Фелипе Фернандес-Арместо

АМЕРИГО. Человек, который дал своё имя Америке

© Felipe Fernández-Armesto, 2019

© Издатель Ельков А., 2019

«Завораживающе-смелый текст, умело скомпонованный и основанный на энциклопедических познаниях автора. Чтение доставляет истинное удовольствие».

Guardian

«Фелипе Фернандес-Арместо – один из наиболее блестящих из ныне действующих историков. Его книги исполнены эрудиции и оригинальных идей, в них даже известные знания подаются в неожиданном ракурсе. Эта книга не исключение».

Independent

«Фелипе Фернандес-Арместо сочетает оригинальный ум с живым карандашом, в книге он обращается к сложной теме с точностью и сдержанностью».

The Times

«Для любого, желающего понять колониальные истоки современной Америки, начинать нужно с этого места».

History Today

«Фелипе Фернандес-Арместо умеет поставить с ног на голову устоявшееся мнение и показать читателю сочную изнанку истории… детали проводимого доказательства захватывают воображение».

Literary Review

А тот глупец, что, глупый беспробудно,

Работает за так весь день деньской,

Поднимет парус и направит судно.

Он, увлечённый мыслию одной,

В себе объять мечтает мир земной

И к дальним странам с компасом стремится,

Чтоб описать их климат и границы.

Познать он жаждет мир наш поднебесный,

Пройти мечтает каждый регион,

Узреть места, что людям неизвестны,

Что Господом сокрыты испокон.

Глупцу неймётся – всюду рыщет он

И карты чертит… Да уж, честь большая:

Бродить кругом, казну опустошая.

* * *

Матросы да вельможи вдруг нашли

Далёкий брег, неведомый доселе.

Простор и недра чуждой нам земли

Они в наш век приблизить к нам сумели.

А их сыны, достигнув новой цели,

Найдут, что ныне скрытая страна,

Людьми, как мы, давно заселена!

Александр Барклай, «Корабль дураков» (1509)[1]

Предисловие автора

Америго Веспуччи, давший свое имя целому континенту – Америке, был сутенером в молодости и магом в зрелые годы. Эта удивительная трансформация стала итогом нескончаемого процесса его перерождения, запустившего цепочку невероятных карьерных ходов и то, что сегодня глянцевые журналы именуют «сменой имиджа».

Ближе к 30-ти годам он начал переделывать свою идентичность с такой регулярностью, что это наводит на мысль о неудовлетворенности собой и сжигающей нутро потребности постоянно находиться «в бегах». Вначале он оставил службу у властителя Флоренции, своего родного города, и перешел в подчинение к его сопернику. Через несколько лет в 1491 году он покинул Флоренцию и отправился в Севилью, но и там бросил свой бизнес, состоявший в посреднических услугах при купле-продаже, прежде всего ювелирных изделий, чтобы заняться подготовкой и снаряжением путешествия Колумба в Новый Свет.

В 1499 году в возрасте 45-ти лет или около того он нашел себе новое занятие, отправившись в океанское плавание самостоятельно, и через несколько лет уже считался знатоком навигации и космографии. В процессе этой последней трансформации Америго переходил с испанской службы на португальскую и наоборот. Несмотря на недостаток квалификации и профессиональных навыков, он был настолько убедителен в своей новой роли, что стал кем-то вроде официального космографа, получив монополию от кастильской короны на подготовку штурманов дальнего плавания и морских карт. Некоторые эксперты даже называли его новым Птолемеем, реинкарнацией величайшего, или, во всяком случае, наиболее влиятельного географа античных времен. В эпоху Ренессанса не было большей похвалы, чем быть поставленным на один уровень с учеными древности.

Даже если не брать во внимание чрезвычайный случай или ошибку, из-за которой его именем было названо Западное полушарие, биография нашего героя интригующа сама по себе – по причине изумительной легкости и безупречности переформатирования своей судьбы. Он одолевал все препятствия, которые встречались ему на жизненном пути, приспосабливаясь и переприспосабливаясь к чему угодно, словно сам состоял из ртути, и всё же ни один современный ученый с репутацией не рискнул написать его биографию. Ближе всех подошел к осуществлению этой задачи Лучано Формисано, чье аккуратное и на надежной источниковой базе биографическое эссе включено в сборник, изданный в 1991 году в честь 500-летней годовщины первого пересечения Колумбом Атлантики[2]. Другие же попытки представить его обстоятельную биографию являются гимнами обожателей с вкраплением реальных фактов или не имеющие ценности вульгаризации, в основе которых романтика, прославление героя и пространные рассуждения, служащие для заполнения пустой формы[3]. Но такие подходы совсем не вынуждены. Факты биографии Веспуччи поразительны по своей сути и без всякого украшательства. И всё же явная скудность посвященных ему исследований привела к тому, что большинство фактов, включая и те, что представляют величайший интерес и способны ошеломить читателя, остались непроясненными. Я отобрал два из них для первого предложения этого предисловия, и не только потому, что они впечатляют сами по себе, но также из-за того, что они не упоминаются в существующих биографиях и практически не обсуждались, во всяком случае в печати, специалистами, занимающимися этой и смежными темами.

