людьми понималось и истолковывалось по-разному. Можно сказать, что это была не просто система идей, а некое целое, части которого были соединены столь глубоко и согласованно, что подвергать его концептуальному анализу означало насильственно вторгаться в его органику, что неизбежно приводило к искажению всей картины. “Четвертый путь” – так называлась эта система – не был учением, сфокусированным в одном только интеллектуальном центре и предназначенным для академической аудитории. Это был особый путь, который вел к осознанию степени своей несвободы, погруженности в сон и отождествления и к освобождению от несвободы, сна и отождествления. Идти по нему можно было только под наблюдением и руководством опытного наставника. Облик этого наставника и являл собой Гурджиев.

Письменные источники

Гурджиев был талантливым писателем, убедительно представившим и развившим свои идеи. Он написал целый ряд книг, раскрывавших загадку как его самого, так и его учения. Однако при этом весьма значительными оставались элементы недоговоренности, аллегории и вымысла. Стиль его изложения был неровным и зачастую непреодолимо тяжеловесным. Его огромная необычайно громоздкая гаргантюанская гротескно-ироническая первая книга под названием “Объективно-беспристрастная критика жизни человека, или Рассказы Вельзевула своему внуку”, которую он к тому же советовал своему читателю читать три раза кряду, по замыслу автора, должна была содержать в себе критику всех человеческих понятий, а заодно и расшифровку таких важных концепций его системы, как “кундабуфера”, “хаснамусса” и пр., к разговору о которых мы вернемся ниже.

“Встречи с замечательными людьми”, его вторая, значительно более сгармонизованная книга, написанная в классической манере мемуаров, рассказывает о его детстве и юности, в ней также описаны различные эпизоды его странствий и созданы аллегорические портреты людей, оказавших влияние на его судьбу и духовное становление.

“Жизнь реальна только когда ‘Я есть’” – незаконченная им третья и последняя его книга – непосредственно представляет ряд его идей и методов в их зрелом выражении. К этому списку нужно добавить также небольшую работу Гурджиева “Вестник грядущего добра”, рассказывающую о его становлении и раскрывающую важные стороны его учения, а также нескольких его бесед.

Как это нередко бывает, учение Гурджиева лучше всего было представлено его учеником Успенским, который в своей книге “В поисках чудесного” добросовестно воссоздал и содержание бесед Гурджиева с группой московских и петербургских интеллектуалов, и конкретную обстановку своего вхождения в язык и символику “четвертого пути” на трагическом фоне распада Российской империи и эмиграции в период между 1915 и 1923 годами. Многие – и прежде всего сам Гурджиев – упрекали Успенского за его рассудочность, или интеллектуализм, а также за то, что для него оказались недоступными более глубокие стороны гурджиевского учения. Тем не менее эти критики Успенского, чаще всего сами получившие первоначальное представление об учении Гурджиева от Успенского и благодаря Успенскому, так и не сумели сформулировать, в чем же состоят эти “более глубокие стороны учения”, якобы оказавшиеся закрытыми от Успенского.

Помимо книг самого Гурджиева и Успенского существует ряд других достоверных источников. Это довольно яркие и значительные работы учеников Гурджиева и Успенского, таких как А. Р. Ораж, Морис Николл, Джин Тумер, Родни Колин, Дж. Г. Беннетт, Кеннет Волкер и другие.

Всячески избегая чисто концептуальной интерпретации своего учения, Гурджиев даже в российский, т. е. наиболее “теоретический”, период своей работы изобретал всевозможные способы, ведущие человека от поверхностного “головного” схватывания его идей к их глубокому постижению, связанному с изменением системы ценностей и ориентиров человека, т. е. к тому обновлению жизни, которое и было главным смыслом и целью его усилий.

Как уже отмечалось, весьма характерным для Гурджиева было то, что учение это постоянно приспосабливалось им к конкретной культурно-исторической обстановке, а также к уровню понимания и ожидания его учеников. В бурно меняющихся условиях первой половины XX века оно постоянно принимало новые обличья. Однако основной блок идей, с которыми Гурждиев прибыл в Россию в 1911–1912 годах и которые произвели столь ошеломляющее впечатление как на самого Успенского, так и на его друзей, остался в принципе неизменным. Об этом можно судить по опубликованным гурджиевским беседам 1920–1930 годов, а также по воспоминаниям свидетелей его бесед в 1940-х годах.

Философские основания гурджиевской системы

Философские основания гурджиевской системы сводятся к следующим положениям: хотя люди и созданы с возможностью возрастания уровня их бытия, шанс индивидуального человека достичь этого крайне ничтожен. С точки зрения возможной эволюции мы находимся в “плохом месте” во Вселенной, и причина этого в максимальной плотности механических законов, действующих на нашей планете. Поэтому человек должен знать, что его внутренний рост не может быть легким и простым, он потребует от человека огромных усилий и большого понимания. Но сначала человек должен узнать правду о своем положении, чего он не хочет сделать. Платон представлял людей как бы прикованными цепями к сцене и видящими только тени от реального мира. Гурджиев говорит об обычном человеке как о заключенном:

“Вы не понимаете своего положения. Вы находитесь в тюрьме. Все, что вы можете – если вы способны чувствовать, – это бежать, вырваться из нее. Но как можно бежать? Необходимо вырыть под стеной проход. Один человек ничего не может сделать. Но предположим, что таких людей десять или двадцать – если они работают по очереди и если один прикрывает другого, они смогут закончить проход и спастись.

Далее, никто не сумеет бежать из тюрьмы без помощи тех, кто бежал раньше. Только они могут рассказать, каким образом можно устроить побег, только они могут передать инструменты – напильники или что-то другое, что может понадобиться. Но один заключеный не сможет найти этих людей, вступить с ними в соприкосновение. Необходима организация. Без организации нельзя ничего добиться”[461].

Таким образом, освобождение начинается с осознания истинного положения человека, и далее нужны точные карты, инструменты, а главное – контакт с теми, кто бежал раньше.

Человек в искаженном мире

Исходная позиция Гурджиева-традиционалиста: современный человек живет в искаженном мире. В своей работе “Вестник грядущего добра”, написанной им в 1932 году, Гурджиев предлагает краткое изложение основных положений своего учения и намечает программу работы в ситуации “обратной трансформации”, которой человек подвергается в “ненормальных” условиях современной цивилизации. Гурджиев пишет:

“Современный человек, благодаря определенным, почти незаметным условиям повседневной жизни, которые прочно укоренились в современной цивилизации и стали, так сказать, “неизбежными”, постепенно отклонился от естественного типа, как результат влияний места и окружения, в которых он был рожден и выращен и которые, при нормальных условиях, без каких-либо искусственных помех, самим своим характером указывали бы законный путь развития каждого индивидуума в тот конечный тип, которым он должен стать уже в подготовительном возрасте.

В наши дни цивилизация, с неограниченным размахом распространяющая свое влияние, вырвала человека из нормальных условий, в которых он должен жить.

Верно, конечно, что современная цивилизация открыла новые горизонты в технических, механических и многих других “науках”, увеличив тем самым мир его (т. е. человека) восприятия, но вместо сбалансированного подъема к высшей степени развития она развила только отдельные стороны его существа в ущерб другим, в то время как из-за отсутствия гармоничного воспитания некоторые присущие человеку способности были полностью уничтожены, лишив его, таким образом, нормальных привилегий его типа. Другими словами, не воспитывая растущее поколение гармонично, эта цивилизация, которая, согласно здравому смыслу, во всех отношениях должна уподобиться доброй матери, отказала ему в том, что обязана была дать; по-видимому, она лишила его и возможности прогрессивного и сбалансированного развития нового типа, каковое неизбежно имело бы место хотя бы с течением времени и согласно закону общечеловеческого прогресса.

Отсюда следует неоспоримый факт, что вместо законченного индивидуального типа, каким, как свидетельствуют исторические материалы, человек был несколько столетий тому назад, когда он находил норму в общении с Природой и породившим его окружением, возникло существо, с корнем вырванное из почвы, непригодное к жизни и чуждое всем нормальным условиям существования”.

Из приведенного текста мы видим, что, в созвучии с традиционалистской логикой и в полном соответствии с основными положениями классических религий, Гурджиев основывает свое учение на противопоставлении “нормального” и “отклонившегося от нормы” существования. Модель утраченной нормы, или “нормальных условий”, при которых возможно было гармоничное общение человека с природой и породившим его окружением, лежит в основе предлагаемой Гурджиевым стратегии помощи.

Современный человек, вырванный из нормальных условий существования, отклонился от своего естественного типа, в результате чего возникло неизвестное в традиционном мире существо, с корнем вырванное из почвы и непригодное для глубокой сознательной жизни. Внутренние параметры такого существа резко изменились. Оно оказалось лишенным своего перманентного “Я”. В результате восприятие и проявления современного человека, лишенного перманентного “Я”, “сознания” и способности “делать”, превратились в систему автоматических рефлексов того или иного его “центра”.

Итак, главный урон, нанесенный человеку современной цивилизацией, заключается в атрофировании в нем или в полной утрате им сущностного центра и замене его бесконтрольным функционированием автоматических рефлексов.

Идея трех центров

В современном человеке работают три совершенно независимых “центра”, или “существа”, которые никак не связаны друг с другом и разделены как в своих функциях, так и в своих проявлениях.

В “нормальном” человеке, сформированном в “нормальных” условиях, эти три центра, а именно интеллектуальный, эмоциональный и двигательный (позже Гурджиев добавил к ним еще два центра низшего этажа, а именно инстинктивный и сексуальный, и два высших центра: высший интеллектуальный и высший эмоциональный), сплавлены воедино. Всякое сознательное восприятие и проявление этого человека происходит в результате одновременной и скоординированной работы трех упомянутых центров, образующих его индивидуальность, причем каждый из них играет свою собственную роль, то есть доставляет свою долю ассоциаций и переживаний.

У современного человека, отчасти из-за его ненормального воспитания в период подготовительного возраста, а отчасти из-за ненормальных условий современной жизни, работа этих центров на протяжении ответственного возраста почти полностью разобщена. Поэтому его интеллектуальная, эмоциональная и инстинктивно-двигательная функции не дополняют и не корректируют друг друга, но, напротив, идут разными, нередко противоречащими друг другу путями. Поэтому, утверждает Гурджиев, современные люди не обладают тем, что собственно и должно называться сознанием и относительно чего люди столь роковым образом заблуждаются, приписывая себе обладание этим свойством. В результате современный человек “содержит” в своей индивидуальности трех различных людей; первый из них мыслит в полной изоляции от двух других, второй – чувствует, а третий действует автоматически, в соответствии со случайными рефлексами его органических функций.

Работа трех этих центров из-за отсутствия привычки к взаимопониманию и скоординированной взаимопомощи приводит к тому, что в период ответственных проявлений они не только не помогают друг другу, но, напротив, автоматически срывают планы и намерения друг друга. Кроме того, каждый из них, господствуя над другими в моменты интенсивного действия, становится хозяином положения, ложно присваивая себе ответственность реального “Я”. При этом разрушается целостность, появляются бесчисленные самозванцы и “калифы на час”, возникают ситуации постоянных подмен и эрзацев, которые являются бичом как внутренней, так и внешней жизни современного человечества.

Это осознание разобщенной и конфликтующей деятельности центров, предназначенных для согласованного функционирования человека, приводит к пониманию, что человек является игрушкой обстоятельств и не может быть господином самого себя, ибо не только не способен контролировать свои центры, которые должны функционировать в полном подчинении его сознанию, но даже не знает, какой из центров управляет им в каждый данный момент. В результате современный человек никогда не действует по собственному усмотрению, но лишь осуществляет действия, стимулируемые внешними побуждениями: он не мыслит, но что-то мыслит за него, он не действует, но что-то действует через него, он не создает, но что-то создается через него, он не достигает, но что-то достигается через него. Гурджиев муссирует это чувство полной безответственности и безысходности, ощущение механического произвола и экзистенционального отчаяния, характеризующие палитру внутренней жизни современного человека, все процессы внутреннего мира которого автоматические.

Три вида впечатлений

Поскольку современный человек мыслит, чувствует и действует автоматически, в соответствии со случайными рефлексами его органических функций, реагирующих на впечатления различного качества, воспринятые ранее и получаемые им непрерывно, Гурджиев классифицирует эти впечатления согласно трем источникам их происхождения и закономерностям их влияний. Трем видам впечатлений соответствуют три состояния сознания человека. При этом он вводит понятия трансформированного и нетрансформированного сознания и устанавливает соответствие между видами впечатлений и видами сознания.

К первому виду впечатлений Гурджиев относит те, которые формируются данными, воспринятыми непроизвольно и непосредственно из внешнего мира, так же, как и возникающими во внутреннем мире человека в результате постоянных и автоматически повторяемых ассоциаций.

Второй вид впечатлений образуют сознательно формируемые данные, полученные из внешнего мира либо кристаллизующиеся во внутреннем мире человека посредством преднамеренного активного мышления и осознания реальности.

Третий же вид впечатлений берет начало исключительно в процессах “трансформированного сознания”, когда между отдельными центрами поддерживается непрерывный контакт.

Одно из трех состояний сознания, которое, в объективном смысле, считается наивысшим и наиболее желательным для человека, основывается исключительно на ассоциациях впечатлений третьей категории.

Второе состояние сознания составляется из ассоциаций впечатлений второго порядка, упомянутого выше, то есть из впечатлений, воспринятых сознательно.

К третьему состоянию человеческого сознания можно отнести тот род сознания, для которого современный человек применяет выражение “бодрствующее состояние сознания”. Это состояние сознания, которое современный человек квалифицирует как высшее, является на самом деле продуктом постоянно повторяемых, непроизвольно и случайно воспринимаемых, равно как и искусственно создаваемых впечатлений. Большинство людей привыкли отдавать приоритет этому сознанию, которое достигается непроизвольным восприятием повторяющихся впечатлений, получаемых из нашего окружения.

Кристаллизованные и автоматически воспринятые впечатления и упомянутые проявления являются не чем иным, как результатом повторяющихся и случайных ассоциаций. Иными словами, все процессы внутреннего мира современного человека являются автоматическими комбинациями часто повторяемых впечатлений, а проявления такого человека в обычной жизни – его импульсы, мысли, чувства, слова, убеждения, верования и поступки – составляются исключительно из материала таких впечатлений в различных комбинациях. Эти комбинации формируются под влиянием случайных толчков, приводящих в движение ту или иную группу ранее воспринятых впечатлений, которые в данном случае становятся центром ассоциаций.

Каждый новый толчок и толчки разной степени интенсивности вызывают еще одну ассоциацию и, следовательно, другой ряд мыслей, чувств и действий, но никакой центр у обладателя такого сознания не может добавить что-либо свое или что-либо новое к сформированным таким образом комбинациям, и никакой центр не может, даже в момент наибольшей интенсивности своего действия, извлечь материал, сформированный в других центрах.

Отсюда следует весьма неутешительный вывод: поскольку восприятие мира у обладателя такого сознания одностороннее, в нем осуществляются три разных процесса восприятия – по одному на каждый из трех центров, – между которыми очень мало общего и которые ассоциируются случайно и частично. В результате каждое из суждений современного человека, будучи продуктом лишь одной стороны его психики и части материала, находящегося в его распоряжении, неизменно является односторонним и, в результате, ошибочным. Это дает Гурджиеву основание для его скепсиса в отношении современного человека, которого он склонен называть человеком в кавычках.

Условие, необходимое для появления человека без кавычек, Гурджиев видит в восстановлении разрушенных связей и нормальных способностей человека, то есть в том, чтобы проявления трех его центров были бы объединены и работали совместно. В этом случае три главных колеса человеческой машины будут работать гладко, не мешая друг другу, и отдельные функции его сознания достигнут высшего из возможных уровней продуктивности, которого человек в обычных условиях не достигает. Все недостатки в функционировании человеческой машины, вызванные условиями повседневной жизни, со временем возрастают, и любые исправления в работе машины требуют постоянной и решительной борьбы со всеми возникающими побочными эффектами.

Принимая во внимание то, что у каждого индивидуума степень развития центров и характер их взаимодействия отличаются друг от друга, Гурджиев исходит из предпосылки о необходимости строго индивидуализированной работы с каждым человеком. Метафора человека-машины развивается Гурджиевым и в контексте обсуждения им методов работы над собой. Он сравнивает методику самокоррекции и саморазвития с ремонтом машин и предупреждает, что применять для помощи человеку даже самые безупречные методы без учета его индивидуальных особенностей не только бесполезно, но и опасно. Неумелые попытки при ремонте человеческой машины, хотя и производят некоторые изменения, могут вызвать другие, ненужные, а то и вредные и опасные изменения.

Тема механического равновесия человеческой машины – работает ли она правильно или неправильно – является основополагающей для Гурджиева. Это тема связана у него с понятиями инерции, сна и устойчивости достигнутого баланса. Очень важно предвидеть силу инерционного процесса и умело противостоять ему, утверждал Гурджиев, поскольку любое изменение в одном направлении неизбежно вызывает изменение в другом направлении, и потому не может идти речи о применении годных для всех механических методов.

Ссылаясь на “экспериментальный материал”, полученный как в далеком прошлом, так и в настоящем, Гурджиев делал вывод о том, что человек самостоятельно не в состоянии вести борьбу против своих автоматизмов. С другой стороны, он не видел серьезных оснований и за методами самокоррекции и саморазвития, которые рекомендовали определенного рода физические упражнения, медитации и сосредоточения, дыхательные упражнения, разные системы диеты и т. п., на которые многие делали ставку в работе над собой.

Избежать нежелательных результатов и неожиданных последствий в работе над собой можно только при условии подчинение себя дисциплине специальных и строго индивидуальных методов, нацеленных на развитие новых способностей и использования особых “сил инерции”, с помощью которых под руководством опытного наставника способности человека могут быть отрегулированы и изменены. Кроме того, необходимо развивать у человека новые способности, недоступные ему в обычной жизни, которые он не может развивать сам при помощи обычных методов без квалифицированной помощи.

В век инженерной эйфории и механического энтузиазма, для которого мир был “не храмом, а мастерской”, а писатели – инженерами человеческих душ, описание функционирования человеческой психики как работы машины было вполне в духе эпохи. Гурджиев, с его чутким различением тенденций своего времени, безошибочно выбирал понятия, которые ожидали от него его современники, и, поймав их на ожиданном стереотипе, смело поворачивал их и вел в противоположную от стереотипа сторону.

Учение о Луне

В Петербурге и Москве 1915 года и в Нью-Йорке 1924 года Гурджиев раскрывал перед своими слушателями головокружительные измерения новой космологии внутри и вне человека. Говоря о важности проведения принципа активности в жизни и о преимуществе активного типа человека перед пассивным, он выделил два типа человека – лунного, отражающего механические влияния и управляемого Луной, и творческого, солнечного.

“Луна – большой враг человека, – говорил он в Нью-Йорке. – Все мы служим Луне. Мы подобны овцам Луны; она чистит нас, кормит и стрижет, сохраняя для своих целей; а когда проголодается, она убивает нас в огромном количестве. Вся органическая жизнь работает на Луну. Пассивный человек служит инволюции, активный – эволюции. Вы должны выбирать. Но тут есть принцип: на одной стороне, на одной службе вы можете надеяться на карьеру, а на другой получаете много, но без карьеры. В обоих случаях мы становимся рабами, потому что в обоих случаях у нас появляется хозяин. Внутри себя мы также имеем Луну, Солнце и т. д. Мы являем собой целую систему. Если вы знаете, что такое ваша Луна, что она делает, вы можете понять и космос[462]”.

В этом отрывке, трактующем роль “Луны” как главного хозяина органической жизни на Земле, “Луна” или то, что подразумевается под Луной, предстает как огромное космическое существо, питающееся органической жизнью на Земле. Кроме того, по отношению к органической жизни на Земле Луна выступает как гигантский электромагнит, без действия которого органическая жизнь на Земле мгновенно рассыпалась бы в прах. Наконец, в плане психологическом Луна – это аспект человека, кореллирующий его космические функции.

Луна у Гурджиева является главным двигателем энергообмена. С Луной связаны процессы жизни и смерти: все живое в момент своей смерти высвобождает свою жизненную энергию, и эта энергия в виде “душ” всех живых существ притягивается к Луне и доставляет ей питание и жизнь, от которых зависит ее рост.

Человек в обычных условиях целиком зависит от Луны. Все его действия совершаются под контролем Луны. Все его дурные дела, преступления, равно как и все героические подвиги самопожертвования, так же как и механическая часть его внешней жизни – все это находится под властью Луны. Развивая этот принцип лунного владычества над жизнью, Успенский пишет: “Луна подобна гире на часах. Органическая жизнь – это часовой механизм, приводимый в движение гирей… Что бы мы ни делали, хорошее или плохое, умное или глупое, все движения колес и стрелок нашего организма зависят от этого груза, который постоянно оказывает на нас это давление”[463].

Влияние Луны здесь ассоциируется с пассивностью, безволием, со сном и с крайне опасным в концепции Гурджиева состоянием полного погружения в происходящее, или отождествления с событиями жизни. Освобождение человека от сна и отождествления – это освобождение от власти Луны. Противоположный Луне солнечный принцип несет в себе начала разотождествления, пробуждения, сознания, воли. Если человек разовьет в себе сознание и волю, он может выйти из-под власти Луны.

Особую тему в гурджиевской космологии составляет вопрос о связи Луны с “лучом творения”. Будучи концом “луча творения”, Луна тем самым является и основным инструментом воздействия на этот луч, и именно через нее может происходить рост этого луча. О характере этой “теории эманации” Гурджиева мы будем говорить позже.

Здесь у Гурджиева мы впервые сталкиваемся с новым языком, не привязанным к известным каббалистическим, ведобрахманическим или буддийским матрицам, что так сильно окрасило опыт теософов и антропософов. Этот язык оказался независимым и от механического естественно-научного жаргона начала века, и от сферы современных Гурджиеву религиозно-философских спекуляций. Он уходил корнями в область астрологических и герметических понятий и символов, приближающих нас к традиционным доктринам, в которых Луна и лунный принцип были основополагающими принципами в человеке и космосе. В качестве примеров тому можно назвать и древнее разделение Зодиака на 28 больших домов Луны, и установление соотношения между микро– и макрокосмом от зависимости от мест пересечения Луны с определенными знаками Зодиака, а также утверждение древней астрологии о прямой связи между Луной и астральным телом человека. Однако основное ядро космологических взглядов Гурджиева составляет его учение о семи космосах.

“Как наверху, так и внизу” – учение о семи космосах

Однажды после довольно долгого разговора, вспоминает Успенский, Гурджиев сказал: “Строго говоря, вы пока не вправе говорить о знании, так как не знаете, с чего оно начинается. Знание начинается с учения о космосах”.

Развивая свои космологические идеи, Гурджиев отталкивался от привычного обозначения Вселенной как “большого космоса”, а человека – как “малого космоса”, или микрокосмоса, аналогичного макрокосмосу, – обозначения, которым якобы устанавливается идея единства и подобия мира и человека. Учение о двух космосах, говорил Гурджиев, пришло из каббалы и других, более древних систем, и это учение неполно, из него ничего нельзя почерпнуть, на нем ничего нельзя построить, потому что оно представляет собой только фрагмент, отколотый от гораздо более полного древнего эзотерического учения о космосах, или мирах, включенных друг в друга и созданных по образу и подобию величайшего из них, который вмещает в себя все прочие. “Как наверху, так и внизу” – это выражение относится ко всем космосам.

Гурджиев говорил не о двух, а о семи космосах, заключенных друг в друге, и утверждал, что только семь космосов, взятых во взаимоотношениях друг к другу, могут представить полную картину Вселенной. Среди них:

Протокосмос, или первый космос – это Абсолют в “луче творения”, или “мир 1”.

Айокосмос, второй космос, или “мегалокосмос”, то есть “великий космос”, или “святой космос”. (Не путать с теософским мегакосмом – миром астрального света, который находится между макрокосмом Вселенной и человеком.) Айокосмос представляет собой “все миры”, или “мир 3”.

Макрокосмос, “большой космос”, или третий космос. Это наш звездный мир, или Млечный Путь, или “мир 6”.

Дейтерокосмос, “второй космос” – четвертый космос. Это Солнце, Солнечная система, или “мир 12”;

Мезокосмос, “средний космос” – пятый космос. Это “все планеты”, или “мир 24”, или Земля как представитель мира планет.

Тритокосмос, “третий космос” – шестой космос, человек,

Микрокосмос, “малый космос” – седьмой космос, “атом”.

То, что называется “атомом”, представляет собой наименьшее количество вещества, сохраняющего все свои свойства – физические, химические, психические и космические. С этой точки зрения можно, например, говорить об “атоме воды”. В общем порядке семи космосов микрокосм и макрокосм стоят далеко друг от друга, и установить между ними непосредственную аналогию невозможно. Каждый космос – это живое существо, которое живет, дышит, мыслит, чувствует, рождается и умирает.

Все космосы являются результатом действия одних и тех же сил, одних и тех же законов. Законы всюду одинаковы, но проявляются они на разных планах Вселенной, то есть на разных уровнях, по-разному. Вследствие этого космосы не совсем аналогичны друг другу, и выражение “как наверху, так и внизу” не означает прямой аналогии.

Условия действия законов на каждом плане, то есть в каждом космосе, определены двумя примыкающими к нему космосами, один из них находится выше, а другой – ниже. Три космоса, стоящие друг за другом, дают полную картину проявления законов Вселенной. Один космос не может дать такой картины. Следовательно, чтобы знать один космос, необходимо знать два космоса, прилегающие к нему: тот, что выше, и тот, что ниже, то есть один больший и один меньший. Взятые вместе, эти два космоса определяют тот, который находится между ними. Так, мезокосмос и микрокосмос, взятые вместе, определяют тритокосмос, а дейтерокосмос и тритокосмос определяют мезокосмос и т. д.

И далее Гурджиев сообщал, что для того, чтобы понять значение деления на космосы и отношения космосов друг к другу, необходимо понять, что значит отношение нуля к бесконечности. Если мы поймем, что это такое, нам сразу же станут ясны принципы деления Вселенной на космосы, необходимость такого деления и невозможность нарисовать без него более или менее ясную картину Вселенной.

Идея космосов помогает нам осознать наше место в мире: она разрешает многие проблемы, например, связанные с пространством, и т. д. Но прежде всего эта идея служит точному установлению принципа относительности. Последнее особенно важно, потому что невозможно иметь точное понятие мира, не установив принципа относительности.

С учением о космосах непосредственно связана идея возможности расширения человеческого сознания, его познавательных способностей. В обычном состоянии человек осознает себя в одном космосе и рассматривает все космосы с точки зрения одного космоса. Расширение его сознания и повышение интенсивности психических функций приводят его одновременно в сферу жизни и деятельности еще двух космосов, одного высшего и одного низшего. Расширение сознания происходит не в одном направлении, скажем, в направлении большего космоса, вверх, но одновременно и вверх, и вниз. В то же время это учение ограничивает претензии человека на связь с Абсолютом и на воздействие Абсолюта на него. Абсолют, Протокосмос, или первый космос, может воздействовать только на Айокосмос, или второй космос, но не далее. Далее импульс идет через Айокосмос, который может взаимодействовать только с двумя соседними космосами.

Проявление законов одного космоса в другом и составляет то, что мы называем чудом. Другого рода чудес не бывает. Чудо – это не нарушение законов и не явление, стоящее по ту сторону законов. Это явление, которое происходит в соответствии с законами другого космоса. Для нас эти законы непостижимы и неизвестны; поэтому они и воспринимаются как чудесные. Стремление к такому чуду и воодушевляло Успенского, назвавшего свою книгу об учении Гурджиева “В поисках чудесного”.

“Луч творения” и механика Вселенной

С концепцией семи космосов тесно связано и представление Вселенной в виде “луча творения” – от Абсолюта и до Луны. На первый взгляд эта схема кажется элементарной, однако по мере ее изучения становится ясным, что с ее помощью можно привести в согласие множество философских, религиозных и научных понятий. Гурджиев утверждал, что идея “луча творения” принадлежит древнему и в настоящее время утерянному человечеством знанию и что многие наивные системы Вселенной представляют собой искажения этой идеи вследствие ее буквального понимания.

Схема “луча творения” достаточно проста:

Согласно современным научным представлениям, связанным с “остыванием” Вселенной, Солнце, остывая, со временем должно превратиться в холодную планету, подобную Земле, а Земля – в совершенно остывшую планету, подобную Луне. Согласно идее, предложенной Гурджиевым, Луна – это еще не рожденная планета, находящаяся в процессе рождения. Она постепенно “теплеет” и со временем разогреется и станет похожей на Землю. Земля тоже разогревается и со временем станет похожей на Солнце.

Цифры, которыми обозначаются миры, указывают число сил или законов, управляющих ими. В Абсолютном существует только одна сила и один закон – единая и независимая воля Абсолюта. В следующем мире – три силы или три порядка законов, и т. д. На Земле действуют сорок восемь порядков законов, которыми управляется вся наша жизнь, а на Луне действуют девяносто шесть порядков законов и, следовательно, жизнь там еще более механистична и спастись от этой механистичности еще труднее, чем на Земле.

Воля Абсолюта проявляется только в ближайшем к нему мире, созданном им внутри себя, то есть в мире 3. На Земле мы очень далеки от воли Абсолюта, отделены от нее сорока восемью порядками механических законов. Освободившись от половины этих порядков законов, мы обнаружили бы, что находимся на одну ступень ближе к Абсолютному. У человека есть возможность постепенно освобождаться от механических законов.

Материальность Вселенной

Важная идея, которую постоянно акцентировал Гурджиев, – это материальность Вселенной в форме “луча творения”. Все в этой Вселенной материально, Абсолютное – тоже материально, как Земля, Луна и человек. Однако материальность Абсолютного – это материальность иного порядка, нежели материальность “всех миров”, а материальность “всех миров” – иного порядка, нежели материальность “всех солнц” и т. д. Разные степени, или порядки материальности зависят от свойств и качеств энергии, проявляющейся в данном пункте. Таким образом, вместо одной материи имеется семь родов материи (как и вместо одного типа человека существует семь типов людей). Все роды материи не отделены друг от друга подобно слоям, но перемешаны и взаимопроникают в друг друга. Гурджиев не сводит высшие духовные планы к плоскому материальному уровню, а напротив, играя на предрассудках времени, расширяет понятие материи вплоть до включения в него самого Творца всего материального.

Здесь еще раз Гурджиев, чуткий к идейным тенденциям своей эпохи, совершает терминологическую регрессию, предлагая понятия, которые ожидали от него его современники, и поймав их на ожиданном стереотипе, смело ведет их в противоположную от стереотипа сторону.

Следующее понятие, о котором пойдет речь, также взято Гурджиевым из непосредственного обихода века “ужасающей механизации”.

Человек-машина

Вот отрывок из разговоров Гурджиева с Успенским, имевшего место в 1915 году:

“Однажды в Москве я беседовал с Гурджиевым. Я рассказывал о Лондоне, где мне случалось остановиться на короткое время, об ужасающей механизации, которая в крупных городах все возрастает.

– Люди превращаются в машины, – говорил я. – Несомненно, иногда они становятся совершенными машинами.

– Люди – это машины, а от машин нельзя ожидать ничего, кроме механического действия, – был ответ Гурджиева.

– Это означает, по-вашему, что человек не ответственен за свои действия? – спросил я.

– Человек (он подчеркнул это слово) ответственен. А машина — нет”.

Гурджиев постепенно вводил своих собеседников в новый идейный контекст и новую терминологию. Для его петербургских последователей его слова помимо обычного значения несли в себе иной новый смысл, движение к которому нужно было начинать с разъяснения значения обычных слов.

В частности, в приведенном разговоре, оттолкнувшись от шаблонного замечания Успенского об уродующем влиянии механизации современной жизни на человека, Гурджиев с помощью испытанного приема терминологической регрессии сделал шаг в сторону своей коронной идеи: человек – это утраченная ступень, на которую нужно возвратиться для того, чтобы было возможно его дальнейшее движение. Человек ответственен за свои действия, но это не относится к современному человеку, в котором нет единства, сознания и автономной воли и который представляет собой набор автоматизмов.

Главное заблуждение современного человека, утверждал Гурджиев, это его уверенность в том, что он может что-то делать. Люди думают, что они могут что-то делать, и первый вопрос, который они задают – это вопрос о том, что же им делать. Но в действительности никто ничего не делает и никто ничего не может делать. Человек не действует, не думает, не любит, не желает, не ненавидит. Гурджиев любил повторять: все, что происходит с человеком, все, что сделано им, все, что исходит от него, – все это случается с ним. И случается точно так же, как идет дождь после изменений в верхних слоях атмосферы или в стелющихся над землей облаках, как тает снег, когда на него падают лучи солнца, как ветром поднимается пыль. В истории все случается, все происходит по закону случая: народные движения, войны и революции, смены правительств – все это случается, и случается точно так же, как случается в жизни индивидов, когда человек рождается, живет, умирает, строит дома, пишет книги – не так, как он хочет, а так, как случается.

Гурджиев не уставал повторять: современный человек – это машина. Все его дела, поступки, слова, мысли, чувства, убеждения, мнения и привычки – результат внешних влияний, внешних впечатлений. Современный человек не в состоянии произвести ни одной мысли, ни одного действия. Такой человек не может что-то открыть, что-то придумать. Современный человек припечатал, заклеймил это позорное состояние своего духа в созданной им теории релятивизма. Ни у человека, ни у мира нет никакой самоценности – все существует относительно чего-то другого. Но это самая неприятная вещь, какую только можно сказать людям. Она неприятна и оскорбительна потому, что это истина, а истину никто – особенно современный человек – не желает знать.

Говоря эти суровые истины о человеке – слепом участнике мировых войн и революций, Гурджиев помогал ему избавиться от иллюзии о себе как якобы сознательно и творчески организующем личную и общественную жизнь. Главный фокус метафоры “человек-машина” заключается в том, что человеком распоряжаются внешние обстоятельства, закон случая. Чтобы быть хозяином самого себя, чтобы владеть собой, нужна “серьезная работа”, нужны серьезные знания и новые навыки. “Я люблю тех, кто любит работу”, – любил повторять Гурджиев.

Фрагментарность учения Гурджиева

Перед нами восемь фрагментов учения Гурджиева, как они были представлены им в 1910–1920-х и 1930-х годах – каждый в его собственной формулировке или же в максимальном приближении к его терминологии, к его манере изложения. Фрагменты эти касаются разных сторон учения, тем не менее они – части единого целого с одной внутренне связанной и глубоко согласованной системой интерпретации реальности, которую можно освоить, овладев предварительно новым необходимым для этого языком.

Подзаголовок книги Успенского “В поисках чудесного” “Фрагменты неизвестного учения” подчеркивает фрагментарность полученных им от Гурджиева знаний. Это можно объяснить – и часто объясняют – либо фрагментарностью открывшегося перед Гурджиевым знания, либо недоверием учителя к своему ученику, к его способности адекватно воспринять какие-то аспекты учения. Надо сказать, что ни Гурджиев, ни кто-либо из его последователей и позднейших исследователей не пытались представить его учение как сбалансированную и законченную систему. Может создаться впечатление, что в намерение Гурджиева не входило создавать универсальное учение “обо всем”. Хотя уже в названии первой из своих книг “Все и вся”, в которой многое спрятано за иронией, Гурджиев тем не менее сделал заявку на обладание такого рода всеобъемлющим знанием. Безусловно главный акцент был сделан им на том, что учение должно вести к “пробуждению” или, по крайней мере, способствовать пониманию “работы человеческой машины и отдельных ее частей” и “работы космоса”, а не удовлетворять требованиям и критериям системной теории, а тем более – чье-либо скучающее интеллектуальное любопытство. В качестве основополагающих элементов своего учения Гурджиев выделил закон трех, закон октав, знание “интервалов” и умение создавать необходимые добавочные “толчки”. Все эти новые понятия его ученикам еще предстояло освоить.

Говоря о фрагментарности дошедшего до нас учения Гурджиева, надо отметить, что фрагментарный характер вообще типичен для “трансформационных” учений, к которым в первую очередь принадлежат учение Иисуса и учение Будды. Некоторые из этих учений, попав позже в фокус теоретических усилий поколений последователей, со временем обретают универсальный и относительно завершенный характер, другие же – такие как, например, учение Пифагора или Аполлония Тианского, так и остаются фрагментарными. Не исключено, что учение Гурджиева находится сегодня в самом начале процесса систематизации, и труды Успенского, Мориса Николла, Родни Колина, и Джона Беннетта, – это только первые попытки взглянуть на это учение как на целое, однако до завершения этого процесса еще очень далеко.

Гурджиев сам также не представил свое учение ни в одной из своих работ как единое целое, горячо протестуя против всевозможных попыток сведения его учения к отдельным его частям. В своей последней книге “Жизнь реальна только когда ‘я есть’” он жалуется на односторонность восприятия его идей в разных странах (“кусок здесь, кусок там”), перечисляет эти “куски” информации, которые раскрывают “только один частный вопрос из бесчисленного количества вопросов”[464]. Так, в России, по мнению Гурджиева, у одной части его последователей кристаллизовалась идея, “что общее бытие человека состоит из трех независимо сформированных и воспитанных частей, и на одном этом они основали предполагаемую истину моих идей”, в то время как другая часть его последователей восприняла идею, “что человек, никогда не работавший намеренно над своим совершенствованием, лишен не только души, но также и духа”. “Люди из Германии… больше всего полюбили идею придания составу своей крови способности удовлетворять все потребности физического тела и одновременно с этим содействовать кристаллизации и совершенствованию астрального тела”. Англичане из всей совокупности теоретической информации, полученной ими от Гурджиева, “помешались”, используя его выражение, на требовании: “помни себя”. “Люди, живущие в современной северной Греции, предпочли и сделали центром тяжести своего интереса… так называемый “закон семи” и “три аспекта” каждого явления”. Что касается американцев, то, по утверждению Гурджиева, их idee fix также основана на отдельных фрагментах, касающихся вопроса “самонаблюдения”, которые они выбрали в качестве “единственной главной части из двадцати четырех уже упоминавшихся мной частей, составляющих всю совокупность информации, теоретически объясняющей все мои идеи”[465].

Отсылка Гурджиева к двадцати четырем “уже упоминавшимся” частям учения, без уточнения, где и когда была сделана им эта предварительная систематизация и где и в какой связи они упоминались, дает тем не менее некоторую подсказку будущему систематику – в частности, свидетельство об ограниченном количестве главных кусков, или частей, составляющих ядро “всей совокупности” гурджиевского учения.

Попробуем выделить некоторые главные концепции и набросать предварительный список основных частей гурджиевского учения. Таких концепций можно насчитать двадцать четыре или больше, в зависимости от выбранного масштаба рассмотрения.

Философские основания гурджиевского учения

Человек в искаженном мире

Идея трех центров

Три вида впечатлений

Концепция Луны

Семь космосов

“Луч творения”, или механика Вселенной

Материальность мира

Человек-машина

Бытие и знание

Новый язык

Концепция человека

Высшие и низшие центры

Энергетический баланс человека

Закон трех

Закон октав

Учение о четырех телах

Учение о четырех путях

Кундалини

Сон и пробуждение

Толчки и шоки: теория “будильников”

Магнитный центр

Концепция сознательного усилия

Три линии работы

Идея отождествления

Идея отсутствия перманентного “Я”

“Главный недостаток” и “ложная личность”

Буфер

Совесть

Сущность и личность

Идея самонаблюдения

Идея памяти себя

Эзотерическая геометрия: энеаграмма

Музыкология, или гармония Вселенной

Идея сознательного страдания

Объективное и субъективное искусство

В этих фрагментах – целая программа действий, основанная на предложенной Гурджиевым интерпретации двух тесно связанных моментов: состояния современной цивилизации и состояния современного человека в сравнении с тем положением вещей, которое существовало в мире еще два-три столетия тому назад.

Что же произошло с человечеством за последние два-три столетия? В Европе произошла промышленная революция, и человечество вошло в новую фазу существования, характеризующуюся резким отрывом человека от земли и разрушением его связи с космосом. В начале и в первой половине ХХ века этот разрыв и урон ощущались намного острее, чем сегодня, в начале XXI века, когда возникла новая “разбалансированность умов”, связанная с установлением глобального манипуляционного пространства и борьбой манипуляторов за пространство не только рыночного, но и информационного контроля.

Гурджиев говорил со своими современниками о наиболее важных и тревожащих его и их явлениях времени, опираясь на общее поле понимания, и предлагал им не социальную – поскольку “социальный” человек, или “человек-машина”, не способен ни “делать”, ни “понимать”, – а индивидуальную программу выхода из тупика. При этом программа Гурджиева опиралась и на традиционное, и на проверенное его собственной жизнью и опытом – и это было видно невооруженным взглядом – практическое знание принципов работы социальной и индивидуальной человеческой машины. Это была не интеллектуальная конструкция, подобная созданным Кантом, Гегелем или даже Ницше, и не многознание Успенского или Анни Безант, которое опиралось на заимствованный опыт. За учением Гурджиева стояли практическая программа и – сам Гурджиев, человек, прошедший тот нелегкий путь, по которому он вел своих последователей. Но сначала им предстояло освоить новый язык, что потребовало перефокусировку всего их мироотношения.

Согласно Гурджиеву, современный человек приписывает себе то, чем он не обладает. Он не обладает пониманием происходящего и не умеет самостоятельно “делать”. Вдобавок человек не обладает единым сознанием – у него два высших и три низших сознания, или “центра”, которые находятся в состоянии разбалансированности. Разум не связан с эмоциями, эмоции – с инстинктами. Один центр незаконно подменяет другой и выполняет его работу, не делая при этом своей. За ними нет единого “управляющего”, который, согласуя их проявления, объединял бы их. У человека вообще нет перманентного “Я”, а есть множество маленьких “я”, каждое из которых стремится стать “калифом на час”, на полчаса или на пять минут, и одно “я” не отвечает за другое. Одно “я” переедает, а другое страдает, одно дает обещание, а другое не держит слова, одно бездумно растрачивает ресурсы – деньги или энергию, а другое пожинает плоды этой растраты. К тому же современный человек утратил способность говорить и слушать правду.

Бытие и знание

По словам Успенского, почти в каждой из своих лекций Гурджиев возвращался к теме, которую считал чрезвычайно важной – о зависимости уровня знания от уровня бытия.

“Развитие человека идет по двум линиям, – говорил Гурджиев, – по линии знания и по линии бытия. При правильной эволюции линии знания и бытия развиваются одновременно, параллельно друг другу, помогая одна другой. Но если линия знания слишком опередит линию бытия или линия бытия опередит линию знания, развитие человека пойдет по неверному пути и рано или поздно остановится”[466].

Вопрос о разных уровнях знания и бытия и об их взаимообусловленности представляет камень преткновения для современного человека, для которого характерно низкое качество бытия при внешнем культе знания. Гурджиев ставит под вопрос качество знания, доступного механическому человеку, пребывающему во сне. Приблизиться к знанию более высокого уровня можно только при условии изменения бытия человека. Но в своем большинстве современные люди, по мнению Гурджиева, не способны к изменению – это “разбитые машины, с которыми уже ничего не сделаешь”[467]. Современные люди убеждены в том, что человек может обладать огромными знаниями, делать открытия, быть поэтом, художником, и в то же время оставаться мелочным, эгоистичным, завистливым и тщеславным. Люди западной культуры высоко ценят уровень знания человека, но не ценят уровень его бытия и не стыдятся низкого уровня собственного бытия.

Если знание опережает уровень бытия, оно становится теоретическим, абстрактным и неприменимым к жизни и фактически вредным, ибо вместо того, чтобы помогать людям бороться с трудностями, оно осложняет жизнь человека, нагромождая все новые и новые трудности. Знание, которое не находится в согласии с бытием, не может быть полным. Оно всегда остается знанием части без знания целого, знанием формы без знания сущности. Идея же ценности и важности уровня бытия сегодня совершенно забыта.

На каждом уровне бытия возможно знание, ограниченное определенного рода пределами. В границах данного бытия улучшение качества знания, доступного ему, совершенно невозможно, в нем происходит только накопление информации одного и того же порядка – в пределах уже известного. Изменение же самой природы знания возможно только с изменением природы бытия.

Характерными чертами современного человека, по мнению Гурджиева, являются отсутствие в нем единства и тех свойств, которые он себе приписывает, – сознания, воли, перманентного “Я” и способности действовать. Отсутствие этих свойств является явным признаком сна, в котором современный человек постоянно пребывает.

Вот главное шокирующее, парадоксальное и потому запоминающееся утверждение Гурджиева: современный человек живет во сне, во сне он рождается и во сне умирает. Какое же знание может быть у человека, погруженного в сон? Если сон является главной чертой, определяющей наше бытие, ясно, что человек, по-настоящему желающий знания, должен прежде всего подумать о том, как изменить свое бытие, то есть, как проснуться.

Активность и пассивность, правдивость и лживость, искренность и неискренность, храбрость и трусость, самоконтроль и распущенность, раздражительность, эгоизм, готовность к самопожертвованию, гордость, тщеславие, усердие, леность, моральность, развращенность – эти и многие другие черты составляют бытие человека. Но все эти качества в человеке механичны. Любимый афоризм Гурджиева – с современным человеком все случается, сам он не может ничего сделать. Он плывет по течению, даже когда ему кажется, что он борется с течением. Бытие современного человека – весьма низкого качества. Оно в большинстве случаев настолько низко, что для него невозможны никакие изменения – даже при шквале внешних изменений. Поэтому счастливы люди, чье бытие еще можно изменить, ибо вокруг есть много людей, с которыми уже ничего не поделаешь, и таких – большинство. Лишь немногие способны обрести истинное знание, остальным препятствует уровень их бытия.

Согласно Гурджиеву, равновесие между знанием и бытием более важно, чем развитие того или другого в отдельности. В любом случае раздельное развитие знания или бытия нежелательно, но именно такое одностороннее развитие часто кажется людям особенно привлекательным. Равнодействующей между знанием и бытием является понимание. Понимание растет только с ростом уровня бытия.

Если знание получает перевес над бытием, человек знает, но не может делать, и это бесполезное знание. Если бытие получает перевес над знанием, человек может делать, но не знает, что делать. Бытие, которого он достиг, становится бесцельным, бесполезным. Происходит загнивание бытия или прокручивание на одном месте.

В истории человечества известны многочисленные примеры, утверждал Гурджиев, когда из-за перевеса знания над бытием или бытия над знанием погибали целые цивилизации.

Несовершенство человеческого языка

Вопрос о разрыве между знанием, соотнесенным с уровнем бытия, и знанием информационным, прокручивающимся в пределах известного заблуждения одного и того же рода, связан с вопросом о языке. Причину расхождения между линиями бытия и знания и того уровня непонимания, который характеризует современное мышление, Гурджиев видит в языке современных людей. Этот язык полон ложных понятий, неправильных суждений и ассоциаций. И в нем, по Гурджиеву, заключены и причина, и следствие пагубного для современного человека положения дел.

Слово, оторванное от сущностного центра, безнадежно девальвировалось. Язык утратил свою глубину и стал поверхностно субъективным. Один человек перестал понимать другого. При этом люди не представляют, что они говорят на разных языках. Они твердо убеждены в том, что говорят на одном и том же языке и что их собеседники вкладывают в свои слова тот же самый смысл, что и они.

На самом деле, пишет Гурджиев, эта уверенность не имеет под собой никаких оснований. При приближении к сложным реалиям люди перестают понимать друг друга, хотя и не сознают этого. Язык, на котором они говорят, приспособлен преимущественно для практических целей. Люди воображают, что понимают своих ближних, думают, что понимают авторов прочитанных ими книг и что другие люди понимают их. Такова одна из тех иллюзий, которую они создают для себя и с которой живут. Современный язык перестал быть адекватным инструментом подлинного взаимопонимания и общения. Язык утратил вертикальный вектор и стал инструментом прагматического разума и идеологических манипуляций.

Новый язык

Путь к новому знанию лежит через овладение новым языком. Гурджиевский язык – это язык той системы знания, которую он принес в Россию. “Чтобы разговаривать с нами, необходимо освоить особый язык, на котором мы говорим”, – сказал Гурджиев Успенскому на одной из первых встреч. Именно этот язык и привлек Успенского к Гурджиеву. “Помимо обычного значения, – описывает он свое впечатление от Гурджиева, – его слова содержали и какой-то иной смысл. Я уже начал понимать, что для подхода к этому скрытому смыслу нужно начинать с обычного значения слов. Слова Гурджиева были всегда значительны в своем обычном смысле, хотя этим их содержание не исчерпывалось”[468].

Овладение языком, на котором возможно понимание, – один из важных аспектов гурджиевской работы. Хотя научные дисциплины стремятся ко все более точному языку и новой терминологии, между людьми растет непонимание, и есть основание предполагать, что дальше оно будет еще больше расти, предупреждал Гурджиев. Для точного понимания необходим точный язык, – продолжал он развивать эту тему, – и изучение систем древнего знания начинается с изучения языка, который позволяет точно установить, что именно говорится, с какой точки зрения и в какой связи. Этот новый язык едва ли будет содержать какие-либо новые термины или новую номенклатуру, однако в его основе – утверждение конструкции речи на новом принципе, позволяющем установить нужный ракурс мышления, что в обычном языке полностью отсутствует. Овладев этим языком и пользуясь им, человек приобретает способность передать то, что недоступно для обычного языка даже с использованием научных и философских терминов.

Этот новый язык содержит в себе гравитационный центр, т. е. включает в себя понимание основного центра тяжести. Фундаментальное свойство этого нового языка заключается в том, что он сосредоточен вокруг одной идеи. Эта идея – идея эволюции, не в смысле механического развития, потому что в этом смысле, пишет Гурджиев, эволюции не существует, а в смысле сознательных усилий и работы, направленной в сторону эволюции. Ничто не эволюционирует механически – механически протекают лишь дегенерация и разрушение, и все, что не в состоянии сознательно эволюционировать, вырождается. В том числе и язык.

Гурджиев развивает тему сознательного отношения к языку. Язык, которому доступно подлинное понимание, строится на сознательном отношении человека к своей эволюции и на знании своего места на эволюционной лестнице. Положение на этой лестнице делает для каждого совершенно различным восприятие многих из привычных идей.

Таковы основополагающие идеи: идея человека, идея мира, Абсолюта, знания, религии, искусства. Таковым, в частности, является вопрос о правде и лжи. Способность говорить правду, по Гурджиеву, представляет собой большую сложность. Недостаточно решить говорить правду – человеку нужно учиться это делать. Люди сравнительно редко говорят обдуманную ложь, – пишет он. В большинстве случаев они считают, что говорят правду. И тем не менее они все время лгут и себе, и другим – и тогда, когда желают обмануть, и тогда, когда желают сказать правду. Поэтому никто не понимает ни себя, ни другого. Именно в этом заключается причина глубокого разлада и ненависти. Люди не в силах понимать друг друга, ибо не могут не говорить лжи. Особенно когда они утверждают высокую правду. Говорить правду – самая трудная вещь на свете; и для того чтобы говорить правду, необходимо этому учиться. Чтобы говорить правду, нужно знать, что такое правда и что такое ложь, и прежде всего, в самом себе.

Концепция человека

Концепция человека – отправная точка в гурджиевском учении. Мы знаем, что ведобрахманизм видит человека как представителя одной из четырех варн: человек – это брамин, кшатрий, вайшья или шудра. Члены первых трех варн являются дваждырожденными, а шудры не являются дваждырожденными, ибо не изучали веды и не получили духовного посвящения. Мы знаем, что древние гностики делили людей по их преобладающему качеству – по их связи с телом или духом – на соматиков, психиков и пневматиков. Мы знаем также, что существует множество других подходов к человеку и делению людей на разные группы.

Гурджиевская концепция человека вполне оригинальна и самостоятельна в рассмотрении человека с точки зрения его возможной эволюции. Гурджиев предлагал семь понятий человека, а именно: человек номер один, номер два, номер три, номер четыре, номер пять, номер шесть и номер семь, – утверждая, что, пользуясь этими семью понятиями, люди смогут лучше понимать себя и друг друга.

Начнем с человек номер семь. Это человек, который достиг полного возможного для человека развития и обладает всем, чем может обладать человек, то есть волей, сознанием, постоянным и неизменным “Я”, индивидуальностью, бессмертием, а также многими другими свойствами, которые люди в слепоте и невежестве приписывают себе. Итак, воля, сознание, постоянное и неизменное “Я”, индивидуальность, бессмертие – это, по Гурджиеву, основные параметры, определяющие понятие “человек”. Лишь имея представление о человеке номер семь и присущих ему качествах, возможно осознать тот объем усилий и постоянной работы, используя которые можно к нему приблизиться, то есть осознать процесс возможного для человека развития. Таким образом задается динамическая модель человека, естественная в контексте любого традиционного – и в том числе христианского – мышления.

Человек номер шесть очень близок к человеку номер семь. Его отличает от человека номер семь только то обстоятельство, что некоторые из качеств человека номер семь не стали у него постоянными.

Человек номер пять также является высоким, практически недостижимым стандартом, так как это человек, достигший единства всех своих функций.

Человек номер четыре являет собой промежуточную стадию. Это человек, вышедший из самодостаточного сна и поставивший перед собой задачу пробуждения.

Человек номер один, номер два и номер три – это люди, образующие механическое человечество и в лучшем случае пребывающие всю свою жизнь на том же уровне, на каком они родились. В большинстве же случаев они подвергаются разрушительным процессам инволюции и деградации.

Рассмотренные в другом порядке и другом отношении, человеком номер один называется человек, у которого центр тяжести психической жизни лежит в двигательном центре. Это человек физического тела, у которого двигательная и инстинктивная функции перевешивают эмоциональные и мыслительные функции.

Человек номер два – это человек на том же уровне развития, но его эмоциональный центр совпадает с центром тяжести психической жизни. У этого человека эмоциональная функция имеет перевес над всеми прочими, это – человек чувств и эмоций.

Человек номер три – это человек на том же уровне развития, что и номер один и два, но центр тяжести его психической жизни лежит в интеллектуальном центре, то есть мыслительная функция получает преобладание над двигательной, инстинктивной и эмоциональной функциями; это человек рассудка, который ко всему подходит с точки зрения теорий и умственных соображений.

Каждый человек рождается как человек номер один, номер два или номер три. Человек номер четыре не рождается готовым. Он рожден как номер один, два или три и становится номером четыре только в результате определенного рода усилий. Человек номер четыре – это продукт школьной работы. Он не может ни родиться, ни развиваться случайно, в результате ординарных влияний, воспитания, образования и тому подобного; человек номер четыре уже стоит на уровне, отличном от уровня номер один, два и три; он имеет постоянный центр тяжести, состоящий из его идей, его оценки “работы”, его отношения к школе. Вдобавок его психические центры уже начали приходить в равновесие; в нем ни один из центров не может иметь такого преобладания над другими, как это бывает у людей первых трех категорий. Он уже начинает познавать себя, начинает понимать, куда он идет.

Человек номер пять уже достиг кристаллизации; в нем уже нет той безосновательной изменчивости, неукорененности, стихийности, легковесности, слепоты, которые характерны для человека номер один, два, три. Но нужно отметить, что человек номер пять может появиться в результате как правильной, так и неправильной кристаллизации. Он может стать номером пятым из номера четвертого; но он может стать номером пятым, минуя уровень работы, необходимый для человека номер четыре. В этом случае он не способен развиваться далее и стать номером шестым и седьмым и для того, чтобы сделаться человеком номером шесть, он должен расплавить свою выкристаллизовавшуюся сущность, намеренно утратить свое бытие в качестве человека номер пять. Этого можно достичь только путем сознательного “снижения” качества бытия. К счастью, такие случаи неправильного развития бывают очень редко.

Деление человека на семь категорий помогает объяснить множество необъяснимых явлений. Это деление объясняет тот факт, что у людей различных категорий есть свои, соответствующие их типу искусство, наука и религия.

Учение о четырех телах

Согласно Гурджиеву, человек, достигший полного возможного на Земле развития, обладает четырьмя телами. Эти четыре тела состоят из особых субстанций, которые, постепенно утончаясь, проникают в друг друга и создают четыре независимых организма, связанных друг с другом, но способных действовать самостоятельно. Эти четыре тела в разных учениях называются по-разному.

Наиболее известные названия этих четырех тел: физическое, астральное, ментальное и причинное тела, или – тело, желания, мысли и “Я” (сознание и воля), или плотское тело, душевное тело, духовное тело и божественное тело (Царство Небесное). В классической аллегории “упряжки” эти четыре тела принимают хорошо известные традиционному человеку обозначения “повозки”, “лошади”, “кучера” и “господина”.

Гурджиев дает подробное толкование этой аллегории: “Мы представляем собой точную копию такой упряжки, – говорил Гурджиев в одной из своих бесед 1923 года. – Один ум нельзя назвать человеком, как сидящего в трактире возницу нельзя назвать возницей, выполняющим свои функции. Наш ум похож на кучера, который сидит дома или в трактире и развозит пассажиров только в мечтах. Как нереальны его поездки, так же никуда не приведут попытки работать с одним умом… Сила, способная изменить нас, – это не ум, а тело и чувства. К несчастью, наши тело и чувства устроены таким образом, что ни на йоту не беспокоятся ни о чем, пока они счастливы. Они живут ради момента, их память коротка. Один ум живет для завтрашнего дня. Каждый аспект имеет свои достоинства. Достоинство ума в том, что он глядит вперед. Но только два других аспекта способны ‘делать’[469]”.

Каждое последующее тело “вырастает” из предыдущего, но вовсе не является необходимой частью человека. Физическое, или плотское тело может обходиться без других тел, обладая всем необходимым для жизни. Оно имеет в себе все субстанции, из которых состоят высшие тела, но субстанции эти в нем не кристаллизованы и управляются функциями физического тела. Но физическое тело само управляется несогласованными и противоречивыми желаниями, зависящими от внешних влияний, и в случае, когда господствует физическое тело, все другие тела тоже зависят от него и воспринимаемых им внешних влияний. В том же случае, когда в человеке управляют высшие функции, физическое тело перестает зависеть от случайностей и управляется его постоянным “Я”. Эти два случая – первый, когда господствует физическое тело, и второй, когда господствуют “Я”, воля и сознание, – Успенский изобразил следующими двумя схемами:

Обыкновенный человек живет, движимый хаотичными импульсами желаний. “Внутри обычного человека нет хозяина, а там, где нет хозяина, нет и души, – говорил Гурджиев в другой беседе 1924 года. – Душа – цель всех религий, всех школ. Но это только цель, только возможность, а не факт”[470].

Только человека, обладающего всеми четырьмя развитыми телами, можно назвать человеком в полном смысле слова, вторит Гурджиеву Успенский. Такой человек обладает многими свойствами, которыми обыкновенный человек не обладает и которые он себе приписывает. Одно из таких свойств – бессмертие, которое получает человек, когда приобретает четвертое тело.

Другой любимой гурджиевской аллегорией, на которую ссылается Успенский в своей книге, является аллегория дома, состоящего из четырех комнат или имеющего четыре этажа. Человек живет в самой убогой комнате или на самом низком этаже, не подозревая, что он обладает многими сокровищами, и особенно четвертой комнатой или высшим этажом, получив доступ в которые, он становится господином всего дома.

О душе, или теле желаний Гурджиев говорил следующим образом: “Если говорить о душе, то следует объяснить, что есть несколько категорий души, но по-настоящему назвать этим именем можно только одну из них”[471].

Это высказывание интересно сопоставить с тем, что пишет апостол Павел в “Первом послании к Коринфянам”:

“Но скажет кто-нибудь: ‘как воскреснут мертвые? И в каком теле придут?’ Безрассудный! То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет. И когда ты сеешь, ты сеешь не тело будущее, а голое зерно… Но Бог дает ему тело, как хочет, и каждому семени свое тело. Не всякая плоть такая же плоть: но иная плоть у человека, иная плоть у скотов, иная у рыб, иная у птиц. Есть тела небесные и есть тела земные; но иная слава небесных, иная земных. Иная слава солнца, иная слава луны, иная звезд; и звезда от звезды разнится в славе. Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении… сеется тело душевное, восстает тело духовное”. (15: 35–42, 45).

В этом месте достаточно завуалированно говорится о том, что человек обладает больше, чем одним телом. Однако апостол Павел пишет о человеке как об обладающем вторым (или душевным) телом, что не согласуется с гурджиевским учением.

Все религиозные учения стремятся указать человеку путь к духовному сокровищу, выступающему здесь как четвертое тело, утверждал Гурджиев, но имеется много путей: одни из них короче, другие длиннее, одни легче, другие труднее.

Низшие и высшие центры

Говоря о работе трех низших центров в человеческой машине, Гурджиев указывает и на два высших центра, которые он называет высшим эмоциональным и высшим интеллектуальным центрами.

Успенского поразило соображение Гурджиева о том, что два этих высших центра полностью развиты в человеке и функционируют должным образом. Он пишет об этом факте следующим образом:

“Наличие в нас этих высших центров является большей загадкой, чем все сокровища, которые люди, верящие в существование таинственного и чудесного, ищут с глубокой древности. Все мистические и оккультные системы признают наличие в человеке высших сил и способностей, хотя в большинстве случаев они допускают их существование лишь как возможность и говорят о необходимости развития скрытых в человеке сил. Настоящее учение отличается от других одной особенностью: оно утверждает, что высшие центры не только существуют внутри человека, но и что они полностью развиты”[472].

По Гурджиеву, у современного человека недоразвиты не высшие, а именно низшие центры, и вся проблема, стоящая перед ним, заключается в том, что работа хорошо развитых высших центров плохо связана с работой его низших центров и с его обычной жизнью. Только недостаточное развитие и неполное функционирование низших центров мешает человеку воспользоваться безупречной работой высших центров.

Гурджиева сопоставляет понятие высшего эмоционального центра с понятием астрального тела у теософов. Астральное тело необходимо для работы высшего эмоционального центра в согласии с низшим эмоциональным центром, а высший эмоциональный центр необходим для работы астрального тела. Ментальное тело соотносится с высшим интеллектуальным центром. Но это далеко не одно и то же в этой системе рассуждения, уточняет Успенский, – это понятия, дополняющие друг друга, – одно не в состоянии существовать без другого и является проекцией некоторых сторон и функций другого. Четвертое, или причинное тело требует полной и гармоничной работы всех центров и осуществляет полный контроль над этой работой.

Для установления постоянной и правильной связи между низшими и высшими центрами необходимо отрегулировать и сделать более эффективной работу низших центров. Человек тратит много энергии на ненужную и даже вредную для него работу, такую как, например, выработка негативных эмоций, их выражение в беспокойстве, тревоге, спешке, и на целый ряд бесполезных автоматических действий. Успенский вслед за Гурджиевым перечисляет бесчисленные примеры такой ненужной или вредной деятельности, отмечая прежде всего постоянный поток мыслей нашего ума, который мы не в состоянии ни остановить, ни подчинить себе и который поглощает огромное количество нашей энергии. Другой пример – совершенно ненужное напряжение мускулов нашего организма даже тогда, когда мы ничего не делаем. Едва мы приступаем к самой незначительной работе, как вся система мускулов, необходимых для тяжелой и упорной работы, немедленно приводится в действие. Поднимая с пола иглу, мы тратим столько же энергии, сколько нужно для того, чтобы поднять упавшего человека. Мы пишем короткое письмо, а тратим на это столько энергии, что ее было бы достаточно для написания толстого тома романа. Мы растрачиваем мускульную энергию постоянно, все время, даже когда ничего не делаем. Мы даже спим с напряженными мускулами рук, ног, лица и всего тела, не понимая, что расходуем на эту постоянную готовность к работе гораздо больше энергии, чем на производимую работу.

Далее Успенский перечисляет нарушения в работе низших центров, происходящие вследствие того, что тот или другой из них вместо собственных функций берет на себя функции других центров. Это заметно снижает качество и скорость работы человеческой машины и затрудняет само функционирование центров. Таким образом, для регулирования работы низших центров необходимо, прежде всего, освободить их от не свойственной им работы, вернуть их в их сферу деятельности, к работе, которую они предназначены выполнять и делают лучше, чем любую другую работу.

Энергетический баланс человека

Успенский развивает метафорику Гурджиева о работе человека-машины, в которой человеческий организм сопоставляется с фабрикой, а центры человека сравниваются с машинами, работающими на топливе разного качества: одной машине требуется мазут, другой – керосин, третьей – бензин. Субстанции организма человека он сопоставляет с веществами, у которых разные точки воспламенения, а сам организм сравнивает с лабораторией, в которой изготовляют взрывчатые вещества разной силы, нужные для разных центров.

И неполадки в работе человеческой лаборатории он сравнивает с техническими неисправностями в работе лаборатории, в которой часто допускаются ошибки, в результате чего центры получают либо чересчур слабое топливо, либо легко воспламеняющееся. Кроме того, большое количество веществ расходуется совершенно бесполезно или просто теряется, не говоря уже о различных чрезвычайных происшествиях, когда в лаборатории бывают взрывы, сразу уничтожающие все запасы топлива и причиняющие ей непоправимый ущерб.

В работе человеческого организма плохое настроение, беспокойство, ожидание чего-то неприятного, сомнение, страх, чувство обиды, раздражение – любая из этих негативных эмоций, достигнув определенного уровня интенсивности, может за минуту поглотить все вещества, приготовленные для следующего дня. Одна вспышка гнева или другая бурная эмоция способна взорвать все субстанции, приготовленные в лаборатории, и опустошить человека надолго, а то и навсегда.

Психические процессы требуют расхода соответствующей субстанции. Каждая субстанция, по Гурджиеву, может быть проводником активной, пассивной или нейтральной силы. Это одно из важнейших проявлений закона трех, пронизывающего все сферы жизни.

Закон трех

В традиции, передача которой была главной целью Гурджиева, изучение человека идет параллельно изучению мира, а изучение мира – параллельно изучению человека. Одним из фундаментальных законов, управляющих всеми процессами, происходящими в мире и человеке, согласно Гурджиеву, был закон трех, или закон трех сил. Закон этот проявляется в том, что любое явление, в каком бы масштабе оно ни происходило – от молекулярного до космического, – представляет собой результат встречи и сочетания трех различных сил.

Современная мысль говорит о необходимости присутствия двух противоположных сил для того, чтобы возник какой-нибудь феномен – действия и противодействия, положительного и отрицательного магнетизма, положительного и отрицательного электричества, мужских и женских клеток и так далее, хотя она далеко не всегда и не везде находит даже эти две силы. Относительно же третьей силы вопрос никогда не ставился. Гегелевское “отрицание отрицания” – принцип слишком абстрактный, чтобы говорить о нем как о создающем и управляющем всеми процессами во Вселенной. У Гегеля динамика обеспечивается главным образом борьбой противоположностей.

Согласно Гурджиеву, одна или две силы не в состоянии произвести какое-либо явление. Необходимо присутствие третьей силы, ибо только с ее помощью первые две могут произвести в той или иной сфере то, что называется феноменом.

По словам Гурджиева, учение о трех силах – основа всех древних систем. Первую силу можно назвать активной, положительной, вторую – пассивной, отрицательной; третью – нейтрализующей. На самом деле все три силы одинаково активны и предстают в качестве активной, пассивной и нейтрализующей только в точке своей встречи, то есть только по отношению друг к другу в данный момент. Две первые силы человеку более или менее понятны. Иногда в точке приложения сил можно открыть и третью – либо в виде “посредника”, либо в виде “результата”. Но, вообще говоря, третья сила не является легко доступной для прямого наблюдения и понимания. Причину этого Гурджиев находит в фундаментальных ограничениях психики человека и в основных категориях восприятия феноменального мира, то есть в восприятиях времени и пространства, вытекающих из этих ограничений. Люди не способны непосредственно воспринимать и наблюдать третью силу – она доступна им не более чем восприятие в пространстве “четвертого измерения”. Однако, изучая проявления своей мысли, свое сознание, свою деятельность, привычки, желания и тому подобное, человек может научиться наблюдать и видеть в себе действие трех сил.

Гурджиев ссылался на пример человека, который хочет изменить в себе некоторые качества и достичь более высокого уровня бытия. Его желание и инициатива – это активная сила. Инерция же его обычной психической жизни, оказывающая сопротивление его инициативе, – это пассивная, или отрицательная сила. Эти две силы либо уравновесят друг друга, либо одна из них победит другую, но в то же время окажется чересчур слабой для дальнейшего действия. Таким образом, эти две силы будут уничтожать одна другую, и никакого результата не получится. Так может продолжаться до тех пор, пока не появится третья сила, – например, в форме нового знания, – которая станет стимулом работы над собой, тем самым поддерживая и укрепляя первую силу. При поддержке этой третьей силы инициатива победит инертность, и человек приобретет активность в желаемом направлении.

Примеры действия трех сил и моменты вхождения третьей силы можно найти во всех проявлениях психической жизни, во всех феноменах жизни человеческих обществ, так же, как и во всех явлениях окружающей природы.

Идея единства трех сил в Абсолюте составляет основу многих древних учений – в учении о единосущной и неделимой Троице, о Тримурти (Брама, Вишну и Шива) и так далее. В Абсолюте, как и во всех прочих мирах, действуют три силы: активная, пассивная и нейтрализующая. Но поскольку в Абсолюте – в силу самой его природы – все составляет одно целое, эти три силы также являют собой одно целое. Сверх того, образуя одно независимое целое, эти три силы обладают полной и независимой волей, полным сознанием, полным пониманием самих себя и всего, что они делают. Три силы Абсолюта, составляющие одно целое, разделяются и соединяются по собственной воле и собственному решению, а в пунктах соединения они творят явления, или “миры”. Эти миры, созданные волей Абсолюта, целиком зависят от его воли во всем, что касается их собственного существования, и в каждом из них также действуют три силы.

Наиболее ярким примером, иллюстрирующим действие трех сил, является учение санкхьи о трех гунах. Согласно философии санкхьи, пракрити, или первопричина мира, состоит из трех гун, называемых раджас, тамас и саттва. Пракрити – это единство гун, находящихся в состоянии равновесия. Гуны – это элементы первосубстанции мира Пракрити. Они сплетены подобно трем прядям каната, привязывающего душу к миру. Гуны невоспринимаемы и узнаются по их следствиям. Раджас – это деятельное начало, оно помогает неактивным элементам – тамасу и саттве – выполнять свои функции. Тамас – это пассивное, или отрицательное начало в людях и вещах. Саттва уравновешивает раджас и тамас, вызывая в людях равновесие, удовлетворение, радость. Гуны находятся как в конфликте, так и в равновесии друг с другом, они вечно меняются и преобразуются. Состояние равновесия гун называется пракрити.

Закон октав

Число фундаментальных законов, управляющих всеми процессами в мире и в человеке, очень невелико, утверждал Гурджиев. Сочетания немногих элементарных сил создают все кажущееся многообразие явлений.

Для того чтобы понять механику Вселенной, необходимо разложить сложные явления на эти элементарные силы. Если “закон трех” является первым фундаментальным законом Вселенной, то следующим фундаментальным законом Гурджиев считал закон семи, или закон октав.

Смысл этого закона открывается при взгляде на Вселенную как на состоящую из вибраций материи разного вида и плотности – от самых тонких до самых грубых вибраций как восходящих, так и нисходящих. Возникая в разных источниках, они продолжаются в разных направлениях, пересекаясь друг с другом, сливаясь, усиливаясь, ослабевая и, наконец, затухая.

Вибрации развиваются не однообразно, а с периодическими ускорениями и замедлениями. Иными словами, сила первоначального импульса действует в вибрациях не однообразно, а попеременно – то сильнее, то слабее. Сила импульса действует в течение некоторого времени, не изменяя своей природы – в зависимости от природы импульса, среды, условий и т. д. Но в определенный момент, разъясняет Успенский, в этом процессе происходит перемена, и вибрации перестают повиноваться импульсу, замедляются и до известной степени меняют свою природу или направление, например, возрастающие вибрации в известный момент начинают медленнее возрастать, а нисходящие – медленнее затухать. После этого замедления как в процессе возрастания, так и в процессе затухания вибрации возвращаются в свое прежнее русло и в течение некоторого времени возрастают или затухают – до известного момента, когда в их развитии вновь происходит задержка. В этой связи характерно, что периоды однообразных колебаний не равны, а периоды замедления вибраций не симметричны: одни короче, другие – длиннее.

Согласно Гурджиеву, законы, управляющие замедлением или отклонением вибраций от их первоначального направления, были известны древней науке и включены в особую формулу, или диаграмму, сохранившуюся до нашего времени. В этой формуле период удвоения вибраций был разделен на восемь неравных ступеней в соответствии с темпом возрастания вибраций. Восьмая ступень повторяет первую, но с удвоенным числом вибраций. Этот период удвоения вибраций между данным числом и удвоенным называется октавой, то есть периодом, состоящим из восьми частей.

Принцип деления периода удвоения вибраций на восемь неравных частей основан на наблюдениях неравномерности возрастания вибраций в октаве: отдельные “ступени” октавы показывают ускорение или замедление в разные моменты ее развития.

Считается, что Пифагор впервые применил эту формулу к музыке. Однако Гурджиев утверждал, что это было сделано намного раньше Пифагора, и что музыкальная гамма из семи тонов, дошедшая до нас из глубочайшей древности, а затем забытая, впоследствии была открыта заново и получена Пифагором из традиционных источников.

Гамма из семи тонов – это формула космического закона, полученная древними школами и примененная к музыке. Однако, утверждал Гурджиев, если мы будем изучать проявление закона октав в вибрациях других родов, мы обнаружим, что этот закон повсюду остается одним и тем же и что свет, тепло, химические, магнитные и другие вибрации подчиняются тому же закону, что и звуки. Например, в физике известна цветовая шкала, в химии – периодическая система элементов, тесно связанная с принципом октав, хотя эта связь еще не вполне обнаружена. Изучение музыкальной гаммы из семи тонов дает прекрасную возможность понимания космического закона октав.

Звучащая Вселенная

Закон октав дает возможность по-новому увидеть “жизнь в целом, прогресс и развитие явлений на всех планах Вселенной”[473], пишет Успенский. Указывая на проявление закона октав в луче творения, Гурджиев назвал его октавой, нисходящей от “до” до “си”. Он дал своим петербургским ученикам следующую схему звучащей Вселенной – от Абсолютного до Ничто – другого уровня Абсолютного, воспроизведенную Успенским в таком виде:

В музыкальной гамме семь тонов считаются общепринятыми, и между каждыми двумя нотами существуют два полутона, за исключением интервалов между нотами “ми” и “фа”, а также “си” и “до”, где имеется только один полутон, другой полутон там выпадает.

Таким образом получается, что имеется двадцать нот, из которых восемь основных: до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до и двенадцать промежуточных: по две между следующими из нотных пар: до-ре, ре-ми, фа-соль, соль-ля, ля-си и по одной между парами ми-фа и си-до.

Однако на практике между нотами ряда до-ре, ре-ми, фа-соль, соль-ля, ля-си берется только по одному полутону, а между нотами ми-фа и си-до полутон вообще не берется.

Знание закона октав дает совершенно новое объяснение изменения и развития явлений, например, понимание, почему в природе нет прямых линий, а также почему с человеком все “случается” и обычно случается особым образом, противоположным желаемому и ожидаемому. Все это – следствия “интервалов”, которые нами не учитываются. Интервалы означают замедление или ускорение вибраций и, как следствие, отклонение от первоначального направления. Поэтому по мере накопления этих отклонений линия октав может совершить полный круг и вернуться в первоначальную точку.

Таким образом, утверждал Гурджиев, закон октав учит пониманию принципа отклонения сил, а также тому, что ничто в жизни не стоит на месте, а либо развивается и идет вверх, либо идет вниз, ослабевает и вырождается. Из этих рассуждений Гурджиев делал следующий зафиксированный Успенским вывод: “если в нужный момент, то есть в тот момент, когда данная октава проходит через “интервал”, она получает “добавочный толчок”, совпадающий по силе и характеру с ее вибрациями, то октава будет беспрепятственно развиваться по первоначальному направлению, ничего не теряя и не изменяя своей природы”[474]. И еще: “Возможность искусственных, то есть специально созданных “добавочных толчков” придает изучению закона октав практический смысл и делает это изучение обязательным и необходимым, если человек желает отказаться от роли пассивного наблюдателя того, что случается с ним и вокруг него”[475].

Возвращаясь к “лучу творения”, Гурджиев утверждал, что “луч творения” представлен тремя октавами излучений: первая октава – между Абсолютом и Солнцем, вторая – между Солнцем и Землей и третья – между Землей и Луной, со сложной системой “интервалов” и “толчков”, и искусно связывал эту систему с не менее сложной системой “химии”, или алхимии, которая рассматривает материю с точки зрения ее функций и плотности.

Эзотерическая химия

Рассматривая октаву “Абсолют – Солнце” с точки зрения закона трех, Гурджиев познакомил своих московско-петербургских слушателей с основами эзотерической химии, представив им три основных элемента материи: “углерод” (С), “кислород” (O) и “азот” (N). Между частотой вибрации и плотностью материи, объяснил Гурджиев, существует обратная связь: чем плотнее материя, тем слабее вибрации и наоборот. Активная сила в Абсолюте создает ноту “до”, обозначаемую числом 1 и представляющую собой наивысшую частоту вибраций и наименьшую плотность материи, в которой действует эта сила. Эта материя – “углерод” (С). Пассивная сила в Абсолюте создает ноту “си”, обозначаемую числом 2, и материя, в которой действует эта сила, – “кислород” (O). Наконец, нейтрализующая сила в Абсолюте создает ноту “ля”, обозначаемую числом 3, и материя, в которой действует эта сила, – “азот” (N). “Азот” обладает наибольшей плотностью, а вибрации в нем имеют наименьшую частоту. “Углерод”, “кислород” и “азот” вместе дают материю четвертого порядка – “водород”, плотность которого Гурджиев обозначал числом 6, то есть суммой чисел 1, 2 и 3, и обозначал буквой Н. Термин “водород” имеет очень широкое значение: он может означать и простой элемент, и всякое сочетание элементов как во внешнем мире, так и в человеческом организме.

Далее Гурджиев строил сложную таблицу из 12 форм водорода, представляющую собой 12 категорий материи, которые содержатся во Вселенной в диапазоне от Абсолюта и до Луны. Можно найти все виды материи, от “водорода 6” до “водорода 3072”, в человеческом организме, в котором они играют известную роль. Так, кусок железа – это “водород 3072”, кусок дерева – это “водород 1536”, а “водород 768” включает в себя все вещества, которые служат человеку “пищей”. С другой стороны, более тонкая материя с малыми питательными свойствами, как, например, вода, определяется как “водород 384”. “Водород 192” – это атмосферный воздух, а “водород 96” – это материал животного магнетизма, эманации человеческого тела, рентгеновских лучей и т. п. Этот вид материи – граница того, что знают о материи физики и химики. “Водороды 48, 24, 12 и 6” неизвестны современной науке, это материя нашей психической и духовной жизни на разных уровнях. Таблица форм водорода позволяет рассматривать различные виды материи и духа с точки зрения их отношения друг к другу и к различным планам Вселенной. Эта химия, а точнее – алхимия, давала московско-петербургским слушателям Гурджиева головокружительное ощущение “лестницы, простирающейся от земли и до неба”, но только позднее к ним пришло понимание, что эти идеи гораздо сложнее и глубже по своему содержанию, чем показались им на первый взгляд.

Энеаграмма

Чтобы дать своим слушателям возможность увидеть человеческое знание как единое целое, сочетающее в себе закон трех с законом семи, объединяющее химию, космологию и учение о человеке, Гурджиев дал им идею энеаграммы – символа, имеющего форму круга, который разделен на девять частей, с линиями, соединяющими девять точек на окружности. Фигура, образованная от соединения шести точек, может быть разделена на две симметричные части воображаемым вертикальным диаметром, проходящим через наивысшую на окружности точку. Эта точка, обозначенная нотой “до”, служит вершиной равностороннего треугольника, соединяющего те точки, которые не входят в первоначальную сложную фигуру. Начало и завершение всякого цикла происходят в точке вершины треугольника. Эта девятая ступень и замыкает цикл, и вновь начинает его, – объясняет Успенский работу энеаграммы.

Рис. 1

Все процессы на земле и космосе, любое законченное целое, включая космос, организм и растение, связаны с этим символом, носящим название “энеаграмма”. Вслед за Гурджиевым Успенский рассматривает энеаграмму как универсальный символ, заключающий в себе все человеческое знание со всем его инструментарием и дающий “метод познания сущности любой вещи”[476]. Он видит в ней “иероглиф универсального языка”. Человек по-настоящему знает только то, что он может заключить в энеаграмму, – повторяет он вслед за Гурджиевым: “Для человека, способного пользоваться ею, энеаграмма делает совершенно ненужными книги и библиотеки. Человек может оказаться в пустыне в полном одиночестве и, начертив на песке энеаграмму, сумеет прочесть в ней вечные законы Вселенной, причем всякий раз узнает нечто новое, ранее ему не известное. Если встретятся двое людей, принадлежащих к различным школам, они начертят энеаграмму и с ее помощью установят, кто из них знает больше и, следовательно, кто из них учитель, а кто – ученик. Энеаграмма – фундаментальный иероглиф универсального языка, который имеет столько же значений, сколько существует уровней людей[477]”. Впрочем, Гурджиев говорил своим ученикам, что существует не один, а три универсальных языка, точнее, три его степени.

Помимо чисто интеллектуальных разработок, основанных на теоретическом изучении энеаграммы, Гурджиев давал своим ученикам упражнения, связанные с “движением энеаграммы”. Успенский пишет, что на полу зала в шато Приере во Франции, где происходили занятия, была изображена большая энеаграмма, а ученики, принимавшие участие в упражнениях, стояли на местах, обозначенных цифрами от 1 до 9. Затем они начинали двигаться, кружась вокруг своего соседа в местах встреч, то есть в точках пересечения линий энеаграммы. Гурджиев говорил, что движения по энеаграмме займут важное место в его балете “Борьба магов” и что без участия в таких упражнениях понять энеаграмму почти невозможно, уча тем самым восприятию символа в движении и подводя к идее совершенного синтеза. “Неподвижная энеаграмма – это мертвый символ, живой символ пребывает в движении”[478], – с энтузиазмом вторит Гурджиеву Успенский. Энеаграмма – это и вечное движение, и философский камень алхимиков, обобщает он тему энеаграммы.

В Константинополе в 1921 году Гурджиев со своими учениками сделал рисунок энеаграммы с апокалиптическими зверями – львом, быком, человеком и орлом. Эти символы он связывал с “центрами” в человеке.

Учение о четырех путях

Все существующие пути Гурджиев делил на три категории: путь факира, путь монаха и путь йога. Первый путь – путь факира – это путь усилий, связанных с развитием физического тела, однако у человека, выбравшего этот путь, другие его аспекты остаются неразвитыми. Второй путь – путь монаха, путь веры, религиозного чувства, религиозной жертвы. Это путь эмоций, путь сердца, преданности и любви. И наконец, третий путь – это путь йога, путь знания и ума. Путь факира предполагает работу в первой комнате, или первом теле, путь монаха – во второй комнате, или втором теле, путь йога – в третьей комнате, или третьем теле. Каждый стремится попасть в четвертую комнату или обрести четвертое, духовное тело, однако все эти пути имеют одну общую черту: они концентрируются на одном аспекте, забывая о других. Отсюда вытекает их односторонность и ограниченность.

Однако есть еще четвертый путь, на котором человек может избежать односторонности и исключительных трудностей первых трех путей. Начало четвертого пути легче, чем начало трех других путей, но только начало: четвертый путь начинается там, где он застает человека и, в отличие от трех первых путей, не имеет жестко фиксированной формы. Те условия жизни, в которых находится человек, когда он обнаруживает четвертый путь, являются для него наилучшими из всех возможных, ибо условия жизни человека обычно соответствуют тому, чем он является – любые другие условия будут для данного человека искусственными. Именно в этих условиях начинается работа одновременно над тремя комнатами, или над тремя телами. Таким образом, двигаясь по четвертому пути, человек достигает развития трех своих тел и тем самым делает достижение четвертой комнаты, или обретение высшего тела, быстрее и надежнее. Четвертый путь иногда называют “путем хитрого человека”, ибо человек, выбравший четвертый путь, ухитряется узнать секрет быстрого продвижения, которого не знают ни факир, ни йог, ни монах.

Вот что пишет о четвертом пути Морис Николл в своих “Психологических комментариях к учению Гурджиева и Успенского”:

“Мы принадлежим к так называемому четвертому пути, который находится посреди самой жизни. Поэтому мы работаем в гуще жизни, посреди жизненных невзгод, и постепенно жизнь становится нашим учителем. И поэтому сказано, что человек, следующий четвертым путем, должен стать человеком номер четыре, то есть человеком, который развил свои центры”[479].

Кундалини

Предлагая новые концепции и идеи, Гурджиев был иногда вынужден отбрасывать или трансформировать устоявшиеся и приевшиеся понятия, в частности, он постарался отмежеваться от понятий теософов и оккультистов. Так, в связи с концепцией “кундалини” Гурджиев утверждает, что теософы и оккультисты ухватились за нее, но не поняли и совершенно изменили ее смысл, превратив опасную идею в нечто, вызывающее ложные надежды. На самом деле, говорил Гурджиев, кундалини вовсе не является чем-то полезным для развития человека.

Кундалини, по Гурджиеву, – это не латентная энергия, нужная для духовного развития человека, а сила воображения и фантазии, которая подменяет собой реальность. Когда человек мечтает, вместо того чтобы действовать, когда его мечты становятся на место действительности, когда человек воображает себя львом, орлом или волшебником, в нем действует сила кундалини. Кундалини может действовать во всех центрах, и с ее помощью все центры удовлетворяются воображаемым вместо реального. Овца, которая считает себя львом или волшебником, пишет Успенский, соглашаясь с Гурджиевым, живет под властью кундалини.

Кундалини – сила, заложенная в людей для того, чтобы удерживать их в нынешнем состоянии. Если бы люди сумели увидеть свое истинное положение, если бы они осознали весь его ужас, они ни секунды не могли бы оставаться там, где находятся. Они стали бы искать выход и очень скоро нашли бы его, ибо выход есть, но людям не удается увидеть его, потому что они загипнотизированы. А кундалини – это как раз та сила, которая удерживает их в гипнотическом состоянии. Пробудиться – значит выйти из состояния гипноза. В этом и состоит главная трудность – но в этом же и гарантия возможности пробуждения, так как органических причин для сна нет и человек может пробудиться.

Сон и пробуждение

Гурджиев определял сон как “великое субъективное состояние сознания”[480]. Это обычная форма низшего состояние сознания. Успенский пишет о двух видах этого состояния – о сне во сне и о сне по пробуждении – состоянии, в котором человек проводит свою, так сказать, бодрственную часть жизни. Это состояние Гурджиев считал состоянием худшим, чем прямой сон, поскольку человек совершает в нем слепые поступки – воюет, убивает, совершает революции. Гурджиев говорил, что практически пробуждение почти невозможно для человека, потому что как только человек хотя бы на мгновение пробуждается, как только он открывает глаза, силы, которые заставляют его спать, начинают действовать на него с удесятеренной энергией, и он вновь погружается в сон, причем нередко ему снится, что он пробудился или пробуждается.

В обычном сне бывают такие состояния, когда человек хочет проснуться, но не в силах это сделать. Он говорит себе, что проснулся, а на деле продолжает спать. Так может повториться несколько раз, пока он наконец не проснется. Но при обычном сне человек, если уж он проснулся, находится в состоянии, отличном от сна; в гипнотическом же состоянии дело обстоит по-иному: здесь нет, по крайней мере сначала, объективных признаков пробуждения, человек не может ущипнуть себя, чтобы удостовериться, что он не спит. И если, не приведи Бог, человек слышал что-то об объективных признаках пробуждения, кундалини сейчас же преобразует их в игру воображения и грезы.

Учение о толчках

Только тот, кто вполне сознает трудности пробуждения, может понять и необходимость долгой и тяжелой работы для того, чтобы пробудиться. Вообще говоря, что нужно для того, чтобы разбудить спящего? Нужен хороший толчок. Но когда человек спит крепким сном, одного толчка недостаточно, требуется много непрерывных толчков. Следовательно, должен существовать кто-то, кто будет производить эти толчки. Однако кто же это может быть, если каждый погружен в сон? Кроме того, человек, который действительно пробудился, вряд ли будет тратить свое время на пробуждение других, у него могут оказаться более важные дела, иронизирует Гурджиев.

Можно пробудиться при помощи механических средств, и здесь Успенский рассказывает о важной гурджиевской теме будильника. Первое, что приходит на ум, – нужно создать будильник, который бы тебя будил. Но вся беда в том, что человек очень быстро привыкает к будильнику и перестает его слышать. Поэтому нужно много будильников, нужно окружать себя будильниками, которые не давали бы тебе спать. Однако и в этом случае есть известные трудности: будильники надо заводить, а чтобы их заводить, надо о них помнить; чтобы помнить о будильниках, человеку придется часто просыпаться. И что еще хуже: человек привыкнет ко всем этим будильникам и спустя некоторое время будет спать с ними еще крепче. Поэтому будильники приходится то и дело менять, постоянно изобретая новые. Со временем это поможет человеку пробудиться, но очень мало шансов, что человек сможет сам, без посторонней помощи проделать всю эту работу – заводить будильники, менять их, изобретать новые. Гораздо вероятнее, что он начнет эту работу, но вскоре она перейдет в сон, во сне он увидит, что изобретает будильники, заводит их и меняет, благодаря чему будет спать еще крепче, иронически подытоживает он эту тему.

Вот почему для пробуждения необходимо сочетание усилий: нужно, чтобы кто-то будил человека, а кто-то наблюдал за ним и за тем, кто его будит, нужно иметь будильники и постоянно изобретать новые. Но чтобы достичь этого и получить результаты, несколько человек должны работать вместе. Одному человеку здесь ничего не сделать. “Человек не может пробудиться самостоятельно”[481], – делает неутешительный вывод Успенский. Выходит, что человеку нужна помощь.

Если несколько человек решат бороться со сном сообща, они будут будить друг друга. Может случиться, что двадцать из них заснут, а двадцать первый будет бодрствовать и разбудит всех остальных. Точно так же обстоит дело и с будильниками. Один человек изобретет один будильник, другой – второй; а потом они смогут обменяться. Все вместе они окажут друг другу огромную помощь – без такой помощи никто ничего не в состоянии достичь.

Поэтому человек, желающий пробудиться, должен искать других людей, которые тоже хотят пробудиться, и работать вместе с ними. Однако чтобы начать такую работу, требуется знание, которым заурядный человек не обладает. Нужно организовать работу, и в работе необходим руководитель. Только тогда она даст результаты, которых от нее ожидают. Работу необходимо организовать, а это может сделать лишь тот, кто знает ее методы и кто в свое время уже прошел через такую работу.

Обычно человек начинает свои занятия в небольшой группе, но никакая работа в группах без учителя невозможна. Работа группы с неподходящим учителем может привести только к отрицательным результатам. Первой целью человека, который начинает работу в группе, должно быть самоизучение или самонаблюдение.

Самонаблюдение

Знание себя – великая, но в то же время очень неясная и далекая цель, утверждал Гурджиев. В своем нынешнем состоянии человек далек от самопознания. Поэтому, строго говоря, эту цель нельзя даже и поставить. Целью человека может стать изучение себя, которое может быть началом самопознания.

Изучение себя – это путь, который ведет к самопознанию. Но для того, чтобы изучать себя, человеку нужно сперва узнать, как это делать, с чего начинать, какие методы применять. Человек должен научиться принципам и методам самоизучения.

Главный из этих методов – самонаблюдение. Без самонаблюдения человек не поймет связь и соотношение между разнообразными функциями своей машины, не поймет, как и почему в каждом отдельном случае он не определяет направление и параметры своей жизни, напротив, “с ним все случается”.

Гурджиев называет два метода самонаблюдения: первый метод – это анализ или попытка анализа, то есть попытка найти ответы на вопросы, отчего происходит то или иное явление, почему существует та или иная зависимость. Второй метод – это регистрация, или “запись” в уме того, что наблюдается в данный момент.

Самонаблюдение, особенно вначале, никоим образом не должно становиться анализом или попыткой анализа. Анализ станет возможным лишь позднее, когда человек узнает все функции своей машины и все управляющие ею законы.

Пытаясь анализировать какое-то явление, с которым он встречается в самом себе, человек обычно спрашивает, что это такое, почему оно случилось так, а не инaчe, – и он начинает искать ответы на эти вопросы, забывая о дальнейших наблюдениях. Все более и более погружаясь в подобные вопросы, он совершенно теряет нить самонаблюдения и даже забывает о нем, так что наблюдение прекращается. Однако анализировать отдельные явления без знания общих законов – это бесполезная трата времени. Чтобы оказался возможным анализ даже элементарных явлений, человек должен накопить достаточное количество материала при помощи “записей”. “Записи”, то есть результаты наблюдения того или иного явления, происходящего в данный момент, представляют собой самый важный материал в работе самоизучения. Когда накопится некоторое количество “записей”, когда одновременно будут до известной степени изучены и поняты законы, тогда станет возможным анализ.

Наблюдение должно начаться с разделения функций. Вся деятельность человеческой машины подразделяется на четыре определенные группы явлений, каждая из которых находится под контролем особого ума, или “центра”. Наблюдая за собой, человек должен дифференцировать четыре основные функции своей машины: мыслительную, эмоциональную, двигательную и инстинктивную. Любое явление, которое человек наблюдает внутри себя, относится к одной из этих функций. Поэтому, прежде чем начинать наблюдение, человек должен понять, как различаются интеллектуальная, эмоциональная, двигательная и инстинктивная функции.

Наблюдение следует вести будто бы впервые – весь прошлый опыт, все результаты предыдущего самонаблюдения необходимо отложить в сторону. Возможно, в них содержится много ценного материала, но весь этот материал основан на неверных наблюдениях, неверном разделении наблюдавшихся функций, поэтому пользоваться им нельзя, предупреждает со слов Успенского Гурджиев, во всяком случае, в начале работы по самоизучению. Все, что там есть ценного, в должное время будет взято и использовано, но начинать необходимо с начала. Человек должен начать наблюдение себя, как если бы он совсем не знал и никогда не наблюдал себя.

Когда он начинает наблюдать себя, он должен постараться сразу же определить, к какой группе явлений, к какому центру принадлежат наблюдаемые им в данный момент явления.

Гурджиев напоминает об очень простых вещах, в частности, о том, что некоторым людям трудно понять разницу между мыслью и чувством, другим нелегко уяснить различие между мыслью и двигательным импульсом. При этом для облегчения различения он напоминает и о том, что мыслительная функция работает посредством сравнения и интеллектуальные заключения оказываются результатом сравнения двух или более впечатлений. Ощущение и эмоции же не рассуждают, не сравнивают. Они просто определяют данное впечатление по его аспекту, по тому, приятно оно или неприятно в том или ином смысле: по цвету, вкусу, запаху. Кроме того, ощущения могут быть индифферентными, то есть ни теплыми, ни холодными, ни приятными, ни неприятными. В ощущении белого или красного нет ничего приятного или неприятного, во всяком случае, нет необходимости в том, чтобы с тем или иным цветом было связано нечто приятное или неприятное. Так называемые “пять чувств”, а также ощущения тепла, холода и т. п., суть инстинктивные функции. Чувственные же функции, или эмоции, всегда приятны или неприятны, индифферентных эмоций не существует.

Трудность различения между функциями усиливается и в связи с тем, что разные люди по разному воспринимают свои функции. Некоторые люди воспринимают главным образом при помощи ума, другие – при помощи чувств, третьи – посредством ощущений. Для людей разных категорий и способов восприятия очень трудно, почти невозможно понять друг друга, потому что они дают одной и той же вещи разные наименования или разным вещам – одно и то же наименование. Если два человека по-разному воспринимают одну и ту же вещь, скажем, один воспринимает ее чувствами, а другой – ощущениями, то они до конца жизни могут спорить и никогда не поймут, чем отличается их отношение к данному предмету. В действительности один видит только один его аспект, а второй – только другой. Нередко человек называет свои мысли или интеллектуальные восприятия чувством, чувства называет мыслями, ощущения – чувствами и т. д.

Для того чтобы найти способ распознания, пишет Успенский, мы должны понять, что любая нормальная психическая функция – это средство, инструмент познания. С помощью ума мы видим один аспект явлений и событий, с помощью эмоций – другой их аспект, с помощью ощущений – третий. Самое полное знание о данном предмете, которое для нас возможно, мы в состоянии получить, если рассматриваем его одновременно умом, чувствами и ощущениями. Каждый человек, который стремится к правильному знанию, должен поставить своей целью достижение именно такого восприятия.

Отсутствие перманентного “я”

Успенский пишет, что очень часто, почти в каждой беседе, Гурджиев возвращался к вопросу об отсутствии в человеке единства.

“Одна из главных ошибок человека, – говорил он, – это его иллюзия относительно своего “я”. Человек, каким мы его знаем, “человек-машина”, который не в состоянии что-либо “делать”, с которым и через которого все “случается”, лишен постоянного и единого “я”. Его “я” меняется так же быстро, как его мысли, чувства и настроения, и он совершает большую ошибку, считая себя всегда одним и тем же лицом; в действительности, он – всегда другая личность, не та, какой он был мгновение назад”[482].

Согласно Гурджиеву, человек не имеет постоянного и неизменного “Я”. Каждая мысль, каждое настроение, каждое желание, каждое ощущение называют себя. “Я”. Мы считаем, что это “я” принадлежит целому человеку, что наши мысль, желание или нежелание выражены этим целым. На самом же деле всякая мысль, всякое желание появляются и живут совершенно отдельно и независимо от целого человека, и целое никогда не выражает себя по той причине, что оно как таковое существует только как физическое тело или как объект воображения.

У человека нет единого большого “Я” – вместо него существуют сотни отдельных маленьких “я”, часто совершенно неизвестных друг другу, взаимоисключающих и несовместимых. Каждую минуту человек говорит или думает: “я”, и всякий раз это “я” другое. Только что это были одно чувство или мысль, через мгновение это другое чувство или стремление, другое желание или ощущение, – и так до бесконечности.

Смена этих бесчисленных “я”, их борьба друг с другом зависит от случайностей. Хорошая погода, солнце, тепло вызывают одну группу “я”; холод, туман, дождь вызывают другую группу “я”, иные ассоциации, чувства и действия. Человек не способен контролировать эту смену “я” потому, что он ее не осознает – он живет в своем последнем “я”. Некоторые “я” бывают сильнее, другие слабее, но это тоже дело случая. Случайные влияния, идеологии или моды создают в человеке сильные “я”, которые господствуют над целыми группами других более слабых “я”. Их сила – это сила не убеждения, а слепой работы машины. И все “я” – это результаты внешних влияний и порождения внешних воздействий.

Каждое маленькое “я” может называть себя именем целого, действовать во имя целого, давать обещания и принимать решения, с которыми придется иметь дело другому “я” или всему целому. Этим объясняется, почему люди так часто принимают решения и так редко их выполняют. Человек решает бросить курить. Это решение принимает одна группа “я”, а отказ от курения есть дело другого “я”, которое может не согласиться с таким решением или даже ничего о нем не знает. В некоторых случаях это имеет очень неприятные для человека последствия. Одно “я” может в какой-то момент, например, подписать крупный чек, а другое “я” или группа других “я” вынуждены расплачиваться за него. Нередко вся жизнь человека и состоит в том, чтобы оплачивать векселя случайных “я”.

Восточные учения, говорил Гурджиев, приводят различные аллегорические картины, в которых изображают природу человека с этой точки зрения. Так, человека сравнивают с имением, где находится толпа слуг, но нет ни хозяина, ни управляющего. Все слуги позабыли о своих обязанностях, никто не хочет делать то, что он должен, каждый хочет занять место хозяина хотя бы на мгновение. В этом состоянии дому угрожает серьезная опасность. Единственная возможность спасения для совестливых слуг заключается в том, чтобы собраться вместе и выбрать временного управляющего, то есть заместителя управляющего. Этот заместитель управляющего сможет расставить слуг на их места и заставить каждого выполнять определенную работу: повара он отправит на кухню, кучера – на конюшню, садовника – в сад и т. д. Таким образом можно приготовить дом к приходу настоящего управляющего, который, в свою очередь, подготовит дом к прибытию хозяина.

Сравнение человека с домом, находящимся в ожидании прибытия хозяина, часто встречается в восточных учениях, сохранивших следы древнего знания; оно же, как известно, имеется в некоторых евангельских притчах. И там тоже идет речь о совестливом или нерадивом слуге или управляющем и о господине, который, придя, вершит суд над своими слугами.

Память себя

Память себя, или самосознание, или сознание своего бытия, относится, по Гурджиеву, к высшему состоянию сознания. Чтобы по-настоящему наблюдать себя, утверждал Гурджиев, человек должен помнить себя. В действительности же люди никогда себя не помнят. Люди, которые знают это, уже знают многое. Вся беда в том, что на самом деле никто этого не знает. Если вы спросите человека, помнит ли он себя, он, конечно, ответит утвердительно. Если вы скажете ему, что он не помнит себя, он или рассердится, или сочтет вас глупцом. На этом основана вся тупиковость человеческого существования. Если человек знает, что он не помнит себя, он уже близок к пониманию своего бытия.

Вот как Успенский описал свои попытки вспоминания себя в Петербурге в 1915 году:

“Как-то раз я шел по Литейному проспекту к Невскому и, несмотря на все усилия, не мог сосредоточиться на вспоминании себя. Шум, движение – все отвлекало меня; ежеминутно я терял нить внимания, находил ее и вновь терял. Наконец я почувствовал своеобразное комическое раздражение к самому себе и свернул на улицу влево, твердо решив удерживать внимание на том, что я должен вспомнить себя, хотя бы до тех пор, пока не дойду до следующей улицы. Я дошел до Надеждинской, не теряя нити внимания, разве только упуская ее на короткие мгновения; потом снова повернул к Невскому. Я понял, что на этих тихих улицах мне легче не отвлекаться от линии мысли, и поэтому решил испытать себя на более шумных. Я дошел до Невского, все еще помня себя, и начал испытывать состояние внутреннего мира и доверия, которое приходит после больших усилий подобного рода. Срезу же за углом на Невском находилась табачная лавка, где для меня готовили папиросы. Продолжая помнить себя, я зашел туда и сделал заказ.

Через два часа я пробудился на Таврической, то есть далеко от первоначального места. Я ехал на извозчике в типографию. Ощущение пробуждения было необыкновенно живым. Могу почти утверждать, что я пришел в себя! Я сразу вспомнил все: как шел по Надеждинской, как вспомнил себя, как подумал о папиросах, как при этой мысли будто бы сразу упал и погрузился в глубокий сон…

По пути, пока я ехал по Таврической, я начал ощущать какую-то странную неловкость, будто что-то забыл. И внезапно вспомнил, что забыл вспоминать себя”[483].

Как мы видим, здесь Успенский проверяет на себе гурджиевскую характеристику разных состояний сознания: 1. Прежде всего необходимо убедиться в самом факте сна. 2. Убедиться в нем можно тогда, когда мы стараемся пробудиться. 3. Когда человек понимает, что он не помнит себя. 4. Когда он понимает, что помнить себя означает в какой-то степени пробудиться. 5. Когда на основании собственного опыта он видит, как трудно вспоминать себя. 6. Тогда он поймет, что не сумеет пробудиться, просто пытаясь это сделать[484]. И сама его мысль о непосредственной связи памяти себя с моментом пробуждения является столь же непосредственной констатацией мысли Гурджиева о том, что “самонаблюдение приводит человека к пониманию того, что он не помнит себя”[485] и что “только начиная вспоминать себя, человек по-настоящему пробуждается”[486].

Самонаблюдение и самоизучение – это выработка в себе беспристрастного свидетеля. Это добросовестное изучение работы человека-машины.

Сущность и личность

Выступая перед своими последователями в Америке в 1929 году, Гурджиев следующим образом объяснял разницу между сущностью и личностью:

“В каждом человеке есть две совершенно отдельные части, как бы два разных человека – его сущность и его личность. Сущность – это “я”, наша наследственность, наш тип, характер, природа. Личность – случайная вещь: воспитание, образование, взгляды, т. е. всё внешнее”[487]. Успенский так передал эту мысль: “Сущность – это то, что является для человека собственным. Личность – это то, что является для него чужим”[488].

Гурджиев сравнивал личность с одеждой, с маской, которую человек одевает, с тем, чему он научился, и утверждал, что весь материал, составляющий человеческую личность, можно легко изменить. Сущность, напротив, не меняется, она связана с наследственностью, с постоянными качествами человека. Личность легко приобретается и теряется, она приходит извне, она – то, чему он научился, что в нем отражается, следы внешних влияний, оставшихся в памяти и в ощущениях, выученные языки, чувства и слова.

Маленький ребенок еще не имеет личности. Он есть чистая сущность. Его желания, вкусы выражают его подлинное существо. Вместе с воспитанием начинает расти его личность. Личность создается его подражанием или противодействием взрослым, стремлением скрыть от них “свое”, “подлинное”.

Сущность – это истинное в человеке, личность – ложное. Но пропорционально росту личности сущность слабеет. Очень часто в раннем возрасте сущность останавливается в своем развитии. В среднем человеке его сущность обычно проявляется в инстинктах и простейших эмоциях. Бывают редкие случаи, когда сущность человека растет одновременно с его личностью.

Культура создается личностью, а личность является продуктом культуры. Все, что мы называем культурой, цивилизацией, наукой, искусством и политикой, создано личностями людей, то есть чуждым в них элементом.

Личность, как правило, активна, а сущность – пассивна. Внутренний рост человека не может начаться, пока этот порядок вещей не изменится. Личность должна стать пассивной, а сущность – активной. Это может произойти только тогда, когда ослаблены “буферы”, ибо они – главное орудие, посредством которого личность удерживает сущность в подчинении.

Нередко случается, что сущность человека умирает, а его тело и личность продолжают жить. Большая часть людей, которых мы встречаем на улицах, – это мертвые люди. К счастью для нас, мы этого не видим и не знаем, – заключает Успенский.

Ложная личность

Работа человека над собой заключается в борьбе против его главного недостатка. Как правило, человек не может самостоятельно найти свой главный недостаток, то есть свою главную черту, препятствующую самовспоминанию. Учитель может указать ему на нее и научить, как с ней бороться. Личность питается воображением и ложью. Если уменьшается ложь, в которой живет человек, если уменьшается воображение, личность слабеет и человек выходит на линию работы.

Личность у обычного человека защищает себя всеми силами, и самозащита часто принимает форму борьбы против другой личности в себе. Тогда в человеке кристаллизуется ложная личность, которая изображает заинтересованность в “работе над собой” и совершает некие механические действия, которые только усиливают эту ложную личность, но не ведут ни к какому реальному результату.

Изучение своей ложной личности и борьба с ней составляют индивидуальный путь каждого человека.

Магнитный центр

Важную роль в человеке играет магнитный центр. Сначала магнитный центр может иметь форму “особых интересов”, “идеалов” или “идей” человека, но с того момента, когда он обнаруживает его в себе, магнитный центр может начать расти. Рост магнитного центра происходит за счет ложной личности, так как магнитный центр и ложная личность зависят друг от друга: сила одного – это слабость другого и наоборот.

Говоря о трех видах влияний, которые может испытывать человек – влияния от жизни, влияния, которые распространяются через книги, философские системы, религиозные ритуалы и искусство, и сознательные влияния, связанные со школьной работой, – Гурджиев утверждал, что результаты качественных влияний, собираясь внутри человека, создают в нем магнитный центр, который начинает притягивать к себе родственные влияния, расти и усиливаться. Этот центр помогает человеку двигаться в направлении “работы”. Только когда этот центр достигнет значительной силы, человек начинает искать путь. В этом состоянии он может встретить другого человека, который связан с путем. Встреча с таким человеком – это первый порог, или первая ступень. С нее начинается лестница, которая находится между “жизнью” и “путем”, но это еще не путь. Человек совершает восхождение по этой лестнице с помощью водителя. Подняться по ней он не может сам. Его достижения неустойчивы. Он может оступиться, и тогда ему надо начинать все сначала. Путь начинается там, где кончается эта лестница, на гораздо более высоком уровне, чем обычный уровень жизни.

Если в человеке происходят рост и усиление магнитного центра, он может встретить школу, и школа может помочь ему в его борьбе с его ложной личностью. В этом случае ложная личность может исчезнуть на час, на два или даже на день. Когда ложная личность исчезает на какое-то время, усиливается магнитный центр, который пока еще состоит из множества маленьких “я”, составляющих его. Когда инициатива переходит от ложной личности к магнитному центру, он собирает вокруг себя все совестливые “я” (“совестливых слуг”) и вместе с ними берет под контроль ложную личность. В результате этого может наступить момент, когда к человеку приходит постоянное “Я” и в нем актуализуются единство, сознание и совесть. Эта ситуация как раз и описывается в притче как приход господина в свое имение, когда слуги подготовят его для прихода хозяина.

Концепция сознательного усилия

Концепция сознательного усилия – одна из основополагающих в системе Гурджиева. Сознательные усилия – это усилия, направленные на преодоление уровня своего бытия и подъем на более высокий уровень. Именно это имеет в виду Гурджиев, когда говорит о “работе”.

В отличие от усилий, которые делает человек в обычной жизни, усилия в “работе” связаны с вертикальным направлением. Поэтому усилия в работе сознательны, а усилия в жизни механичны. Согласно традиционалистскому истолкованию, в символизме креста вертикаль представляет собой уровни бытия, а горизонтальная линия – это жизнь человека во времени. Работа вертикальна по отношению к жизни. Усилие в работе поднимет человека на более высокий уровень бытия.

Вертикальная линия включает в себя различные уровни бытия человека и Вселенной. Морис Николл[489] – ученик Успенского и один из наиболее методичных исследователей гурджиевского учения, – иллюстрирует это положение по чертежу, в котором горизонтальная линия, проведенная под прямым углом к вертикальной и пересекающая ее в точке С, представляет собой жизнь человека во времени на уровне бытия, отмеченного точкой С. Высшие состояния сознания не имеют временной характеристики, они вневременны и для их фиксации существует вертикальная шкала. Именно они дают всем вещам шкалу вечного смысла.

Человек находится в центре креста. Он обладает вертикальным смыслом и временным смыслом. Пересечение двух линий – вертикальной и горизонтальной – образует точку “сейчас”. Но эта точка становится точкой “сейчас” в полном смысле этого слова, если человек сознателен. Если человек отождествлен, если он спит, для него нет никакого “сейчас”. Напротив, для него все летит, все несется и меняется, и даже когда наступает момент, которого человек долго ждал, он сразу же оказывается в прошлом. Чувство “сейчас” – это чувство вечности. Это начало ощущения подлинного “Я”, ибо подлинное “Я” стоит над нами, но не перед нами во времени. Вечность и время несоизмеримы.

Есть два рода влияний: одно приходит от вертикальной линии, представляющей вечность, другое – от горизонтальной, представляющей время. Когда человек помнит себя, он поднимает себя по вертикальной линии вверх от одной точки до другой. Эти точки создают лестницу. Вертикальные влияния приходят к человеку, когда он совершает это внутреннее движение вверх. Таков был опыт Иакова в Вефиле, описанный в Книге Бытия: “И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег на том месте. И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот Ангелы Божии восходят и нисходят по ней”[490].

Движение по горизонтали производит изменения. Движение по вертикали производит трансформацию. Трансформация не происходит, когда человек движется по горизонтали, только когда он движется по вертикали. Движение по вертикали не происходит автоматически, оно всегда результат сознательного решения и сознательных усилий.

Три линии работы

“Четвертый путь” может осуществляться только в организованной группе и только под руководством опытного водителя. Группа аккумулирует необходимую энергию и создает условия для побега. Войти в такую группу или создать ее – это первое условие успеха. У членов такой группы появляется возможность осуществлять “три линии работы”: работа на себя, работа для других и работа во имя идей и целей самой работы.

Работа на себя начинается с самонаблюдения, цель которого состоит в том, чтобы собрать данные о самом себе. Обычно люди имеют о себе самые фантастические представления. Далее необходимо работать над самовоспоминанием и определением личной задачи. Наиболее трудной частью работы над собой является определение своей главной черты или своего главного недостатка.

“Наиболее трудная вещь для человека, – говорил Гурджиев, – выносить проявления других”[491]. Вторая линия работы ведет к осознанию реальных отношений с другими людьми для развития новых принципов взаимодействия с ними.

Если первая линия работы замкнута на себе и вторая линия работы включает взаимодействие с другими, то третья линия работы основана на бескорыстном служении идее и целому. Эта линия работы становится возможной только на тех уровнях развития человека, когда его личность встает в подчиненное положение к его сущности и когда в нем пробуждаются такие качества, как долг и совесть.

Отождествление

Отождествление – одна из главных форм проявлений человека-машины и главная помеха “памяти себя”. Человек-машина постоянно пребывает в состоянии отождествления. Он может отождествиться со случайной мыслью, с той или другой эмоцией, с настроением, тем или иным этапом работы, с любой возникшей перед ним мелкой проблемой и забыть более важные мысли, чувства и настроения и те большие цели, ради которых он начал работу.

Отождествление – один из самых опасных врагов человека. Гурджиев приводит множество различных форм отождествления и советует видеть те тонкие, скрытые и благообразные формы, в которые оно облачается. Преодолеть отождествление очень трудно, так как человек отождествляется с тем, что его больше всего интересует, чему он отдает свои время, внимание, страсть. Часто бывает, что люди настолько отождествляются со страстью, что сами становится этой страстью. Они превращаются в жадность, в желание, в спор, и от них ничего не остается. У Гоголя Акакий Акакиевич становится шинелью, а нос майора Ковалева начинает самостоятельно разгуливать по улицам и строить ему козни.

Главная опасность отождествления заключается в том, что человек теряет память себя. Чтобы помнить себя, необходимо не быть отождествленным, снова и снова повторяет Успенский. Прежде всего человек должен разтождествиться со своей личностью. Пока человек отождествлен с ней, он раб случайности.

Отождествление с людьми, часто принимающее форму зависимости от других, от того, что они о нем думают, как к нему относятся, как с ним обращаются, Гурджиев считает серьезным тормозом для памяти себя. Он указывает на несколько видов такого состояния, называя его внутренним учитыванием, на которое человек тратит большое количество энергии. В таком состоянии в человеке развивается мнительность, которая часто перерастает в личную обиду на “несправедливость”. Человек зависит не только от отдельных людей, но и от общества. Есть люди, которые реагируют на “несправедливость” в отношении к ним не только отдельных людей или общества, но готовы возмущаться и огорчаться из-за плохой погоды или поломки бытового прибора.

Обычно человек “помещает себя” в свое состояние, например, состояние раздражения, обиды, депрессии и т. п., то есть он отождествляется со своим негативным состоянием. Часто отождествление проявляет себя в требованиях. Эти требования, в свою очередь, основываются на совершенно фантастических основаниях или словесной эквилибристике.

В человеке в состоянии памяти себя не происходит отождествления. Но помещать себя в состояние самовоспоминания человек может только сознательным усилием, ибо он не может помнить себя механически. Чтобы помнить себя, нужно внимание, а внимание не может быть механическим. Если человек отождествлен со своим состоянием, но при этом наблюдает за этим отождествлением, он уже не столь отождествлен и не столь механичен. Если человек способен различать в себе наблюдающего и наблюдаемого, он начинает внутренне изменяться, и это уже шаг на пути освобождения от отождествления.

Буферы

Тот факт, что за каждым человеком стоят годы отождествления, потворства слабостям и ошибкам, стремления закрыть глаза на неприятные факты, постоянной лжи самому себе, самооправдания, порицания других и т. п., не мог не сказаться на самом человеке. В результате аккумулировавшихся самопотаканий, утверждает Гурджиев, в человеке возникли искусственные приспособления, компенсирующие искажения и дефекты, связанные с неправильной работой его машины. Эти искусственные приспособления становятся помехой его намерению работать над собой и развиваться.

Гурджиев назвал эти приспособления “буферами”, подчеркнув самим названием, что речь идет об их главном назначении смягчать толчки и удары, как это происходит в случае с железнодорожным буфером. Такие приспособления в человеке создаются не природой, а им самим. Причина их появления – наличие внутри человека серьезных противоречий. Если бы человек ощущал свои внутренние противоречия, он не мог бы жить и действовать так спокойно, как он это делает с помощью этих приспособлений. Люди не в состоянии видеть, как противоречивы и враждебны друг другу различные стороны их личности, напоминает Гурджиев. Не всякому приятно воспринимать себя лживым, порочным и трусливым, а именно таким является обычный человек. Человеку необходимо или уничтожить противоречия, или добиться того, чтобы не видеть и не чувствовать их. Уничтожить противоречия человек не в силах, но если в нем есть “буферы”, он перестает остро чувствовать их, поскольку они заблаговременно смягчают удары от столкновения его противоречивых взглядов, эмоций, слов и поступков.

Гурджиев описывает различную технику создания “буферов”, которые вырабатываются и с помощью воспитания, и через окружающую среду – путем подражания. Подражая людям, их мнениям, поступкам, человек невольно перенимает сходные “буферы”, облегчающие его жизнь. При этом он склонен забывать о том, что “буферы” созданы человеком для смягчения толчков и тем самым служат тормозами для его пробуждения и для памяти себя. Они – главный инструмент лжи. Убаюкивая человека, “буферы” внушают человеку, что нет никаких противоречий и что все хорошо. С помощью “буферов” человек может всегда чувствовать себя правым. Они автоматически контролируют внешнюю и внутреннюю жизнь человека. “Буферы” помогают человеку избегать встречи со своей совестью. Разрушая буферы, человек должен развивать волю. Разрушение буферов является одной из главных ступеней работы.

Совесть

Понятие совести воспринимается современным человеком как изначально присущее ему. Гурджиев делает малоутешительные выводы: современный человек не обладает ни сознанием, ни совестью. Если “сознание”, по Гурджиеву, – это состояние, в котором человек способен одновременно знать то, что он знает, и видеть, как мало он в действительности знает и как много противоречий в том, что он знает, то “совесть” – это состояние, в котором человек чувствует все, что он обычно чувствует или может почувствовать. Совесть, по Гурджиеву, – это острое ощущение человеком своих внутренних противоречий одновременно с ощущением стыда и ужаса от своего положения. Гурджиев указывает на то, что состояние совести у спящего человека, или человека-машины, возникает очень редко. Человек не в состоянии ни уничтожить эти противоречия, ни разрушить совесть. Но он может усыпить совесть, отделить преградами конфликтующие состояния и ощущения, не видеть их вместе, не чувствовать их несовместимости, не замечать абсурдности их сосуществования.

Успенский, следуя Гурджиеву, описывает механизм борьбы с совестью, называя, в первую очередь, процесс разрушения “буферов”, которые с раннего детства начинают расти и укрепляться в человеке, лишая его возможности увидеть свои внутренние противоречия и тем самым лишая его даже самой малой надежды на внезапное пробуждение. Пробуждение возможно только у тех, кто ищет его, кто готов, преодолевая себя, работать над собой с большой настойчивостью долго и упорно. Для этого необходимо разрушить “буферы” и тем самым пойти навстречу внутренним страданиям, связанным с ощущением противоречий. Кроме того, разрушение “буферов” само по себе требует напряженных усилий, и человек должен согласиться на это, понимая, что результатом будут всевозможные неудобства и страдания от пробуждения совести.

Совесть пробуждается в человеке при отсутствии “буферов”. Совесть человека, свободного от противоречий, – это радость совершенно нового характера, в то время как у человека, в котором противоборствуют различные “я”, даже мгновенное пробуждение совести неизбежно связано со страданием. И если человек не страшится коротких мгновений пробужденной совести, а стремится удержать их и сделать более длительными, то в эти моменты в нем возникает особый элемент тонкой радости и предвкушение будущего “ясного сознания”. Совесть, как и сознание, способствует созданию единства в человеке в эмоциональном плане.

Гурджиев всячески разделял понятие совести и понятие морали. Если одна совесть не противоречит другой, то одна мораль очень легко вступает в противоречие с другой моралью или полностью ее отрицает. Мораль, в отличие от совести, состоит преимущественно из “буферов”, разных “табу”, требований к себе и другим, иногда разумных, а иногда – утративших первоначальный смысл и возникших на почве суеверия и ложных страхов. Моральное в одной стране, в одном классе общества может быть аморальным в других, и наоборот. Мораль везде и всюду представляет собой исторически детерминированное явление, поскольку в разных странах в разные эпохи у разных классов общества образуются “буферы” разных видов. Потому и созданные ими виды морали не похожи друг на друга, и не существует общей для всех морали. В разгар мировой и в преддверии гражданской войны в России Гурджиев не видел оснований утверждать, что в Европе существует общая для всех “христианская мораль”, имея в виду и различные толкования “христианской морали”, и то, что воюющая Европа и революционная Россия демонстрируют качества, имеющие очень мало общего с “христианской моралью”.

В рассуждениях Гурджиева о морали можно услышать отголоски рассуждений на эту тему его детского наставника священника Богачевского, которые в своей книге “Встречи с замечательными людьми” Гурджиев назовет “неординарными взглядами на мораль”[492] и в которых понятия морали и совести были разведены: “Он говорил мне, – вспоминает Гурджиев в главе о Богачевском, – что на земле есть две морали: одна объективная, установленная жизнью в ходе тысячелетий, а другая субъективная, порой преходящая, относящаяся к индивидуумам, так же, как к целым нациям, государствам, семьям, группам людей. Объективная мораль, – говорил он, – установлена жизнью и заповедями, данными нам самим Господом Богом через Его пророков, она становится основанием для формирования в человеке того, что называется совестью. И этой совестью объективная мораль, в свою очередь, поддерживается. Объективная мораль никогда не изменяется – она может только расширяться с течением времени. Что касается субъективной морали, она изобретена человеком и поэтому является относительным понятием, различаясь для разных людей и разных мест и находясь в зависимости от субъективного понимания добра и зла, господствующего в данный период”[493]. Как мы видим здесь, – и это характеризует Гурджиева и в большом и в малом, – даже созвучные ему идеи проходили обработку в поле его понимания и знания, и он не уступал ни на йоту в своем контексте, даже когда обращался к мнению дорогого ему наставника, который, по словам Гурджиева, сумел прожить жизнь “согласно Истине”[494] и который оказал большое влияние на Гурджиева, дав ему понятия “подлинной совести”, “неоспоримой совести”, “истинной совести”, он научил его стремиться “знать не то, что … ближайшее окружение считает хорошим или плохим, а действовать в жизни, как … совесть приказывает”.

“Мораль и совесть – явления разного порядка”, – утверждает Гурджиев в своих лекциях, отказываясь от понятия объективной морали и настаивая на несовместимости этих понятий, в то время как Богачинский в контексте западной традиции видит их связь: “Из условностей, которым подчиняется каждый, образуется субъективная мораль, но для правильной жизни необходима объективная мораль, которая зиждется только на совести. Совесть всюду одна и та же… Если у вас есть подлинная совесть и вы живете согласно ей, она всегда будет с вами, где бы вы ни находились… Неоспоримая совесть всегда будет знать больше, чем все книги и учителя вместе взятые”. Может быть, именно его наставник выработал в Гурджиеве ту высоту требований и творческую смелость, которые столь привлекательны в его учении. Богачинский поставил перед Гурджиевым высокую задачу: “сформировать свою собственную совесть”, дав ему различение уровней бытия, общей и индивидуальной морали и заронив в его душе тягу к преодолению своего уровня бытия и самореализации – задача, решению которой Гурджиев посвятил всю свою жизнь: “пока, до того, как сформируется ваша собственная совесть, живите согласно заповеди нашего учителя Иисуса Христа: “Не делайте другим того, чего вы не хотели, чтобы они делали вам”[495].

Для Гурджиева мораль не могла быть объективной – человек с “буферами” может быть очень моральным; а сами “буферы” могут оказаться разными, так что два очень моральных человека могут считать друг друга глубоко аморальными, и это, как правило, почти неизбежно. Чем “моральнее” человек, тем более “аморальными” считает он других. Идея морали связана с идеей хорошего и дурного поведения. Но идея добра и зла в системе Гурджиева открыта только бодрствующему человеку, а у человека номер один, два и три она всегда субъективна и слепа, яркий пример, чему особенно наглядно являет нам история человечества.

Сознательное страдание

Идея сознательного страдания была вскользь упомянута Гурджиевым в его московско-петербургских беседах 1915–1917 годов и ясно сформулирована в его последней книге “Жизнь реальна только когда ‘Я есть’”.

На первый взгляд учение Гурджиева о страдании противоречиво: с одной стороны, он предлагает отказаться от страдания, пожертвовать им, с другой – утверждает, что человек может достичь любой цели через сознательное страдание. Успенский ищет ключ к этой идее, как и ко многим другим гурджиевским идеям, в его интерпретации понятия сознания. Как уже отмечалось, под сознанием Гурджиев понимает пробужденное или бодрствующее сознание, основанное на внутреннем единстве, то есть на перманентном “Я”, которое, по утверждению Гурджиева, отсутствует в современном человеке, но может быть обретено в результате “работы над собой”.

Соответственно, страдание может быть бессознательным и слепым, а может быть намеренным, сознательным, взятым на себя добровольно и с определенной целью. Сознательное страдание может стать сильным подспорьем в решении задач, которые иначе решить невозможно. Напротив, бессознательное и слепое страдание механического человека является примером бессмысленной утечки энергии и одновременного усиления “ложной личности” с ее системой самооправдания, самолюбования и самолюбия.

В своей последней книге Гурджиев говорит о сознательном страдании как результате “трения” между сознанием и автоматическими переживаниями человека. Речь идет о культивации в себе постоянного внимания к тем напряжениям, которые возникают между пробужденным сознанием и его непробужденными аспектами – внимания, которое становится фактором “подтягивания” всего человека к его пробужденному центру и – как следствие – его преображения.

Объективное искусство

Вопрос об искусстве занимал значительное место в системе Гурджиева, поскольку искусство в значательной мере определяет характер впечатлений, т. е. третью и важнейшую составную часть гурджиевской системы питания человека. Успенский, бывший ко времени знакомства с гурджиевской системой автором кинемодрамы “Жизнь и приключения Ивана Осокина” и нескольких повестей, горячо откликнулся на гурджиевскую концепцию искусства, признаваясь, что гурджиевский “принцип разделения искусства на субъективное и объективное”[496] говорит ему очень многое. Успенский писал, что ни у кого не мог найти такого соответствия своим мыслям и предчувствиям по поводу природы искусства, хотя через отцовские и свои собственные знакомства в богемном мире он был вполне в контексте той огромной работы по переоценке эстетических ценностей, которая происходила в русском искусстве на грани двух эпох. Известно, например, что его приятелем был идеолог декаданса Л. Волынский. Размежевание искусства на два эстетически взаимоисключающих явления – на искусство субъективное и объективное, искусство спящего и пробужденного человека – легло у Успенского на вполне подготовленную почву.

Русской эстетике XIX века такого рода противостояние двух видов искусств было знакомо как противостояние между эстетически слепым – утилитарным и эстетически зрячим – “чистым” искусством. “Чистое искусство”, или “искусство для искусства”, было представлено наиболее искушенными представителями русской культуры и понималось как такая форма человеческой деятельности, через которую, в гегелевской терминологии, происходит самопостижение абсолютной идеи. В эстетике возникшего на рубеже веков символизма акцент на духовно зрячем, серьезном искусстве в противоположность искусству натуралистическому, с одной стороны, и декадентскому, с другой, был артикулирован еще отчетливее. В работах Вячеслава Иванова и Андрея Белого впервые, собственно, и была сформулирована тема объективного и субъективного символизма. Основателем русской символистской эстетики и создателем концепции метафизического искусства был, как известно, Вл. Соловьев, который еще в конце XIX века писал, что задача подлинного искусства заключается в том, чтобы воплощать “содержание бытия и высший смысл жизни”[497]. Он видел в искусстве выражение сущностных начал бытия, явленных через художника, и рассматривал искусство как одну из существенных форм воплощения “всемирной идеи”. Соловьев писал о глубинных метафизических основаниях искусства, воспринимаемых художником из “надсознательной области”.

Тот же пафос определяет учение Гурджиева о двух видах искусства. Гурджиев утверждал, что существуют два в корне отличающиеся друг от друга вида искусства: объективное и субъективное. То, что известно сегодня под именем искусства и с чем обычно имеют дело современные люди, – это субъективное искусство, – говорит он, – однако только объективное искусство является искусством в подлинном смысле этого слова. Эти взгляды Гурджиева на искусство напоминают нам позицию Соловьева. Но далее логика их рассуждений расходится. Там, где Соловьев видит пример высокого искусства, а именно в искусстве “самозаконного вдохновения”[498], требующего от поэта медиумичности, выражающейся в пассивности ума и воли, в открытости души “поэтическим образам, мыслям и звукам, которые сами свободно приходят в душу, готовую их встретить и принять”[499], Гурджиев говорит о субъективном, т. е. неподлинном искусстве. Гурджиев активно выступает против идеи бессознательного творчества: “Бессознательное творчество в искусстве невозможно, наше чувство слишком для этого глупо. Оно видит только одну сторону вещей, тогда как понимание требует всестороннего видения”[500].

Субъективное искусство, по характеристике Гурджиева, случайно, в нем художник не творит, а через него нечто создается. Он находится во власти идей, образов и настроений, которые он сам не понимает и над которыми не имеет никакой власти. Они управляют им и принимают случайную форму. Такое бессознательное искусство, в критериях Гурджиева, не может быть объективным, поскольку художник не знает, что у него получится. Произведения такого искусства оказывают случайное воздействие на человека в зависимости от его настроений, вкусов, привычек и т. п. Случайны его влияния и на самого поэта. Гурджиев отказывается признавать за этим искусством “пророческий дар” и “внутреннюю необходимость”[501], которые видел в них Соловьев. Он говорит о принципе необязательности, торжествующем в субъективном искусстве – в нем “все основано на случайных ассоциациях – и впечатления художника, и его творчество, и восприятие зрителей”[502]. В подлинном искусстве, продолжает Гурджиев, нет ничего случайного. Художник знает и понимает, что ему нужно передать. При этом Гурджиев четко разделяет разного рода влияния и основанные на них ассоциации: субъективные, т. е. случайные и объективные, основанные на подлинной связи с традицией.

По Соловьеву, подлинным искусством является теургическое искусство, призванное преображать самую действительность. Соловьев видел теургию как совершенно новую сферу деятельности искусства, в которой “художники и поэты опять должны стать жрецами и пророками, но уже в другом, еще более важном и возвышенном смысле: не только религиозная идея будет владеть ими, но и они сами будут владеть ею и сознательно управлять ее земными воплощениями”[503]. И здесь в вопросе о причастности искусства подлинному знанию идеи теургического искусства Соловьева и объективного искусства Гурджиева перекликаются. В “Рассказах Вельзевула своему внуку” Гурджиев писал, что искусство было создано во времена расцвета вавилонской культуры для передачи последующим поколениям высокого знания, достигнутого этой цивилизацией. Это знание могло передаваться только на высоких уровнях бытия. Однако доступ к этому знанию, закодированному в произведениях искусства, был утрачен из-за атрофии совести в этой цивилизации. Позднее и сами произведения искусства, ставшие памятниками древности, были разрушены и погребли с собой остатки знаний. На смену подлинному искусству пришло пустое, бессодержательное явление, известное теперь под названием “искусства”. Это новое искусство сознательно способствовало формированию новой породы людей без стыда и совести, которые использовали этот новый тип искусства в эгоистических целях. Слово “искусство” теперь стало означать нечто бессодержательное и пустое, хотя и внешне блестящее. Гурджиев называет этот новый тип людей, способствовавших вырождению искусства, хаснамуссами[504].

Таким образом, мы видим, что гурджиевская концепция субъективного и объективного искусства тесно связана с тем возникшим в России в начале ХХ века пространством идей и тенденций, которое видело искусство как духовный путь и как эффективный инструмент преображения мира и человека. Однако в то время как Соловьев, Белый и Иванов традиционно исходили из задач религиозно– и эстетически-реформационных, в центре гурджиевского учения, и в том числе его учения об искусстве, была практическая трансформационная идея “пробуждения спящего человека”. Водораздел проходил по линии шкалы состояний человека, и уровню пробужденного человека у Гурджиева соответствовали объективные религия, наука и искусство. Именно эти идеи вызвали энтузиазм у Успенского, который, как и Гурджиев, был одержим в своей работе идеей поиска точного трансформационного инструмента. “В том, что сказал Гурджиев, в его указаниях на разные уровни, которых мы не различаем и не понимаем, я ощутил приближение к тем самым градациям, которые чувствовал, но не был в состоянии выразить”[505]. Именно гурджиевская концепция искусства дала Успенскому надежду, что он нашел то, что искал, и что именно Гурджиев знает то, “что нужно для перехода от слов и идей к делам и “фактам”[506].

Движения и танцы

Ритмические движения и танцы, с которыми Гурджиев впервые познакомил своих учеников в Ессентуках в 1918 году и которые позже – в Тифлисе, Константинополе, Париже и Нью-Йорке – стали центральным элементом его системы, Гурджиев заимствовал, по его словам, в буддистских и суфийских монастырях. Эти движения представляли собой активную медитацию и несли с собой особое гармонизующее знание. Изучение движений начиналось с шести обязательных упражнений, которые должен был освоить каждый. Гурджиевские движения включали энергичные танцы дервишей-мужчин и гармоничные танцы женщин, молитвенные танцы и танцы с речитативом, включавшие такие слова, как “Господи помилуй”, или “Мать, Отец, Брат, Сестра” и другие. Движения и танцы были упражнением на самовоспоминание, ибо требовали от человека большой концентрации внимания. Часто голова, руки, кисти рук и ноги двигались по разному счету, что невозможно без высокого уровня самосознания. Кроме того, танцы и движения Гурджиева часто требовали от исполнителей неестественных и необычных движений, что было хореографическим новшеством в 1920-е годы. Необычным было и использование Гурджиевым упражнения “Стоп!”, в котором исполнитель замирал по команде Гурджиева в самой невероятной позе и мог начать двигаться снова лишь по команде учителя. Гурджиев утверждал, что основанные на этих движениях храмовые танцы являются формой объективного искусства и особым языком, на котором люди могут общаться друг с другом. Каждая поза в движениях Гурджиева имела свой собственный смысл и могла быть расшифрованной лишь теми, кто знал особый код.

Время, воспринявшее учение

Гурджиев и его современники

Учение Гурджиева, деятельность которого ярко проявилась в 1910-е годы в России и успешно продолжалась на Западе до середины века, было фрагментом широкой мозаики духовной жизни той эпохи и отражало в себе ее конкретные черты. Это время было одновременно и эпохой кризиса, и периодом мощного энергетического выброса. Кризис – и в состоянии человека, и в состоянии общества – означает не только смертельную опасность, но также и мобилизацию ресурсов для борьбы с опасностью и напряженные поиски новых путей. Духовный кризис Запада – тот самый, о котором с тревогой говорили и писали тогда его современники, – закончился крушением “фаустовской” цивилизации и возникновением на ее руинах той новой и доселе невиданной настырной и примитивной системы, которая и составляет сегодня будничный фон нашей жизни. Но в начале ХХ столетия исход кризиса был еще неясен, и надежда на спасение, на выход из тупика и открытие нового пути была еще не убита. Надежда эта в значительной мере питалась энергией герметического всплеска, происходившего в это время на Западе и на Востоке.

Елена Петровна Блаватская и шри Рамакришна – два человека, обозначившие начало этого всплеска. Оба они несли в себе огромный личный магнетизм, вытекающий из их духовного радикализма, выраженного в их образе жизни и в их идеях. Они актуализировали идею традиционного знания, духовной ответственности и внутренней работы как противоядия от безумия и своеволия секуляризированного социума. Их религиозный синкретизм не был чисто интеллектуальным. Метеорами они пронеслись по небу своей эпохи и увлекли за собой в свою орбиту десятки и сотни блуждающих душ. Та и другой были в значительной степени отвергнуты своим временем, однако они пробили брешь в стене материализма и позитивизма и разбудили поток живого понимания и отклика.

Значительным в начале века было влияние Анни Безант и Чарльза Ледбиттера и ученика шри Рамакришны шри Вивекананды. При них теософия и опыт шри Рамакришны перешагнули границы стран и континентов и стали всемирным явлением. В пространстве, созданном этими влияниями, притягивая одни элементы этого пространства и отталкиваясь от других, складывались новые формы духовного опыта.

Учение Гурджиева несет в себе явные следы влияния и умного использования идейных богатств теософии. Речь идет не только о соответствии основных концепций теософской доктрины и гурджиевского учения и об использовании им теософской терминологии – эти концепции и эта терминология к 1910-м годам стали уже общеупотребимыми в оккультных кругах многих стран. Гурджиев глубоко и лично вжился в основную теософскую идею утраты человечеством древнего знания и интерпретации найденных фрагментов этого знания. Идя вслед за Блаватской, не отягченный задачей впервые пробивать этой идее путь, Гурджиев легко отбросил уязвимые стороны теософии, такие, например, как ее слишком прямая зависимость от веданты и другого архаичного материала по символике древних религий. С помощью интервенции в область терминологии позитивистской науки, используя прием иронической регрессии в материализм и механицизм, он построил абстрактную космогонию и антропологию и тем самым оказался вполне созвучным интеллектуальным устремлениям российских интеллектуалов и богемы.

Приблизительно в это же время в Германии непосредственно из теософского учения вышла антропософия, которая за короткое время оттеснила теософию на задний план. Основатель ее Рудольф Штейнер для создания своего учения обратился к западным, и прежде всего христианским, истокам, умело инкорпорируя в него элементы из средневековых и древних гностических источников, однако не пренебрегая и ведическими школами мудрости, так же как и жемчужинами, разбросанными в трудах самой Блаватской. Другой духовно активный предшественник и современник Гурджиева, граф Герман Кайзерлинг, прекрасный знаток неоплатонических источников и викторианского оккультизма конца XIX века, был не только метафизическим путешественником, определявшим духовные перспективы стран и континентов Востока и Запада своего времени, но и основателем школы мудрости у себя в Германии. Как и в случае с теософией, речь шла об обогащении палитры западной духовной жизни и о создании учения для запросов нового времени.

Гурджиев не мог избежать влияния этих хорошо известных в начале XX века духовных авторитетов. Все они – Блаватская, Штейнер, Кайзерлинг, – как и Гурджиев, разделяли общую идею, а именно идею тайной традиции, или традиционного знания, которое от начала времен передавалось из уст в уста и в определенный момент вовсе исчезло из главных сфер европейской культуры. После своей блестящей победы в IV веке институциализированная христианская церковь в задоре борьбы выплеснула с водой и ребенка – она не только уничтожила своих оппонентов, но и отказалась от идеи христианского гнозиса, или глубинной традиции. Так произошло разделение традиции на явную и тайную, историческую и внеисторическую, разделение, которое не было абсолютным и глухим, а допускало и даже предполагало взаимодействие: от жесткого подавления и преследования тайной традиции до взаимовлияния и сотрудничества двух аспектов традиции в некоторые благодатные эпохи.

При всем многообразии принципов и идей тайной традиции ее главным элементом было признание основным делом человека стремление к духовной реализации как каноническим, так и неканоническим путем, а не только проявление благочестия через исключительно институциализированные формы, которые со временем в результате утраты христианством духовной динамики становились менее привлекательными.

Идея передачи из поколения в поколение закрытых от официальной культуры тайных знаний нашла в ХХ веке множество энтузиастов. Она легла в основу элитарного учения, созданного французским философом Рене Геноном и получившего название “традиционализм”. В числе приверженцев этого учения были такие влиятельные умы, как Фритьоф Шоан, Кумарасвами, Генри Корбин, Марсеа Элиаде, Юлиус Эвола, и другие. Генон и его последователи искали ответы на вопросы своего времени не только в духовном андерграунде мировых традиций, но и в их канонической истории, зафиксированной в богословии, литургии, архитектуре и иконографии, однако в большинстве случаев этот поиск происходил в пределах интеллектуальной сферы. В понятиях Гурджиева, в этом движении рост знания не шел рука об руку с ростом бытия, что вело к искажению самого знания и, в конечном счете, к эволюционному тупику.

Значительно больше общего может быть найдено между Гурджиевым и Рудольфом Штейнером, влияние которого в России, как мы знаем по примеру с Андреем Белым и Максимиллианом Волошиным, было весьма значительно. С Рудольфом Штейнером Гурджиева роднили общая для них обоих фундаментальная опора на христианство как основу их учений, и общая задача интерпретации христианства в духе выявления его “истинной”, “подлинной” основы. Можно найти немалое сходство и в космологических и антропологических элементах их учений и в свойственном им обоим тяготении к искусству – поэзии, музыке и балету – как к форме духовной работы. Оба они, отталкиваясь от далькрозовской школы эвритмии, создали свои школы “храмовых танцев” и театрализовали идею борьбы магов. И наконец, для обоих борьба светлого и темного начал в душе и в космосе составляла трагический драматизм жизни и пронизывала все аспекты и формы их учений.

Однако благодаря иронической регрессии в саентизм и материализм, а также гибкости в сложных политических условиях и исключительной пластичности в выборе форм “работы”, Гурджиев оказался социально устойчивее, чем Штейнер, который слишком негибко отождествил себя с высокой ролью пророка нового времени. Это дало Гурджиеву основание свысока относится к учению Штейнера и к его претенциозной позе, неуместных на фоне стремительной динамики эры автомобилистов и инженерии.

Гурджиев смело вторгался в современный ему язык науки. Вообще задача перевода на современный язык стоит перед каждым, кто хочет говорить с современниками о древнем и забытом знании. Развитие западной цивилизации в XVI–XIX веках привело к тому, что научный язык стал преимущественно языком для выражения секулярного знания. В начале ХХ века это уже был не громоздкий и неповоротливый язык догматической науки прошлых веков, а искушенный аппарат новой физики, математики и психологии. Гурджиев-теоретик проявил себя знатоком не только оккультизма и теософии, но и современных естественных и математических наук, так же, как и входившего в моду психоанализа. Известно, что очень часто создатели новой математики и психологии испытывали влияние оккультных учений. Таков был случай Зигмунда Фрейда, изучавшего алхимию, Сведенборга и гностических авторов, который в собственных изысканиях свел полученную им мудрость к чисто прагматическим и наукообразным моделям.

Гурджиев, напротив, нередко использовал элементы научного аппарата для “перевода” более созвучного ему оккультного знания на современный ему научный и психологический жаргон. Свидетели утверждают, что Гурджиев, как и Успенский, недолюбливал Фрейда и высоко ценил психологические знания, которые несли в себе христианские и буддийские традиционные источники. Очевидно, что именно в маргинальных формах христианской традиции, а также в суфизме и некоторых формах тхеравадинского буддизма, следует искать главные истоки гурджиевского психологического учения. Именно эта не затронутая деструктивными тенденциями времени здоровая традиционная сердцевина и поддерживала энергетически сильное поле влияния идей гурджиевской системы.

Истоки учения

Вопрос об истоках гурджиевского учения очень непрост. Можно перечислить десятки источников по мистической математике, музыкологии и космологии от Пифагора до Лоренса Олифанта и Вилльяма Беккера Фанештока на древнегреческом, латыни, английском, немецком, голландском и других языках (которыми Гурджиев чаще всего вообще не владел, хотя и уверял, что говорил на восемнадцати языках[507]), в которых концепции, диаграммы и расчеты почти совпадают с гурджиевскими. Некоторые современники утверждали, что, даже будучи прекрасно начитанным человеком, каким Гурджиев, кстати, и был, он все же не мог быть знаком со всеми этими источниками из-за одного их количества, и потому он, очевидно, получил свои феноменальные знания от какого-нибудь друга и наставника из длинного ряда посланных ему судьбой “замечательных людей”, часть которых были представлены в его книге “Встречи с замечательными людьми”.

Интересно, что в своем интересе к переходу от “трехмерной Вселенной” к “четырехмерной”, к проблемам времени, пространства и высших состояний Гурджиев “встретился” с Успенским, который разрабатывал эти идеи до встречи с Гурджиевым. Успенский обнаружил сходство “системы космосов” Гурджиева со своим “циклом измерений, легших в основание его “Новой модели Вселенной”[508], полный цикл которого составляют семь измерений. При этом неожиданным для Успенского было то, что в своей системе космосов Гурджиев шел значительно дальше него и объяснял “многое, что не было ясно” в созданной им “модели Вселенной”[509].

Среди “источников учения Гурджиева” в первую очередь называют книгу, написанную в I веке н. э. гениальным оккультистом Никомахом из Герассы Theologumena Arithmetica, в которой можно распознать всю “гурджиевскую нумерологию”, а также идеи “октав”, “луча творения” и даже “шкалу бытия”, или нумерацию космических уровней. Искушенность Гурджиева в традиционном знании, его знакомство с пифагорейской традицией, представленной в книге Никомаха из Герассы, равно как и его глубокая осведомленность в цифровом символизме, связано с духовной эволюцией человека: преодолением им механичности, развитием в нем сознания, контроля над нижними “центрами” и, наконец, превращением его в свободную от нежелательных влияний и случайных импульсов звезду, кажутся не менее чудесными, чем предположение о знании им труда иезуита Афанасия Кирхера, жившего в Риме в 1601–1680 годах, вышедшего в свет под названием Arithmologia. Именно в этой книге исследователи обнаружили изображение энеаграммы – девятиконечной фигуры, вписанной в окружность и состоящей из трех треугольников, внутри которых находится еще один маленький треугольник (рис. 2). Фигуру эту Афанасий Кирхер также называет энеаграммой и предлагает рассматривать ее как символическую схему чудесного и неописуемого развития интеллектуального или ангелического плана через астральный план в план элементов согласно творческой мудрости Троицы, сущей в Едином.

Рис. 2

Не менее удивительные параллели “гурджиевскому учению” были найдены при ознакомлении с работой жившего при короле Генрихе VIII каноника Франческо Гиорги, опубликованной под названием De Harmonia Mundi. В этой работе Франческо Гиорги утверждает, что универсальная гармония представляет собой “концерт всех струн в чистых размерах без диссонансов”. Дотошные последователи отыскали дюжину других авторов, видевших Вселенную то как простую октаву, то как музыкальный инструмент, то как энеаграмму. Наиболее интересным было открытие ими диаграмм А и Т, составленных христианским неоплатоником Раймоном Луллом, жившим в XIII веке, учениками которого были и Афанасий Кирхер, и Франческо Гиорги. Утверждая, что миром правит принцип девяти и что число девять – это число Божественных Достоинств, Раймон Лулл рисует эти диаграммы, чтобы показать, как именно “работает” эта девятка (рис. 3).

Рис. 3

Мы видим, что диаграмма Раймона Лулла представляет собой не что иное, как энеаграмму Гурджиева, какой ее изобразил в своей книге Успенский.

Неважно, получил ли Гурджиев это знание от несторианцев айсоров, от членов ессейского братства на берегу Мертвого моря, в каком-нибудь надежно укрытом монастыре Тибета или Сибири, от умудренного древней мудростью монаха, вроде того, о котором он рассказывает в девятой главе своих “Встреч с замечательными людьми”, от кавказских и среднеазиатских дервишей или в библиотеке князя Юрия Любоведского, но удержать интерес к этим аспектам знания, заставить эти схемы двигаться, услышать их ритм и пульс и передать их в движении, в танце Гурджиеву, разумеется, помогли его мощная воля и многогранная одаренность. Чудо Гурджиева было в соединении живого ума российского человека кавказского происхождения, выросшего в христианском космосе под опекой своего отца-грека и русских учителей и наставников на перекрестке разных традиций и в атмосфере страстного влечения к истине. Именно в этом счастливом соединении языков и традиций – как устной, так и книжной, в дружбе между древним и христианским космосами, в соединении российской шлифовки с неразрушенной традиционной мудростью Востока, в глубоком знании прошлого и настоящего и кроются истоки богатства и притягательности этого “замечательного человека”.

От большого Бога к маленькому “я”

Имена трех людей – Ницше, Раманы Махарши и Гурджиева – связаны с важным сдвигом, имевшим место в духовной жизни конца XIX – начала XX веков. Неизбежность такого сдвига была связана с теми глубинными изменениями, которые произошли в религиозном сознании как в западной культуре, так и на Востоке. Эти изменения легче всего проследить на истории христианского сознания последних веков, а именно на исторической тенденции отрыва христианской духовной практики от социально-культурной сферы и, соответственно, передачи христианством исторической инициативы всевозможным просветительским, эволюционистским, психологическим, экономическим и т. п. секулярным идеологиям, – несмотря на то, что еще сохранялись огонь и тепло в немногих удаленных от общественной жизни очагах христианской духовной практики. В это время – речь идет о духовном развитии Запада в течение последних трех-четырех веков – христианство постепенно вытеснялось также и из сферы внутренней жизни и переставало быть органичным интеллектуальным и эмоциональным пространством большинства западных людей. Богоцентризм традиционной западной жизни интенсивно заменялся эгоцентризмом, прикрытым фиговыми листочками саентизма, эволюционизма, прагматизма, марксизма, психоанализа. Как это уже было не раз в духовной истории и Востока, и Запада, содержание и ценность жизни и смысл человеческой и космической истории были редуцированы до уровня индивидуального, семейного и кланового мещанства, которое время от времени взрывалось изнутри рационалистическими или националистскими утопиями в форме кровавых зарев французской и русской революций, коммунизма и национал-социализма.

Именно в этой обстановке три героические личности – Ницше, Рамана Махарши и Гурджиев – совершили, каждый в своей среде и в соответствующей ей форме, попытку переакцентировки духовных установок своих современников. Попытка заключалась в видимом отказе от богоцентристских масштабов великих религий и в сведении экзистенциальной задачи в область индивидуального бытия.

Ницше первым констатировал закат богоцентристской христианской парадигмы и сформулировал ограниченную цель для немногих героических личностей – достижение сверхчеловеского состояния. Перед ними ставилась задача трансформации индивидуального бытия, причем делалось это в романтической форме философской поэзии.

Несколько позже, уже в начале ХХ века, молодой отшельник Рамана Махарши, поселившийся на горе Аруначала на юге Индии, предложил простую методику “вичары”, или вопрошания “Кто есть я?”, основанную на непрерывной практике этого вопрошания в связи с любыми формами жизнедеятельности и даже в связи с самой “вичарой” (“Кто есть я, практикующий вопрошание: кто есть я?”). Вопрошание это не требовало вербального ответа и состояло в непрерывной концентрации на своем сиюминутном “я”, что в конце концов должно было привести вопрошающего к переживанию тождественности индивидуального и универсального Атмана и к духовной трансформации. Тем самым эгоцентристская фиксированность на своем “я” – образе, который занимает людей больше любого другого, и слове, которое произносится людьми чаще любого другого, – превращалась им в метод преодоления этого “я” и выхода к переживанию Атмана.

Одновременно с Раманой Махарши Гурджиев предложил своим последователям в Москве, Петербурге, Париже, Лондоне и Нью-Йорке теорию и практику “четвертого пути” – борьбы с гипнотическим сном, или отождествлением со своими бесчисленными “я” через самовспоминание, или “память себя”. Как у Ницше и Раманы Махарши, мы видим здесь смещение экзистенциального интереса в ту область, куда он уже и так был смещен самим ходом духовной деградации, то есть в область индивидуальной заботы и эгоистического интереса, однако одновременно с этим предлагается теория и практика трансформации этого интереса, ведущая человека в противоположную от секуляризма и утопизма сторону – к традиционным понятиям и ценностям. Эмпирическое индивидуальное “я” – предмет острого интереса каждого человека – в этих трех системах было не тупиком, как в прагматических и экзистенциалистских теориях и в психоанализе, а дверью и путем в традиционалистский космос, у Гурджиева – к христианскому умному деланию, а у Раманы Махарши – к индуистской веданте.

Христианство, две тысячи лет тому назад провозгласившее две как будто бы взаимоисключающие идеи – “Царствие Божие приблизилось” и “Царствие Божие внутри нас”, – а затем пришедшее к проповеди практически безнадежной “веры” и неисполнимой морали без конкретных перспектив для индивидуального “я”, в учении Гурджиева неожиданно обрело почву под ногами в виде многогранной “системы”, изложенной им на вполне современном, хотя и причудливом языке, напоминающем языки психологов, химиков, физиков, механиков и музыковедов. И снова Царствие Божие приблизилось в старинном или несколько модифицированном обличии, став предметом заботы людей, воодушевленных идеей “работа над собой”. Оно выступило в знакомом облике владельца имения или хозяина упряжки, а также в форме “перманентного Я”, “объективного сознания”, или “четвертого тела”. Оно было снова “внутри нас”, точнее, мы были внутри него, и нам предстояло войти в него, принося свои жертвы и прилагая усилия – с помощью нового учения и удивительного “человека, который принес учение”, “который не спит” и “который знает”.

Эзотерическое христианство

Выступая перед своими последователями во время последнего пребывания в Нью-Йорке и рассуждая о том, что человек может выбирать для себя разные пути, включая и путь монаха, Гурджиев уточнил: “Я не говорю о псевдорелигиях. Есть четыре настоящие религии: христианская церковь, православная и католическая, мусульманская вера, иудейская вера и браминская религия”[510].

Задолго до этого нью-йоркского выступления, беседуя со своими учениками в Петербурге, Гурджиев назвал свое учение “эзотерическим христианством”.

Эти два разведенных во времени замечания по поводу настоящих и ненастоящих религий дают нам, с одной стороны, представления о том, какая карта религий мира была у Гурджиева, а с другой, они локализуют место “четвертого пути” на этой карте.

Прежде всего бросается в глаза, что на гурджиевской карте религий мира отсутствуют две большие “религии” – буддизм и протестантизм, а также “религии” Китая. Слово “религии” поставлено нами в кавычки, чтобы оттенить особый характер каждой из названных религиозных систем и их невписываемость в некое обобщенное понятие “религии вообще”. Из четырех “настоящих” религий Гурджиев безошибочно называет “своей” религией христианство, оговаривая лишь, что это эзотерическое христианство.

Вот как передает Успенский разговор о христианстве, возникший во время одной из петербургских встреч 1915 года. На вопрос, заданный Гурджиеву, как стать христианином, он ответил:

“Прежде всего, необходимо понять, что христианин – это не человек, который так называет себя, не человек, которого так называют другие люди. Христианин – тот, кто живет в соответствии с заповедями Христа. Такие, каковы мы есть, мы не можем быть христианами. Чтобы стать христианином, человек должен быть способным “делать”. А мы ничего не можем “делать”, с нами все “случается”. Христос говорил: “Любите врагов ваших”. Но как можем мы любить своих врагов, если мы не способны любить даже своих друзей? Иногда что-то в нас “любит”, иногда “не любит”. В нашем нынешнем состоянии мы не можем даже по-настоящему хотеть быть христианами, ибо опять-таки иногда “что-то желает” этого, а иногда “не желает”… Чтобы стать хорошим христианином, человек должен быть. “Быть” – это и означает быть господином самого себя. А если человек не является господином самого себя, у него ничего нет и ничего не может быть. И он не способен быть христианином. Это всего-навсего машина, автомат; а машина не может быть христианином… Быть же христианином – значит быть ответственным. Ответственность приходит позднее, когда человек отчасти перестает быть машиной и начинает на деле, а не только на словах желать быть христианином.

– В каком отношении к известному нам христианству находится излагаемое вами учение? – спросил кто-то из присутствующих.

– Я не знаю, что вам известно о христианстве, – ответил Гурджиев, подчеркнув последнее слово, – и потребуется много разговоров в течение долгого времени, чтобы выяснить, что вы понимаете под этим словом. Но ради тех, кто уже знает, я скажу, что это, если угодно, эзотерическое христианство”[511].

Гурджиев называет свое учение христианством, однако уточняет, что он имеет в виду под христианством, очищая его от всех инертных исторических и “культурных” ассоциаций и делая акцент на актуальном и действенном значении этого слова. Христианин, по Гурджиеву, – это: 1) человек, который “живет в соответствии с заповедями Христа”, христианином не может быть человек, который “не способен любить не то что врагов, но даже своих друзей”, 2) христианин “должен быть способным “делать” и “быть”, то есть, 3) “быть ответственным” и 4) “быть господином самого себя”, наконец, он 5) должен “желать быть христианином на деле, а не только на словах”, т. е. христианство – это не то, что его последователи называли до сих пор христианством, а нечто значительно более серьезное. И это новое “истинное христианство” Гурджиев определяет как эзотерическое.

Через некоторое время после этого петербургского разговора Гурджиев разъяснил своим ученикам новое значение слова “эзотерический”. Он сделал это посредством своего обычного приема терминологической регрессии, введя промежуточное понятие “мезотерический” и закрепив за ним то значение, которое его слушатели связывали с понятием эзотеризма, тем самым отделив “истинный эзотеризм” от того, что имели в виду его слушатели под этим словом.

Это новое определение эзотеризма перекликалось с гурджиевской концепцией трех типов влияний. Как мы помним, к влияниям первого рода Гурджиев относил те, которые идут от жизни и приносят механические впечатления, они формируются данными, воспринятыми непроизвольно и непосредственно из внешнего мира, так же как и возникающими во внутреннем мире человека в результате автоматически повторяемых ассоциаций. Ко второму роду влияний Гурджиев относил те, которые приходят от книг, философских систем, религий и искусства и приносят впечатления, которые сознательно формируются посредством преднамеренного активного мышления и осознания реальности. В таких впечатлениях грубые и тонкие элементы перемешаны в различных пропорциях. Влияния третьего рода приходят от “работы” и создают впечатления, берущие начало исключительно в так называемых “трансформационных” процессах, ведущих к сознательной эволюции человека.

Можно предположить, что в гурджиевском понимании “экзотерические” явления связаны с влияниями первого рода, “мезотерические” – с влияниями второго рода и “эзотерические” – с влияниями третьего рода. Обычное христианство оказывается отнесенным к явлениям мезотерическим, то есть оказывается связанным с влияниями философскими и культурными, с ритуалами, музыкой, живописью, архитектурой и т. п.

Таким образом, по Гурджиеву, содержанием эзотерического христианства, в отличие от обыденного, социального или культурного, является трансформация человека. Но ведь именно это и является главным содержанием и целью гурджиевской “работы”. Гурджиев называет свое учение “эзотерическим христианством” потому, что оно отвлекается от второстепенных аспектов христианства и выдвигает на первый план задачу сознательной эволюции человека.

Можно предположить также, что вопрос об отнесении своего учения к области той или иной религии или к тому или иному типу явлений не был для Гурджиева столь важным. Можно также предположить, что в другом историческом, культурном или религиозном контексте при надобности он мог бы вообще заменить определение “эзотерическое христианство” на какое-нибудь другое. Не случайно, отвечая на настойчивые вопросы своих петербургских учеников о своем учении, Гурджиев уточнил: “это, если угодно, эзотерическое христианство”, делая акцент на условности и историко-культурной обусловленности этого определения. Тем самым он показал, что главная цель его системы, составлявшая неотъемлемый элемент всей его деятельности и выраженная в задаче, которую он ставил перед своими учениками и последователями, – это эволюция человека, его духовное возрастания и, в конечном счете, его “пробуждение” от “сна”, в какой бы форме и на каком языке эта задача ни определялась.

Христианство, безусловно, было естественной религиозной и культурной основой его жизни – он вырос в христианской семье и христианской стране, не исключено, что какое-то время он даже был студентом богословской семинарии (вспомним историю с фотографией Гурджиева-юноши в высоком, возможно послушническом, головном уборе, которую видел Успенский в 1917 году в Александрополе в его родительском доме), и на протяжении десятилетий своих духовных исканий и странствий – в том числе в Рим, Иерусалим, Константинополь, Афины и на гору Афон – он несомненно учился и многому научился у христианских монахов и богословов. Однако он не остался в “горизонтальной” плоскости выбора между “настоящими религиями”. Гурджиев видел, что подобно другим великим религиям социальное христианство утратило свой трансформационный стержень, энергию преображения жизни, стало “догонять” современность или же отвернулось от нее.

В этой ситуации Гурджиев сумел избежать и других “горизонтальных” соблазнов: соблазна изобретения новой религии и соблазна реформации христианства. Он не стал вслед за Блаватской делать ставку на новую доктрину, новое метафизическое учение о происхождении и эволюции космоса и человека. Гурджиев выбрал другой ракурс деятельности: он поставил перед собой задачу практической разработки метода, ведущего к освобождению человека от главного фактора его несвободы – от его механичности.

Следует заметить, что гурджиевские идеи происхождения и эволюции космоса нарочито условны и схематичны. Что же касается идеи эволюции человека, то критерием такой эволюции, по Гурджиеву, является не совершенствование общественных отношений или орудий труда, как считали некоторые современные ему социальные философы, и не прохождение духовного искателя через неизменные навеки фиксированные инициации, как это утверждалось теософами, а инициатива и сознательное усилие человека, создавшего в себе “магнитный центр” и стремящегося к обретению внутреннего единства. В основе этих усилий лежала “работа над собой”, состоявшая в самонаблюдении, неотождествлении, памяти себя и т. п., а конечной целью и смыслом этих усилий было “пробуждение” человека, то есть его прорыв в “четвертую комнату”, создание “четвертого тела”, или появление в человеке перманентного “Я”, а вместе с ним – сознания, совести и воли. Можно сказать, что решение этих необычайно трудных задач и было единственной “религией”, которую проповедовал и которой учил Гурджиев.

Для этой проповеди и для этого учения Гурджиевым были изобретены своеобразная форма и оригинальный язык, которые не устарели и по сей день, судя по тому, сколько у их изобретателя появилось с тех пор преемников и подражателей. Гурджиев фактически изобрел не одну, а несколько разнообразных форм передачи своего учения, приноравливая их к разным культурным средам, потребностям тех или иных групп людей и к последовательно меняющимся эпохам: дореволюционной России, России эпохи гражданской войны, Тифлиса 1919–1920 годов, Константинополя, довоенной и послевоенной Франции, Америки 1920-х, 1930-х и 1940-х годов. Лекционный и дискуссионный стиль первых лет работы в российских столицах был сменен им на “язык ситуативных наставлений” в наступившую вскоре эпоху социальных катаклизмов – революции и гражданской войны – в России, а затем – на язык “движений” и “священных танцев” в условиях эмигрантского многоязычия и появившейся трудности вербального общения.

Вербальная форма “философии”, “учения”, “системы знания” никогда не была для Гурджиева единственной или исключительной. Каждый раз, когда возникала новая ситуация, рождалась новая форма, ставились новые задачи, соответствующие новой обстановке и новым запросам – “движения”, танцы, лекции, целительство, писательство, строительство, музыка, балет – и создавалось особое гурджиевское пространство, которое и было главным трансформационным фактором для сотен и тысяч людей, притянутых к нему его внутренними энергией и смыслом.

То, что принес Гурджиев, Успенский называл “фрагментами неизвестного учения”. Однако сам Гурджиев постоянно подчеркивал целостный характер принесенного им учения и сетовал на людей, выделявших из целого отдельные части или аспекты. Наиболее употребимым названием учения Гурджиева в среде его последователей было “четвертый путь”. Гурджиев назвал свое учение “эзотерическим христианством”. “Эзотерическое” в данном контексте означало “сокровенное”, “глубокое”, “открытое немногим, избранным, совершенным”. В этом смысле эзотерическими были учения древних гностиков Валентина, Василида, Маркиона, Птолемея и Манаса, раскрывавшие немногим, избранным, совершенным людям тайны Плеромы и космоса. Учение Гурджиева также раскрывало тайны Плеромы и космоса, однако эти тайны были лишь аспектом его учения о трансформации и “пробуждении”.

В свое время христианство сняло покров с некоторых глубоких тайн иудаизма, и, по одной из распространенных трактовок христианской мистерии, именно за раскрытие храмовых тайн Иисус был убит их хранителями. Христианство шло намного “дальше” иудаизма и в смысле требований к человеку, “вставшему на путь”, оно было значительно радикальнее иудаизма. Оно учило: люби не только ближнего, но и врага, молись за проклинающего тебя, постись за преследующего тебя. Оно требовало: отдай отнимающему у тебя верхнюю одежду и нижнюю одежду, пройди с тем, кто требует этого от тебя, не одну, а семь стадий, прости виновному не один, а семь и семижды семь раз. Оно говорило о причастности Иисуса к сокровенной глубине Божественного. Для своего времени и своих обстоятельств оно было шагом вперед на пути духовной актуализации фарисейского и садуккейского иудаизма, сдвигом фокуса – от теологического к антропологическому. Оно резко сокращало пропасть между человеком и Богом, и в этом смысле христианство может быть названо и называлось “эзотерическим иудаизмом”.

В подобном же смысле “четвертый путь” был “эзотерическим христианством”. Он не только радикализировал, но и конкретизировал христианство. “Четвертый путь” снова означал сдвиг фокуса – от теологического к антропологическому, он снова резко сокращал пропасть между человеком и духовным миром. Если благой вестью христиан было приближение Царствия Божия, радостная констатация его локализации “внутри нас” и потому независимости человека от всех жизненных невзгод и даже от самой смерти, то “четвертый путь” сделал для своего времени конкретной и достижимой задачу “пробуждения” человека, т. е. появление в человеке сознания, совести, воли и бессмертия. Эффект освобождающего шока вызвало уже одно внезапное осознание очевидности отсутствия у человека этих приписываемых им себе качеств.

Далее ставилась задача последовательной работы по созданию или воскрешению в себе этих качеств, работы, которая должна была одновременно вестись человеком в трех его “центрах”: интеллектуальном, эмоциональном и двигательном. Механические, химические, астрономические и музыкальные аналогии, обильно используемые в концептуальной части учения, и соответствующая терминология упрощали не суть процесса, а работу с теми аспектами человека, которые вполне поддавались подобному упрощению. Задачи “памяти себя” и “повышения уровня бытия” оставались вполне неуловимыми для разума и требовали для своего решения включения высших эмоциональных и интеллектуальных ресурсов человека. Как и христианство в первые века своей истории,“четвертый путь” стал мощным “будильником”, т. е. своего рода духовным катализатором, и остался и по сей день источником ярких инспираций для пытливого ума и отважного духа.

Рядом с Гурджиевым проявилось целое созвездие ярких талантов, таких как Успенский, де Гартман, Ораж, Беннетт, Родни Коллин, Джин Тумер, Рене Домаль, однако нужно признать, что ни Гурджиеву и ни одному из его учеников и последователей не удалось повернуть “колесо дхармы” и остановить духовный “закат Запада”. Как знать, не отсутствие ли в движении человека с качествами Павла и присутствие рядом с Гурджиевым Успенского с его интелектуальной дотошностью и экзистенциальной нерешительностью не позволили этому движению обрести звездную судьбу и создать противодействие разгулу энтропии в человеческой истории нового времени. Но и Гурджиеву было далеко до того, кому своей жизнью и смертью служил апостол Павел.

3. Успенский без Гурджиева

Успенский и его английские последователи

Проводив Гурджиева в Америку в декабре 1923 года, Успенский вернулся в Лондон, собрал своих учеников и сообщил им о своем решении порвать всякие связи с “загрязненным источником”. Учение, принесенное Гурджиевым, истинно, заявил им Успенский, но тот, через которого оно пришло, изменил самому себе, и общение с ним может нанести большой вред. Успенский поставил своих последователей перед выбором: остаться с ним или перейти к Гурджиеву. Какие бы основания ни подводил Джеймс Вебб под свою гипотезу о тайном сговоре между Гурджиевым и Успенским и о тайных связях между ними, продливших их отношения вплоть до 1931 года, разрыв 1923 года был окончательным, решительным и публичным. Разрыв этот не просто завершил восьмилетний период драматического взаимодействия и сотрудничества двух ярких пассионариев, но и создал прецедент принципиального противостояния личности и методам Гурджиева. Он также обозначил начало эпилога нашей истории и истории их жизней – эпилога, длившегося четверть века – Успенский умер в 1947-м, а Гурджиев – в 1949 году, – в течение которых Успенский застыл в горькой роли печального Пьеро – транслятора необычных идей, воспринятых им от Гурджиева, Гурджиев же продолжал лихорадочно менять свои сценарии, роли и актеров, однако в его арлекинаде чувствовались растущая усталость и механичность. Поездка Гурджиева в Америку в конце 1923 года стала пиком его карьеры, после которого начался медленный и долгий период заката.

Разрыв с Гурджиевым стал для Успенского болезненным нарывом, на долгие годы омрачившим его жизнь. Отныне вся его жизнь была пропитана горечью и безысходностью. Отвергнув Гурджиева-человека, Успенский так и не смог освободиться от него, продолжая до конца жизни “работать” с гурджиевскими идеями и жить в пространстве гурджиевской “работы”. Рядом с ним жила его фиктивная жена Софья Григорьевна Успенская – “Гурджиев в миниатюре”, или “Гурджиев в юбке”, – которая дополняла Успенского, выполняя за него те функции в “работе”, которые он явно не хотел выполнять сам, а именно черную работу разоблачителя “ленивого”, “тщеславного” и “самолюбивого” человека в каждом из его учеников, подстегивателя их усилий в плане “памяти себя” и “пробуждения”. До поры до времени этот раскол в нем самом тщательно заслонялся его уверенной манерой держаться, которая вытекала из его уверенности в правильности выбранного им пути. Последняя опиралась на учение, которое долгое время поддерживало его самого и его лондонских и нью-йоркских последователей. Рухни вера в истинность учения, рухнуло бы все остальное, но до самых последних месяцев его жизни учение “держало” Успенского, и Успенский “держал” учеников.

С самого разрыва с Гурджиевым Успенский напряженно следил за его деятельностью, и он единственный в самом начале 1924 года заявил об опасном направлении, выбранном Гурджиевым, и предсказал катастрофу. Автомобильная авария (или ее инсценировка) лета 1924 года подтвердила предсказания Успенского, резко оборвав двухлетний период лихорадочной деятельности Гурджиева в шато Приере по созданию Института. После “выздоровления” начался “писательский” период Гурджиева, длившийся с перерывами почти двадцать лет. К концу 1920-х годов Успенский объявил своим последователям, что он больше не ждет ничего хорошего от Гурджиева и отныне надеется только на себя. К этому времени он также вернулся к писательству, взвалив большую часть забот по организации “работы” на Софью Григорьевну. Когда в 1934 году в Лондон была привезена брошюра Гурджиева “Вестник грядущего добра”, Успенский определил отношение своих лондонских последователей к ее содержанию в таких неоправданно несправедливых словах, как “паранойя” и “сифилис”. Успенский как будто бы не хотел видеть мучительной драмы создателя системы, оказавшегося один на один с обреченной на гибель Европой, в период ее стремительно развивающегося заката, и словно бы не замечал мучительной работы по смене масштабов действия, определения новых ориентиров и мотивировок, которыми был занят Гурджиев.

Свое новое отношение к Гурджиеву Успенский выразил утрированно просто: в Гурджиеве, как в каждом человеке, есть хорошая и плохая стороны, и вот победила плохая: Гурджиев сошел с ума. Только безумный, утверждал Успенский, может делать то, что делал Гурджиев. Или иначе: деятельность Гурджиева не соответствовала принципам его учения, она была безответственной, авантюрной и неистинной. Принцип спектакля, “шоу”, успеха (как раз в это время Гурджиев проводил демонстрации “движений” и танцев в Париже и Нью-Йорке) заслонил и заменил собой идею “работы”. “Если Гурджиев приедет в Лондон, – говорил Успенский своим ученикам, – я уеду в Париж. Если он уедет в Париж, я поеду в Лондон”. Гурджиев стал, по словам Успенского, “загрязненным источником”, однако он был его единственным источником – другого источника у Успенского не было. Размышляя над этими вопросами, Успенский проводил долгие вечера за бутылкой водки или виски с одним или двумя учениками. Иногда при этом он рассказывал истории или рисовал живые сценки из своей московской жизни, и только самые стойкие, досидевшие с ним до рассвета, могли рассчитывать получить от него ценные указания, связанные с работой.

Успенскому не оставалось ничего иного, как продолжать “работу” так, как он ее понимал. Временами он делал попытки выстроить внутреннюю ситуацию на своих идеях догурджиевского периода. Начиная с 1927 года он работал над толстым томом своих произведений, который представлял из себя перевод и новую редакцию его работ, опубликованных в России до 1917 года. Книга эта вышла в 1931 году под названием “Новая модель вселенной” с подзаголовком “Принципы психологического метода в его приложении к науке, религии и искусству”. Этот труд был логическим продолжением, развитием и разработкой основных аспектов его старой книги Tertium Organum, опубликованной в Америке в 1921 году.

Очевидно, работа над этой книгой могла только частично заполнить вакуум, образованный разрывом Успенского с Гурджиевым. Идеи, занимавшие Успенского до знакомства с учением “четвертого пути” (Успенский и его ученики называли это учение “системой”), были уже давно им изжиты, и попытка их воскрешения не могла удовлетворить ни Успенского, ни его лондонский круг. Оставалось либо искать истоки “системы” – тот “внутренний круг человечества”, который снабдил Гурджиева его учением и дал ему его миссию, либо надеяться, что усилия Успенского и его последователей будут замечены этим “внутренним кругом” и его представители сами вступят в контакт с ним. Была еще одна возможность, которая обсуждалась Успенским и его английскими учениками, а именно что сами они и являются внутренним кругом человечества. Впрочем, по поводу всех этих предположений ни у Успенского, ни у его лондонского круга не было полной уверенности. Успенский склонялся ко второй гипотезе, а именно, что нужно развивать работу и ждать сигналов от “внутреннего круга”.

Софья Григорьевна Успенская оставалась с Гурджиевым в шато Приере после разрыва с ним Успенского и переехала в Англию только в 1929 году по просьбе Гурджиева, пославшего ее помогать мужу в работе. В Англии она начала работать с несколькими учениками Успенского, но постепенно круг ее ответственности расширился, и она стала важнейшей составляющей системы, построенной Успенским. Софья Григорьевна была, несомненно, талантливым организатором и человеком, сочетавшим в себе резкий решительный характер с едкостью и наблюдательностью, позволявшими ей подмечать и высмеивать механичность, эгоистичность и лень в поведении людей. Она отказывалась именоваться “учителем” и называла себя “нянькой”, олицетворяя жесткую сторону “работы” и оставляя Успенскому область теории и авторитет учителя. Своим учителем она признавала только Гурджиева, не претендуя на понимание его самого и его учения. “Я не претендую на понимание Г. И. Гурджиева, – говорила она. – Для меня он Х. Но я знаю, что он мой учитель, и у меня нет права его судить и нет необходимости его понимать”[512]. В течение 1930-х годов, ее роль в работе Успенского становилась все более значительной. Фактически она организовывала работу в имениях, которые арендовывались на летние месяцы и куда сьезжались сотни учеников, многие из которых приезжали непосредственно к “мадам” и считали себя ее учениками.

Круг влияния Успенского в Англии расширялся с каждым годом. Публикация “Новой модели вселенной” в 1931 году и второе издание этой книги в 1934 году привлекли к нему множество новых учеников. Постепенно он выделил двух своих “старых” последователей, предоставив им право вести собственные группы. Это были Джонн Беннетт и Морис Николл.

В начале 1930 года Беннетт поставил Успенского перед фактом начала им своего учительства, и Успенскому не оставалось ничего иного, как признать этот факт. Беннетт посылал Успенскому отчеты о проводимых им занятиях со спонтанно собравшейся вокруг него группой, выказывая готовность немедленно прекратить их, если Успенский их не одобрит, однако долго не получал от Успенского ответа. Осенью этого же года он и его жена через секретаря Успенского были приглашены на цикл лекций Успенского под названием “В поисках объективного сознания”. Беннет воспринял это приглашение как молчаливое одобрение его деятельности, и действительно, Успенский, по словам Беннетта, “ни словом не вспомнив прошлое, позволил мне не только посещать его собрания, но вскоре поручил мне читать лекции вслух в его присутствии”[513]. Существовал и держался долгие годы строгий запрет разглашать содержание учения. Лекции по “четвертому пути” читались только ученикам и только лишь при условии, если они брали на себя обязательство не разглашать их содержание. Факт выступления Успенского с публичными лекциями, частично раскрывающими аспекты учения, был экстраординарным, и Успенский нуждался в объяснении этого поступка.

Беннетт припоминает свой откровенный разговор с Успенским, во время которого тот сказал ему: “Я ждал все эти годы, так как хотел узнать, что будет делать мистер Гурджиев. Его работа не принесла тех результатов, на которые он надеялся. Я все еще уверен, что существует Великий Источник, из которого пришла его Система. У мистера Гурджиева должна быть связь с этим Источником, но не думаю, чтобы она была полной. Что-то упущено, и он не может это найти. Если мы не можем установить связь через него, остается надежда прямого контакта с Источником. Но, ища, мы ничего не добьемся: он спрятан гораздо надежнее, чем принято думать. Следовательно, остается одна надежда: Источник сам будет искать нас. Поэтому я здесь, в Лондоне, читаю эти лекции. Если те, кто имеет истинные знания, увидят, что мы можем быть им полезны, они пришлют кого-нибудь. Но надо понимать, что сами для себя мы ничего не можем сделать. Самый важный секрет еще не раскрыт. Мы можем подготовиться и подготовить других, но не можем сделать ничего позитивного”[514].

Морис Николл, практикующий врач-психиатор, человек с широкими связями в литературных и артистических кругах, был старейшим учеником и другом Успенского. В 1931 году Успенский сам предложил ему стать учителем “системы”, и вскоре в докторской приемной Николла наряду с больными сидели небольшие группки его учеников, с которыми он основательно прорабатывал все тонкости учения Гурджиева-Успенского. Вскоре число его учеников многократно возросло, а записи его бесед с ними впоследствии превратились в пятитомный “Комментарий к учению Гурджиева и Успенского”, источник, стоящий по основательности, но не по факту резонирования рядом с книгами Успенского “В поисках чудесного” и “Четвертый путь”.

Влияние Успенского в довоенной Англии трудно переоценить. Его горячим поклонником был Бернард Шоу. Среди других именитых посетителей его лекций следует назвать Олдоса Хаксли, Геральда Нерда и Кристофера Ишервуда. Хаксли и Ишервуд, хотя и не принимали участия в “работе”, несколько раз ездили к мадам Успенской за консультациями по интересующим их вопросам. Вообще идеи и терминология “системы” стали проникать в литературные салоны и вплетаться в ткань романов и пьес, написанных в Англии в эти годы. Так, герой пьесы Шоу “После многих лет” д-р Проптер, обладающий способностью “выходить из личности”, воплотил в себе многие черты Успенского. “Личность – это тюрьма, – говорит этот герой. – Потенциальным добром является все, что помогает выйти из тюрьмы”. В 1936 году Кеннет Волкер напечатал книгу под названием “Самозванец, незаконченный автопортрет”, в которой он строит свою биографию на основе концепции множества “я”. Все эти различные “я” живут скорее во сне, чем наяву, а “Самозванец” – это человек, связанный с тем, что автор называет “большим Я”. Ряд других философских и литературных работ, опубликованных в эти годы, и идущие в лондонских театрах спектакли свидетельствуют о том, что влияние Успенского на культурную жизнь Англии 1920–1930-х годов действительно было значительным. Все это также вело к увеличению притока новых студентов.

В 1935 году Успенский переехал в большой дом с фермой в Шурее. Место это, известное как Лин плэйс, усилиями мадам Успенской стало подобием шато Приера. Студенты – а туда съезжалось одновременно до ста студентов – не только учились, участвовали в гурджиевских “движениях” и слушали лекции Успенского, они также работали в поле и по дому, выполняя всевозможные хозяйственные поручения. В 1937 году было куплено большое здание, известное как Колет хауз, в котором проводились занятия по “движениям”, и было основано Историко-психологическое общество, в котором в момент его основания было 300 членов. В программе общества были следующие пункты: изучение проблем эволюции человека и особенно идеи психотрансформизма; изучение психологических школ, существовавших в различные исторические периоды и в разных странах и изучение их влияния на интеллектуальное и моральное развитие человечества; практическое исследование методов самоизучения и саморазвития; исследование истории религии, философии, науки и искусства.

Ученик и друг Успенского А. Н. Рабинек, живший в Нью-Йорке в начале 1980-х годов, рассказывал автору о большом сборе, устроенном Успенским в 1938 году в Колет хаузе, на который собралось, выстроившись во дворе, около тысячи учеников. Успенский, стоявший на крыльце с группой близких учеников, поймал взгляд стоявшего рядом Рабинека и шепнул как будто бы про себя по-русски: “Это все я”. Это был пик его силы и славы.

На самом деле положение Успенского было вовсе не простым. Авторитет его был достаточно двусмысленным. Его запрет на общение с обитавшим в Париже “загрязненным источником” многими не принимался всерьез. Половина собравшихся были учениками мадам Успенской, никогда не прерывавшей контактов с Гурджиевым. Некоторые из его учеников также ездили за консультациями в Париж. “Внутренний круг человечества” не спешил с установлением контактов с лондонским Историко-психологическим обществом. Будущее не сулило ничего хорошего. В воздухе уже слышались звуки надвигающейся новой мировой войны. Близкие ученики Успенского отмечали, что последние месяцы в Лин плейс Успенский был мрачен и неразговорчив.

Успенский в Америке

Чем более неизбежной становилась война, тем чаще на встречах с учениками Успенскому задавали вопросы о присходящих событиях. Ответы Успенского звучали вполне в духе учения. Человек не способен ничего “делать”, с ним все “случается”. Нет справедливых и несправедливых войн, нет правды и лжи, а есть только частички того и другого в понимании спящего человека. Фашизм был необходимым следствием неспособности Запада в свое время противостоять большевизму. Коммунизм и фашизм – оба представляют собой власть шудр. Однако если в 1914 году можно было говорить о начале конца, то теперь наступает заключительный акт данной фазы мировой истории, после которой от старой западной цивилизации ничего не останется.

В 1939 году началась война. Жизнь в Англии становилась все труднее. В условиях бомбежек Лондона и всеобщей подозрительности вести “работу” стало почти невозможно. Это и зафиксировал Успенский на одной из последних встреч с учениками. В январе 1941 года в Америку эмигрировала Софья Григорьевна, а летом за ней последовал Успенский. Уезжая, он сказал им: работа в Англии должна продолжаться. И работа продолжалась, не развиваясь, по тем моделям, которые были выработаны за двадцать лет Успенским. Лин плейс, куда, убегая от бомбежек, переселились некоторые семьи последователей Успенского, стал оплотом его оставшихся в Англии учеников. Во главе разных групп оставшихся учеников стояли Джонн Беннетт, Кеннет Волкер, Морис Николл и д-р Френсис Ролс. Некоторые из учеников Успенского последовали за ним в Америку, среди них был журналист лорд Пентланд и новый, но энергичный последователь Успенского Родни Коллин-Смит, больше известный по его книгам как Родни Коллин.

Джон Беннетт был тем молодым работником английских спецслужб (увы – довольно обычная и грустная подробность любой современной – не только эмигрантской – среды обитания), который встретил Успенского и Гурджиева в Константинополе в 1921 году и увлекся учением Гурджиева, сделав его стрежнем и основным содержанием своей жизни. Он помог Успенскому с получением английской визы и в 1922 году безуспешно пытался помочь Гурджиеву, когда тот приезжал в Лондон для встречи с учениками Успенского, в получении права на жительство в Англии. Еще в 1931 году с молчаливого согласия Успенского он начал вести свои собственные группы “четвертого пути”, соединяя идеи Гурджиева и Успенского со своей концепцией “Драматической вселенной”. Отъезд Успенского в Америку в 1941 году дал Беннетту возможность развернуть в Англии свою собственную деятельность, которая по окончании войны приобрела значительно большие масштабы. Среди консервативных последователей Успенского он считался человеком, отклоняющимся от канонов, установленных учителем. Сам он видел себя человеком искренним и был убежден в том, что идеи должны развиваться. К концу войны в связи с публикациями Беннетта, раскрывающими публике некоторые аспекты учения, он был осужден Успенским, приславшим ему из Америки требование вернуть в Лин плейс все материалы и записи, что означало полное отлучение от системы. Позже, после смерти Успенского и Гурджиева, Джон Беннетт стал одним из основных проводников движения Субуд, а также немало сделал для укоренения в Англии суфийской школы Идриса Шаха.

Кеннет Волкер, хирург, автор философских эссе, в частности книги “Самозванец, незаконченный автопортрет”, в которой он раскрыл свою биографию на основе концепции множества “я”, был также одним из старейших учеников Успенского.

Лорд Пентланд, или Джон Пентланд, один из наиболее доверенных учеников Успенского, пришел к нему в середине 1920-х годов. Отец его был губернатором штата Мадрас в Индии, а сам Джон Пентланд был талантливым английским журналистом, пока встреча с Успенским не изменила всю его жизнь. Вслед за Успенским он приехал в Америку в начале войны и устроился там для того, чтобы находиться рядом с учителем, облегчая ему тяготы эмиграции.

Родни Коллин был человеком беспокойным и страстным, путешественником, журналистом, философом, основателем пацифистского журнала “Рюкзак”, автором книги путевых заметок по Андалузии “Пальмы и дворики”. В 1930 году он встретил свою будущую жену Жаннет Бакли, оказавшую сильное влияние на дальнейшее направление его интересов. В 1932 году он обратил на себя внимание читателей статьей в журнале “Арийский путь”, в которой вполне в духе идей Успенского писал о необходимости установления мирового правления аристократии. В 1935 году он начал посещать лекции Мориса Николла, а затем лекции Успенского. После встречи с Успенским Родни Коллин и Жаннет Бакли целиком посвятили себя “работе”. Они поселились рядом с Лин плейс и проводили там все свое свободное время. Здесь у Родни Коллина явно проявились черты, которые позже сделали его одной из ярких фигур движения: максимализм, аскетизм, одержимость идеями учения.

По случайному совпадению Родни Коллин оказался вместе с Успенским на одном пароходе, направляющемся из Ливерпуля в Нью-Йорк. С парохода Успенский был привезен в имение Франклин фармс в штате Нью-Джерси, бывший дом губернатора штата, купленный для Успенского женой Родни Коллина Жаннет Бакли. Родни Коллин определился на службу в Британскую торговую комиссию и был откомандирован в Мексику и на Бермудские острова, а позже переведен в Нью-Йорк. Успенский читал лекции в Нью-Йорке и вечерами возвращался домой в Нью-Джерси в купленный для него дом. Жена Родни Коллина вспоминает: “Он проводил все больше времени с г-ном Успенским, отвозил его в Нью-Йорк и назад в Франклин фарм, обычно проводя с ним вечера в ресторане или в кабинете Успенского. Он был глубоко привязан к г-ну Успенскому привязанностью, основанной на личной симпатии и уважении, но не ограниченной этим. Если раньше он был сконцентрирован на учении Успенского, то теперь внимание Родни было сосредоточено на учителе…”[515] Родни Коллин все еще испытывал робость рядом с Успенским. Как-то ночью, в порыве отчаяния, Родни Коллин влетел на кухню, где Успенский сидел за столом со стаканом виски, с криком: “Почему я вас боюсь?”, на что Успенский невозмутимо отпарировал: “Почему вы говорите “я”?” Лед был сломан, и между ними установилось тесное сотрудничество, продолжавшееся до смерти Успенского.

Кроме лорда Пентланда и Родни Коллина, в Америку вслед за Успенским прибыло еще несколько его бывших учеников, и среди них Ч. С. Нотт. На Франклин фармс была воссоздана ситуация Лин плейс, и мадам Успенская снова играла ведущую роль “Гурджиева в миниатюре”, возникая там, где ее меньше всего ждали, высмеивая, командуя и не давая никому пощады. После смерти Успенского мадам Успенская осталась в имении Франклин фармс и продолжала вести там работу со своими учениками.

Приезд Успенского в Америку пришелся на время, когда еще не была забыта его нашумевшая в 1921 году книга Tertium Organum и еще свежи были следы многолетней работы с группами Оража и Джина Тумера. Многие рассеянные члены этих старых групп и стали первыми посетителями лекций Успенского в Нью-Йорке. Вот как вспоминал первую встречу с Успенским один из его новых американских учеников Имрис Попов:

“Март 1941 года. Петр Демьянович Успенский только что приехал в Нью-Йорк. Был устроен прием в его честь в квартире мисс Скотт, и Джордж Рубисов пригласил меня на этот прием. Я ничего не слышал о почетном госте и не знал о существовании его учителя Георгия Ивановича Гурджиева, но я интересовался лекциями о “системах саморазвития”. Кроме того, прием есть прием, а Рубисов обещал, что будет интересно. Собралось много народа. Леня Савицкий читал в этот вечер отрывки из книги, с которой мы познакомились значительно позднее, “Психология возможного развития человека”. Чтение не произвело на меня большого впечатления, но когда кто-то спросил: “Г-н Успенский, правильно ли я понял, что, по вашему утверждению, добро и зло не играют важной роли в вашей системе и что все, что человек должен развивать, это память себя?” После короткой паузы Успенский ответил: “Да, это так. Добро и зло относительны. Человек, который помнит себя, может стать сознательным. Сознательный человек свободен и может поступать так, как он хочет. Это все, что нужно”. Я запротестовал: “Однако Оскар Уайльд сказал: что толку, если человек завоюет весь мир и потеряет свою душу?” Он был очень близорук. Он посадил свои очки на нос и, разглядывая меня, спросил: “Кто, простите, сказал?” “Оскар Уайльд”, – повторил я твердо. “А-а-а!” – сказал он с улыбкой и перешел к другому вопросу[516]”.

В тот же вечер Имрис Попов получил приглашение на частную встречу с Успенским, на которой Успенский дал ему поручение прочитать Новый Завет. Прочитав его, он нашел в 16-й главе Евангелия от Матфея слова, приписанные им Оскару Уайльду. Так началось увлечение Имриса Попова учением “четвертого пути”.

Тот же ученик вспоминает содержание первых лекций Успенского. Есть два вида психологических учений, – говорил Успенский своим новым ученикам, – одни из них рассматривают человека таким, какой он есть. Другие исследуют возможности его дальнейшей эволюции. Те, кто обращается к психологическим идеям второго рода, вскоре обнаруживают, что человек – это машина и что в нем все происходит автоматически и механически, без участия сознания, совести и воли. И первая задача, которую решает такой человек, это задача освобождения от своей механичности и обретение сознания и памяти себя.

Как и в Англии, в Америке наметилось определенное различие между учениками мадам Успенской и учениками Успенского. Мадам несла с собой зловещие и демонические энергии, Успенский был олицетворением такта и шарма. Все чаще Успенский уходил в себя и избегал общения с людьми. Ученики, разделявшие с Успенским его прогулки, обеды и особенно долгие ночные посиделки с непременными крепкими напитками, вспоминали о нем как о человеке, который все еще “не нашел” и “находится в поиске”. Часто ночные сидения за стаканом крепкого напитка проходили в полном молчании. Многие отмечали в Успенском черты усталости, раздражения и безнадежности. Ч.С. Нотт, навестивший его в Франклин фармс, заметил, что крепкие напитки стали для Успенского настоящим пристрастием.

В 1945 году Успенский, поддерживавший связи с английскими учениками из Лин плейс, узнал от них, что Джон Беннетт в своих публикациях широко опирается на лекции Успенского и открыто пишет о том, о чем Успенский запретил даже упоминать. Раздражение Успенского по этому поводу достигло предела. По его требованию верные последователи Успенского вызвали Беннетта в Лин плейс и, передав ему реакцию Успенского, прервали с ним общение. Беннетт оправдывался тем, что материал, полученный им от Успенского, был фрагментарен и требовал осмысления и организации. Кроме того, он ссылался на мадам Успенскую, которая неоднократно говорила ему, что он должен не подражать Успенскому, а пытаться быть собой. Те же претезии Успенского в адрес Мориса Николла и охлаждение Успенского в отношении к нему создали аналогию прецедента его отношений с Гурджиевым, который также был неудовлетворен тем, как Успенский преподносит его учение. У “Иуды”-Успенского (“Иудами” Гурджиев называл незрелых учеников, торопившихся начать самостоятельную работу) появились свои собственные “Иуды”, копирующие его методы и транслирующие его идеи другим.

Летом 1946 года на последней лекции в Нью-Йорке Успенский сообщил своим американским ученикам о своем решении вернуться в Англию. Он предложил им либо продолжать работу с мадам Успенской либо искать себе “свою собственную точку опоры”.

Возвращение в Англию

В Англию Успенский приехал в январе 1947 года больным и постаревшим. С первого взгляда было видно, что он уже не в состоянии вести какую-либо работу. В последующие месяцы Успенский провел шесть встреч в Колет хаузе. На первую встречу пришли его бывшие ученики – 300 человек, приглашенные д-ром Роллсом. Болезненный вид Успенского, угнетенное состояние его ума и его невнятная речь произвели на собравшихся удручающее впечатление. По словам свидетелей, Успенский вообще не отвечал на многие вопросы или отвечал непонятно и сбивчиво. На большинство вопросов, адресованных ему в терминологии учения, он отвечал: “Говорите проще”. Так он реагировал на вопросы, касающиеся “механичности” человека и “памяти себя”. На вопрос о достижении гармонии Успенский ответил, что “гармония” – это музыкальный термин. Казалось, он не понимал или не хотел понимать того смысла слов, который связывался с ними в “системе”. Наконец Кеннет Волкер задал ему вопрос: “Можно ли вас понять, г-н Успенский, что вы отказались от системы?” Ответ прозвучал как удар молнии: “Нет никакой системы”.

Успенский отказывался отвечать на вопросы, связанные с его планами на будущее, в свою очередь, он настойчиво спрашивал каждого, чего хотят он или она, – но сам, по его словам, он не имел ничего ценного, что он мог бы им дать. Каждый человек должен иметь цель, стремление, и должен следовать этому стремлению. Каждый должен взять на себя ответственность за свою судьбу, свой путь. Успенский отметал все вопросы, касающиеся “школы” и “правил”. Когда-то у них была “система”, которую они обсуждали, но с началом войны стало очевидно, что система не способна никому помочь. Теперь он не верит в возможность изменений. Встречи происходили с перерывами примерно в месяц. Последняя встреча состоялась в середине июня. Он повторил рекомендацию все начинать сначала: искать, проверять и рассчитывать только на себя. Он сказал, что ему недолго осталось быть с ними. После короткой встречи его буквально на руках вынесли из аудитории и сделали ему успокаивающий укол. Успенский заперся в Лин плейс и стал готовиться к поездке в Америку: он считал необходимым дать американцам те же инструкции, которые так ошеломили его английских последователей. Был назначен день отъезда – 4 сентября. Когда пришел день отъезда, Родни Коллин привез Успенского к причалу в Саутгемптон. Однако Успенский отказался садиться на пароход и велел везти его назад.

Последние месяцы жизни Успенского стали уроком и загадкой для окружавших его учеников. Он просил возить его по тем местам, с которыми были связаны годы его жизни и работы в Англии. Ученики по-разному оценивали происходившее. Для одних Успенский в эти месяцы достиг объективного сознания и жил рядом с ними на недосягаемой для них глубине. Другие связывали его поведение с желанием освободиться от привязанности к прошлому и избежать “вечного возвращения”. Третьи видели в нем просто угнетенного болезнью человека, делающего усилие преодолеть свою болезнь. Для Родни Коллина умирающий Успенский представлял собой воплощение нового знания и, по мнению Коллина, возможно, через него шло новое откровение. В эти месяцы Лин плейс стал местом огромного энергетического сгущения. Успенский почти не разговаривал с окружавшими его людьми, но в каждом его поступке окружающие видели демонстрацию этого нового откровения. По словам Родни Коллина, “без слов он демонстрировал тем немногим, кто был рядом с ним, что значит для человека сознательный переход в область духа”[517]. О том же говорили и другие его ученики. Казалось, что он говорил с ними без слов и по ту сторону трехмерности, возможно, телепатически. Многие свидетельствуют о чудесах. Некоторые были уверены, что рядом с ними был Бог или ангел. Некоторые говорили о достигнутом им “космическом сознании”. Родни Коллин, написавший воспоминания о последних днях Успенского, сравнивал его смерть со смертью Христа, а себя – с человеком, который помогает и своими силами укрепляет Успенского в его борьбе за полную сознательность. Это была борьба за “сознательную смерть” и за “сознание”. За две недели до смерти Успенский собрал вокруг себя “внутренний круг” своих учеников и сказал им, что они “не должны бояться сделать второй шаг” и должны “начать с самого начала”.

После похорон Успенского, скончавшегося 2 октября 1947 года, эксцентричный Родни Коллин заперся в комнате Успенского, отказываясь выйти, пока его жена Жаннет Коллин-Смит не приехала из Америки и не вызволила его оттуда. Все эти дни он просидел на кровати Успенского и казался человеком, получившим огромный внутренний опыт. Сидя в комнате скончавшегося Успенского шесть суток, он видел Успенского шагающим по Лондонскому мосту и раскрывающим своему попутчику секреты мироздания. И он был не единственным, кого в эти дни посещали подобные видения. По мнению д-ра Эванс-Венц, Успенский, каким он приехал из Америки в Англию, был по меньшей мере “архатом”.

Книги и новые акценты Успенского

После книг, опубликованных в Петербурге в период между 1909 и 1916 годами, из коих самой значительной была книга Tertium Organum, до конца своей жизни Успенский не опубликовал ни одной оригинальной работы. В то же время все эти годы – 30 с лишним лет – были до предела наполнены напряженной интеллектуальной работой, результаты которой начали обнаруживаться после его смерти в 1947 году. Как же такое оказалось возможным?

Дело в том, что знакомство с учением Гурджиева и последовавшее глубокое вхождение в его внутренюю логику и его законы заставили Успенского наложить на себя добровольное обязательство неразглашения ее идей за пределами “внутреннего круга”, т. е. групп людей, “работающих” с этими идеями. Идеи системы, вынесеные из пространства “работы над собой”, то есть системы сознательных усилий, направленных на создание в себе перманентного пробужденного “Я”, во внешнее пространство культуры, например, в область академической философии, психологии или антропологии, мгновенно искажались и обесценивались в нем, ибо современная культура не только не стимулировала сознательные усилия человека, направленные на преодоление “механичности” и “сна”, но, напротив, способствовала подавлению этих усилий и переводу их в область рассуждений и мечтательства. Система Гурджиева обеспечивала взаимосвязанное развития “бытия” и расширение знания – распространение же одного знания было бесполезно и могло оказаться вредным ввиду неизбежных искривлений, которым это знание подвергалось в пространстве предрассудков и мод современной культуры. Понимание этого эффекта побуждало Успенского долгие годы воздерживаться (и требовать такого самоограничения от своих учеников) от публичных выступлений – включая в том числе публикации в форме книг и статей идей “системы” – и прибегать к некоторым ограниченным формам раскрытия “секретов” учения – как, например, его лондонские лекции 1930 года – только в связи с конкретными сознательными задачами. И поскольку с момента встречи с Гурджиевым в 1915 году и до самого конца его жизни все интересы Успенского были нераздельно сконцентрированы на “системе”, его огромная интеллектуальная и литературная работа, проявляющая себя в форме лекций и дискуссий с учениками (во время которых последним не разрешалось делать никаких записей), фактически оставалась вне пространства современной культуры и потому испытывала минимум искажений.

Наверное, нельзя говорить о полном отсутствии у Успенского в этот период плодов оригинального творчества, ибо две его книги – “В поисках чудесного”, представляющая собой живое и до настоящего времени наиболее полное систематичное изложение учения Гурджиева таким, каким оно было сообщено им российским ученикам в период между 1915 и 1921 годами, и “Психология возможного развития человека”, краткое резюме психологического учения Гурджиева, – обе эти книги, опубликованные после смерти Успенского, несомненно несут на себе печать яркого творческого гения.

Другой причиной отсутствия у Успенского самостоятельных идейных разработок на протяжении последних 30 лет его жизни была его внутренняя раздвоенность, вызванная его противостоянием методам работы Гурджиева и спорадическим стремлением отойти от его учения и найти опору в собственных до-гурджиевских идеях. Такая попытка была сделана Успенским после его разрыва с Гурджиевым в 1924 году, когда он сконцентрировался на переработке и переводе своих книг, написанных до 1915 года, то есть до его встречи с Гурджиевым. Работа эта завершилась изданием в 1931 году внушительной книги “Новая модель вселенной” с подзаголовком “Принципы психологического метода в их приложении к проблемам науки, религии и искусства”, в предисловии к которой подчеркнуто: “Настоящая книга была начата и практически завершена до 1914 года”[518].

И действительно, большая часть вошедших в книгу материалов содержится в ранее опубликованных книгах Успенского (идеи которых суммированы в первой части настоящей книги), а меньшая их часть, вероятно, была вывезена Успенским на Запад в виде рукописей. Все эти материалы были тщательно отредактированы, организованы и “доведены” Успенским в период до 1929 года, причем редактирование это осуществлялось с явной тенденцией подчеркнуть независимость идей Успенского от “системы” Гурджиева. Однако эта книга, переработанная и “доведенная” Успенским после почти 15 лет “работы” в системе “четвертого пути”, не могла не нести на себе следов влияния последней. В результате Успенскому не удалось избежать влияний и наложений учения Гурджиева как на общую тональности книги, так и в отдельные ее детали. Так, в частности, сформулированная в первой главе идея различия между “подлинной религией, подлинным искусством и подлинной наукой” (выделено Успенским. – А.Р.), с одной стороны, и “их заменителями, которые мы называем религией, искусством и наукой”, с другой, а также четкая формулировка идеи “разных уровней людей” и интерпретация “соблазна” как искажения эзотерической истины,[519] не могут не напомнить соответствующие гурджиевские концепции объективного и субъективного искусства, семи уровней людей и “соблазна”.

“Новая модель вселенной” была переиздана в 1934 году, однако с самого начала было ясно, что эта книга, написанная в начале 1910-х годов в живой полемике с теософскими и позитивистскими идеями, отстала от своего времени по крайней мере на двадцать лет. Отвечая на замечание некоего американского рецензента о том, что две идеи этой книги оказались трудными для его понимания, а именно идея эзотеризма и идея психологического метода, Успенский разъясняет их таким образом, что идея эзотеризма – это идея высшего сознания, а психологический метод, в отличие от логического, – это широкий и многосторонний подход к реальности, который лежит в основе всех подлинных открытий.

Главной книгой Успенского справедливо считается книга о его встрече с учением “четвертого пути” и с учителем, который принес это учение, названная ее издателями “В поисках чудесного”, хотя сам Успенский определял ее как “Фрагменты неизвестного учения”. Она переведена на десятки языков Запада и Востока и выдержала на этих языках множество переизданий. Именно по ней поколения читателей познакомились с учением Гурджиева и приняли его как основу для самостоятельных духовных усилий или же отвергли это учение и самого Гурджиева как это и сделал ее автор. Для многих читателей гротескная и шокирующая форма учения Гурджиева оказалась созвучной гротескным и трагическим историческим конфигурациям века мировых воин и кровавых революций, идеологического зомбирования и уничтожения в лагерях миллионов “спящих” людей. Эта подлинная жемчужина эзотерической литературы ХХ века будет еще долго воодушевлять читателей, пробуждая в них живое стремление к “пробуждению” и преодолению “механичности” и “сна”. Представленные в этой книге фрагменты “четвертого пути” собраны и сгруппированы во второй части данного исследования.

Вторая книга, посвященная учению Гурджиева, “Психология возможного развития человека”, была написана Успенским в конце 1930-х годов и, как и первая, использовалась им в работе с его учениками: главы из нее читались и обсуждались ими на закрытых встречах, и идеи ее не выносились наружу. В 1940 году лондонским Историко-психологическим обществом было напечатано 125 экземпляров этой книги, но ни один экземпляр не поступил в продажу. Книга состоит из пяти лекций, записанных Успенским в 1934 году, “которые дают общую идею того, что я (Успенский. – А.Р.) изучал, а также направления, по которому некоторое количество людей работали со мной (с Успенским. – А.Р.)”[520]. Это строгая лаконичная книга, дающая квинтэссенцию психологического учения “четвертого пути” и являющаяся руководством для первых шагов “работы”. Она начинается с кардинального различения между психологией, изучающей человека таким, какой он сегодня есть, и психологией возможного развития человека, и далее в ней формулируются основные идеи системы: идея отсутствия в человеке перманентного “Я” и наличия вместо него множества сменяющихся маленьких “я” или “калифов на час”, идея сознания и осознания себя, идея различных уровней сознания, трех центров, сна и пробуждения и т. д.

В 1930 годы была переведена на английский язык и издана ранняя книга Успенского “Кинемодрама” (“Странная жизнь Ивана Осокина”), написанная в 1905 году и изданная в России в 1915 году. Это философская повесть о возвращенной молодости зашедшего в тупик и готового на самоубийство человека и о повторении им в его заново “прокрученной” жизни всех тех ошибок, которые завели его в тупик. Книга основана на идее вечного возвращения, занимавшей Успенского всю его жизнь. Хотя и схематичная по форме, книга эта была благодарно воспринята его английскими последователями, видевшими в ней живую иллюстрацию интригующей идеи, которую их учитель разделял с Гераклитом, Пифагором и Фридрихом Ницше.

Однако главный интеллектуальный подвиг Успенского, его самоотречение – отказ от самостоятельного идейного творчества – во имя служения захватившему его высшему знанию, его лекции, дискуссии, работа с бесчисленными учениками в Англии и Америке – все это либо осталось в пожухлых протоколах и стенограммах этих лекций и дискуссий, либо не было зафиксировано вовсе. Это была разработка и систематизация идей “четвертого пути”, которая началась с первых его записей лекций Гурджиева в Москве и Петербурге в 1915 году и закончилась только в год его смерти. Многочисленные архивные материалы, машинописные и рукописные стенограммы и записи, с которыми знакомился автор настоящей книги, хранятся в США в библиотеке Йельского университета. Время от времени разрозненные фрагменты этих материалов извлекаются из архива бесстрастными исследователями и публикуются в виде книг с произвольными названиями “Четвертый путь”, “Совесть”, “Поиск истины” и т. п.

4. Гурджиев без Успенского

Первая поездка в Америку

Соединенные Штаты Америки в 1920-е годы казались страной, готовой встрепенуться от своей традиционной самодостаточности и спячки. Всего полтора века было у нее за спиной, и время это было использовано для того, чтобы истребить остатки индейских племен, еще недавно владевших этим континентом, освободиться от политического влияния Англии, выкорчевать свою своеобразную аристократию Юга и установить царство ковбоев, гангстеров и социальных манипуляторов. К началу ХХ века, когда хозяева страны поделили между собой ее внутренние рынки и социальная машина обрела некоторую устойчивость, пришло время оглянуться на мир и на себя. В Европе только что закончилась война, сокрушившая ее экономику и подорвавшая ее сословную и культурную опору. Курс американского доллара в Европе был небывало высок, что дало возможность американцам жить в Париже и других европейских столицах, старательно изображая из себя “интеллектуалов” и “богему”. В это переломное время европейская культура мучительно искала новое дыхание, Америка же поглощала в Европе ее культурный воздух.

Нельзя сказать, что в самой Америке никогда не было признаков жизни духа и культуры. В сороковых годах XIX века в ней умер от нищеты и пьянства романтический гений Эдгар Алан По. Позже в ней жили и творили местные традиционалисты Эмерсон и Торо, вторившие соответствующим европейским прототипам. Малый резонанс вызвали Уолт Уитмен и Эмили Дикинсон, поэзия которых выходила за границы круга потребностей золотоискателей, ковбоев и торговцев. Появление прослойки “интеллектуалов” и “богемы” в 1920-е годы было для Америки явлением необычным, и именно эти люди привезли в Америку подхваченную ими в Европе моду на марксизм, психоанализ и мистицизм. Если первые два влияния быстро прописались в среде успешливых и неудачливых американцев, мистицизм пришелся по вкусу лишь очень немногим – тем, кто видел себя “интеллектуальной и духовной элитой”.

В 1920-х годах А. Р. Ораж развернул в Америке свою деятельность по пропаганде гурджиевских идей, которые увлеченным им последователям новой моды пришлись более по вкусу, нежели идеи Зигмунда Фрейда и Карла Маркса. Путь этим идеям проложила публикация в 1921 году в Нью-Йорке книги Успенского Tertium Organum. Визиту Гурджиева в Америку в 1924 году предшествовал распространенный там слух о том, что Успенский как-то связан с Гурджиевым. В успех этого визита немало вложил Ораж, заранее приехавший в Нью-Йорк и подогревший ожидание публики статьями в прессе и переговорами с влиятельными бизнесменами, издателями и журналистами.

Альфред Ричард Ораж был известен в Европе как талантливый журналист и издатель влиятельного лондонского еженедельника New Age, в котором печатались Герберт Уэльс, Бернард Шоу и Честертон и где впервые были напечатаны такие авторы, как Эзра Паунд, Джон Мюрэй, Кэтрин Менсфилд и Герберт Рид. В молодости Ораж увлекался социализмом, вегетарианством, теософией, Ницше и психоанализом. Успенский встречался с Оражем еще до Первой мировой войны, когда приезжал в Лондон и общался с английскими теософами. В 1918 году Ораж напечатал в New Age “Письма из России” Успенского, а когда в августе 1921 года Успенский приехал в Лондон, Ораж был тем, кто привел на его лекции влиятельную публику. Первая встреча с Гурджиевым, которая произошла, когда тот в 1922 году приезжал в Лондон и беседовал с учениками Успенского, произвела на Оража сильное впечатление. Он стал одним из частых посетителей шато Приера, где и произошла окончательная переплавка левого журналиста в верного гурджиевца. В дальнейшем он стал главным представителем Гурджиева в Америке, где это учение получило сравнительно широкую известность главным образом благодаря его личному шарму и таланту.

Гурджиев прибыл в Нью-Йорк с большой компанией учеников и танцоров. Демонстрации начались в январе 1924 года и проходили в театрах Нью-Йорка, Бостона, Филадельфии и Чикаго. Заключительное представление прошло в Карнеги-холле в марте того же года. Все представления, кроме последнего, были бесплатными и не принесли ни доллара. Зато успех был несомненным, по крайней мере в смысле сенсации. Пресса по-разному отнеслась к гурджиевским спектаклям: газеты восхищались яркостью представления и отточенностью танцев (некоторые газеты сомневались в их профессиональности) и ужасались робота-танцорами, которых сравнивали с кроликами, загипнотизированными удавом.

Особенно сильным было впечатление от сценки, которой заканчивалось каждое представление. Артисты замирали в глубине сцены в ожидании команды Гурджиева, который, сидя сбоку на сцене, неторопливо раскуривал сигару. Томительно проходили минуты, и вдруг по его незаметному знаку более полусотни танцоров начинали бежать к рампе, все увеличивая скорость. Минута – и они отрывались от сцены, и в это же мгновение раздавалось знаменитое гурджиевское “Стоп!” Танцоры, замерев в неподвижном полете, взлетали, парили и падали в оркестровую яму, в зрительный зал, а замерший от ужаса зал, едва придя в себя от шока, вдруг пробуждался шквалом аплодисментов. По свидельству присутствовавших на спектаклях, этот полет ни разу не привел ни к каким телесным повреждениям ни у актеров, ни у зрителей.

Сам Гурджиев вызывал у публики противоречивые чувства: он пугал и завораживал своим скандальным поведением и обликом, не вписываясь ни в какие представления и ожиданные клише, устраивая экстравагантные публичные сцены. Оражу, бывшему при нем импресарио, приходилось объяснять и сглаживать острые углы. Гурджиев и Ораж разделили роли: один смущал, пугал и поражал, другой объяснял и успокаивал. Уже в этот приезд Гурджиева в Америку там наметились две линии “четвертого пути”, – гурджиевская и оражеская. До поры до времени эти тенденции шли параллельно, дополняя друг друга, однако в них таилась опасность разрыва, который и произошел пять лет спустя.

Главным же в 1924 году было впечатление, которое визит Гурджиева и поднятая этим визитом волна сплетен и пересудов произвели на влиятельную поросль новых “интеллектуалов” и “богемы”. Достаточно сказать, что на демонстрациях танцев и движений побывали Теодор Драйзер, Джон О’Хара, Ребека Вест, Томас Ламонт, Харт Крейн, Уолдо Фрэнк и многие другие американские знаменитости. “Нью-Йорк зашатался от воздействия Гурджиева”, – писала об этих событиях известная журналистка Маргарет Андерсен, впоследствии ставшая верным транслятором его идей и влияния в Америке. Шум сенсации вскоре улегся, однако идеи Гурджиева пустили в Америке корни, и в последующие десятилетия дали ростки, может быть, интеллектуально и не значительные, но зато убедительные в плане финансовом. Иуда-Ораж (Иудами – вовсе не в отрицательном смысле – Гурджиев называл своих учеников, которые сами становились учителями) остался в Америке и продолжал “пасти стадо”, “стричь овец” и посылать чеки Гурджиеву в шато Приер. Кроме него в Америке появилось несколько других активных гурджиевцев, ведущих самостоятельную работу.

Среди них выделился Джин Тумер, автор романа “Трость” и ряда других произведений, известный как негритянский новеллист, хотя среди его предков были также валлийцы, голландцы, французы, немцы, евреи и американские индейцы. Позже к энтузиастам “четвертого пути” присоединились две яркие женщины-лесбиянки Маргарет Андерсен и Джейн Хип, обе – редакторы скандального чикагского литературного журнала The Little Review, впервые опубликовавшие “Улисса” Джеймса Джойса и за это принявшие на себя волну судебных преследований. Круги влияния шли по американским водам, и хотя эти круги не были широкими, они мощно захватывали людей и несли их самих либо их деньги во Францию к Гурджиеву.

Между тем Гурджиев, триумфатором вернувшись в Фонтенбло, с прежней энергией погрузился в текущую жизнь института. Никто не замечал в нем ни усталости, ни сомнений относительно будущего. Однако готовились крутые перемены, которых никто не ожидал, хотя их предсказал Успенский.

Автомобильная авария и ее последствия

5 июня 1924 года в 4 часа 30 минут пополудни на шоссе, ведущем из Парижа в Фонтенбло, на пересечении с шоссе между Версалем и Шуази-ле-Руа, маленький «ситроен», в котором Гурджиев возвращался из Парижа домой, на большой скорости съехал с шоссе и врезался в дерево. В тот день мадам де Гартман, секретарь Гурджиева, получила от него в Париже несколько поручений. Во-первых, она получила от него полномочия распоряжаться его имуществом в его отсутствие, во-вторых, он поручил ей передать механику гаража, где стояла машина Гурджиева, чтобы тот тщательно проверил состояние машины и особенно ее руль. После этого он попросил ее найти какие-то вещи в его парижской квартире и приехать в шато Приер на поезде следом за ним. Сам он отправился туда на машине.

Ровно в 4 часа 30 минут, за час до поезда, мадам де Гартман проснулась от короткого дневного сна. Ей приснился Гурджиев, зовущий ее по имени: “Ольга Аркадьевна!” Через пару часов, приехав в шато Приер, он узнала, что Гурджиева нашли на обочине рядом с его развалившейся на части машиной в кровопотеках, голова его покоилась на подушке от сидения, но он был без сознания, и в таком же состоянии его отвезли в больницу. В больнице она нашла перепуганных Томаса де Гартмана и д-ра Стерневала, которые рассказали ей о происшедшем. У Гурджиева не оказалось никаких переломов и глубоких ран, но голова, руки и ноги его были в порезах, и он был без сознания. В больнице им занимались два русских доктора, и на следующее утро его привезли в шато на носилках все еще в бессознательном состоянии и с забинтованной головой. В этом состоянии он провел пять дней, после чего начал медленно приходить в себя.

Жизнь в шато Приере замерла, обитатели ходили прибитые страхом и разговаривали шепотом. Их попытки узнать о состоянии Гурджиева не принесли никаких результатов: д-р Стерневал и мадам Островская стояли на страже его покоя и в дом никого не впускали. Мадам де Гартман взяла на себя все организационные дела. Однако без Гурджиева все остановилось. Он был той силой, которая все оживляла и наполняла смыслом, и без него все теряло смысл. Возможность его смерти пять дней висела в воздухе, и все в ужасе ждали вестей из запертого дома. По имению поползли слухи – говарили о сотрясении мозга и о потере зрения. Многие плакали. Те, кто видел, как Гурджиева вносили в дом на носилках, утверждали, что он – конченный человек, слепой старик, у которого нет больше ни сил, ни ума. Теософские дамы начали говорить о злых силах и о “темных братствах”, которые отомстили Гурджиеву за его добрые дела. Другие ничему не верили и ждали провокации или чуда.

Через несколько недель Гурджиев начал показываться в саду перед домом. Его везли на коляске, голова его была вся в бинтах, закрывающих также и глаза, к тому же скрытые темными очками. Постепенно он научился вставать с коляски и с помощью двух людей делать самостоятельные шаги. Фриц Питерс и Джин Тумер засвидельствовали его слепоту: не видя дороги, он сходил с тропинки и шел через кусты, так что его приходилось возвращать на тропинку. Во время прогулок он ни с кем не разговоривал. По требованию Гурджиева множество деревьев было срублено и сожжено в больших кострах, казалось, он берет силу от огня. Наконец, через несколько месяцев жизнь в шато начала входить в прежнее русло. Возобновились работы и упражнения в Учебном здании.

В один прекрасный день осенью 1924 года Гурджиев собрал всех обитателей шато и сделал короткое объявление. Он сообщил собравшимся, что ликвидирует институт и что отные никто не должен называть это место институтом. Имение должно отныне называться просто шато Приер, это его дом, в который он намерен приглашать только его личных гостей. “Всю жизнь я жил для других, – закончил свое сообщение Гурджиев, – отныне я буду жить для себя”. Ученикам был дан двухдневный срок для того, чтобы покинуть шато. Многие стали послушно собираться. Вскоре из имения уехало большинство русских, которые жили там фактически на содержании Гурджиева и которым теперь пришлось самостоятельно устраиваться в Париже.

Между тем известие об автомобильной аварии разнеслось по кругам последователей Гурджиева в Англии, Франции и Америке. Успенский воспринял эту новость как личную трагедию и катастрофу. Вместе с Муравьевым он ездил на перекресток, где случилась авария, и долго молча стоял возле дерева, о которое разбилась машина Гурджиева. В разговоре с Муравьевым он связывал аварию с отсутствием в Гурджиеве цельности, с его расколотостью, двоичностью. Под конец он вообще отказался обсуждать этот вопрос как слишком болезненный и личный. Казалось, он расценивал катастрофу, постигшую Гурджиева, как наказание за его вызов, брошенный небу. Не Гурджиев ли утверждал, что “четвертый путь” идет “против природы и против Бога”? Вслед за Успенским его верные лондонские ученики увидели это событие как свидетельство правильности разрыва их учителя с “загрязненным источником”. Вслед за Успенским они повторяли, что Гурджиев изменился и изменил себе – и налицо результат.

Однако главный вопрос, волновавший всех, – и в том числе обитателей шато Приера, – был связан с противоречием между автомобильной аварией, постигшей Гурджиева, и его учением. Ведь, согласно учению, обычный человек живет по закону случая, и путь к освобождению от этого закона лежит в “работе над собой” при помощи сил, которые находятся “вне жизни”, во “внутреннем круге человечества”, к которому, по общему убеждению, должен был принадлежать Гурджиев. “Теория случайности очень проста, – писал Успенский в “Четвертом пути”. – Случайности происходят, когда место пустое. Если место занято, они не могут происходить. Занято чем? Занято сознательным действием”. Итак, человек, который взялся освободить других от действия закона случайности, сам стал жертвой несчастного случая. Согласовать это противоречие было нелегко. Наиболее простой ответ на возникший вопрос состоял в предположении, что Гурджиев знал о предстоящей катастрофе и сознательно пошел на нее. Не случайно он отослал мадам де Гартман поездом, а сам поехал в Фонтенбло на машине, и недаром он передал ей перед самой катастрофой право распоряжаться его делами и имением. Очевидно, он знал, что должно было с ним произойти.

Это предположение имело и другую сторону: некоторые ученики начали подозревать Гурджиева в том, что он все подстроил и что никакой болезни не было, а была симуляция аварии и болезни с самого начала. Другие считали, что это был экзамен, устроенный Гурджиевым для всех тех, кто считал себя связанным с его идеями и работой: Гурджиев, дескать, хотел проверить, как они поведут себя в экстремальной ситуации. Так или иначе, преобладало мнение, что авария была продумана и инсценирована Гурджиевым. Многие припомнили, что, когда Гурджиева нашли на обочине шоссе, голова его удобно покоилась на подушке автомобильного сидения. Было замечено, что никаких серьезных повреждений у Гурджиева не было, а царапины на голове, руках и ногах, будучи волевым человеком, он мог нанести себе сам для убедительности задуманной им инсценировки. Его лечили знакомые ему русские врачи, с которыми он легко мог договориться, а ухаживали за ним его близкие ученики и его жена, которые также не стали бы его разоблачать перед остальными. Были и другие факты, которые убеждали подозрительных в том, что все это могло быть инсценировкой и что “хитрый человек” “четвертого пути” провел операцию по ликвидации Института гармонического развития человека по заранее продуманному плану. Теперь, освободившись от дорогостоящего, громоздкого и утомительного института, Гурджиев, больше всего на свете не любивший рутины и повторений, мог начать создавать новую и не столь обременительную для него обстановку на других основаниях.

Однако у нас нет достаточных оснований для того, чтобы остановиться на одной из множества версий этой аварии. Автомобильная авария вполне могла быть настоящей, и долгое и мучительное выздоровление Гурджиева – непритворным. Вообще подход этой книги к истолкованию событий, связанных с Гурджиевым, уже был определен как основанный на доверии к прямым свидетельствам самого Гурджиева. Однако картина события оказалась бы неполной, если бы мы проигнорировали основные оттенки отражения этого переломного в нашей истории эпизода, как они проявились в окружающем пространстве.

Жизнь в Приере после автомобильной аварии

В шато Приере началась новая жизнь. Число обитателей имения резко сократилось. Сошел на нет и поток людей из Америки и Англии, осаждавших шато в прежние годы. Избавившись от нахлебников, Гурджиев тщательно отбирал тех, кому разрешалось оставаться в шато. Среди тех, кому позволено было остаться, был Джин Тумер. Списавшийся с ним Ораж спешил из Америки во Францию за инструкциями. Неизвестно, получил ли он в Фонтенбло какие-либо указания, однако скоро уехал назад и вплоть до нового гурджиевского визита по другую сторону океана в 1929 году стал вести в Америке самостоятельную работу, регулярно посылая Гурджиеву круглые суммы – пожертвования от американских групп.

Между тем в самом шато опробовался новый сценарий. Работы в имении практически прекратились. “Движения” и танцы также сошли постепенно на нет и были возрождены лишь через год усилиями мадам де Зальцман, которая обучала племянников и племяниц Гурджиева, не выказывающих к ним никакого интереса. Теперь Гурджиев утверждал себя в новой роли писателя и делал это с присущей ему основательностью. Он проводил много времени в постели, диктуя или делая беспорядочные записи на смеси русского и армянского языков. Иногда он писал в парке или в кафе в Фонтенбло. Вечерами читались вслух написанные куски. В 1920–1930-е годы Гурджиев был “писателем”, как раньше он был “профессором оккультизма” и “учителем танцев”. Гурджиевские планы на будущее были неясны: иногда он говорил о поездке в Египет, иногда – о возрождении института.

В течение 1925 и 1926 годов скончались и были похоронены мать, а потом жена Гурджиева мадам Островская, в облике которой многие находили черты благородства и достоинства. После кончины жены Гурджиев заперся у себя в комнате на двое суток и вышел оттуда лишь затем, чтобы встретить епископа, приехавшего провести службу по покойной. Он ошеломил и епископа, и своих оставшихся в шато учеников, когда во время ужина после панихиды в течение нескольких часов посылал потоки проклятий в адрес Бога. Впрочем, вскоре он начал жить с другой женщиной, которая быстро от него забеременела.

В 1927 и 1928 годы начал возобновляться поток учеников из Америки, приезд которых Гурджиеву пришлось разрешить из экономических соображений. Впрочем, поглощенный писательством, Гурджиев уделял своим новым ученикам очень мало внимания. Они чувствовали зыбкость своего положения и ждали от Гурджиева неожиданностей, окриков или поощрения. Гурджиев поручил своим старым ученикам присматриваться к каждому их шагу и сообщать ему обо всем, что они видели.

До 1929 года в шато обычно находилось около тридцати постоянных обитателей: де Гартманы, де Зальцманы, несколько американцев и англичан, а также сестра и брат Гурджиева и их дети. Работы велись нерегулярно, упражения в Учебном здании проходили также с перерывами. Зато субботние банные ритуалы и застолья стали важной частью жизни имения. После бани читалась глава из рукописи Гурджиева, иногда Фома де Гартман играл на органе. В полночь начинался пир с экзотическими блюдами и травами и с большим количеством напитков. Тосты следовали один за другим в строгом порядке, пока Гурджиев пил арманьяк и ел баранью голову, время от времени посылая новичку в виде угощения бараний глаз и наблюдая за тем, что тот будет с ним делать. Джин Тумер вспоминал, что Гурджиев сидя за столом излучал шарм и благородство, он ел и пил с доброжелательством к окружающим, если и они вели себя достойно. Ритуал застолья и порядок тостов был нерушим – однажды он швырнул стакан в женщину, которая выпила вино, не дождавшись тоста.

Тогда же была разработана и введена в практику классификация “идиотов”, и тосты за идиотов различных разрядов и преобладали в этом застолье. Слово “идиот”, объяснил Гурджиев, по-гречески означает “частное лицо”. Гурджиев часто обращался к собеседникам как к “идиотам”, и если они обижались, успокаивал их: “Зачем сердишься? Ты идиот, я идиот, Бог тоже идиот”. Каждый из сидящих за столом знал, к какой группе идиотов он принадлежит. Насчитывался двадцать один разряд идиотов, за которых поднимались тосты. Пили за “всех идиотов”, “обыкновенных идиотов”, “кандидатов в идиоты”, “супер-идиотов”, “архи-идиотов”, “безнадежных идиотов”, “жалких идиотов” и “сострадательных идиотов”. Так, д-р Серневал был известен как “архиидиот” в то время как Ораж считался лишь “суперидиотом”. Были еще “круглые”, “квадратные”, “зигзагообразные” и “скорченные” идиоты. Себя Гурджиев величал “уникальным идиотом” и относил к двадцать первому разряду идиотов, а выше него был только сам Господь Бог, которого Гурджиев называл “Его Бесконечностью”.

Другим ритуалом 1920-х годов стали знаменитые автомобильные экскурсии Гурджиева по Франции, часто совершаемые им с большими группами людей на нескольких автомобилях. По словам Успенского, Гурджиев ездил на автомобиле так, как будто он скакал на лошади. Теперь, сменив разбитый в 1924 году “ситроен” на большой и тяжелый “фиат”, как водитель-лихач он и вовсе не знал удержу. Маршрут всегда был неизвестен и импровизировался на ходу. Назначался штурман, на которого возлагалась ответственность за знание карты и различение дороги. Кроме того, ехал целый штат стенографисток и переводчиков на тот случай, если в дороге Гурджиев окажется застигнут творческим импульсом. С собой везли большие корзины с провизией и напитками, так что пикник – а Гурджиев был большим любителем пикников – мог быть устроен в любом месте и в любое время. Дорожные впечатления выполняли явное назначение учебных, потому, очевидно, было так много дорожных происшествий и неожиданностей. Гурджиев никогда не брал с собой запасных шин и цистерн с запасным топливом, зато доводил содержимое бензинных баков до нуля, так что машины часто приходилось толкать до ближайшей заправочной станции, пока сам он на обочине работал над “Рассказами Вельзевула”, попивая арманьяк и закусывая щедрыми запасами из взятых с собой припасов.

В отелях, где они останавливались по дороге и куда компания вкатывалась с огромными корзинами с провизией, устраивались гаргантюанские пиршества со всеми ритуалами и тостами, и единственное, что успокаивало оторопелую гостиничную прислугу, это щедрые гурджиевские чаевые, которые иногда превышали счет. Гурджиев не упускал случая сыграть очередной учебный спектакль с детьми, официантами, прохожими, с кем угодно, поразить их нелепой выходкой или широким жестом. Детям он дарил пригоршни орехов и конфет. Для машин, чтобы предупредить замерзание мотора, он покупал батареи бутылок сладкого и липкого шартреза. Как-то он решил перебраться из Марселя в Алжир, но в последнюю минуту отказался от переправы на пароме, написав вместо этого музыку под названием “Поездка в Алжир”.

В одной из лучших книг, написанных о Гурджиеве, “Детство с Гурджиевым”, ее автор Фриц Питерс, живший в эти годы в шато в качестве “кофейного мальчика” (в его обязанности входило готовить и приносить Гурджиеву кофе в любое время суток), вспоминая эти “шалости” хозяина, пишет, что, по его мнению, часто он играл с людьми, чтобы отвлечься от забот и тяжелых мыслей. Другие видели в нем Люцифера и циника, эпикурейца и пьяницу, убийцу – известно два случая, когда ученики Гурджиева кончили жизнь самоубийством, – и сладострастника, его обвиняли в сребролюбии и в тысяче других грехов, и, казалось, он делал все, что мог, для того, чтобы укрепить это мнение. Но его знали также как деликатного, остроумного, щедрого и веселого человека, который наполнил смыслом жизнь многих сотен людей, которые с ним соприкасались. Его “шоки” были часто жестокими, но его принципом было “пробуждение” – даже ценой жизни, и этот прицип давал ему в его собственных глазах оправдание. Джон Беннетт вспоминал, что однажды он присутствовал при сцене, когда Гурджиев обзывал почтенную даму мерзкими словами и вдруг, обернувшись к нему, сказал ему по-турецки: “Вы, конечно, осуждаете меня за мое поведение?” – и добавил, что он точно знает, что он делает и чего добивается. В другой раз, по воспоминанию “кофейного мальчика” Фрица Питера, посреди сцены жуткого гнева и разноса какого-то человека он на секунду обернулся к нему и весело блестнул ему глазами, как бы говоря: мы с тобой знаем, что все это игра и что гнев недостоин человека.

Американский опыт 1929–1932 годов

За пять лет, прошедшие после первого визита Гурджиева в Америку в 1924 году, Ораж значительно укрепил там свое влияние как главный его представитель и инструктор “четвертого пути”. В работе с группами “четвертого пути” ему помогал Джин Тумер, который даже основал гурджиевскую ферму, обитатели которой учились “жить сознательно” и “помнить себя”. Последователи Тумера были известны соседям из окрестных ферм тем, что залезали на деревья и проводили время на ветвях в медитациях. Однако главные финансовые тяготы лежали на Ораже: субботние застолья, автомобильные экскурсии, щедрые чаевые официантам и прочие экстравагантности Гурджиева – “писателя”, “учителя” и “автомобилиста” – покрывались регулярными чеками, которые он получал из Америки от Оража. Гурджиев принимал оражеские чеки и требовал от него новых и бо`льших сумм.

В конце 1920-х годов Ораж был одним из инспираторов живых литературных событий в Америке, связанных с именами Т.С. Элиота, Харт Крейн, Д. Х. Лоренс, Джейн Хип, Маргарет Андерсен и др. Одним из ярких публичных событий 1929 года было прекращение существования журнала “Малое ревью”, редакторы которого Джейн Хип и Маргарет Андерсен объяснили свое решение о закрытии журнала внутренним поворотом от разочаровавшего их искусства к “работе над собой”. Интерес к самонаблюдению и самовоспоминанию в противовес самовыражению стал доминирующей тенденцией в литературных кругах, затронутых влиянием Оража.

Осенью 1927 года Ораж женился на продавщице книжного магазина Джесси Двайт, с которой он познакомился в 1922 году и которую сделал своей секретаршей. Она также ездила в Фонтенбло, помогала в работе Гурджиева над “Рассказами Вельзевула” и принимала участие в “движениях”, но оказалась не очень податливым объектом гурджиевского воспитания, отстаивая свою независимость, за что и получила от него почетное звание “скорченного идиота”. Не без ее влияния Ораж начал постепенно возвращаться к своим литературным занятиям, заброшенным в связи с поглотившими его гурджиевскими делами. После женитьбы на Джесси Двайт он написал эссе “О любви”, развивая в нем гурджиевскую идею деления любви на физическую, эмоциональную и интеллектуальную, а в 1927 году выпустил книгу под названием “Искусство чтения”, в которую включил свои старые и новые работы. Гурджиев чувствовал, что Ораж ускользает из-под его влияния и, сознавая роль Джесси в этом процессе, усилил свое давление на Оража и его жену, опробуя на них свои магнетические приемы. Одновременно он требовал от Оража присылки значительных сумм, которые последний был не в состоянии собрать. Это обстоятельство, а также бесспокойство по поводу того, что обаятельный и красноречивый Ораж все больше заслоняет его собой, вынудили Гурджиева в начале 1929 года вторично отправиться в Америку.

Приехав в Нью-Йорк, Гурджиев казался полным сил и куража, он пользовался любым поводом для того, чтобы устроить экспромтный спектакль или скандал, распугивая привлеченных Оражем людей своим экстравагантным поведением. Гурджиев вновь потребовал от Оража крупную сумму денег и дал ему на их сбор у его американских групп три недели. По словам Оража, Гурджиев был “более невозможен, чем всегда”, он буквально “перевернул Нью-Йорк” и вернулся во Францию в апреле, назначив Оражу сумму ежемесячного оброка. Когда пароход с Гурджиевым отошел от нью-йоркского причала, измученный Ораж танцевал от радости: “Слава Богу, я снова свободен!”

Примерно через год, в феврале 1930 года, Гурджиев снова приехал в Америку. О своем приезде он сообщил двумя телеграммами. В первой он писал о “тысяче килограммов разочарований, ста килограммах счастья и десяти килограммах возмездия” и подписался: “Посланник ада”. Вторая гласила: “Если любовь не остыла, готовь ванную и приглашай гостей”, подпись: “Внук и уникальная феноменальная бабушка”. Ораж и его жена Джесси Двайт ринулись в Англию, спасаясь от ретивости “посланника ада” и “феноменальной бабушки”.

В Нью-Йорке Гурджиев собрал оражескую группу и провел с ней серию бесед, опубликованных в его последней книге “Жизнь реальна, только когда ‘Я есть’”. В первой беседе Гурджиев воскресил историю своих усилий по созданию Института гармонического развития человека и заговорил о всеобщей послевоенной “разбалансированности умов”, пользуясь которой некоторые из его незрелых и ограниченных учеников взяли на себя смелость “пропагандировать” его идеи. Во второй беседе он представил Оража как незрелого ученика, который, воспользовавшись случившейся с ним автомобильной аварией и последовавшей за ней долгой болезнью, взял на себя роль учителя, не имея для этого ни его гурджиевских полномочий, ни соответствующей квалификации, и стал вести классы по ритмическим движениям и проводить беседы на темы, которые он изучал в институте. Однако Ораж, “как хороший “жонглер”, манипулировал только первоначальной информацией, проливающей свет на мои (Гурджиева. – А.Р.) идеи, а именно обобщенной информацией, знание которой совершенно незаменимо вначале для каждого, кто стремится узнать истину, но которая, если она становится центром тяжести мышления людей, несомненно приведет… как раз к тому результату, который, к моему великому сожалению, я (Гурджиев. – А.Р.) наблюдаю почти в каждом из вас (т. е. в членах оражеской группы. – А.Р.)”[521].

Гурджиев далее сообщил собравшимся о принятом им решении распустить оражеские группы и создать новые “клубы”, или филиалы института, участники которых будут делиться на три уровня – экзотерический, мезотерический и эзотерический. Каждому было предложено подписать декларацию о разрыве всяких отношений с Оражем и членами его групп. Американские последователи Оража разделились на три группы, первая из которых подписала декларацию, вторая отказалась подписать ее, став на сторону Оража и выступив тем самым против Гурджиева, а третья стала ждать возвращения Оража в Америку, чтобы согласовать с ним свои действия. Спешно приехавшему в Америку Оражу также было предложено подписать эту декларацию, что он не раздумывая и сделал, фактически отрекаясь от самого себя, после чего он был зачислен в новый “клуб” на мезотерическом уровне. Все, кто сразу не подписал декларацию, были “оштрафованы” Гурджиевым на разные суммы, зависящие от степени “вины” неподписавших. Половину общей штрафной суммы Гурджиев взял себе, а вторую половину положил в основание фонда помощи неимущим последователям.

Хотя Ораж был прощен, это вовсе не означало возвращения его к прежним обязаностям, напротив, Гурджиев делал все возможное, чтобы ликвидировать следы влияния Оража в Америке. Он сам выступал с лекциями, и чтения из его книг проходили ежедневно в разных местах в Нью-Йорке. По мнению Оража, три четверти привлеченных им к работе людей Гурджиев оттолкнул от себя непомерным требованием денег. С ликвидацией оражеских групп фактически закончилась всякая организованная гурджиевская работа в Америке.

Сам Ораж вернулся в Англию, и с 1931 года больше с Гурджиевым не встречался. Гурджиев неоднократно писал ему из шато Приера, приглашая в гости. Ораж отвечал ему: “Было время, когда по вашему зову я пересек бы океан. Сейчас я не пересеку даже канал”. Точка в их отношениях была поставлена. После разрыва с учителем Ораж прожил три года: он скончался в середине 1934 года от простуды и последовавшей затем острой боли под сердцем. За неделю до смерти он признавался приятелю: “Ты знаешь, я каждый день благодарю Бога за то, что я встретил Гурджиева”.

Одновременно Гурджиев инициировал еще один разрыв отношений, на этот раз с де Гартманами. В 1929 году супруги де Гартман были с Гурджиевым в Америке, и там он завел разговор о том, что им нужно становиться на ноги и жить независимо от шато Приера. По возвращении во Францию Гурджиев по известному сценарию начал оказывать на них давление, требовать от мадам де Гартман выполнения невыполнимых условий, намекать на грозящие им несчастья. Наконец, когда разрыв произошел, он начал писать им письма и предлагать им вернуться. Так же, как и в случаях с Успенским и Оражем, де Гартманы остались верны идеям Гурджиева, однако от продолжения общения с ним решительно отказались.

Разрыв с Оражем был делом рук Гурджиева, но он оказался для Гурджиева роковым. “Стрижка американских овец”, которой раньше занимался Ораж, стала теперь занятием самого Гурджиева. С этой целью он совершал ежегодные визиты в Америку между 1929 и 1935 годами, с каждым визитом все больше теряя почву под ногами. Чисто меркантильный интерес Гурджиева к американским группам был очевиден. По мере того, как “стрижка овец” давала все меньшие результаты, Гурджиев был вынужден в поисках доходов вновь обратиться к старому ремеслу целителя, пользуя клиентов, страдающих от алкоголизма и других банальных болезней. Он жил в заштатных отелях и производил впечатление человека, разрушающего все, что он построил, разгоняющего людей, готовых ему служить. Все меньше людей интересовались им и его идеями. Время больших сборов прошло, и в 1934 году он торговался с Джином Тумером, который привез ему в Нью-Йорк 200 долларов, требуя еще 300 и обещая Тумеру приехать в Америку через несколько месяцев и начать там серьезную работу. Гурджиев уехал из Америки весной, а через год Джин Тумер женился, переехал с женой в Пенсильванию и через некоторое время прекратил все контакты с Гурджиевым и его учениками.

После шато Приера

Ситуация Гурджиева в 1933–1936 годах была отчаянной. В Америке он фактически потерял все свои позиции. В Нью-Йорке у него оставалось не больше двух-трех десятков учеников. Никто не понимал, что происходит, никто не знал, что он намерен делать. Последовавшие за этим продажа шато Приера и публикация “Вестника грядущего добра” еще больше запутали тех, кто пробовал что-то понять. Казалось, Гурджиев потерял интерес к институту, к ученикам, всему, кроме своих книг. Он был раздражителен, замкнут и угрюм, все, кто видел его в этот период, писали об овладевшей им глубокой апатии. Помимо всего прочего, один за другим стали умирать люди из его окружения: Александр де Зальцман умер в 1933 году, Ораж – в 1934 году, позже скончались его брат Дмитрий и д-р Стерневал. С середины 1933 и до середины 1935 года Гурджиев провел большую часть времени в Америке, пытаясь поправить свои дела и привлечь интерес к своему делу. Долго готовилась его встреча с таинственным американским сенатором, которая так и не состоялась: в последнюю минуту сенатор увильнул от встречи. Гурджиев пытался даже привлечь интерес советских чиновников к своей воспитательной системе, но интереса у них не вызвал. Несколько раз он возвращался в Европу и ездил в Германию. Имеется сообщение Джона Беннетта о короткой и, очевидно, безрезультатной поездке Гурджиева в 1935 году в Центральную Азию.

Эпизод с публикацией в 1933 году его брошюры “Вестник грядущего добра” также имел для Гурджиева плачевные последствия. Эта брошюра, датированная 1932 и 1933 годами и написанная в характерной для него гротескной манере – смеси высокопарности, деланой искренности и туманных намеков, – представляет собой не больше и не меньше, чем его “первый из семи призывов к современному человечеству”. Он делает в ней целый ряд заявлений и признаний, в частности, что он основал свой институт “для решения чисто личных задач”, и объявляет о своем намерении приступить к публикации трех своих книг, именуя их “тремя” сериями в десяти томах”, под следующими названиями: “Рассказы Вельзевула своему внуку”, “Встречи с замечательными людьми” и “Жизнь реальна, только когда ‘Я есть’”. Кроме того, в ней было заявлено о намерении Гурджиева возродить институт в шато Приере в то время, как ее читателям было хорошо известно, что Гурджиев продавал имение. “Вестник грядущего добра” вызвал повсеместную отрицательную реакцию. Многих эта брошюра укрепила в их подозрениях относительно шарлатанства Гурджиева – они находили в ней многочисленные доказательства своим догадкам. Надежды, возлагавшиеся Гурджиевым на ее публикацию, лопнули. В Америке экземпляры этого произведения сначала активно распространялись последователями Гурджиева, но позже непроданные копии ее поспешно изымались и уничтожались. Брошюра эта читалась и в Англии учениками Успенского и была расценена ими как демонстрирующая у ее автора признаки паранойи, а может быть, даже и сифилиса.

После продажи шато Приера Гурджиев сменил несколько парижских адресов и, наконец, основался в русском квартале на рю де Колонел Ренар. Туда стали стягиваться его оставшиеся ученики и там возобновились многочасовые застолья с тостами в адрес многочисленных разрядов “идиотов”. На рю де Колонел Ренар приходили его американские ученицы Джейн Хип и Маргарет Андерсен и дамы из их литературно-лесбийского кружка. Из Англии приезжал верный Гурджиеву Ч. С. Нотт. Александр де Зальцман привел к Гурджиеву свою французскую группу, включавшую молодых литераторов Роже-Жильбера Лекомта, Роже Вайяна, Роберта Мейра и Рене Домаля. Рене Домаль, автор “Ночи серьезного пьянства” и незаконченной “Горы Аналог”, был женат на Вере Милановой, русской. Начиная с 1932 года они проводили ночи с Александром де Зальцманом, горячо обсуждая с ним идеи “четвертого пути” и “работы”. Александр де Зальцман скончался тремя годами позже от туберкулеза. К Гурджиеву приезжали и другие последователи из Канады, Германии и Америки. С ними он возобновил свои автомобильные экскурсии по Франции и к Средиземному морю. Мадам де Зальцман вела группы, обучая их “движениям”, в Севре, где она сумела в миниатюре воссоздать обстановку шато Приера. К ней приезжали муж и жена Домали и другие французы, чтобы учавствовать в “движениях” и в дискуссиях о “четвертом пути”.

По свидетельству тех, кто встречался с Гурджиевым в эти годы, он выглядел стареющим и усталым, но был более открыт и доступен, чем когда-либо прежде. Он принимал всех, кто искал с ним встречи, и помогал тем, кто нуждался в его помощи. Он давал практические упражнения всем окружающим его ученикам. Он опять дарил детям пригоршни конфет и орехов. Не было больше попыток активизировать жизнь, инициировать новые проекты. Надвигалась Вторая мировая война, страсти в Европе накалялись, и в этих условиях роль доброго дядюшки, очевидно, казалась Гурджиеву наиболее безопасной. Начало войны разбросало почти всех, кто был рядом с Гурджиевым в предвоенные годы.

“Идиоты” в Париже

Еще в середине 1930-х годов поселившийся в Париже на рю де Колонел Ренар, Гурджиев в годы войны не особенно прятался, но и не был особенно виден. О нем знали те, кому нужно было знать, и узнать о его существовании можно было только через его учеников и учеников учеников. Временами вокруг него было несколько человек, иногда они приводили друзей, которые либо оставались с Гурджиевым, либо не возвращались к нему. Слухи о его сотрудничестве с нацистскими оккульными кругами в 1920-х годах в Германии и в 1940-х годах в Париже – такой же мыльный пузырь, как и сплетни о его связях со Сталиным. Его учение было слишком христианским, а его трансформационные методы слишком индивидуальными и тонкими для того, чтобы ими могли всерьез заинтересоваться глобальные маги, занятые взаимной борьбой и насаждением массового лунатизма. “Четвертый путь” отвечал потребностям людей совсем другого сорта, и люди, которые приходили к Гурджиеву и оставались подле него, искали у него экзистенциального совета и помощи совершенно другого рода. Теперь это были в основном французские интеллектуалы, оказавшиеся в годы оккупации в Париже и вовсе не делящиеся на колаборантов и участников резистанса. Вообще идеологизированное сознание всегда было склонно видеть мир в категориях плоского контраста: “наши” и “враги”. Для Гурджиева не было “наших” и “ваших”, он бодрствовал (во всяком случае, мог бодрствовать) в царстве тотального сна, среди лихорадочной деятельности, направленной на уничтожение одними людьми других в эпоху идеологического безумия, и стремился помочь тем, кто приходил к нему за помощью в надежде уйти из когтей борющихся магов. Это не мешало ему время от времени “стричь своих овец”, однако эта “стрижка” никогда не становилась для него поглощающей страстью.

В годы войны Гурджиев нередко проводил вечера вопросов и ответов или в окружении нескольких гостей слушал чтения из своих все еще не напечатанных “Рассказов Вельзевула”. Кроме того, он возобновил работу с “движениями”, которые проводились его ассистентами в особом помещении. Однако главные события происходили в его квартире на рю де Колонел Ренар.

Квартира состояла из коленообразного коридора и комнат по левую и по правую руку. В конце этого коридора была спальня хозяина и еще одна спальня для гостей. Справа располагались гостиная и столовая, слева – кухня и кладовая. В гостиной, тщательно декорированной и обставленной, было много блеска и восточного антуража. Там проходили общие разговоры и чтения. В столовой висело великое множество картин его учеников, так что на стенах практически не было пустого места. Там традиционно проходили знаменитые гурджиевские застолья с тостами в честь всех разрядов “идиотов”. Застолья начинались часа в два и продолжались до вечера. На кухне хозяйничал сам хозяин, готовя остро перченные блюда. Когда обед был готов, ученики выстраивались в цепочку и передавали тарелки из рук в руки – из кухни в столовую. Здесь Гурджиев принимал от гостей ритуальные знаки почета, поощрял одних гостей и устраивал разносы другим, отучал некоторых от пьянства и принуждал других пить вместе с ним арманьяк или водку. Но главным местом в квартире была кладовка, где на полках стояли бесчисленные банки с соленьями и вареньями, чаем и кофе, где висели десятки сортов колбас, сушеная рыба, пучки трав и связки перца и чеснока. Кроме того, там хранились в немыслимом количестве всевозможные консервы, коробки с продуктами и бутылки с напитками. В этой кладовой, ароматы пряностей из которой наполняли всю квартиру, происходили все важные разговоры, “стрижка овец” и раздача ученикам индивидуальных упражений. В этой квартире Гурджиев пересидел войну.

После войны ученики стали съезжаться к нему отовсюду. Весть о том, что Гурджиев по-прежнему ведет работу, облетела все те места, где о нем помнили и его знали. К нему приезжали американцы, англичане, приходили французы, русские, многие другие. Среди его последователей были вдова Энрико Карузо – Дороти Карузо, искренне привязавшаяся к нему, и вдова Метерлинка. Послевоенный Париж был Меккой возрождающегося европейского интеллектуализма, в нем созревал традиционализм Рене Генона, притягивавший к себе потерянных экс-дадаистов и сюрреалистов. Попытку объединения Гурджиева и Рене Генона сделал де Зальцман, и он же своей злой иронией спугнул этот шанс. Генон, бравирующий в адвайтистском духе своим пренебрежением к личности и единением с Абсолютом, был известен своей декларацией: “Il n’y a pas de René Guénon” (“Нету Рене Генона”). Александр де Зальцман при встрече с ним повторил ему эти слова, не удержавшись от шутливой интонации: “Il n’y a pas de René Guénon. Helas,” (“Нету Рене Генона, увы”) – чем вызвал ярость последнего. “Бегите от Гурджиева как от чумы” – сказал Генон своим последователям.

Как всегда, репутация Гурджиева имела две стороны. С одной стороны, он производил впечатление грубого восточного деспота, с другой – трапезы на рю де Колонел Ренар вызывали у многих яркие ассоциации с тайной вечерей Иисуса и апостолов. Случаев его беспардонного поведения было великое множество. Беннетт и другие биографы пишут об оскорблениях, с которыми он обрушивался на почтенных гостей, о непьющем банкире, которого он постоянно спаивал водкой, о сомнительных источниках его продовольственных припасов, о его беспринципности, о бесцеремонности с гостями и учениками. Известна история девушки с больным сердцем, приведенной одним из его учеников, которой Гурджиев, пользуясь тем, что кроме нее никто не говорил по-русски, велел уйти после трапезы вместе со всеми гостями и вернуться к нему одной. Девушка позвонила ему и наотрез отказалась возвращаться, после чего он обрушил на нее поток грязных ругательств. Через какое-то время эта девушка скончалась от сердечного приступа, успев написать записку: “Гурджиев убил меня”. Известен случай, когда Гурджиева предупредили о возможном обыске в его квартире из-за слухов, что он хранит у себя иностранную валюту. Обыск действительно был проведен, и под матрацем Гурджиева были найдены доллары, полученные им от американских последователей, в результате чего он провел ночь в тюрьме. Когда до Гурджиева дошел слух о смерти Успенского, он послал в Англию телеграмму: “Вы овцы без пастуха. Идите ко мне”. И многие бывшие ученики Успенского приняли приглашение. О Гурджиеве снова говорили, дела его были на подъеме. И, как всегда, судьба снова сыграла с ним дурную шутку.

Летом 1948 году к Гурджиеву приехал Джон Беннетт, не видевший его с 1922 года. Беннетт волновался и хотел просить Гурджиева научить его работе с его, беннеттовским “бытием”, которое за прошедшие 26 лет не возросло ни на йоту. Гурджиев, легко разгадав его состояние, с места в карьер задал ему философский вопрос: “Какая первая заповедь Господа человеку?” Не дожидаясь ответа смутившегося Беннетта, он ответил сам: “Рука руку моет. Я помогу тебе, а ты помоги мне”, – и он попросил у Беннетта крупную сумму денег. На эти деньги была организована автомобильная поездка в Канны, которая закончилась тем, что по пути на юг пьяный водитель ехавшего навстречу грузовика врезался в машину, в которой сидел Гурджиев. По самым скромным подсчетам, Гурджиеву шел семьдесят второй год. Его привезли домой со сломанными ребрами, раздробленным черепом и кровью в легких. Трудно было поверить, что он сумеет выжить. Но на глазах у изумленного Беннетта “старый волк”поставил себя на ноги. “Мы с женой наблюдали потрясающее изменение, – вспоминает Беннетт. – До аварии он был тем загадочным Гурджиевым, которого мы знали и о котором ходили самые невероятные истории. В течение четырех или пяти дней после аварии, казалось, он не испытывал нужды играть роль или прятаться за маской. Тогда мы почувствовали его необычайную доброту и любовь к человечеству… Он казался нам прекрасным существом из другого и лучшего мира[522]”. “Его выздоровление было столь полным, – вспоминает Дороти Карузо, – что он выглядел после аварии моложе, чем до нее”[523].

Через некоторое время Гурджиев предложил Беннетту привезти к нему всех своих английских учеников. Начались еженедельные паломничества из Лондона в Париж толп беннеттовских учеников и соответствующая гурджиевская “стрижка овец”. Тогда же Гурджиев заговорил с Беннеттом об интерпретации образа Иуды Искариота, предлагая ему увидеть себя в этой роли. “Иудами” Гурджиев называл тех своих учеников, которые начинали учить сами, искажая учение и тем самым изменяя учителю. Такими “Иудами” были для Гурджиева Успенский и Ораж, и таким “Иудой” стал теперь Беннет, у которого было больше учеников, чем когда-либо у Успенского.

В октябре 1948 года Гурджиев совершил свой последний визит в Америку. Там опять состоялась серия встреч, застолий и скандалов, которые были необходимыми элементами его американских визитов. Он ошарашил учеников Успенского, уехавшего из Америки в 1946 году и скончавшегося в 1947 году в Лондоне, назвав его Иудой и заявив, что “он умер как собака”. Выражение это было воспринято некоторыми в плане похвалы, так как “четвертый путь” иногда интерпретировался как “путь собаки”, или путь самоуничижения и борьбы с гордыней. Большинство американских последователей были очарованны постаревшим Гурджиевым. На “среднего американца” Ирмиса Попова особенно сильное впечатление произвели объяснения Гурджиевым “закона наоборот”, требующего от тех, кто идет “четвертым путем”, делать все “наоборот”, т. е. не так, как человек номер один, два и три. Другая идея Гурджиева, о которой с восторгом пишет Ирмис Попов, это идея “сознательного страдания”, которое дает человеку огромную силу. Этого ученика волновали два вопроса, бывшие в то время предметом обсуждения в гурджиевских кругах, а именно – что было причиной разрыва Успенского с Гурджиевым и каким образом с Гурджиевым произошла автомобильная авария. Отвечая на них в ортодоксальном гурджиевском духе, он утверждал, что Успенский, порвав с Гурджиевым, действовал “механически” и что Гурджиев сознательно выбрал для себя автомобильную аварию для того, чтобы победить “закон случая” и тем самым “освободиться от него”[524].

Вернувшись из Америки в Париж, Гурджиев возобновил свои застолья и чтения, однако усиливающиеся боли требовали от него более спокойной жизни. Ученики советовали ему поехать отдохнуть в Калифорнию. Гурджиев отвечал: “Может быть, в Калифорнию, может быть, дальше”. Между тем издание “Рассказов Вельзевула” было уже почти готово, и одновременно шли переговоры о покупке имения с тем, чтобы развернуть в нем новую работу. Джон Беннетт читал в Англии лекции на тему “Гурджиев – творение нового мира” и обещал Гурджиеву, что со дня его рождения начнется новая хронология, а мадам де Зальцман летала в Лондон учить новых английских последователей гурджиевским “движениям”. Гурджиев собирался снова плыть в Америку 20 октября 1949 года, но в день отъезда изменил свои планы и остался в Париже.

За две недели до смерти Гурджиев попросил шофера отвезти его в русскую церковь на рю Дарю и долго молча сидел перед ней снаружи. С каждым днем он чувствовал себя все хуже, но докторов прогонял и от лечения отказывался. В последние дни, когда он уже не вставал с постели, ему принесли сигнальный экземпляр “Рассказов Вельзевула” и дали подержать книгу в руках. “Я оставляю вас в хорошеньком хаосе”, – как будто бы сказал он окружившим его постель ученикам перед смертью.

Он позволил отвезти себя в американский госпиталь в Ньюили. Когда его несли на носилках к санитарной машине, он не лежал в них, а сидел, выпрямив спину. Вышедшим взглянуть на него соседям он отсалютовал словами: “Vive la vie!”

Гурджиев скончался в госпитале 29 октября 1949 года. Умирая, он невероятным усилием приоткрыл веки и взглянул на собравшихся вокруг постели учеников, как будто бы говоря им этим взглядом: мы с вами знаем, что все это иллюзия и что печаль недостойна человека.

Книги и новые акценты Гурджиева

Литературная деятельность Гурджиева началась неожиданно, однако не на пустом месте. Она была плодом сознательного решения Гурджиева, который никогда прежде не занимался ею. По его словам, многие люди рассматривали его “как достаточно хорошего учителя храмовых танцев”, но теперь он стал “профессиональным писателем” и собирается писать “очень много”. Судя по всему, это был хорошо начитанный, хотя вовсе не книжный человек, ставящий перед собой практические задачи и решающий их волевым действием. О его широкой начитанности и ярких литературных задатках говорят многие факты. Прежде всего об этом говорят его искушенные космогонические, психологические и музыкальные построения, демонстрирующие знакомство Гурджиева с оригинальными древними и новыми идеями и прекрасное умение с ними работать. Мы знаем о его заимствованиях из различных теософских и оккультных концепций и о его способности устной обработки этих концепций, например, концепции космогенезиса и концепции четырех тел.

Препарирование Гурджиевым этих и других идей шло по пути отказа от архаического словоупотребления, от привычных и потому обедненных смысловых сочетаний, с одной стороны, и опиралось на пародоксальные риторические приемы и смелую, выразительную терминологию, способные привлечь и удерживать внимание его собеседников, с другой. Все эти свойства говорят о прекрасном владении широким объемом теоретического материала, а также о талантах практического психолога и оратора. Речь идет об особого рода таланте – об умении создавать концептуальные и риторические построения и использовать их для влияния на собеседника или читателя. Такого рода влияния часто опираются на магнетические способности, выражающиеся в том, что иногда определяют как воздействие флюидов или силу присутствия. Писательский дар имеет с этими способностями много общего, однако требует специфических данных, которые не всегда идут рука об руку с риторическими и магнетическими талантами.

Написанное слово живет по своим законам и обладает специфической магией, основанной не на актуализированной фонетике и не на флюидном или вибрационном воздействии, а на фонетике виртуальной и замедленного действия. Иными словами, удержание внимания собеседника или читателя происходит по-разному при устном и письменном повествованиях, и человек, владеющий приемами моментальной фонетической магии, часто не владеет приемами виртуальной фонетики замедленного действия. Многие люди одного таланта часто оказываются неспособными овладеть вторым. Такой же разрыв существует между исполнителями и композиторами, чтецами и поэтами, искусствоведами и художниками и т. п.

За десять лет, предшествующие обращению Гурджиева к письменному слову, он показал себя человеком, владеющим устным словом, глубокими идеями и силой убеждения. Эта сила и владение ситуацией выдержали не раз испытание языкового барьера, который ему приходилось преодолевать, чтобы донести до своих требовательных и искушенных собеседников семантические ньюансы своего учения. Гурджиеву понадобилась немалая смелость, чтобы заняться тем, что он называл “профессиональным писательством”, и он обратился к этой новой для него деятельности без страха и оглядки.

Прежде всего перед ним встал вопрос выбора языка. Гурджиев был полиглотом, и утверждал, что владеет восемнадцатью языками. Для своей литературной деятельности Гурджиев первоначально выбрал русский язык. Однако поскольку русский язык, “похожий на блюдо, называемое в Москве солянкой”, удобен главным образом “для дискуссий в курительных комнатах… на тему об австралийском мороженом мясе или, по временам, об индийском вопросе”, Гурджиев решил пользоваться также армянским языком. Обсуждался и вопрос об использовании греческого языка, который Гурджиев считал своим родным, но он отказался писать на нем свои будущие труды по той причине, что современный греческий представляет собой “род грубого попурри языков”, состоящего из “неудобоваримых и нечленораздельных шумов[525]”.

“Всякий язык, – рассуждает Гурджиев в первой вступительной главе “Рассказов Вельзевула своему внуку”, – и особенно греческий, в его сегодняшнем состоянии вообще мало подходит для передачи какой-либо мало-мальски пригодной мысли, не говоря уже о том, что современный человек совершенно разучился даже изредка воспринимать и понимать даже отголоски былого объективного знания. Слово, откровенно говоря, само по себе не представляет особой ценности, но за каждым словом есть “нечто,” что превышает все слова и все ценности. Умение разглядеть и прочувствовать это “нечто” намного важнее умения и способности слушать, и если кто-либо в конце концов овладеет этим в высшей степени необходимым для непрерывного самосовершенствования умением, то сможет достойно использовать и свою более низкую способность – способность выражать понимаемое с помощью голосовых связок[526]”.

Итак, для чтения будущих своих произведений Гурджиев предлагает своему читателю прежде всего сформировать в себе “необходимое для самосовершенствования умение” разглядеть и прочувствовать “нечто”, которое “превышает все слова и все ценности”[527]. Очевидно, для этого Гурджиев дает своему читателю следующий совет: “Читайте каждое из моих написанных изложений трижды: во-первых, по меньшей мере, как вы уже стали механически читать все ваши современные книги и газеты, во-вторых, как если бы вы читали громко другому человеку, и только в-третьих, постарайтесь и вникните в суть моих писаний[528]”.

Вопросы: для чего и для кого писать – были, очевидно, решены им заранее? Однако это не совсем так. “…Откровенно признаюсь, – пишет Гурджиев, – что сам я лично не имею никакого желания писать, но сопутствующие обстоятельства, совершенно независимые от меня, вынуждают меня делать так. И возникли ли эти обстоятельства случайно или были созданы намеренно посторонними силами, я сам все еще не знаю”[529]. Что за обстоятельства имеет здесь в виду Гурджиев: недавнюю автомобильную аварию (первую свою книгу он начал писать в период выздоровления после аварии 1924 года) или некие внутренние обстоятельства, следствием которых стало его решение стать писателем? “Я знаю только, что эти обстоятельства повелевают мне писать не просто что-либо… например, нечто вроде для чтения, чтобы заснуть, но увесистые и объемистые тома[530]”. И единственный страх, который, по его признанию, он испытывает, это “страх утонуть в избытке собственных мыслей”.

Гурджиев так определил задачи своего литературного творчества, распределив их по трем “сериям” своих произведений:

“Задача первой серии: безжалостно, без малейшего компромисса, вырвать с корнем из процесса мышления и чувствования человека прежние, столетиями вкоренявшиеся взгляды и верования обо всем, существующем в мире.

Задача второй серии: снабдить материалом, необходимым для нового творчества, и показать его надежность и качественность.

Задача третьей серии: содействовать возникновению в процессе мышления и чувствования человека правильного представления о реальном мире, а не о том иллюзорном, который, согласно утверждению и показу автора, воспринимается людьми”[531].

Первая глава “Рассказов Вельзевула своему внуку”, если сравнивать ее с остальными главами этой книги – всего в ней 42 главы и 700 страниц, – написана в манере покровительственного разговора автора с читателем, точнее, это монолог, обращенный к читателю. Читатель же, согласно Гурджиеву, являет собой набор автоматизмов и предсказуемых реакций и является данником примитивного “бодрствующего сознания”, принимая его за истинное сознание, в то время как истинным является лишь “пробуждающееся сознание”, сформированное из сочетания наследственных данных и намеренных побуждений – конечно, если читатель таковым сознанием обладает.

Не откладывая в долгий ящик, Гурджиев начинает борьбу с этим ложным сознанием и пробуждением истинного, щедро пересыпая повествование анекдотами то о невежественном курде, съевшем обжегший его рот красный перец, потому что заплатил за него два гроша, то о своей бабушке, которая, умирая, наказала ему делать все “не как другие люди, а наоборот”, то о зубе мудрости, выбитом у него во время детской драки соседским мальчиком, то о скупом русском купце, прокутившем с приятелем кучу денег, но все же купившем своему сыну обещанную книжку и заплатившем за нее лишние 15 копеек – “за почтовые расходы” со словами, ставшими любимой поговоркой Гурджиева: “Если кутишь, кути на всю катушку, включая и почтовые расходы”. Если первую вводную главу этой книги трудно, но все-таки можно прочитать, переваливая через частоколы тяжеловесных грамматических конструкций, то чтение остальных 41 глав, в которых уже не автор беседует с читателем, а Вельзевул поучает своего внука, могло бы – для немногих избранных читателей с пробуждающимся сознанием – стать формой героического подвига. Нет сомнений, что для этого книга и была написана, и в этом именно качестве использована ее автором: главы из этой книги читались в присутствии автора и многочисленных групп его учеников и гостей в Европе и в Америке чуть ли не ежедневно, начиная с середины 1920-х годов до конца 1940-х.

Вот образчик гурджиевского стиля – фраза из первой главы этой книги, очевидно, написанная им для испытания читателя:

“В то же время во всей области моего спинного хребта появился сильный, почти невыносимый зуд, а в самом центре моего солнечного сплетения – колики, такие невыносимые, и все это, то есть эти двойные, взаимно стимулирующие друг друга ощущения по истечении некоторого времени вдруг сменились таким спокойным внутренним состоянием, какое я испытывал в последующей жизни только однажды, когда надо мной была произведена церемония великого посвящения в братство по ‘изготовлению масла из воздуха’ и позднее, когда ‘я’, то есть это мое ‘нечто неизвестное’, которое в древние времена один человек с причудами – называемый окружающими его, как и мы теперь также называем таких лиц, ‘ученым человеком’ – определил как ‘относительно переносимое возникновение, зависящее от качества функционирования мысли, чувства и органического автоматизма’, и в соответствии с определением другого, также древнего и известного ученого человека араба Маль эль-Леля, чье определение, между прочим, с течением времени заимствовано и повторено иным образом не менее известным и ученым греком Ксенофаном – ‘комбинированный результат сознания, подсознания и инстинкта’, так что, когда это самое ‘я’ в этом состоянии повернуло мое ошеломленное внимание внутрь меня, тогда, во-первых, это вполне ясно установило, что все, до последнего отдельного слова, освещающего эту цитату, которая стала ‘всевселенским жизненным принципом’, стало трансформированным во мне в какую-то специальную космическую субстанцию и, сливаясь с данными, уже кристаллизованными во мне значительно раньше от повеления моей покойной бабушки, изменило эти данные в ‘нечто’, и это ‘нечто’ протекало во всем через мое существо, установленное навсегда в каждом атоме, составляющем это существо; и во-вторых, это мое злосчастное ‘я’ здесь и всегда определенно чувствовало и с импульсом подчинения становилось сознательным в том – для меня это тяжелый факт, – что уже с этого момента я должен волей-неволей обнаруживать себя, всегда и во всем без исключения, в соответствии с этой врожденностью, образовавшейся во мне не в соответствии с законами наследственности и даже не под влиянием окружающих обстоятельств, но возникшей в моем существе под влиянием трех внешних случайных причин, не имеющих ничего общего, а именно: благодаря, прежде всего, повелению лица, которое стало, без малейшего желания с моей стороны, пассивной причиной моего появления, во-вторых, из-за моего зуба, выбитого неким мальчишкой-оборванцем, в основном из-за ‘слюнявости’ некоторого другого, и в-третьих, благодаря словесной формулировке, выраженной в пьяном состоянии лицом, совершенно чужим для меня, каким-то купцом ‘московской марки’”.

И это далеко не самый перегруженный пассаж из предисловия книги, подписанного целым набором имен и прозвищ: Татак, Черный грек, Тигр Туркестана, мистер или месье Гурджиев и племянник князя Мухранского.

Однако справедливости ради следует сказать несколько слов в защиту и похвалу Гурджиева. Книга эта действительно содержит в себе разработку и развитие его учения. Она несет в себе вкрапленные драгоценные зерна, но зерна эти нужно из нее добыть, пробившись через десятки страниц словесного месива – драгоценные зерна в ней надежно запрятаны, а нежелательный посетитель основательно напуган. Книга эта требовала жертв, и на эти жертвы шли добровольно те, кто видел их смысл. Эти драгоценности нужно было не просто добыть, их нужно было также отполировать и найти им оправу. Их значение не лежало на поверхности, его нужно было разгадать. А добыв из нее эти смыслы, нужно было уметь с ними работать. В связи с этой книгой становятся понятны слова, которые он говорил своим последователям в России в середине 1910-х годов: “У меня есть кожа, вам нужны сапоги. Вам нужно найти меня, уговорить меня продать вам кожу, хорошо заплатить мне за нее и самим сшить себе сапоги”. “Рассказы Вельзевула” – это не только проверка и испытание, она также – искушение. Книга эта, по словам Гурджиева, призвана безжалостно и безкомпромиссно разрушать укоренившиеся в современном человеке понятия и привычки с тем, чтобы на основе ее могло появиться истинное, а не иллюзорное восприятие действительности.

Сюжет эпопеи достаточно прост: главный герой повествования – Вельзевул, достигший почтенного возраста и находящийся на космическом корабле Карнак по пути на специальную конференцию на планете Ревозврадендр в солнечной системе Пандецнок по просьбе своего внука Хассейна рассказывает ему о существах, обитающих на планете Земля, о разных видах этих существ, об их истории, обычаях, мнения и привычках. Дана и история самого Вельзевула, который в молодом возрасте, обладая множеством талантов, был взят в услужение Верховному Владыке и стал приближенным Его Бесконечности Господа Бога, однако по причине несформированности его юного разума “однажды увидел в управлении миром нечто, что показалось ему “нелогичным”, и, найдя поддержку среди своих товарищей, существ, подобно ему, еще не сформированных, вмешался в то, что его нисколько не касалось[532]”. В результате по распоряжению Его Бесконечности он был сослан в один из удаленных уголков вселенной, на планету Марс, где и провел долгие годы ссылки, наблюдая за событиями в мире и на соседних планетах при помощи особого сверхмощного телескопа. Его особенно заинтересовали трехмозглые существа, то есть управляемые тремя центрами, “интеллектуальным”, “эмоциональным” и “двигательным”, именующие себя людьми, которые обитали на соседней планете под названием Земля и находились под заботливым наблюдением высших инстанций. Рассказам Вельзевула об обитателях этой планеты и объективной критике человеческого существования посвящена эта книга.

В “космогенической” главе этой книги Вельзевул сообщил своему внуку, что в далеком прошлом в результате столкновения Земли с кометой Кондур от Земли оторвалось два больших обломка, ставших ее спутниками. Эти спутники грозили улететь в открытый космос и нарушить мировой баланс, и тогда Высшие инстанции дали людям задачу “посредством своего существования… поддерживать отделившиеся осколки их планеты”. Для того, чтобы люди добровольно выполняли ту функцию, которую им назначили Высшие космические инстанции, и не подумали уклониться от нее, они внедрили в человека орган Кундабуфер, искажающий его представления о реальности, а также производящий в них ощущения удовольствия и наслаждения. Иллюзии и удовольствия и были тем механизмом, который стал “поддерживать отделившиеся осколки их планеты”.

Сначала все шло хорошо, люди выполняли свое назначение и одновременно в них начали выкристаллизовываться предпосылки для обретения объективного разума, однако в них зародился “механический инстинкт”, ставший причиной множества бед, и тогда было решено разрушить в них орган Кундабуфер. После того как этот орган выполнил свое назначение, он был за ненадобностью Высшими инстанциями разрушен, но, частично в результате допущенной ошибки, а главным же образом по собственной вине людей, в них кристаллизовались неблагоприятные последствия от временного наличия в них этого органа, передаваемые из поколения в поколение, такие как тщеславие, сластолюбие, гордыня, эгоизм, легковерие, лень и прочее, но главным из этих последствий было качество современных людей, названное Вельзевулом “внушаемостью”. Кроме того, в результате всех этих событий люди потеряли способность испытывать “угрызения совести” и появилась новая порода людей, называемых Вельзевулом хасснамусами. Важным персонажем этой книги, о котором с великим почтением говорит Вельзевул, является посвященный Ашиата Шиемаш, посланный на Землю Его Бесконечностью и живший в Вавилоне в тот древний период, когда в людях уже произошло искажение трех важнейших принципов: “веры”, “надежды” и “любви” – и произошла утрата ими совести. Этот посвященный сфомулировал великую идею пробуждения в людях “священной” или “объективной совести” и тем самым обессмертил себя в глазах поколений истинных посвященных.

Такова космическая и эзотерическая предыстория человечества, рассказанная Вельзевулом своему внуку. После изложения этой предыстории герой повествования поведал своему внуку о своих шести спусках на планету Земля, о посещениях разных стран и континентов и о наблюдениях за жизнью людей. Отдельные главы этой гигантской по замыслу книги имеют дело с искусством, гипнотизмом, с “плодами прежних и цветами современной цивилизаций”, с религией, с чистилищем (Священной планетой Чистилищем оказывается у Гурджиева планета Земля), с происхождением солнц и планет, с вечным двигателем и техникой космического кораблестроения, с проблемой Атлантиды и с проблемой времени, с легоминизмом (слово, которым Гурджиев пользовался для обозначения устной эзотерической традиции) и с законом Гептапарапшинок. Нужно отметить в книге нашего автора неимоверное количество нечитабельных и невыговариваемых неологизмов – например: Лундерперцо, Фрипиктванарали, Эголионоптис и Илносопарнианские законы и т. п., из которых многие образованы из армянских, русских, греческих и пр. корней и даже из имен его учеников и знакомых; так название звездной системы Зальцманино прямо связано с четой де Зальцманов, имя великого посвященного Ашиата Шиемаш – это зороастрийский термин, означающий “вечное солнце”, “намус” – это армянское слово, означающее “совесть”, а “хаснамусс” – слово, обозначающее бессовестного человека – и картина, созданная автором, станет более или менее полной.

Задача воссоздать детальный план этого произведения Гурджиева представляется неблагодарной по причине причудливости и разнородности его состава. Его главные мысли прячутся за многословием и расплывчатостью словесной ткани и общего построения. Технические и натурфилософские вопросы перемешаны с морально-этическими и психологическими, пророчества и откровения – с анекдотами, и все это пересыпано перлами мудрости несравненного ходжи Насреддина. Смесь языков, которыми пользовался сочинитель при создании этого произведения, не наделила этот труд ни легкостью, ни изяществом, ни тем более точностью формулировок. Определить жанр книги также не представляется возможным, хотя английская поэтесса Кетлин Рейн сравнивала ее с фантастическими путешествиями Гулливера Даниела Свифта.

Чувствуется, что автор не справился с “избытком собственных мыслей”, но, возможно, он и не хотел с ним справляться, напротив, он попытался сделать свою книгу предельно гротескной, причудливой и неудобоваримой, чтобы окончательно запутать и привести в замешательство читателя. В этом смысле замысел ему удался. Главный герой и рассказчик “Рассказов Вельзевула” обладает мышлением поистине неземным: его мысли при их рождении принимают поистине циклопические формы и грозят раздавить своей поступью мечущегося взад-вперед читателя. Иногда возникает ощущение, что автор имеет дело не со словами, а с гранитом или известняком, вытесывая из камня огромные блоки для строительства башни для живущих в шато Приере сказочных великанов.

К характеристике первого литературного опыта Гурджиева необходимо добавить несколько замечаний. Не исключено, что стилистические, ритмические и фонетические издержки этого произведения имеют два простых объяснения. Первое: “Рассказы Вельзевула своему внуку” – это первое литературное произведение нашего автора, а как уже прослеживалось в его судьбе, первые шаги ему часто не удавались. Вспомним его подмосковный дом со статуэтками, коврами и благовониями, который позже ему пришлось за ненадобностью ликвидировать, или его первые безуспешные попытки основать свой институт в России, Грузии и Европе. Второй возможной причиной неудачи с его первым опусом был не лучший подбор стенографисток и переводчиц, записывавших эту книгу под гурджиевскую диктовку в кофейнях или на пикниках во время автомобильных экскурсий и тут же переводивших еще сырые куски сразу на несколько европейских языков.

Одной из самых лиричных глав “Рассказов Вельзевула” является глава “Святая планета Чистилище”, в которой Вельзевул рассуждает о планете Земля как о “самой богатой и красивой” планете во Вселенной. “Когда мы были там, – говорит Вельзевул своему внуку, – ты, наверное, заметил, что мы все время могли наблюдать межзвездное пространство Великой Вселенной, или, как бы сказали твои любимцы, там все “небеса” сияли… Каждый индивид там всем своим существом осознает и чувствует все… радостно, светло и блаженно. На этой планете, как говорят знатоки, только одних источников минеральных и свежих, несравнимых ни с какими другими, около десяти тысяч. Со всей Вселенной собраны здесь лучшие певчие птицы и декоративные, говорят, их двенадцать тысяч. Что касается напланетных формаций – цветов, фруктов, ягод и всего такого – слов не хватит…”[533] и т. п.

“Рассказы Вельзевула”, напечатанные в 1950 году, вызвали целый спектр критических оценок – от восторженных до уничижительных. Восторгались, естественно, приверженцы учения, критиковали – его противники. Соответственно, эпитеты, которыми пользовались рецензенты, образовывали спектр от “восхитительного” и “поразительного” до “помойной ямы”.

История создания его второй книги “Встречи с замечательными людьми” оказалась более счастливой, ибо ее литературным редактором был замечательный русский драматург и театральный критик Н.Н. Евреинов. Евреинов остался в памяти потомков как автор концепции “театра жизни” и создатель театральной религии, бог которой – “Великий Режисер” Театрарх. Вездесущий Карл Бехофер Робертс встретил Евреинова в Петербурге в 1915 году и вскоре после этого опубликовал две его пьесы в оражеском журнале New Age. Знакомство Евреинова с Гурджиевым подтверждается Анной Бутковской-Хевитт, которая в своей книге о Гурджиеве описывает их встречу на Кавказе (по всей вероятности, в Ессентуках в 1917 году). Евреинов подошел к Гурджиеву во время прогулки последнего с группой учеников и, склонив голову, сказал: “Я – трудный и претенциозный человек. Я амбициозен. Но здесь, Георгий Иванович, я склоняюсь перед вами, и я могу лишь сказать: я не думаю, что наша встреча случайна. Я побуду с вами некоторое время, и вы посмотрите на меня, а я посмотрю на вашу группу[534]”. С этого эпизода началось их общение. В одном из номеров нью-йоркского “Нового журнала” в 1960-х годах (Евреинов скончался в 1953 году) были опубликованы воспоминания вдовы Евреинова о совместной работе ее мужа и Гурджиева над книгой “Встречи с замечательными людьми” в 1920-е годы в Париже. В этих воспоминаниях Гурджиев ожиданно изображен как антихрист, злодей и исчадие ада.

В результате сотрудничества с Евреиновым вторая книга Гурджиева обрела значительно более каноническую литературную форму, перекликающуюся с различными образцами философской, мемуарной и приключенческой прозы – от Марка Аврелия, И. Аксакова и Л. Толстого до Жюля Верна и Ф. Оссендовского. Книга представляет собой рассказ о детских впечатлениях, воспитании и странствиях автора, сначала в пределах его родного Кавказа, а потом на огромном пространстве, включающем множество стран Европы, Азии и Африки. Мотивом этих странствий являлась сначала настоятельная необходимость у рассказчика понять смысл жизни на земле, а впоследствии этим мотивом стала поставленная автором задача поиска средства освобождения людей от приобретенного ими свойства “внушаемости”, делающего их бессознательными и безвольными орудиями магических манипуляций. Эти задачи автор решает вместе с группой друзей, называющих себя “искателями Истины”. Книга ставит перед собой задачу, во-первых, создать аллегорическую биографию автора и нарисовать портреты “замечательных людей”, встреченных им на его жизненном пути, и, во-вторых, дать читателю первые подходы к учению, составленному из результатов совместных открытий “искателей Истины”. Каждый из любовно изображенных Гурджиевым “замечательных людей”, по всей видимости, имевших за собой реальные исторические прототипы, дает автору импульс для самостоятельного исследования различных областей традиционного знания и олицетворяет один из аспектов многогранной личности автора.

Подобно “Рассказам Вельзевула”, книга “Встречи с замечательными людьми” заполнена декларативными монологами, моралистическими притчами и аллегорическими историями. Абсурдизм и символизм также присутствуют в ней как средства сообщения и одновременно укрытия заложенных в ней откровений. Авторская прямая речь доверительна и не столь покровительственна, как речь Вельзевула, обращенная к своему внуку Хассейну и, естественно, к “идиотам” Гурджиева. С космических вельзевуловских высот первой книги Гурджиева читатель благодарно спускается в ней на романтизированную, но все же земную почву Востока в мир странников и искателей Истины, который так дорог нашему автору. Предполагалось, что эта книга будет состоять из трех частей, то есть в ее настоящем виде она представляет собой лишь треть задуманного объема.

Третья и последняя незавершенная (точнее, начатая) книга Гурджиева “Жизнь реальна, только когда ‘Я есть’” писалась им (вернее, диктовалась) в середине 1930-х годов. Части, ее составляющие, хотя и фрагментарны, однако более или менее литературно обработаны и являют собой интересный опыт внутреннего монолога ее автора и стенограммы его публичных лекций в Америке.

“Моя последняя книга, в которой я хочу поделиться с другими созданиями нашего Общего Отца, подобными себе, почти всеми прежде неизвестными тайнами внутреннего мира человека, которые мне удалось случайно узнать”[535] – с этой фразы, написанной в ноябре 1934 года, начался пятимесячный период, в течение которого Гурджиев интенсивно работал над ней, после чего оставил эту работу и больше никогда к этой книге не возвращался. Перед смертью он передал право решения судьбы этой книги мадам де Зальцман.

Гурджиев пишет, что адресует книгу не всем созданиям Бога, а созданиям, “подобным ему”, то есть достигшим определенного уровня “пробужденности”, и именно с ними он хочет поделиться “почти всеми прежде неизвестными тайнами внутреннего мира человека, которые мне (Гурджиеву – А.Р.) удалось случайно узнать”. Передача знаний определенного рода может быть осуществлена либо “прямым путем”, либо обходным, опосредованным, аллегорическим. В первых двух своих книгах Гурджиев пользовался опосредованным методом сообщения, испытывая новые, часто гротескные, громоздкие и не всегда удачные формы повествования, одновременно привлекая и отталкивая читателя. В последней книге Гурджиев осваивает метод “прямой передачи” (это “не учение доктрины, но воплощенное действие знания,” – как пишет в своем предисловии Жанна де Зальцман), но, не видя вокруг себя людей, способных воспринять предложенные им “тайны внутреннего мира человека”, сворачивает работу над книгой через пять месяцев после ее начала.

Публикация этой книги долго откладывалась душеприказчиками Гурджиева, и когда эта книга все-таки была напечатана, доступ к ней долгое время был ограничен кругом “официальных” последователей автора. Только в начале 1980-х годов книга стала доступна рядовому читателю. Что же побуждало хранителей гурджиевского наследия и наследников Гурджиева так долго воздерживаться от обнародования этой книги? На этот вопрос отвечает в своем предисловии Жанна де Зальцман. “Он ясно дал понять на последней странице “Рассказов Вельзевула своему внуку”, – пишет она, – что третья серия будет доступна только тем, кто будут отобраны как способные понять “подлинные объективные истины, которые он “осветит” в этой серии”[536]. Вряд ли публикация этой книги была результатом появления таких людей через тридцать с лишним лет после смерти Гурджиева, скорее, наоборот, надеявшиеся на это утратили всякую надежду на настоящее и издали ее в надежде на будущее.

Как и в других книгах Гурджиева, автор движим мотивом, который он определяет как “непреодолимое желание исследовать со всех сторон и понять точный смысл и цель человеческой жизни”[537]. Книга, состоящая из пролога, вступления, пяти бесед с американскими последователями и заключительного эссе о “внешнем и внутреннем мире человека”, монологична и несет в себе исповедь автора. Однако она выгодно отличается от первых двух откровенностью и искренностью авторских монологов. Его откровенность и раньше была шокирующей и тревожной, однако здесь, может быть, впервые чувствуется, что шокирование читателя не является более побудительным мотивом Гурджиева и что его искренность и открытость становятся выражением достигнутой им внутренней свободы. В результате в этой книге перед читателем появляется завершенный литературный образ ее автора-повествователя-героя. Что же касается “прежде неизвестных тайн внутреннего мира человека”, они действительно щедро открываются в этой книге, но только тем, кто способен их увидеть и ими воспользоваться.

Вообще Гурджиев ясно определял границы задачи своей работы с людьми, не предлагая им ни религию, ни мистический опыт. “Учение само по себе, – говорил он, – не может преследовать определенную цель. Оно только может показать человеку лучший способ достижения той цели, какую он имеет.” Задача, которую решал Гурджиев, в том числе и своими произведениями, состояла в том, чтобы помочь человеку пробиться к своему “сознанию” и освободиться от препятствующей этому механичности.

Эпилог

Последователи “системы”

В основе гурджиевской космологии лежит идея, что каждый процесс обречен на энтропийную деградацию и упадок, который наступает неизбежно в том случае, если в определенные моменты к нему не приложена добавочная энергия. Посде смерти Гурджиева этот закон работал в течение полувека, и гурджиевская “работа” все более деградировала.

Со смертью Гурджиева для множества людей, вовлеченных в орбиту его влияния, а также влияния учеников его учеников, наступила новая эпоха – существования в пустыне без живого источника. Тысячи людей на континенте, в Англии и в Америке почувствовали, что в их жизни образовалась огромная дыра, которую нужно было чем-то заполнить. Американец Имрис Попов пишет о состоянии глубокой растерянности, охватившей его и других членов его нью-йоркской группы при известии о смерти Гурджиева: “Я помню свое смятение и такое же чувство других людей, работавших в моей группе, когда после смерти г-на Гурджиева мы обнаружили, что мы больше не получаем новых идей… и что мы уже слышали все, что можно было услышать. Нас охватило беспокойство. Некоторые спрашивали: Что дальше? Можем ли мы двигаться дальше и неужели теперь… у нас больше не будет учителей?”[538]

По слухам, в последний год своей жизни Гурджиев намекал многим близким ему в те годы последователям, что после его смерти они станут его единственными преемниками и возглавят “работу”. Но и независимо от обычных мистификаций Гурджиева к концу 1940-х годов уже существовало несколько четко конфликтующих направлений “четвертого пути” в Европе и в Америке. Только в Англии было по меньшей мере три центра “работы”: беннеттовский, николловский и – приверженцев Успенского, которые твердо придерживались принципов и правил, полученных от Успенского за два десятилетия учебы. Эти люди стояли в непримеримой оппозиции к “загрязненному источнику” и видели в их ушедшем учителе по крайней мере архата. Самостоятельную позицию занял молодой последователь Успенского Родни Коллин, ставший за последние годы жизни Успенского самым близким его учеником, на которого многие смотрели как на естественного лидера, ожидая от него решительных действий. В Америке также были группы Успенского, представлявшие там три английские их разновидности, и, кроме того, остатки оражеских и тумеровских групп, ученики мадам Успенской и остатки кружка Маргарет Андерсен и Джейн Хип. Во Франции были представлены все эти направления, однако ведущим было влияние Жанны де Зальцман, которая вместе с Ольгой де Гартман поставила немыслимую задачу объединения всех этих направлений.

Вечером в день похорон Гурджиева (он был погребен на кладбище в Авоне недалеко от шато Приора) мадам де Зальцман собрала сорок или пятьдесят французских последователей Гурджиева и несколько англичан и сказала собравшимся: “Когда уходит учитель, подобный господину Гурджиеву, его нельзя заменить… У нас есть только одна надежда: сделать что-нибудь вместе”. Джон Беннетт, присутствовавший на этом собрании, комментирует: “Наблюдая за враждебностью, охватившей ближайших учеников Гурджиева, я мог только удивляться ее оптимизму…”[539]. Все что Жанне де Зальцман и Ольге де Гартман удалось сделать, это объединить тех, кто принимал их интерпретацию событий, но за пределами созданной ими организации, впоследствии ставшей известной как Гурджиевский фонд, осталось значительное число самостоятельных направлений, которое с годами все больше умножалось.

Многие последователи Гурджиева и Успенского пошли по пути синтеза полученного ими от Гурджиева и Успенского учения с христианскими, индуистскими и суфийскими идеями и практиками, создавая различные синкретические течения, часто враждебные друг другу, которые, подобно ручьям в пустыне, неизбежно должны были быть поглощенными мертвыми песками. Наиболее жизнеспособными были направления, возглавляемые Джоном Беннеттом, Морисом Николлом и Френсисом Роллсом.

В Америке в 1950-е годы образовался Американский гурджиевский фонд, который многие годы возглавлял лорд Пентланд, поддерживавший консервативные тенденции мадам де Зальцман. Лорд Пентланд был одним из наиболее близких учеников Успенского. В 1941 году вслед за Успенским он приехал в Америку и поселился в Нью-Йорке. После смерти Успенского лорд Пентланд отправился в Париж к Гурджиеву и оставался при нем до его смерти. В годы кризиса системы он сотрудничал с Жанной де Зальцман, помогая ей в организации Гурджиевского фонда, и в течение 31 года был бессменным главой Американского гурджиевского фонда. Как и мадам де Зальцман, лорд Пентланд заботился прежде всего о сохранении, что в данном случае прежде всего означало – “консервации“, полученных от Гурджиева учения и методов, о работе с новыми поколениями учеников, об издании Гурджиевского наследия и исполнении и записи его музыки. Позже он стал вдохновителем проекта создания фильма по книге Гурджиева “Встречи с замечательными людьми” с режисером Питером Бруком, однако фильм не оправдал возлагаемых на него надежд.

Гурджиевский фонд с самого начала вызывал множество нареканий со стороны более самостоятельных и более молодых последователей учения за его буквальное воспроизведение методов и приемов Гурджиева и отсутствие в нем творческой энергии и свежих тенденций. На невозможность сотрудничать с “консерваторами” жаловался еще в 1950-е годы Джон Беннетт, объяснявший их позицию привязанностью к Гурджиеву и к тому, что они получили от него. Причиной постепенного омертвения фонда было отсутствие людей, которые имели бы знание, уверенность и импровизационный дар, подобный гурджиевскому. Те же, кто взял на себя ответственность за сохранение “знания”, обладали, говоря словами Гурджиева, лишь частичным знанием или знанием отдельных сторон учения, при отсутствии в них причастности к тому лежащему в глубине “нечто”, о котором не раз говорил и писал Гурджиев.

Вместо живого и жизнелюбивого учителя, который непрерывно провоцировал “учебные ситуации”, используя для этого любой жизненный контекст, который проводил с учениками дни и ночи в совместных трудах, творчестве и бесконечных застольях, который готовил для них острую восточную еду, ученики нового поколения, внося определенную ежемесячную плату, встречались раз в неделю с холодными замкнутыми учителями, участвовали в групповых часто безмолвных встречах, получали от них задания и учились у них терпению и вниманию. Некоторые из них принимали участие в гурджиевских “движениях” и работах на гурджиевских фермах, которые также были отмечены скованностью и рутинным молчанием.

Гурджиевские “движениях” основывались только на упражнениях, данных Гурджиевым своим ученикам, и не допускали никакой импровизации, никаких новшеств. “Мы лишь, так сказать, живем крохами со стола учителя, – признавалась глвный инструктор фонда по гурджиевским “движениям” Джессмин Ховарт. – Никто из нас не способен создавать упражнения, как это делал г-н Гурджиев”. Джессмин Ховарт скончалась в 1984 году, почти одновременно с лордом Пентландом. Фома де Гартман умер в 1956 году, а его вдова вовсе не разделяла мнения “консерваторов”. В частном письме она писала молодой последовательнице учения: “Вы должны не бояться идти, смотреть, оставаться или уходить по собственной воле. Поскольку для нас учение г-на Гурджиева стоит на первом месте, а также это то, что мы для себя ищем, а не то, что кем-то нам навязано, мы или механически обязались это делать… нам нужно пробовать и смотреть, и видеть вещи без предубеждения. Мы не должны быть рабами, и смысл учения в следующем: увидеть наше рабство и освободиться от него. Вы можете освободиться от него только сами, а другие могут помочь вам, если они вас не подавляют”[540]. Мадам де Гартман скончалась в Мексике в возрасте 96 лет.

На протяжении ряда лет, начиная с 1975 года и до смерти лорда Пентланда, автор был удостоен дружеским общением с ним, слушая его красочные воспоминания о встречах с Гурджиевым, Успенским и даже с Анной Безант, первым после Е.П. Блаватской президентом теософского общества, которую лорд Пентланд видел в детстве в Индии. По рекомендации лорда Пентланда в 1980 году автор познакомился с рядом бывших учеников Успенского и Гурджиева, живших в то время в Лондоне, а также встретился в Париже с сыном мадам де Зальцман психиатром Мишелем де Зальцман, одним из нынешних руководителей Гурджиевского фонда.

Джон Беннетт вспоминает обстановку, сложившуюся в Англии после смерти Гурджиева: “В Англии складывалась непростая ситуация. К Гурджиеву приходили люди из разных групп, недоверчиво, часто враждебно настроенных друг к другу… В циркулярном письме он назвал меня своим представителем в Англии, но я знал, что для многих моя кандидатура неприемлема”. После поездки в Америку в 1950 году, где он столкнулся с непримиримой враждебностью фракций, Беннетт вернулся в Англию и возобновил работу со своими последователями, часто навещая в Париже мадам де Зальцман и консультируясь с ней по вопросам работы. Несмотря на размах своей деятельности в Англии, Беннетт остро чувствовал недостаток энергии и смысловой опоры своей работы с людьми.

В одну из поездок в Париж, пишет он в своей книге “Свидетель”, он пережил событие, которое наполнило его новыми силами и уверенностью в правильности выбранного им пути. “Между вдохом и выдохом я осознал Вечность. Впервые в жизни я переживал вневременное событие… Я находился в состоянии чистого познания, светящейся уверенности. В центре была истина о нетленности воли. Тело бренно, и все функции, зависящие от него, превращаются в сон и постепенно умирают. Даже моя алчность, мое существование и ощущение себя, которое его сопровождает, могут длиться только какое-то время. Но моя воля не подвластна пространству и времени, и ничто не может ее уничтожить”[541].

В 1953 году Джон Беннетт услышал в себе голос, пославший его на Восток. Начались его странствия по Ближнему Востоку и Юго-Западной Азии, которые благодаря встречам с “замечательными людьми” – проповедниками, святыми, дервишами и учеными – дали ему богатый опыт, использованый им при создании его многочисленных произведений. Главным из них стала его четырехтомная философская работа “Драматическая вселенная”, посвященная основным принципам естественной и нравственной истории, а также человеческой природе и истории.

В 1954 году Джон Беннетт понял, что объединение с мадам де Зальцман невозможно и что его самостоятельность не одобряется консерваторами из ее круга, а в 1956 году он увлекся практикой Субуда, движения, инициированного Мохаммедом Субухом (или Паком Субухом) с острова Ява. Пак Субух предлагал своим последователям безмолвную практику совместной медитации стоя, которая называлась латиханом. Во время латихана между ее участниками возникает контакт, подобный электрическому току, который можно включать и выключать по собственной воле. Беннетт был поражен тем, что латихан “пробуждает совесть” и “действует быстрее и эффективнее, чем гурджиевские упражнения”[542]. Последующие десять лет Джон Беннетт посвятил движению Субуд, финансируя это движение, сопровождая Пак Субуха в его поездках по всему миру, и даже написал книгу о Субуде. Какое-то время он считал, что Пак Субух – это посланник, приход которого предсказал Гурджиев, однако позже убедился в скромном значении этого явления.

В 1960-е годы Джон Беннетт увлекся молодым человеком из Афганистана, который привез с собой в Англию письмо от “Хранителей Традиции”, – этого человека звали Идрис Шах, – в письме утверждалось, что “высшее знание” существует. Беннетт был потрясен тем фактом, что в Англии находится человек, говорящий от имени “Невидимой Иерархии”. Часто ссылаясь на суфийскую доктрину “бараки”, которую Беннетт интерпретировал в гурджиевских терминах как “высшую эмоциональную энергию”, Идрис Шах убедил Беннетта в подлинности своей миссии и реальности сил, стоящих за ним. В результате Беннетт передал Идрису Шаху в дар свое имение Кумб Спрингс и предложил ему всяческую помощь в его мисии, однако последний отказался от помощи и отстранил Беннета от Кумб Спрингса.

Джон Беннет дожил до 1974 года, посвятив последние годы своей жизни обучению гурджиевским идеям и практикам американских студентов и работе над своими книгами.

После смерти Успенского его верный ученик и друг Морис Николл также был осужден ортодоксальными последователями Гурджиева из круга мадам де Зальцман и Джона Пентланда, хотя первоначально они приветствовали и поддерживали его работу. В конце 1940-х годов Морис Николл руководил работой более 600 человек в Англии в Гертфордшире, и его влияние с каждым годом увеличивалось. Это был человек с методичным умом, внимательный одновременно к отдельным аспектам учения и к психологии приходящих к нему в группы людей. Кроме того, он имел немалое влияние в журналистских и художественных кругах, что укрепляло его позиции как учителя и как толкователя “четвертого пути”. Его “Психологические комментарии к учению Г. И. Гурджиева и П. Д. Успенского” были впервые напечатаны в 1949 году. В 1950 году вышла его книга “Новый человек” – толкование Евангелий, основанное на психоаналитических интерпретациях снов, а в 1952 году была опубликована его книга “Живое время”, посвященная проблеме времени в духе теорий времени Успенского. Смерть Мориса Николла в 1953 году прервала его работу. В 1960 году последователи Мориса Николла присоединились к направлению, представленному мадам де Зальцман и лордом Пентландом.

Д-р Франсис Роллс возглавлял группу консервативных последователей Успенского, наблюдавших за тем, чтобы ни одно из введенных учителем правил не было нарушено и чтобы работа продолжалась именно в тех формах, какие установил Успенский. В 1960-е годы д-р Роллс стал известен как инициатор экспедиции в Индию в поисках новых идей. Позже он возглавил движение, сочетавшее идеи Успенского и адвайто-ведантийское учение, полученное им от Шанкарачарьи. Последователями этого учения стали ученики Успенского, присоединившиеся к д-ру Роллсу. В 1978 году автор настоящей книги познакомился в Нью-Йорке с Н.А. Рабинеком, учеником и другом Успенского, который, поддержал д-ра Роллса и стал его представителем в Америке. В 1980 году, будучи гостем д-ра Роллса в Лондоне по рекомендации Н.А. Рабинека, автор участвовал в занятиях учебных групп в Колет хаузе и посещал демонстрации гурджиевских “движений”, впечатливших его своей безупречной техникой и механичностью. На встрече с д-ром Роллсом и позже на собрании актива его движения, на котором присутствовало не менее 300 человек, шла речь о трансформационной энергии мантры, полученной д-ром Роллсом от Шанкарачарьи, поразившим его при первой встрече словами, которые он столько раз слышал от Успенского: “помни себя”.

Для Родни Коллина, ставшего ближайшим учеником Успенского в последние годы жизни последнего, смерть учителя стала источником глубоких мистических переживаний. Все десять лет, в течение которых он знал Успенского, были, по его мнению, временем подготовки Успенского к центральному событию его судьбы – смерти. После смерти Успенского Родни Коллин заперся в комнате, в которой скончался Успенский, и провел в ней шесть дней, которые дали ему мистический опыт, легший в основу его книги “Теория вечной жизни”. Эта книга, основанная на его видениях, развивает основные направления мысли ранней книги Успенского Tertium Organum. Книга была написана в Мексике в 1948 году и напечатана в 1950 году без имени автора, в результате чего возник слух, что ее автором был Успенский. Это вызвало большой интерес к ней и впоследствии к Родни Коллину.

В книге ни разу не упоминается имя Успенского, однако его влияние чувствуется на каждой странице. Больше всего автор занят проблемами смерти, реинкарнации и рождения души и духа. Она написана на псевдонаучном жаргоне, однако проникнута визионерскими энергиями и отсветами видения, посетившего автора в те шесть дней, которые он провел, запершись в комнате умершего учителя. В соответствии с принципом эннеаграмы автор разделил человеческую жизнь на девять периодов, каждый из которых связан с развитием в человеке определенных качественно усложняющихся функций. Однако развитие высших функций, по мнению автора, не заканчивается со смертью человека. “Смерть, – утверждал он, – есть величайшая тайна, в которой все становится возможным и ничего – невозможным”. Энергии, которые развиваются в человеке в момент смерти, слишком велики, чтобы быть удержанными физическим телом. В результате в процессе рождения новой формы существования физическое тело естественно остается позади.

Коллин рисует четырехлепестковый цветок, в котором два горизонтальных лепестка образуют Землю и Чистилище, над которыми возвышается лепесток Неба (мир электронов) и под которыми находится Ад (мир минералов). Время в Чистилище течет обратно земному времени, время в Аду тянется бесконечно медленно, а Небо живет в вечности. Чтобы пробудиться для вечности, человек должен сознательным усилием самовоспоминания преодолеть время и сознательно пройти сквозь смерть. Последние месяцы и дни Успенского были наполнены подготовкой к сохранению памяти себя сквозь смерть. Этим Родни Коллин объяснял и тайну распятия Христа, и секрет стремления святых к мученической смерти. Добровольная мученическая смерть как способ сознательного перехода в царство духа все более занимала внимание Коллина.

Эта книга, которая, по мнению Коллина, была написана под духовным руководством Успенского, ставила задачу соединить идеи учения Гурджиева и Успенского с новейшими открытиями науки и рассчитать циклы, которые управляют Вселенной. Многие люди, знавшие Коллина, утверждали, что он превзошел в ней самого себя. С этим мнением был, очевидно, согласен и сам ее автор, убежденный, что в нем действует захвативший его мощный импульс. Этот же импульс действовал в нем, когда, отказавшись от лидерства в группах последователей Успенского в Англии, после смерти учителя он с женой и небольшой группой своих последователей отправился в Мексику, где он бывал в годы войны, когда вместе с Успенским жил в Америке. С близкими ему людьми Родни Коллин поселился сначала в Гвадалахаре, а после перебрался в Тлалпам в окрестностях Мехико. В городе он арендовал квартиру, где под его руководством проходили встречи англичан и мексиканцев, разделявших его увлеченность идеями “системы”.

Здесь, в Мексике, Родни Коллин создал вокруг себя атмосферу “чудесного”, в которую смог ввести многих из окружавших его людей. Он был убежден, что его миссия связана не с индивидуальной работой над собой, а с реализацией космического плана, черты которого вырисовывались перед его взором. Речь шла о создании ковчега (группы людей), который управляется капитаном (Учителем), а после его смерти и преображения – речь несомненно шла о смерти Успенского, – управляется “по радио”. Себя Родни Коллин видел как человека, получающего сигналы из страны “чудесного” и ведущего туда ковчег со своими последователями. Проект установления связи с мистическим телом Успенским через “трещину во времени” захватил все его внимание. Он звал за собой верных, он упрекал неверующих, он спорил с консерваторами и скептиками, убеждая их, что время “чудесного” пришло, что смерть Успенского – вернее, его победа над смертью – открыла путь в электронный мир Неба и что “нужно отдаться божественному безумию, прежде чем победит адский холод”.

Экстатическое видение, которое получил Родни Коллин после смерти Успенского, пробудило в нем лихорадочную энергию, которая проявлялась не только в форме писательства, но и в фантастических архитектурных проектах. В 1949 году он приобрел каменную площадку в горах над Мехико под названием Тетекала, что значит “каменный дом Бога”, и инициировал проект под названием Планетарий Тетекалы. Предполагалось построить два больших зала: “Зал Луны” и “Зал Солнца” – и помещение между ними, покрытое мозаичными символами всех форм органической жизни. Планетарий предполагалось использовать для размещения библиотеки, лекционных залов, зала для мексиканских танцев и театра. Последователи Родни Коллина собирались построить рядом с планетарием свои дома, а также клинику и диспансер для бедных мексиканцев. В Мехико был открыт книжный магазин и создано издательство для издания переводов книг Успенского и Мориса Николла на испанский. В 1954 году это издательство выпустило небольшую книжку Родни Коллина “Вестник гармонии”, в которой “Великая школа” Гурджиева и Успенского была увидена им как знаменующая начало новой эпохи гармонии, а два учителя – как посланники Иерархий, возвещающие начало новой эры. В этом же году была опубликована большая и важная книга Родни Коллина “Теория небесного влияния. Человек, вселенная, космическая мистерия”, представляющая собой универсальный компендиум, напоминающая “Новую модель вселенной” и касающаяся всех важнейших вопросов человеческого существования. Она начинается с рассмотрения структуры вселенной, затрагивает вопросы природы времени и пространства, Солнечной системы, гармонии планет, элементов Земли и Луны, мира природы, человека и человеческой психологии, формы и последовательности цивилизаций, циклов подъемов и войн, преступлений и завоеваний, циклов секса и воспроизведения жизни, и, наконец, вечности. Книга эта посвящена Успенскому: “Magistro meo qui Sol fuit est et erit systematis nostri dicatum” (“Моему Учителю, который был, есть и останется Солнцем, посвящаю”).

Книга наполнена пророческими предчувствиями и завершается призывом к Великой работе: “…сейчас мы наконец начинаем различать колоссальную разницу между людьми на земле. Одинаковое владение физическим телом с головой, двумя руками и ногами может в этом мире соблазнить нас к неразличению разницы между сознательным и несознательным людьми. В том смысле, что в нас входит еда и из нашего рта выходят слова, Христос и преступник равны. Только лишь разложение обманчивого тела и переход того, что от нас остается, в другие формы материи, открывает перед нами широкую пропасть между спящим человеком и тем, кто создал постоянный и неразрушимый принцип сознания. Первый представляет собой постоянно воспроизводящий себя механический импульс, второй – человеческий дух, унаследовавший все возможности и задачи, которые содержаться во вселенной. Великая работа – построить мост между ними, по которому каждый сможет пройти. Ибо как иначе может творение стать сознательным и все его бесконечные обетования – свершиться.”[543]

В том же 1954 году Родни Коллин знакомится с мексиканкой г-жой Д., женой одного из своих английских последователей, которая, будучи чутким медиумом, устанавливает связь с Гурджиевым и Успенским. Воспитанная в насыщенной атмосфере мексиканского католицизма, г-жа Д. обладала необычными мистическими талантами, в том числе способностью частичного преображения в самого Успенского. “Со слов Гурджиева и Успенского” она дополнила коллиновскую интерпретацию их миссии, придав ей христианские черты. Так, благодаря ей стало известно, что за ними стояли христианские святые Косьма и Дамиан: Косьма – за Гурджиевым и Дамиан – за Петром Демьяновичем Успенским. В свою очередь, за этими двумя святыми находился мистический дух, именуемый “Иван Иванович”, он же апостол Лука, который появлялся в переломные исторические эпохи и духовно укреплял и поддерживал таких людей, как Стивенсон, Ницше, Гурджиев и Успенский.

С появлением г-жи Д. в творчестве Ролдни Коллина начинает звучать христианская тема, которая соединяется в единый ансамбль с его “школьными” идеями. По мнению Коллина, учение Успенского – это “новое христианство”, и между ним и христианством нет никаких противоречий. Он едет в Рим и принимает католичество, в котором находит богатый источник христианского эзотеризма. Кроме того, он убежден в том, что “своими эзотерическими частями все религии связаны между собой”.

Хотя последователи Гурджиева и Успенского в Европе осуждали Родни Коллина или считали его просто сумасшедшим, в Южной Америке его влияние неуклонно росло, и группы его последователей стали возникать в Чили, Перу, Уругвае и Аргентине – в последнюю входил молодой писатель Хорхе Луис Борхес. Родни Коллин встречался с членами разных групп, проводил занятия по “движениям”, читал лекции, ездил по городам и святым местам Мексики, кроме того, вместе с г-жой Д. он занимался благотворительностью, принимая близко к сердцу нужды бедняков, калек и бездомных.

В мае 1956 года он отправился с женой в Лиму, где проводил занятия по “движениям”, а оттуда на самолете полетел в Кузко, городок, расположенный на высоте 4 тысячи метров над поверхностью океана. Выбитый из колеи непривычной выстой, Родни Коллин в болезненном состоянии вместе с калекой мальчиком-проводником взбирался к огромной статуе Иисуса и на колокольню городского собора, где жил этот мальчик. Сострадание к хромому мальчику, охватившее Коллина, вылилось, по воспоминаниям его жены, в острое желание пожертвовать своим телом и неким чудесным образом отдать его калеке. С этой колокольни, где он навещал калеку, устремив взгляд на статую Христа и раскинув руки в позе распятия, 3 мая 1956 года Родни Коллин совершил свой последний прыжок. Был это несчастный случай, сердечный приступ или самоубийство – установить невозможно. Он был похоронен в Кузко. На его могильном камне была сделана надпись: “Здесь Родни Коллин отдал свою жизнь во имя гармонии”.

Рене Домаль родился в 1907 году и в 1927 году уже принадлежал к поколению уставших от жизни и скучающих молодых литераторов, приехавших в Париж из провинции. У себя в городе он с шестнадцати лет занимался отчаянными экспериментами с наркотиками и алкоголем, чтобы хоть на мгновение заглянуть за занавес феноменального театра. Прорыв по ту сторону реальности – для него это была единственная неизбитая традиция, патриархами которой были его герои Эдгар По, Рембо, Бодлер, Лотреамон. Ее идеологию сформулировал самый близкий из них – Артур Рембо, написавший: “Я хочу быть поэтом и насилую себя для того, чтобы стать ясновидцем… У меня одна цель: достичь неведомого путем расстройства всех моих чувств”. Рене Домаль и его друзья сюрреалисты Роже-Жильбер Лекомт, Роже Вайян и Роберт Мейра иронически называли себя “братьями-простаками”, бравировали черным юмором и увлекались оккультизмом.

Приехав в Париж, они нашли единомышленников и начали издавать журнал под названием “Большая игра”. Предварительным названием журнала было “La Voie” (“Пустота”). “Мы верим во все чудесное, – писали они в своем манифесте. – Наша позиция: человек должен достичь состояния абсолютной восприимчивости и – чистоты, чтобы достичь этой восприимчивости. Для этого он должен создать в себе пустоту. Отсюда наше идальное желание каждый момент ставить все под сомнение… Мы ничего не принимаем, потому что мы ничего не понимаем”. Авторы манифеста искали “моментов вечности”, питающих дух. “Именно в такие моменты, – писали они, – мы вбираем в себя все, мы заглатываем Бога, чтобы быть достаточно прозрачными для того, чтобы исчезнуть”.

В 1930 году журнал “Большая игра” уже трещал по швам, а сюрреалисты разделились на увлеченных политическими идеями и мистиков. Домаль жил в бедности, переезжал с квартиры на квартиру, болел. По его словам, он был близок к сумасшествию и смерти. В этот период он встретил Александра де Зальцмана. Саркастический ум де Зальцмана увлек Рене Домаля, к тому же обнаружилось, что, в отличие от Домаля, ничего не принимающего, потому что ничего не понимающего, де Зальцман был человеком, который знал. В 1932 году произошел раскол между двумя группами сюрреалистов – “политиками” и “мистиками” – и журнал “Большая игра” перестал существовать. В этот период Рене Домаль со своей будущей женой Верой Милановой проводил вечера у де Зальцманов, получая от Александра свое первое посвящение в идеи “работы”. В 1932 году Рене Домаль побывал в Нью-Йорке, написав роман “Грандиозная пьянка”, где в аллегорической форме противопоставлены искусственный рай людей, живущих в мире иллюзий, и мир людей, стремящихся к пробуждению во главе с учителем Татахабо, произносящим слова: “Есть путь”.

В 1933 году Александр де Зальцман скончался от туберкулеза так и не дождавшись Гурджиева, отказавшегося навестить его перед смертью. “На том свете я узнаю, кто он – учитель или демон”, сказал о Гурджиеве умирающий де Зальцман. Однако муж и жена Домали были в это время заняты изучением “движений” у мадам де Зальцман и не захотели извлечь урок из смерти их первого наставника в “четвертом пути”. Позже они съездили к мадам де Зальцман в Женеву и каждый вечер ездили к ней на “движения” в Севр, где было создано подобие шато Приера. Там также дом стоял посреди запущенного парка, также нужно было выполнять домашнюю работу, а вечерами присутствовать на чтениях глав из “Рассказов Вельзевула”, переведенных теперь на французский язык. После нескольких лет работы с мадам де Зальцман их начали приглашать в знаменитую квартиру Гурджиева на рю де Колонел Ренар, где проходили застолья с тостами в честь всех разрядов “идиотов”.

Главную книгу своей жизни – роман неевклидовских альпинистских приключений “Гора Аналог” – Рене Домаль писал последние пять лет своей жизни (он умер в 1944 году) и оставил ее назаконченной. Роман этот написан в классическом жанре волшебного странствия, напоминающем нам истории о Синдбаде-мореходе, Одиссее, Энее, жюль-верновских героях и Маленьком Принце Антуана де Сент-Экзюпери. Книга была посвящена Александру де Зальцману, и ее главный герой Пьер Согол (Согол – перевернутое Логос) несет в себе узнаваемые черты человека, который первым повел его на гору Аналог – Александра де Зальцмана. Бесстрашный человек Пьер Согол собирает группу друзей и отправляется с ними в экспедицию, цель которой – поиск горы Аналог, основание которой находится на земле, а вершина упирается в небо.

Двенадцать человек на яхте “Невозможной” отправляются на поиски неведомого острова, доверив себя капитану и его вычислениям, положившись на ветер удачи. Ветер, втянувший их корабль в Обезьянью бухту у подножия горы Аналог, “не был ни естественным, ни случайным: он дул, повинуясь чье-то воле”. Вот как описывает Рене Домаль чудо перехода в иное измерение: “Какое-то мощное всасывание повлекло нас вперед; прямо перед нами образовалось некое пространство, какая-то бездонная пустота: горизонтальный водоворот, огромная воронка из воздуха и воды, невозможным образом закрученная кругами; все шпангоуты яхты трещали и хрустели, она неудержимо куда-то скользила, точнее, ее несло по наклонной плоскости к центру пропасти – и вдруг яхта оказалась в просторной и спокойной бухте, она плавно качалась на волнах, а впереди виднелась земля!”[544] Так была найдена гора, и яхта с искателями причалила к острову, но предстояло еще самое трудное и важное – восхождение, проект длиной в целую жизнь, если хватит жизни, но на что жизнь, если нет дела, достойного человека, а что может быть достойным его как не движение вверх и преодоление себя? Истинной благодарностью к своим наставникам – Гурджиеву и де Зальцманам – проникнуты слова, на которых оборвалась рукопись Рене Домаля: “Позже мы узнали, что смогли оказаться у подножия горы Аналог потому, что невидимые врата этой невидимой страны были открыты для нас теми, кто их охраняет… Это они открыли нам дверь, те, которые видят нас даже тогда, когда мы их не можем видеть, и в ответ на наши ребяческие расчеты, нестойкие желания и скромные, неловкие усилия оказывают нам великодушный прием”[545].

“Гора Аналог” Рене Домаля – возможно, один из светлейших памятников импульса, разбуженного в нем ветром традиции, проводником которой был Гурджиев.

В 1970-х годах количество ответвлений от гурджиевского истока уже невозможно было сосчитать. Вот перечень некоторых из них, с которыми автор познакомился лично или же узнал о них из рассказов Джона Пентланда и Н.А. Рабинека.

Помимо беннеттовской школы в Шерборне, в Англии, где до самой его смерти у него училось множество американских учеников (с ними автор столкнулся и подружился в 1974 году в Вашингтоне), с 1975 года под руководством английского ученика Беннетта Пьера Эллиотта в Америке начала действовать школа в Клеймонте, где ученики могли жить и принимать участие в различных семинарах и практикумах, но могли и приезжать на выходные дни и участвовать в специально организованных для них занятиях. Ответвления от этой школы, носящей название “Американское общество непрерывного образования”, управляемые уже учениками Пьера Эллиотта, существуют во многих странах от Англии и до Южной Америки.

Другая организация – Телесинская община в Спринг грин в Висконсине – была основана Ф.Л. Райтом и его русской женой, ученицей Гурджиева, жившей в 1920-е годы в шато Приере и занялась сельскохозяйственной деятельностью – выращиванием органических продуктов и созданием здоровых и близких к природе условий жизни, а также гурджиевскими “движениями”.

В 1973 году возникла еще одна “гурджиевская” община под названием “Поиск нортенского леса”, представляющая собой гибрид беннетовских и райтовских практик. Эта община, испытывающая также суфийские влияния, живет в суровых условиях “дикой” природы и воспитывает в ее обитателях ответственность за органическую жизнь на земле.

Благодаря простой выдумке – закладкам в книгах по “четвертому пути” с портретами Гурджиева и Успенского и телефонами для связи – большую международную известность приобрела американская “Община друзей”. В группе огромное число последователей, и ее основателем является некий Майлс Барт из провинции Юбы в Калифорнии. Майлс Барт разработал механизм работы с читателями, которые позвонили по предложенному телефону в надежде найти единомышленников. Эти люди приглашаются на собрание, где им предлагается набор гурджиевских технологий, например не говорить о себе в первом лице единственного числа, избегать слова “очень”, “ох”, “правда?”, не перебивать говорящего и т. п. Занятия проходят в легком юмористическом ключе, и никто ни к чему не принуждается.

Автор встречал десятки людей в Америке, в Германии, на Украине, в Литве, Латвии, Молдавии, в русских городах Поволжья и Приуралья, которые позвонили по телефону, напечатанному в книжной закладке, и какое-то время находились в поле внимания “Общины друзей”. Большинство из них сравнительно быстро обнаруживали, что имеют дело с технологическим культом наподобие дианетики, и выходили из сферы его влияния.

В самой общине в Калифорнии жизнь представляет собой сочетание тяжелого физического труда, интеллектуальных упражнений и эмоциональных нагрузок. Впрочем, большинство из телефонных “уток” в Калифорнию не стремится, а международная сеть продолжает расти.

Среди других учителей, которые вели и продолжают вести гурджиевскую работу, следует назвать Виллема Ниланда, голландского химика, учившегося у Оража и Гурджиева и бышего членом Гурджиевского фонда до конца 1960-х годов. Позже Ниланд создал нечто похожее на свой собственный культ: собрания его последователей проходили в полутемных помещениях, где последователи Ниланда прослушивали его магнитофонные лекции и по гурджиевской традиции пили арманьяк.

Другими известными учителями “четвертого пути” были Луиза Марч, Жорж Корнелиус, Пол и Наоми Андерсен. Все они учились у Гурджиева и разрабатывали те или иные аспекты гурджиевского учения.

В 1970-х годах Америке появился “Второй гурджиевский фонд”, возглавляемый молодым бруклинцем из поколения Джона Лилли и Тимоти Лири Е. Дж. Гольдом, а также множество других нью-эйджевских гурджиевских групп, для которых консервативный Гурджиевский фонд, не поощрявший левый радикализм, феминизм и наркотики, был мало привлекателен.

Е. Дж. Гольд опубликовал множество книг, среди них наиболее известны “Секретные разговоры с Гурджиевым”, в которых он приводит большое количество разговоров с неким г-ном Г., реплики которого по построению фразы напоминают гурджиевские. Книга эта содержит в себе множество “важных секретов”. Аналогичным приемом воспользовался Жан Кох, напечатавший две книги: “Смерть Гурджиева” и “Диалоги Гурджиева”. Совершенно очевидно, что его источники аналогичны источникам Е. Дж. Гольда, однако “наживка” имела временный успех и привлекла к этим “наследникам Гурджиева” некоторое число последователей.

Интересен эксперимент, проделанный гигантской телефонной корпорацией “Пасифик белл” по использованию гурджиевских технологий для повышения уровня производственной мотивации сотрудников корпорации. На занятиях служащие знакомились с идеями Гурджиева (законом трех, законом октав и т. п.) и практиковали память себя. По слухам, корпорация выделила на это проект 30 миллионов долларов и провела через соответствующий тренинг 15 тысяч из 67 тысяч своих служащих.

Были и другие попытки утилизации отдельных концепций и методов “четвертого пути”, в частности, промышленные разработки, связанные с энеаграмой и так называемым “расширенным законом трех”. Последняя, по слухам, имела место в России. Деградация гурджиевской “работы” с неизбежностью пришла к тупику там, где к ней не была приложена добавочная энергия, напротив, по меткому замечанию одного из ведущих гурджиевских последователей в России, хасснамусовские тенденции привели к появлению “пятого пути”, или пути использования идей “четвертого пути” в целях обогащения.

Россия – страна, породившая Гурджиева и Успенского, казалось, была отброшена на века назад произошедшей в ней социальной и культурной катастрофой 1917 года и начисто стерла из памяти эти имена. Однако так ли это?

В России 1960-х годов возникла ситуация медленного отогревания внутренней жизни, или, по выражению И. Эренбурга, “оттепели”. В это время напомнило о себе русское православие, возникли группки кришнамуртийцев, теософов и антропософов, появились и первые гурджиевские группы, однако условия их существования разительно отличались от таковых на Западе и, соответственно, иным был смысл понятия “группа”.

В то время как Успенский для своих английских учеников вводил как экзотику элементы несвойственной в Англии “конспирации”, в российских условиях не прекращающихся, а лишь меняющих форму репрессий, конспирация была необходимой и естественной. В России возникали группы-невидимки, часто вырастающие из школьных дружб и не без примеси юношеского идеализма, растворенные в коммунальной московско-петербургской, а позже и провинциальной жизни.

Группы “четвертого пути” возникли в России на волне религиозного, художественного и философского возрождения, происходившего главным образом в российском андерграунде, однако имевшего немалое влияние и на подцензурную культурную жизнь того времени и особенно – в последовавшие десятилетия. У участников этих групп не было никакой формальной организации, напротив, их деятельность была строго законспирирована, и техника “конспирации” состояла в неуловимости “работы”. Их “работа” заключалась в изучении идей “четвертого пути” и в “прочесывании” других конспиративных мистических групп, а также – религиозных, философских и артистических кругов с двойной целью: усвоения их опыта и привлечения наиболее ярких людей из названных кругов в круг “четверопутников”. В то же время был установлен контакт с несколькими уцелевшими после репрессий эзотериками, в которых часто хотели видеть непосредственных учеников Гурджиева. Наиболее известными из них были Веревин и Раевский.

Федор Петрович Веревин родился в 1901 году. Еще до Второй мировой войны, когда из Библиотеки имени Ленина поступил донос о том, что некий читатель читает слишком много оккультной литературы, Веревин попал под наблюдение властей. Он с трудом избежал ареста. Ему помогло то обстоятельство, что его забрали в армию, и он стал военным моряком на Тихоокеанском флоте. Вернувшись после армии в Москву, Веревин закончил Московский институт инженерного транспорта и начал работал в закрытом учреждении (“ящике”). Веревин увлекался Бердяевым и в разговорах часто перебивал собеседника восклицанием “Идея Бердяева!”, находя бердяевские идеи во всем, что было ему созвучно. Зная о наблюдении за ним, Веревин вел себя чрезвычайно острожно, и, возможно, власти не подозревали о его связях с молодыми московскими последователями “четвертого пути”: Степановым, Кердемуном, Калитенко, Коршаковым и Холодковым, с которыми он делился своим зрелым опытом и которые приносили радость и ему самому, много лет изучавшему оккультизм в одиночестве. Веревин скончался в августе 1968 году от сердечного приступа.

Человек по прозвищу Олдмэн, который провел более десяти лет в лагерях за интерес к подозрительным идеям и знакомство с подозрительными людьми, вернувшись в Москву в период “оттепели”, вел у себя дома занятия с небольшими группами студентов и технических интеллигентов. Об Олдмэне и его занятиях они узнавали от друг от друга и приходили к нему в надежде узнать у него “оккультные тайны”, однако он не спешил делиться тайнами, а предлагал слушателям список книг, отвечавших уровню развития каждого. С “четверопутниками” у Олдмэна установились близкие отношения.

Одним из активистов “четвертого пути” в 1960-е годы был москвич Владимир Степанов. Прочесывая московские библиотеки, Степанов нашел в них любопытные работы оккультного российского писателя начала века П. Д. Успенского, а позже обнаружил его книгу с интригующим названием In Search of the Miraculous (”В поисках чудесного”). Неутомимый искатель “чудесного”, Степанов с увлечением прочител эту книгу, и перед ним открылся пародоксальный и притягательный мир “четвертого пути”. Степанов увлек гурджиевскими идеями нескольких друзей, разделявших с ним его прежние увлечения йогой и теософией, и продолжил настойчивые поиски литературы, связанной с захватившими его идеями. В библиотеке и произошли его знакомства с людьми, читавшими тех же авторов, в частности с Веревиным и Раевским. Далее он начал писать письма западным издателям найденных им книг с вопросами об авторах этих книг и с просьбой о помощи с литературой. Таким образом он наладил связи с Джоном Беннеттом и Идрисом Шахом и установил канал для получения литературы по “четвертому пути” и суфизму идрис-шаховского толка. Несколько раз к Степанову в Москву приезжали люди от Идриса Шаха, в частности, писатель Роберт Грейвс и композитор Френсис Ворд. В последние годы Степанов инициировал своеобразную форму “работы” под названием “Корабль дураков”. “Корабль дураков” бросает свой якорь в городах Восточной Европы, Прибалтики и России.

Другой московской группой “четвертого пути” в течение более десяти лет руководил Борис Кердемун, работавший в паре с поэтом и художником Владимиром Ковенацким. Кердемун, как и многие другие, был обязан Степанову знакомством с “четвертым путем”, однако он оказался властным и волевым человеком, под влиянием которого оказались окружавшие его люди, и в первую очередь его друг Владимир Ковенацкий. Кердемун инициировал экспедицию в Среднюю Азию с целью установления связей с возможными суфийскими орденами, но, по слухам, экспедиция эта оказалась безуспешной.

В 1980 году ученик Кердемуна Виктор Холодков и американский дипломат Дж. Дж. отыскали могилу отца Гурджиева в Александрополе (Ленинакане) и установили на ней могильную плиту. Тем самым они выполнили просьбу Гурджиева, обращенную к “сыновям по крови или по духу”: найти могилу его отца и поставить на ней памятник. На плите выгравированы слова: “Иван Гурджиев 1834 –1917. Я – это ты, ты это я, Он – наш, когда мы Его. Поэтому пусть все будет для нашего ближнего”. Человек энергичный и инициативный, он мог бы сделать многое, но, к сожалению, этого не произошло. “Да, была группа людей, объединенных интересом к идеям Гурджиева – Успенского и суфизму, – вспоминает один из людей, близких к Кердемуну. – Основой была дружба (как бы мы ее себе тогда ни представляли). Впоследствии эта группа благополучно распалась и каждый пошел своей дорогой”.

С 1968 по 1972 год одна из групп “четвертого пути” работала под вывеской лаборатории биоинформации. Эта лаборатория занималась исследованиями экстрасенсорного восприятия. В группе работали два ученика Веревина: Калитенко и Коршаков, а также жена Раевского.

В настоящее время в России существует целый ряд движений, так или иначе опирающихся на идеи и методы “четвертого пути”, однако лишь некоторые работают в русле гурджиевского наследия, в то время как большинство включают в свою работу элементы учения Гурджиева как опробованную классику.

“Четвертый путь” полвека спустя

Активные годы жизни Гурджиева, Успенского и многих других людей, втянутых в волну “четвертого пути”, пришлись на эпоху двух мировых войн и промежутка между ними, то есть на время крушения западной цивилизации. В это время в борьбе друг с другом сошлись глобальные маги. В войнах и лагерях гибли целые поколения, а у оставшихся в живых рушились духовные основания, внешний и внутренний строй жизни. В результате коллективный сон стал плотней, а жизнь – лихорадочней. Баланс жизни стал еще более хрупким, а слепота и беспомощность человека перед социальным минотавром – еще безысходней. Так закончилась фаустовская цивилизация и началась новая эра электронники и терроризма.

После смерти Успенского и Гурджиева прошло и ушло поколение их непосредственных учеников. Мелькнули нью-эйджеские герои: Клаудио Нараньхо, Джон Лилли, Рам Дас, Тимоти Лири. 70 лет уходил и, наконец, ушел Кришнамурти, живая легенда о живом знании. Освободился от тяготы тела нежный мистик Рамана Махарши, слившись с чистым Атманом. Вернулся в свою примордиальную Традицию Рене Генон. Кумиры Раджниша и Кастанеды дали массовому потребителю адаптированную мудрость и удалились. После этого было выпалено еще много холостых залпов.

Сегодня, более чем полвека спустя после смерти Гурджиева и Успенского, старый дом европейской цивилизации окончательно разрушен. Безраздельно воцарился “новый порядок”, о природе которого ведутся бесконечные дискуссии: что это – постыстория, информационная бездна или что-то еще более зловещее? Ясно одно: если время между двумя европейскими войнами было переломным и разделяющим две эпохи, то сегодняшний день – это время вхождения в плотное без щелей и разрывов пространство нового эгрегора.

Работа Гурджиева и Успенского была направлена на создание в человеке предпосылок для его пробуждения от тотального сна и бегства из тюрьмы. Люди, берущие на себя такую задачу, появляются не в каждом поколении. Счастливы родившиеся в периоды, когда на землю приходят татагаты, говорил Будда. Счастлива земля, рождающая и взращивающая таких людей. Гурджиев сказал бы, что в такой земле “есть почва и условия для формирования посланников Нашего Общего Отца”. Этой землей для Гурджиева и Успенского была Россия. О Западе первой половины ХХ века с еще теплящимися рудиментами фаустовской цивилизации Гурджиев писал как о мире “специфических условий”, переводящих человека из разряда искателей истины в разряд ее утилизаторов. Он видел в этом прагматическом мире искусственную ситуацию хронического дисбаланса и называл постоянную материальную озабоченность Запада “хроническим материальным вопросом”.

Обретение для своей работы той степени свободы и независимости, которые были естественны в России 1910-х годов, на прагматическом Западе стало сверхчеловеческой задачей и потребовало от Гурджиева невероятного напряжения сил. Европа “не давала возможности работать с идеями и методами”, – сетовал Гурджиев. Он отбивался от постоянно гнетущих забот о том, как бы отсрочить тот или иной платеж или у кого бы еще взять в долг и найти устойчивое финансирование. Задачу открыть Институт гармонического развития человека на Западе, недостроенные филиалы которого он оставил в России, Гурджиев называет громадным грузом, непосильным для обычного человека.

Обвал российской цивилизации в 1917–1921 годах был поистине катастрофическим, масштабы его трудно переоценить – мы видим это по урону, нанесенному культуре российского Серебряного века вообще и гурджиевской работе в частности. И все же он не смог окончательно разрушить факторы, ответственные за воспроизведение условий возникновения людей особой духовной конституции, открытых, по выражению Гурджиева, “Божественному импульсу Объективной совести”.

В условиях Запада перед Гурджиевым встала задача поиска новых форм передачи “истинного знания”. Новых, потому что Гурджиев впервые вплотную столкнулся с феноменом западного человека, воплотившего для него новую – по сравнению с российским человеком – степень деградации и отрыва от традиционных истоков. Распознавая динамику дальнейшей деградации, Гурджиев видел без прикрас человека “настоящего и будущего” и писал о невероятной “внутренней концентрации” сил, необходимых для работы в этих условиях. Лейтмотивом его книги “Жизнь реальна, только когда “Я есть” является жалоба на практически неизлечимую “ненормальность” окружавших его людей. Запад, на который с надеждой смотрели поколения российских мечтателей, предпочел чечевичную похлебку праву духовного первородства, окончательно войдя в стадию “царства количества”. Он давно уже не замечал ужас своей ситуации, и в нем давно были утрачены “почва и условия для формирования посланников Нашего Общего Отца”.

Появление французского отделения института и затем открытие его филиала в Америке Гурджиев был склонен видеть исключительно как награду за свои жертвенные усилия, как “результат настойчивости человека, приводящего всего себя в согласие с принципами, которые он сознательно поставил себе в жизни для достижения определенной цели”.

Нельзя не признать, что все западные ученики Успенского и Гурджиева, по большому счету, не состоялись. Не успев сформироваться, они вышли на социальные торги и приступили к безответственному “человеководительству”. Местом и временем аппликации определялись стилистика и тактика Гурджиева в новый период, и, говоря о Гурджиеве на посткатастрофическом Западе, надо отделять его учение – зерна от плевел – форм его подгонки под европейские и американские культурные и психологические стандарты. Гурджиеву не посчастливилось найти на Западе такого же чистого резонатора своих идей, каким был российский интеллектуал Успенский. Робость и бесталанность или механичная одержимость – вот черты, которые характеризовали западных гурджиевских последователей. И дело не в адекватности учителя и учения – альтернативе, которую запальчиво сформулировал для себя Успенский, порывая с Гурджиевым, а в той хаснамуссовской беспринципности, которой отдала предпочтение новая западная цивилизация. Проблема гурджиевского учения на Западе – это прежде всего трагическая обреченность высоких задач в “царстве количества”.

Но прежде всего нужно задать вопрос: как же могла произойти катастрофа таких масштабов в России – стране, породившей “искателя Истины” Георгия Гурджиева, где его бесконечными трудами был создан первый Институт гармонического развития человека? Произошло одно из двух: либо жизнь в России внезапно и без видимых причин накренилась и опрокинулась, либо Гурджиев не увидел вовремя роковую нестабильность этой страны и близость неотвратимой катастрофы. Либо – третье и самое вероятное – он приехал с миссией предотвратить катастрофу и не справился с нею.

Идея безумия, которое вызывают планеты и звезды и которое охватило в те годы значительную часть планеты, и ссылка на незаметный ход событий, на стечение невидимых случайностей мало что объясняют. На наш взгляд, первая половина XX века была переломным моментом, обвалом западной цивилизации – обвал этот предрекали давно и многие, – вызванным заползанием в ее каркас примитивной плазмы, из которой, когда она слегка остыла, был вылеплен новый образ мира. Гурджиев своим воспитанием и самой своей судьбой стал гением этой минуты, как Цезарь и Наполеон были гениями своих исторических конфигураций. Очутившись в гуще событий, он высек из них гениальную искру, соединив в себе и собой то, что история сломала. Он невредимо проплыл, минуя все препоны и пороги, и вывел из бурного потока сотни душ, обреченных на гибель в беспощадном водовороте событий.

Борьба магов длилась 30 лет – с 1914 по 1945 год, – но вот момент перелома позади, плазма остыла и осела, началась новая эпоха. За полвека, прошедшие после войны, сложился новый, несравнимо низший по сравнению со старым строй жизни. Массы, вышедшие на арену истории и выполнившие назначенную им разрушительную роль, были в очередной раз загнаны в подземелье. Борьба магов стала “холодной”. Более полувека длится “холодный спектакль”, временами становясь горячим на периферии. Балет Гурджиева продолжается.

Эпилог: кем он был?

Кем же был Георгий Гурджиев, человек-легенда, “поработитель мужчин” и “соблазнитель женщин”, пугало одних и спаситель других: Татак, Черный грек, Тигр Туркестана и племянник князя Мухранского? Вопрос этот задавался неоднократно и многими, и каждый ответ на него был непохож на другой. Есть геноновская, успенская, антропософская, павелевская, субудовская, шанкарачаревская, раджнишевская, наконец, обывательская точка зрения на Гурджиева. Очевидно, невозможно создать непротиворечивый образ этого многранного явления. Однако, что можно выделить в качестве главных штрихов возможного портрета этого человека?

Это был человек, который принес учение, названное им “четвертый путь”, облаченное в форму одновременно привлекательную и пугающую, гротескную и шокирующую, поражающую терминологической ясностью и угнетающую чудовищной тарабарщиной, одновременно хрупкою – вспомним гурджиевскую музыку – и тираническую, красотой и уродством.

Это был человек сверхзадачи, поставленной им перед собой и решаемой всей его жизнью. Первоначально она формулировалась как задача “исследовать со всех сторон и понять точный смысл и цель человеческой жизни”, впоследствии – как задача “разрушить в людях склонность к внушаемости, которая заставляет их легко попадать под влияние ‘массового гипноза’”[546], преодолеть тот космический и социальный гипноз, который овладел человечеством, потерявшим связь со своей сущностной основой.

Это был человек могучей воли, труженик и подвижник, человек жизни активной и созерцательной, добывший редчайшие смысловые основания для собственной жизни, создавший целостную систему саморазвития и работы над собой, построивший духовно-трансформационную структуру и применивший ее посреди бурной эпохи войн и революций, беспощадных социально-культурных потрясений, обвалов и перемен и выстоявший вопреки всем шквалам преодолевший трудности, которые сломали бы всякого, благодаря энергии, которую давала ему его сверхзадача.

Это был ситуативный гений. Об этом вспоминают все, кто знал Гурджиева лично. Жанна де Зальцман свидетельствует: “Гурджиев знал, как использовать каждое обстоятельство жизни для того, чтобы дать людям почувствовать истину. Я видела его за работой, внимательно изучающим возможности понимания и субъективные трудности каждого ученика. Я видела, как он намеренно делал акцент то на одном аспекте знания, то на другом, следуя совершенно определенному плану, работая то с какой-то мыслью, которая стимулировала интеллект и открывала совершенно новое видение, то с чувством, что требовало отказа от всего искусственного в пользу непосредственной и полной искренности, а временами с пробуждением и приведением в движение тела, которое должно было научиться свободно выполнять все, что от него требовалось[547]”.

Это был один из творцов целой культурной эпохи, идеям и стилю которого обязаны многие направления западной мысли и западного искусства. Сальвадор Дали, Бернард Шоу, Рене Домаль, Кетрин Менсфильд, Джон Тумер, Родни Коллин, Джон Беннетт, Е.Ф. Шумахер и многие другие феномены культуры ХХ века немыслимы без его явного или опосредованного влияния.

Это был человек, непрерывно меняющий сценарии, роли и актеров на фоне калейдоскопических стремительных перемен конца ХIХ и первой половины ХХ века. По интенсивности событий на Западе и Востоке этот период не знал себе равных. В жизни Гурджиева каждый год, а иногда и каждый месяц приносил с собой нужду в полной перестройке механизмов социальных и культурных взаимодействий, новую обстановку, новый язык общения и новый тип окружавших его людей.

Это был балетмейстер одного бесконечного балета, создавший уникальный сценический космос, философский спектакль, балет-школу и балет-притчу, поразивший Францию и Америку экстравагантностью “храмовых” танцев, костюмов, декораций и ансамбля, медиумичностью актеров и необычностью музыки.

Это был композитор, обладающий врожденным восточным лиризмом, укорененный в песенной стихии тех народов, среди которых прошла его молодость. Музыка Гурджиева несомненно несет в себе опыт работы с состояниями, опирающимися на суфийские, христианские вообще ближневосточные музыкальные традиции. Это не европейская музыка в плане развития, противоборства и внутренней поступательной логики, а восточная музыка погружения и бесконечной разработки единого пространства. В этой музыке соединяются песенное, танцевальное и хоральное начала, салонный и храмовый элемент, ее ладовость и мелодическое построение намекают на древние песнопения о рае и об утрате рая.

Это был писатель с исповедальной нотой, с восточным плетением сюжетов, временами патриархальный моралист, измеряющий трехмозглых землян традиционной меркой совести и ответственности перед Богом и природой, временами абсурдист, строящий чудовищные периоды и фразы длиной до полутора страниц, творящий зубодробительные неологизмы и мыслящий неповоротливыми комьями мыслей, но тут же ослепляющий стремительными и точными прозрениями.

Это был “загрязненный источник”, человек, потакающий своим низким импульсам, “соблазнитель женщин” и “поработитель мужчин”. Да, это обвинение имело основания. Однако главным образом это были контролируемые побуждения, это не было страстью, определяющей направление жизни. Это была работа с загрязненным материалом и низкой породой – баланс “низкого” и “высокого”. Влияние, оказываемое им на людей и добровольно принимаемое или отвергаемое последними, было следствием его особой силы, цельности и целеустремленности, его борьбы и победы над собой.

Это был человек, который шел “против Природы и против Бога”. Эти слова Гурджиева о “четвертом пути” не были эпатажем, рассчитанным на шоковое впечатление. Гурджиев объяснял этот парадокс: создавая мир, Бог “движется” от себя, Природа, послушная Богу, также движется от Бога. “Четвертый путь” ведет человека в противоположную сторону – к Богу.

Это был человек, потерпевший неудачу. Да, но, глядя на провалы высоких проектов посвященных на протяжении всей человеческой истории, можно считать, что неудачу потерпели все великие люди. Однако задача восстановления вертикали, которую ставят немногие, вовсе не бесполезна, ибо поддерживает борьбу и сопротивление “геропасу” современников и потомков. В этом смысле ни один истинный спиритуалист не является неудачником.

Словно суммируя сказанное нами, вот что написал о Гурджиеве один из пионеров “нью эйджа” Клаудио Нараньхо: “Место Гурджиева в мире духовных учений и учителей – таинственное, интригующее и несомненно очень важное. Истинно он был – если заимствовать это выражение из его брошюры, написанной во время его пребывания во Франции, – вестником грядущего добра. Сегодня, когда то, что когда-то было эзотерическим, выходит на рынок и входит в жизнь каждого человека и когда барака влияет на тысячи людей, может понадобиться некоторое усилие воображения, чтобы увидеть в этом человеке высокого посвященного древней эзотерической школы, который возложил на себя миссию показать Западу, что человечество находится в состоянии сна, что есть высшие уровни существ и что где-то есть люди, которые знают. У него определенно были данные и дар извлекать самое существенное из многих учений с тем, чтобы представить его очищенным от культурных тенет и условностей в соответствии с ситуацией, в которой он оказывался. Одна из связанных с ним загадок – это контраст между его видимым мастерством и тем фактом, что на протяжении его жизни он оказался неспособным поднять ни одного из своих учеников до своего уровня и тем самым основать традицию в полном смысле этого слова. Однако он не проиграл, поскольку мы судим о нем не по его воздействию на несколько человек, а по его роли в истории культуры и духовности. Как ни один человек, он сумел преподать европейскому и американскому миру шок, может быть, более важный, чем культурная волна ранних шестидесятых годов”.

Хронология жизни П. Д. Успенского

1878 г. – родился в Москве.

1894 г. (?) – оставил Вторую московскую гимназию.

1894 г. – открыл для себя философию Ницше.

1896 г. – совершил первое самостоятельное путешествие.

1898 г. – посетил с матерью Всемирную выставку в Париже.

1898 г. – смерть матери Успенского.

1900 г. – серия экспериментов со снами.

1905 г. – написал первый вариант Кинемодрамы (“Странная жизнь Ивана Осокина”).

1907 г. – открыл для себя теософскую литературу и Теософическое общество.

1908 г. – совершил путешествие на Восток со своим другом Щербаковым.

1909 г. – переехал из Москвы в Санкт-Петербург.

1909 г. – опубликована книга “Четвертое измерение”.

1910 г. (?) – совершил путешествие по Европе и, возможно, Северной Америке.

1912 г. – опубликована книга Tertium Organum.

1913 г. – опубликованы книги “Символы Таро”, “Что такое йога?” и “Внутренний круг”.

1913 г. – совершил путешествие в Египет, Цейлон и Индию.

1914 г. – в связи с началом мировой войны вернулся в Россию через Лондон.

1914–1915 гг. – лекционные выступления в Москве и Санкт-Петербурге.

1915 г. – опубликована Кинемодрама (“Странная жизнь Ивана Осокина”).

Весна 1915 г. – знакомство с Гурджиевым в Москве.

1915–1917 гг. – московские и петербургские встречи и беседы с Гурджиевым.

1915 г. (?) – Успенский представляет Гурджиеву свою жену С. Г. Успенскую.

Август 1916 г. – “чудесное” переживание Успенского на финской даче.

1917 г. – посещение родителей Гурджиева на Кавказе.

1917–1918 гг. – работа с Гурджиевым в Ессентуках и Туапсе.

1918 г. – первый разрыв с Гурджиевым.

Конец 1918 г. – встреча Успенского в Ростове с сотрудником английского журнала New Age Карлом Бехофером Робертсом.

25 июня 1919 г. – дата первого письма из “Писем из России”, напечатанных в журнале New Age в Англии.

1920 г. – эмиграция в Константинополь.

1920 г. – новый разрыв с Гурджиевым.

1920 г. – публикация в Америке перевода книги Успенского Tertium Organum.

Август 1921 г. – переезд Успенского в Лондон.

1924 г. – окончательный разрыв Успенского с Гурджиевым. (Дата разрыва по Джеймсу Веббу – 1931 г.)

1929 г. – переезд С. Г. Успенской в Англию.

1936 г. (?) – публикация перевода “Странной жизни Ивана Осокина” Успенского.

1931 г. – публикация книги Успенского “Новая модель вселенной”. (Второе издание этой книги – в 1934 году.)

1940 г. – публикация “Психологии возможного развития человека” Успенского.

Лето 1941 г. – переезд Успенского в Америку.

Январь 1947 г. – возвращение Успенского в Англию.

2 октября 1947 г. – Успенский скончался.

Хронология жизни Г. И. Гурджиева

1872–1874–1877 – родился в Александрополе на Кавказе.

1890 г. (?) – поездка в Ечмиацзин.

1891 (?) – начало экспедиции Гурджиева и его друзей “Искателей истины”.

1892 г. (?) – внутренний кризис у Гурджиева.

1894 и 1899 гг. (?) – возможное знакомство со Сталиным в Тифлисе.

1896 г. – первое ранение Гурджиева на острове Крит.

1896–1903 гг. – занятие целительством и гипнозом.

2 января 1900 г. – намечена встреча группы “Искателей истины” в г. Чарджоу за Каспием.

1902 г. – второе ранение Гурджиева в горах Тибета.

1904 г. – третье ранение Гурджиева в Закавказье.

1910-е гг. – Гурджиев “обещает своей совести вести в известной степени искусственную жизнь”.

1911–1913 гг. – приезд Гурджиева в Россию. (Согласно Джеймсу Веббу, Гурджиев поселяется в Петербурге в 1910–1911 гг., а в 1914 г. переезжает в Москву.)

Весна 1915 г. – знакомство с Успенским в Москве.

1916 г. – знакомство с де Гартманами в Петербурге.

Февраль-март 1917 г. – отъезд Гурджиева на Кавказ.

Август 1917 г. – ученики съезжаются к Гурджиеву в Ессентуки.

1917 г. (?) – знакомство Евреинова с Гурджиевым (по всей вероятности, в Ессентуках).

Февраль 1918 г. – рассылка Гурджиевым циркуляра всем членам московских и петроградских групп с приглашением приехать к нему на Кавказ.

Август 1918 г. – отъезд Гурджиева и его учеников из Ессентуков. Легендарный переход через Кавказские горы.

Январь 1919 г. – Гурджиев и его группа через порт Поти добралась до Тифлиса.

1919 г. – знакомство с де Зальцманами в Тифлисе.

1919 г. – создание Института гармонического развития человека в Тифлисе.

Июнь 1920 г. – Гурджиев и его спутники отплывают из Батума в Константинополь.

1920 г. – создание Института гармонического развития человека в Константинополе.

Начало лета 1921 г. – Гурджиеву закрывает Институт гармонического развития человека в Константинополе.

1922 г. – неудачные попытки Гурджиева обосноваться в Германии и Англии.

Лето 1922 г. – покупка Гурджиевым шато Приера под Парижем на деньги, собранные учениками Успенского.

Октябрь 1922 г. – открытие Института гармонического развития человека в шато Приере под Парижем.

1923 г. – демонстраций гурджиевских “движений” и танцев в театрах в Париже.

1923 г. – Гурджиев выписал из Александрополя мать, сестру и брата.

Декабрь 1923 г. – отъезд Гурджиева со спутниками в Америку.

1924 г. – демонстрации гурджиевских “движений” и танцев в театрах Нью-Йорка, Бостона, Филадельфии и Чикаго.

5 июня 1924 г. – автомобильная авария по дороге в Фонтенбло.

1925 г. – смерть матери Гурджиева.

1926 г. – смерть жены Гурджиева г-жи Островской.

1929–1935 гг. – визиты Гурджиева в Америку.

1930 г. – разрыв Гурджиева с Оражем и с де Гартманами.

13 сентября 1932 г. Гурджиев диктует текст своей первой опубликованной работы “Вестник грядущего добра”.

Октябрь 1948 г. – Гурджиев совершает свой последний визит в Америку.

29 октября 1949 г. – Гурджиев скончался в американском госпитале в Ньюили в Париже.

Основные публикации П. Д. Успенского

«Четвертое измерение. Обзор теорий и попыток исследования области неизмеримого». СПб., 1910 г. (На самом деле книга вышла из печати в 1909 г.).

«Tertium Organum. Ключ к загадкам мира. Введение в изучение теософии, мистики и оккультизма», 1912 г. (Издатель и место издания не указаны).

«Искания новой жизни. Что такое йога». Изд. «Новый человек». СПб., 1913 г.

«Символы Таро. Философия оккультизма в рисунках и числах». СПб., 1912 г.

«Внутренний круг. О “последней черте” или о сверхчеловеке. (Две лекции)». СПб., 1913 г.

«Кинемодрама (не для кинематографа). Оккультная повесть из цикла идеи ‹вечного возвращения›». СПб., 1915 г.

«Разговоры с дьяволом. Оккультные рассказы», Изд. А.П. Брянчанинова («Новое звено»), Петроград. 1916 г.

«Letters from Russia,» in the New Age, September 4, November 27, December 4, December 11, December 18, December 25, 1919.

New Model of the Universe (London and New York, 1931; London and New York, 1934).

In Search of the Miraculous (New York, 1949; London, 1950).

The Psychology of Man’s Possible Evolution (London, 1947; New York, 1974).

Conscience. The Search for Truth. (London, Boston and Henley, 1979)

Основные публикации Г. И. Гурджиева

Herald of Coming Good (Paris, 1933).

All and Everything: First Series: Beelzebub›s Tales to his Grandson (London and New York, 1950; London and New York, 1974).

Third Series: Life is Real, only then, when I am (New York, 1975).

Views from the Real World (London, 1974).

Примечания

1

Белый А., Арабески, Берлин, 1923. С. 81.

2

Ibid. P. 83.

3

Ouspensky P. D. A New Model of Universum, Vintage Books, N.Y. 1974.

4

Ouspensky P. D. Tertium Organum, Ruotledge & Kegan Paul, Ltd., London, 1981.

5

Ouspensky P. D. Psychology of Man’s Possible Evolution, Vintage Books, New York, 1974.

6

“Soviet Union”, Arizona State University, v. 5, part 2, L. D. Henderson, “The Merging of Time and Space: The ‘Fourth Dimension’ in Russia from Ouspensky to Malevich”. Р. 173.

7

Schumacher E. F. A Guide for the Perplexed, N.Y. 1977.

8

Schumacher E. F. A Guide for the Perplexed”, N.Y. 1977. Р. 14.

9

James Webb, The Harmonious Circle. The Lives and Work of G. I. Gurdjieff. Р. D. Ouspensky and Their Followers, G. P. Putnam Sons, New York, 1980. Р. 106.

10

Reyner J. H. The Unsung Genius, George Allen & Unwin, London, 1981. Р. 14.

11

Ouspensky P. D. The Psychology of Man’s Possible Evolution, 2nd ed., Vintage Books, New York, 1974. Р. 121–128.

12

Ouspensky P. D. The Psychology of Man’s Possible Evolution, 2nd ed., Vintage Books, New York, 1974. Р. 122.

13

IOuspensky P. D. The Psychology of Man’s Possible Evolution, 2nd ed., Vintage Books, New York, 1974. Р. 122.

14

Ouspensky P. D. Strange Life of Ivan Osokin, London, 1947.

15

Ouspensky P. D. Strange Life of Ivan Osokin. London, 1947. P. 48.

16

Landau Rom. God is My Adventure. Unwin Books. London, 1957. Р. 129.

17

Ouspensky P. D. The Psychology of Man’s Possible Evolution, 2nd ed., Vintage Books, New York, 1974. Р. 123.

18

Ibid. P. 124.

19

Рим 12, 2.

20

Nietzsche F. Thus Spake Zarathustra. The Modern Library, New York. P. XIII.

21

Ouspensky P. D. The New Model of the Universe. Vintage Books, New York. 1974. P. 124.

22

Ouspensky P. D. The Psychology of Man’s Possible Evolution. 2nd ed. Vintage Books, New York. 1974. Р. 124.

23

Ibid. P. 123.

24

Здесь Успенский делает примечание: «В пушкинских заметках есть история о шуте, которого спросили, что бы он предпочел: быть четвертованным или повешенным. На что шут ответил, что предпочитает молочный суп». (П. Д. Успенский воспроизводит строки из письма А. С. Пушкина к П. А. Осиповой: «…пошлость и глупость обеих наших столиц равны, хотя и различны, и так как я притязаю на беспристрастие, то скажу, что, если бы мне дали выбирать между обеими, я выбрал бы Тригорское, – почти как Арлекин, который на вопрос, что он предпочитает: быть колесованным или повешенным? – ответил: я предпочитаю молочный суп». См., например: Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 томах. М.: Художественная литература, 1977. Т. 9. С. 242. – Прим. ред.)

25

Ouspensky P. D. Strange Life of Ivan Osokin. London, 1947. P. 34.

26

Ouspensky P. D. The Psychology of Man’s Possible Evolution. 2nd ed.. Vintage Books, New York. 1974. Р. 124.

27

Blavatsky H. P. The Isis Unveiled. New York, 1877; The Secret Doctrine, New York, 1888.

28

Успенский П. Д. Новая модель Вселенной. С. 6. Весьма характерный для начала века подбор оккультной и мистической литературы, включающий таких ведущих европейских авторов, как: А. П. Синнетт, журналист и издатель работ Е. П. Блаватской; Рудольф Штейнер, первоначально член теософского общества, который потом основал Антропософское общество; Элифас Леви, один из крупнейших авторитетов французского оккультизма XIX века; Станислав де Гауита, глава парижских розенкрейцеров; неизвестный русский автор XIX века, написавший книгу об «умной молитве».

29

Ouspensky P. D. Strange Life of Ivan Osokin. London, 1947. P. 34.

30

Толстой Лев. Собрание сочинений, Москва, 1958. Т. 10. C. 387. “Спиритизм – название, происходящее от французской формы спиритуализма, который был главным образом разработан в доктринах Аллана Кардека (М. Ривай). Аллан Кардек… основал свое новое (1862) учение на откровениях духов, полученных через ясновидение. Слово “спирит” иногда применяется по отношению к тем, кто ищет только физических проявлений, но пренебрегает религиозным и философским значением спиритизма”. (Lewis Spense, An Encyclopedia of Occultism, The Citadel Press, Secaucas, N.J.. Р. 380).

31

Ouspensky P. D. Strange Life of Ivan Osokin. London, 1947. P. 34.

32

Ouspensky P. D. The Psychology of Man’s Possible Evolution. 2nd ed., Vintage Books, New York. 1974. Р. 4.

33

Ibid. Р. 6.

34

Успенский П. Д. Новая модель вселенной, изд-во Чернышева, 1993. С. 30.

35

Ibid. Р. 33.

36

Ibid. Р. 34.

37

Ibid. P. 8.

38

Ibid. Р. 34.

39

Ouspensky P. D. Strange Life of Ivan Osokin. London, 1947. P. 34.

40

Ouspensky P. D. Strange Life of Ivan Osokin. London, 1947. P. 42.

41

Ibid. P. 8.

42

Ibid. P. 10.

43

Ouspensky P. D. The Psychology of Man’s Possible Evolution. P. 340.

44

Ibid. P. 340.

45

Ibid. P. 341.

46

Ibid. P. 341.

47

Ibid. P. 341.

48

Ibid. P. 322.

49

Ouspensky P. D. The Psychology of Man’s Possible Evolution. P. 319.

50

Успенский П. Д. Четвертое измерение. СПб., 1909.

51

Hinton C. W. The Fourth Dimension, London, 1904; A New Era of Thought, London, 1888.

52

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, New York, 1974. P. 84.

53

Ibid. P. 111.

54

Ibid. P. 6.

55

Ibid. P. 8.

56

Ouspensky P. D. Tertium Organum. Routledge & Kegan Paul, Ltd., London, 1981. P. 242.

57

Лодыжинский М. В. Сверхсознание. Москва, 1906.

58

Ouspensky P. D. Tertium Organum. Routledge & Kegan Paul, Ltd., London, 1981. P. 281.

59

E. A. Abbott, Flatland, N.Y., 1984. Р. 7.

60

William James, The Variety of Religious Experience, Collier Books, London, 1969.

61

Dobrotolyubiye (Philokalia), Jordanville, N.Y., 1963.

62

Ibid. P. 7.

63

Ouspensky P. D. Tertium Organum. Routledge & Kegan Paul, Ltd., London, 1981. P. 236.

64

Ouspensky P. D. Tertium Organum. Routledge & Kegan Paul, Ltd., London, 1981. P. 303.

65

Не удалось установить, какие именно газеты финансировали это путешествие.

66

Ouspensky P. D. In Search of the Miraculous, Harcourt, Brace Jovanovich, New York, 1977. Р. 4.

67

The New Age, London, 1907–21.

68

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe, Vintage Books, New York, 1974. Р. 323.

69

Ouspensky P. D. In Search of the Miraculous. Harcourt, Brace Jovanovich. New York, 1977. Р. 11.

70

Ibid. P. 38.

71

Zenkovsky V. V. A History of Russian Philosophy. 1967. New York, I. P. 321.

72

Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1983. C. 452.

73

Параллелизм двух эпох, а именно, начала XIX и начала XX столетий основан на следующих общих чертах, свойственных обоим периодам: расширение духовного и культурного горизонтов, интенсивное развитие художественной и литературной жизни, поиски новых понятий и творческих импульсов, отразившиеся в искусстве, науке, литературе и философии. Обе эпохи – одна носила название “Золотого века”, а другая – “Серебряного века” – были отмечены господством метафизической модели.

74

Ibid. P. 452–453.

75

Бердяев Н. А. Русская идея. Берлин, 1928. С. 67.

76

Соловьев В. С. Собрание сочинений. СПб. Т. 1. С. 62.

77

Ibid. P. 68–69.

78

Ibid. P. 127.

79

Письма Соловьева. 1911. Т. 3. С. 89.

80

Мережковский Д. С. Не мир, но меч. СПб., 1908. С. 37; N. A. Berdyaev, Freedom and Spirit, London, 1935. Р. 143.

81

Мережковский Д. С. Не мир, но меч. СПб., 1908. С. 37.

82

Соловьев В. С. Собрание сочинений. СПб., 1901. I. С. 151.

83

Ibid. P. 133.

84

Мережковский Д. С. Не мир, но меч. СПб., 1908. C. 29.

85

Бердяев Н. А. Sub specie aesternitatis. СПб., 1907. С. 363.

86

Zenkovsky V. V. A History of Russian Philosophy. 1967, New York, I.

87

Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1983. С. 484.

88

Ibid. P. 485.

89

Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1983. С. 330.

90

Козлов А. А. Свое слово. СПб., 1888. C. 124.

91

Трубецкой С. Н. Собрание сочинений. М., 1907, 1912 г. Т. 2. С. 209, 217.

92

Блаватская Е. П., Alba, Boston, 1966. С. 79.

93

Успенский П. Д. О внутреннем круге. СПб., 1913 г.

94

Ibid.

95

Успенский П. Д. Tertium Organum. СПб., 1911. C. 214.

96

Ibid. P. 215.

97

Ibid. P. 215.

98

Успенский П. Д. Tertium Organum. СПб., 1911. C. 129.

99

Успенский П. Д. Tertium Organum. СПб., 1911. C. 129.

100

Ibid. P. 129.

101

Термины “позитивист”, “ученый-натуралист”, “ученый-материалист”, хотя и различаются Успенским, но часто используются им в качестве синонимов. Для Успенского они означают человека, исповедующего научный позитивизм с материалистическим оттенком.

102

Успенский П. Д. Tertium Organum. СПб., 1911. C. 130.

103

Успенский П. Д. Tertium Organum. СПб., 1911. C. 131.

104

Ibid. P. 132.

105

Здесь “наука” – слово, означающее “позитивистскую науку”.

106

Успенский П. Д. Tertium Organum. СПб., 1911. C. 132.

107

Успенский П. Д. Tertium Organum. СПб., 1911. C. 135.

108

Ibid. P. 132.

109

Ibid. P. 132.

110

Успенский П. Д. Tertium Organum. СПб., 1911. C. 135.

111

Ibid.

112

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 12.

113

Ibid. P. 16.

114

Ibid. P. 17.

115

Ibid. P. 18.

116

Ibid. P. 19.

117

Ibid. P. 21.

118

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 22.

119

Ibid. P. 24.

120

Ibid. P. 24.

121

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 24.

122

Ibid. Р. 23.

123

Ibid. P. 29–30.

124

Ibid. P. 24.

125

Ibid. P. 24.

126

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 14.

127

Ibid. P. 24.

128

Ibid. P. 32.

129

Ibid. P. 24.

130

Ibid. P. 32.

131

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 32.

132

Ibid. P. 34.

133

Ibid. P. 33.

134

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 433.

135

Ibid. P. 49.

136

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 19.

137

Ibid. P. 18.

138

Ibid. Р. 19.

139

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 420.

140

Ibid. P. 410.

141

Ibid. P. 426.

142

Ibid. P. 425.

143

Ibid. P. 426.

144

Ibid. P. 422.

145

Ibid. P. 424.

146

Ibid. Р. 424.

147

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 33.

148

Ibid. P. 33.

149

Иванов Вяч., По звездам. СПб. 1909. C. 24.

150

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 39.

151

Ibid. P. 33.

152

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 34.

153

Ibid. P. 35.

154

Ibid. P. 36.

155

Ibid. P. 140.

156

Ibid. P. 144.

157

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 155.

158

Ibid. P. 160–161.

159

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 33.

160

Ibid. P. 145.

161

Ibid. P. 144.

162

Ibid. P. 145.

163

Тэн Ипполит, О методе критики и об истории литературы. СПб., 1896. С. 3.

164

Соловьев В., Собрание сочинений. СПб., 1911–1914. Т. 2. С. 174.

165

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 66.

166

Ibid. P. 68.

167

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 68.

168

Ibid. P. 68.

169

Ibid. P. 70.

170

Ibid. P. 71.

171

Edvin A. Abott, Flatland, Signet Classic, 1984. Р. 142.

172

Ibid. P. 140.

173

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe, Vintage Books, N.Y., 1974. Р. 71.

174

Ibid. P. 84

175

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 69.

176

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 81.

177

Ibid. P. 81.

178

Ibid. P. 82.

179

Ibid. P. 83.

180

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 83.

181

Ibid. P. 86.

182

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 86.

183

Ibid. P. 90.

184

Ibid. P. 91.

185

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 87.

186

Ibid. Р. 89.

187

Ibid. P. 94.

188

Ibid. P. 94.

189

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 95.

190

Ibid. P. 96.

191

Ibid. P. 96.

192

Ibid. P. 97.

193

Ibid. P. 96.

194

Ibid. P. 97.

195

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 98.

196

Анни Безант. Древняя мудрость. Адьяр, 1925 г. С. 40–41.

197

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 96.

198

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 97.

199

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 71.

200

Ibid. P. 98.

201

Ibid. P. 99.

202

Ibid. P. 100.

203

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 69.

204

Ibid. P. 343.

205

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 344.

206

Ibid. P. 344.

207

Ibid. P. 347.

208

Webb James. The Harmonious Circle, NY, 1980.

209

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe, Vintage Books, N.Y., 1974. Р. 347.

210

Ibid. P. 347.

211

Ibid.

212

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 375.

213

Ibid. P. 375.

214

Ibid. P. 375.

215

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Vintage Books, N.Y., 1974. P. 375.

216

Ibid. P. 379.

217

Перев. Аркадия Ровнера.

218

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Р. 408.

219

Ibid. P. 408

220

Кант И. Критика чистого разума. С. 1998. С. 56.

221

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Р. 408.

222

То есть переселения человеческих душ в тела более высокие или низкие существа.

223

То есть периодического появления на земле тех же самых душ.

224

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 429.

225

Ibid. P. 428.

226

Безант Анни, Древняя мудрость, 1925, С. 117.

227

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 427.

228

Ibid. P. 403.

229

Ibid. P. 469.

230

Физика, 3-я книга.

231

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 410.

232

Ibid. P. 428.

233

Ibid. P. 429.

234

Ibid.

235

Ibid. P. 431.

236

Ibid. P. 412.

237

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 410.

238

Мф 19, 28. Иисус же сказал им: истинно говорю вам, что вы, последовавшие за мной в пакибытии, когда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых.

239

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 160–161.

240

Шестов Лев, Сочинения в 2-х томах, М., 1993. С. 465.

241

Ibid.

242

Ibid, Р. 466.

243

Ibid.

244

Ibid, Р. 467.

245

Paul Tillich. The Eternal Now. N.Y., 1963. P. 123.

246

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. 1971. P. 445.

247

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. 1971. P. 432.

248

Ibid. P. 433.

249

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. 1971. P. 438.

250

Ibid. P. 440.

251

Ibid. P. 435.

252

Ibid. P. 432.

253

Ibid. P. 437.

254

Ibid. P. 438.

255

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. 1971. P. 438.

256

Ibid. P. 439.

257

Ibid. P. 437.

258

Ibid. P. 439.

259

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. 1971. P. 434.

260

Ibid. P. 435.

261

Чис 20, 24.

262

Нав 23, 14

263

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Р. 432.

264

New Scientist, 1971, v. 50. Р. 757.

265

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. Р. 445.

266

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 101.

267

Соловьев В.С., Собрание сочинений. СПб., 1901. Т. 2. С. 318.

268

Там же. Т. 3, С. 150.

269

Там же. С. 165.

270

Там же. Т. 2. С. 150.

271

Там же. С. 165.

272

Трубецкой С. Умозрение в красках. М., 1916. С. 16.

273

R. D. Bucke, Cosmic Consciousness, N.Y., 1969. Р. 16.

274

Ibid. P.3.

275

Ibid. P. 8.

276

Ouspensky P. D. Tertium Ogranum. N.Y., 1965. P. 293.

277

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. N.Y., 1971. P. 103.

278

Ibid. P. 108.

279

Blavatsky H. P. The Secret Doctrine. L.A., 1964. V. 2. P. 46.

280

Ibid. Р. 64.

281

Ibid. P. 47.

282

Ibid. P. 48.

283

Ibid. P. 48.

284

Blavatsky H. P. The Secret Doctrine. L.A., 1964. V. 2. P. 48.

285

Там же. Т. 1. С. 162.

286

Annie Besant. The Path of Discipleship. London, 1910. P. 117.

287

Ibid. P. 117–118.

288

Besant Annie. The Path of Discipleship. London, 1910. P. 108.

289

Ibid. P. 108.

290

Ibid. P. 111.

291

Ibid. P. 108.

292

Webb James. The Harmonious Circle, N.Y., 1980. Р. 121.

293

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe, N.Y., 1971. Р. 111.

294

Nietzsche F. Thus Spoke Zarathustra.

295

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. N.Y., 1971. P. 111.

296

Ibid. P. 112.

297

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. N.Y., 1971. P. 113.

298

Ibid. P. 113.

299

New Age, London, 1907. Р. 4.

300

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. N.Y., 1971. P. 106.

301

Ibid. P. 107.

302

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. N.Y., 1971. P. 103.

303

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. N.Y., 1971. P. 108.

304

Paul Tillich, Eternal Now Ch. Scribnev’s Sons, N.Y., 1963. Р. 37.

305

Марк 4, 25.

306

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe, N.Y., 1971. Р. 108.

307

Ibid. P. 108.

308

Ibid. P. 109.

309

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. N.Y., 1971. P. 109.

310

Ibid. P. 105.

311

Ibid. P. 105.

312

Ibid. P. 110.

313

Ibid. P. 110.

314

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. N.Y., 1971. P. 117.

315

Ibid. P. 118.

316

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. N.Y., 1971. P. 122.

317

Ibid. P. 123.

318

Ibid. P. 124.

319

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. N.Y., 1971. P. 198.

320

Ibid. P. 202.

321

Ibid. P. 203.

322

Ibid. P. 203.

323

Ibid. P. 125.

324

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. N.Y., 1971. P. 125.

325

Ibid. P. 126.

326

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. N.Y., 1971. P. 129.

327

Ouspensky P. D. Tertium Ogranum. N.Y., 1969. P. 295–6.

328

Ouspensky P. D. Tertium Ogranum. N.Y., 1969. P. 296.

329

Успенский ссылается на Апостола Павла из его “Послания к Эфесянам”, 3, 1–18: “Чтобы вы, укорененные и утвержденные в любви, могли постигнуть со всеми святыми, что есть – широта и долгота, и глубина и высота”. Для Успенского это указание на то, что “святость дает новое понимание пространства”.

330

Ouspensky P. D. Tertium Ogranum. N.Y., 1969. P. 257.

331

Ibid. P. 300.

332

Ouspensky P. D. Tertium Ogranum. N.Y., 1969. P. 301.

333

Ibid.

334

Ibid.

335

Ibid.

336

Ouspensky P. D. Tertium Ogranum. N.Y., 1969. P. 302.

337

Ibid. P. 254.

338

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 13.

339

Ibid. P. 13.

340

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 131.

341

Ibid.

342

Ibid. P. 132.

343

Ibid. P. 132.

344

Ibid. P. 134.

345

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 132.

346

Ibid. P. 28.

347

Clement of Alexandria. Stromata. Ante-Nicene Fathers. V. II. P. 302.

348

Clement of Alexandria. Stromata. Ante-Nicene Fathers. V. II. P. 30.

349

Ibid. P. 133.

350

Ibid. P.133.

351

Ibid. P.133.

352

Annie Besant, Esoteric Christianity or the Lesser Mysteries, Adyar, Madras, 1957. Р. vii.

353

Ibid. P. 26.

354

Ibid. P. 30.

355

Иоан 16, 12.

356

Деяния 1, 3.

357

Notovich N. A. The Unconscious Life of Jesus, Paris, 1894.

358

Zenkovsky V. V. A History of Russian Philosophy. V. 2.

359

Мережковский Д. С. “Не мир, но меч”. СПб., 1908. С. 38.

360

Ibid. P. 41.

361

Ibid. P. 40.

362

Ibid. P. 133.

363

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 132.

364

Ibid. P. 134.

365

Ibid. P. 133.

366

Ibid. P. 132.

367

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 135.

368

Renan Е. The Life of Jesus, Boston, 1929. Р. 32.

369

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe, New York, 1971. Р. 153.

370

Ibid. P. 153.

371

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 140.

372

Ibid p. 141.

373

Vickery J. B. The literary impact of the Golden Bough. Princeton, 1973. Р. 4.

374

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. New York, 1971. Р. 141.

375

Ibid. P. 145.

376

Мф 13, 13.

377

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 145.

378

Ibid.

379

Annie Besant, Esoteric Christianity or the Lesser Mysteries, Adyar, Madras, 1957. Р. 36.

380

Blavatsky H. P. The Secret Doctrine, Los Angeles, 1964. Vol.2. P. 246.

381

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. New York, 1971. P. 142.

382

Мк 1, 15.

383

Early Christian Fathers. ed. C. Richardson, N.Y. 1970. Р. 198.

384

Ис 11, 6.

385

Scott E.F. The Kindom of Heaven. N.Y., 1969. Р. 111.

386

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 143.

387

Мф 16, 28.

388

Мф 5, 3-11.

389

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 147.

390

Ibid. P. 148.

391

Мф 7, 6.

392

Мф 7, 7–8.

393

Мф 13, 31.

394

Ibid. P. 151.

395

Ibid. P. 152.

396

Мф 13, 11.

397

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 164.

398

Мф 13,12.

399

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 185.

400

Ouspensky P. D. Tertium Organum. N.Y., 1969. P. 34.

401

Мф 20, 16.

402

Еф 3, 17–18.

403

Ouspensky P. D. A New Model of the Universe. P. 137.

404

Ibid. P. 204.

405

Gurdjieff G.I. Meeting with Remarkable Man. E.P. Dutton, N.Y., 1974. Р. 42.

406

Беннетт Джон Годолфин, Свидетель, или история поиска, 1999. С. 193.

407

Gurdjieff G.I. Meeting with Remarcable Men, New York, 1974. Р. 34.

408

Гурджиев Г. Вестник грядущего добра. Петербург, 1993. С. 88.

409

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М. 1999. С. 456.

410

Gurdjieff G.I. Meeting with Remarkable Men. E.P. Dutton, N.Y., 1974. Р. 85.

411

Гурджиев Г. И. Жизнь реальна только когда ‘я есть’. М., 2000. С. 28.

412

Успенский П. Д. В поисках чудесного, М. 1999. С. 50.

413

Webb James. The Harmonious Circle, G. P. Putnam’s Sons, New York, 1980.

414

Pauwels L., Gurdjieff. New York, 1972. P. 31.

415

Gurdjieff G.I. Meeting with Remarkable Men. E.P. Dutton, N.Y., 1974. Р. 252.

416

Гурджиев Г. И. Встречи с замечательными людьми, М., 1994. C. 248.

417

Успенский П. Д., В поисках чудесного. М. 1999. С. 499.

418

Успенский П. Д., В поисках чудесного. М., 1999. С. 208.

419

Гурджиев Г. Вестник грядущего добра. СПб., 1993. С. 88.

420

Ibid. С. 89.

421

Гурджиев Г. Вестник грядущего добра. СПб., 1993. С. 89.

422

Ibid. С. 89.

423

Ibid. С. 90.

424

Гурджиев Г. Вестник грядущего добра. СПб., 1993. С. 92.

425

Гурджиев Г. Вестник грядущего добра. СПб., 1993. С. 84.

426

Ibid. С. 84.

427

Гурджиев Г. Вестник грядущего добра. СПб., 1993. С 85.

428

Butkovsky-Hewitt Anna. With Gurdjieff in St. Petersburg and Paris, London and Henley, 1978. Р. 6–7.

429

Гурджиев Г. И. Жизнь реальна только когда ‘я есть’. М., 2000. С. 5.

430

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 21.

431

Ibid. С. 22.

432

Ibid. С. 22.

433

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 8.

434

Butkovsky-Hewitt Anna. With Gurdjieff in Petersburg and Paris, Routlage & Kegan Paul, London & Henley, 1978. Р. 36.

435

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 89.

436

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 458.

437

Ibid. С. 462.

438

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 463.

439

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 492–493.

440

Ibid. С. 494–495.

441

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 502.

442

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 501.

443

Ouspensky P. D. Letters from Russia 1919, Routlage & Kegan Paul, London and Henley, 1978.

444

Законы Ману, глава VIII, строка 22.

445

Беннетт Джон Годолфин. Свидетель или история поиска. 1999. С. 59.

446

Беннетт Джон Годелфин. Свидетель, или история поиска. 1999. С. 110–111.

447

Saurat Denis, “Visite à Gurdjieff” in Nouvelle Revue Française, November 1933.

448

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 264.

449

Ibid, c. 270.

450

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 271.

451

Ibid.

452

Ibid, c. 266.

453

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 267.

454

Ibid, c. 268.

455

Ibid, c. 270.

456

Ibid, c. 267.

457

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 269.

458

Ibid.

459

Ibid. С. 272.

460

Ibid. С. 270.

461

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 41.

462

Гурджиев Г. Вестник грядущего добра. СПб., 1993. С. 35.

463

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 128.

464

Гурджиев Г. И. Жизнь реальна только когда “я есть”. М., 2000. С. 113–114.

465

Гурджиев Г. И. Жизнь реальна только когда “я есть”. М., 2000. С. 114–115.

466

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 89.

467

Ibid, c. 92.

468

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 27.

469

Гурджиев Г. Вестник грядущего добра. СПб., 1993. С. 51.

470

Гурджиев Г. Вестник грядущего добра. СПб., 1993. С. 47.

471

Ibid. С. 48.

472

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 258.

473

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 173.

474

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 178.

475

Ibid. С. 181–182.

476

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 385.

477

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 393.

478

Ibid. С. 394.

479

Maurice Nicoll, Psychological Commentaries on the Teaching of Gurdjieff and Ouspensky, Watkins, London, 1975. Р. 14.

480

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 182.

481

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 192.

482

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 81.

483

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 166.

484

Ibid. С. 194.

485

Ibid. С. 202.

486

Ibid. С. 193.

487

Гурджиев Г. Вестник грядущего добра. СПб., 1993. С. 22.

488

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 218

489

Maurice Nicoll, Psychological Commentaries on the Teaching of Gurdjieff and Ouspensky, Watkins, London, 1975. P. 96–105.

490

Бытие, 28:11–12.

491

S.C. Nott, Teachings of Gurdjieff: The Journal of a Puple. London, 1961. P. 76.

492

Гурджиев Г. Встречи с замечательными людьми. М., 1994. С. 72.

493

Гурджиев Г. Встречи с замечательными людьми. М., 1994. С. 73.

494

Ibid. С. 76.

495

Ibid. С. 76.

496

Гурджиев Г. Встречи с замечательными людьми. М., 1994. С. 37.

497

Соловьев В. С. Собрание сочинений. Брюссель, 1966–70 гг… Т. 7. С. 124.

498

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 347.

499

Ibid. С.305.

500

Гурджиев Г. Два вида искусства в “Вестник грядущего добра”. С. 34.

501

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 323.

502

Ibid. С. 36.

503

Соловьев В. С. Собрание сочинений. Брюссель, 1966–70 гг… Т. 3, с 189.

504

Гурджиев Г. И. Рассказы Вельзевула своему внуку. М., 1999. С. 349.

505

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 38.

506

Ibid, c. 38.

507

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 113.

508

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 283.

509

Ibid. С. 279.

510

Irmis B. Popoff, Gurdjieff, His Work on Myself, Samuel Weiser, New York, 1973. Р. 151.

511

Успенский П. Д. В поисках чудесного. М., 1999. С. 138.

512

Беннетт Д. Г. Свидетель, или История поиска. М., 1999. С. 148.

513

Беннетт Д. Г. Свидетель, или История поиска. М., 1999. С. 144.

514

Беннетт Д. Г. Свидетель, или История поиска. М., 1999. С. 144.

515

Webb James. The Harmonious Circle, New York, 1980. Р. 443.

516

Popoff Imris B. Gurdjieff, his work on myself…, New York, 1978. Р. xii.

517

Webb James. The Harmonious Circle. New York, 1980. Р. 451.

518

Успенский П. Д. Новая модель вселенной. М., 2000. С. 41, 209.

519

Успенский П. Д. Новая модель вселенной. М., 2000. С. 41, 209.

520

Ouspensky P. D. Psychology of Man’s Possible Evolution, New York, 1974. Р. xi.

521

Гурджиев Г. И. Жизнь реальна, только когда “Я есть”. М., 2000. С. 124.

522

Беннетт Д. Г. Свидетель, или История поиска. М., 1999. С. 224.

523

Webb James. The Harmonious Circle, New York, 1980. Р. 472.

524

Popoff Imris B. Gurdjieff, his work on myself…, New York, 1978. Р. 146–148.

525

Гурджиев Г. И. Рассказы Вельзевула своему внуку. М., 2000 г. С. 14.

526

Гурджиев Г. И. Рассказы Везельвула своему внуку. М., 2000. С. 12.

527

Ibid. С. 14.

528

Ibid. С. 3.

529

Ibid. С. 5.

530

Гурджиев Г. И. Рассказы Везельвула своему внуку. М., 2000. С. 5.

531

Гурджиев Г. Вестник грядущего добра. СПб., 1993. С. 111.

532

Гурджиев Г. И. Вестник грядущего добра. СПб., 1993. С. 42.

533

Гурджиев Г. И. Рассказы Везельвула своему внуку. М., 2000. С. 42, 508.

534

Butkovsky-Hewitt Anna. With Gurjieff in St. Petersburg and Paris, London and Henley, 1978. Р. 105.

535

Гурджиев Г. И. Жизнь реальна, только когда “Я есть”. М., 2000. С. 6.

536

Гурджиев Г. И. Жизнь реальна, только когда “Я есть”. М., 2000. С. 7.

537

Ibid. С. 40.

538

Imris B. Popoff, Gurdjieff, his work on myself…, New York, 1978. Р. 179.

539

Беннетт Д.Г. Свидетель, или История поиска. М., 1999. С. 251.

540

Speeth K. R. The Gurdjieffs Work, L.A., 1989. Р. 99.

541

Speeth K.R. The Gurdjieffs Work, L.A., 1989. Р. 252.

542

Speeth K.R. The Gurdjieffs Work, L.A., 1989. Р. 295.

543

Rodney Collin, The Theory of Celectial Influence. Men, the Universe, & Cosmic Mystery, Boulder & London, 1984. Р. 346–347.

544

Домаль Рене. Гора Аналог. М., 1996. С. 118.

545

Домаль Рене. Гора Аналог. М., 1996. С. 171.

546

Гурджиев Г. И. Жизнь реальна, только когда “Я есть”. М., 2000. С. 41.

547

Гурджиев Г. И. Жизнь реальна, только когда “Я есть”. М., 2000. С. 7.

Content

Аркадий Ровнер
Гурджиев и Успенский

Введение

1. Успенский до Гурджиева

Город современной культуры

Формирование личности: идеальная и ординарная модели

Успенский и европейский интеллектуализм

“Что такое материя?”

Опровержение позитивизма

Границы знания

Эволюция

Религия и псевдорелигия

Концепция истории

Искусство и антропология

“Переход от временного к вечному”

Основные концепции Успенского

Четвертое измерение

Вечное возвращение

Сверхчеловек

эзотерическое христианство

2. Успенский с Гурджиевым

Человек, который принес учение

Детство

Отрочество

Юность

Годы странствий

Свет и тень

Внутренний путь

Гурджиев в России – первые шаги

Учитель и ученик

Встреча ученика с учителем

Московские и петербургские группы

Северокавказская мистерия

Учитель в Тифлисе

Константинопольские будни

Неудачи Гурджиева в Германии и Англии

Лондон, 38 Варвик-стрит

Фонтенбло, шато Приер

Разрыв между учеником и учителем

Правильный учитель и правильный ученик

Учение, которое принес учитель

Письменные источники

Философские основания гурджиевской системы

Человек в искаженном мире

Идея трех центров

Три вида впечатлений

Учение о Луне

“Как наверху, так и внизу” – учение о семи космосах

“Луч творения” и механика Вселенной

Материальность Вселенной

Человек-машина

Фрагментарность учения Гурджиева

Бытие и знание

Несовершенство человеческого языка

Новый язык

Концепция человека

Учение о четырех телах

Низшие и высшие центры

Энергетический баланс человека

Закон трех

Закон октав

Звучащая Вселенная

Эзотерическая химия

Энеаграмма

Учение о четырех путях

Кундалини

Сон и пробуждение

Учение о толчках

Самонаблюдение

Отсутствие перманентного “я”

Память себя

Сущность и личность

Ложная личность

Магнитный центр

Концепция сознательного усилия

Три линии работы

Отождествление

Буферы

Совесть

Сознательное страдание

Объективное искусство

Движения и танцы

Время, воспринявшее учение

Гурджиев и его современники

Истоки учения

От большого Бога к маленькому “я”

Эзотерическое христианство

3. Успенский без Гурджиева

Успенский и его английские последователи

Успенский в Америке

Возвращение в Англию

Книги и новые акценты Успенского

4. Гурджиев без Успенского

Первая поездка в Америку

Автомобильная авария и ее последствия

Жизнь в Приере после автомобильной аварии

Американский опыт 1929–1932 годов

После шато Приера

“Идиоты” в Париже

Книги и новые акценты Гурджиева

Эпилог

Последователи “системы”

“Четвертый путь” полвека спустя

Эпилог: кем он был?

Хронология жизни П. Д. Успенского

Хронология жизни Г. И. Гурджиева

Основные публикации П. Д. Успенского

Основные публикации Г. И. Гурджиева

Примечания