Ученые предубеждения понять нетрудно. Специфические серьезные проблемы, связанные с источниками, касающимися жизни Веспуччи, не позволяют судить с уверенностью ни о чем. Легко привести множество примеров. И в самом деле, мы знаем о Веспуччи больше, чем о любом другом мореплавателе его времени, за исключением Колумба. Но и сравнение с Колумбом показательно. Последний изливал свою душу на бумагу всякий раз, когда обмакивал перо в чернила. Из написанного Веспуччи мало что сохранилось; и хотя большая часть из дошедшего до нас носит в широком смысле автобиографический характер, он никогда не допускал саморазоблачающих излияний, столь характерных для трудов Колумба. Критики оспаривают или, наоборот, принимают как аутентичные все письма, приписываемые Веспуччи или опубликованные под его именем и при его жизни. Дебаты ведутся жаркие, но точных ответов не предвидится. По общему согласию письма от руки признаются подлинными[4]. Один из крупнейших знатоков Веспуччи, Альберто Маньяги, доказал это в 1920-х годах[5], и последующие исследования подтвердили его выводы. Однако вопрос о том, входят или нет – одно или оба – два опубликованных письма (Mundus Novus и Письмо к Содерини) в этот признанный аутентичным корпус писем, остался нерешенным. Некоторые исследователи отказывают им обоим безоговорочно[6], поддерживая мнение ученого 19-го века Висконде де Сантарема, что они «каждой своей строчкой вопиют о подделке»[7]. Другие, еще более безрассудно, решительно принимают их на веру[8]. Третьи, включая всех ведущих ученых, занятых сегодня разработкой этой темы, полагают, что среди писем, приписываемых Веспуччи, есть и подлинные и поддельные, но отличаются в оценке того, в какой пропорции они относятся друг к другу. Сомнения парализуют научную мысль, ибо важные решения сильно зависят от содержания этих писем: был ли Веспуччи правдив, а если признать его закоренелым лжецом – каковы пределы его лживости; обоснованы ли его притязания на важные открытия; заслуженно ли его именем названо целое полушарие?

Я уверен, что мы сумеем развеять сомнения. Неоспоримые документы обеспечивают нас достоверным набором его литературных «отпечатков пальцев»: любимые художественные образы, предпочитаемые темы, способ мышления и типичные «заскоки». Из спорного материала мы «выжмем» надежную часть и посмотрим, как много принадлежит перу Веспуччи и какова доля ответственности редакторов в тех публикациях, автором которых он числится. С помощью других источников – в частности, сохранившихся писем к Веспуччи, открывающих мир, в котором он вращался, и ценности, лежавшие в основе этого мира – возможно реконструировать фазы его жизни с разумной степенью достоверности и даже проникнуть в его сознание: увидеть мир его глазами, прояснить его амбиции и мотивацию, пролить свет на причины – хотя бы некоторые из них – его постоянной смены имиджа. Его жизнь можно разложить на карте с нерегулярной координатной сеткой, смазанными деталями и искажениями шкал, типичными для того времени. Есть и сводящие с ума лакуны. Я не старался их незаметно залатать подобно средневековому картографу, заполняющему пустые места изображениями гиппогрифов[9].[10]

Хотя эта книга задумывалась как биография Веспуччи и исследование его разума, не обойтись без описания великих исторических реалий того времени. Я пытаюсь дать о них представление, хотя и отводя на задний план, ибо ничто из того, что делалось героем, нельзя понять до конца вне контекста эпохи. Поэтому книга следует за ним по самым разным местам, с которыми была так или иначе связана его жизнь: Флоренция Лоренцо де Медичи; Севилья Фердинанда и Изабеллы; океан Колумба; новый континент, прочесанный мародерами всех мастей, шедшими вслед за Колумбом; земной шар, в резонансе с которым фамилия Веспуччи слышалась то громко, то слабо. Кому-то из читателей такой подход может показаться скучным, им захочется интимных подробностей из жизни субъекта, которого легче себе представить, изучая с близкого расстояния. Но общая картина необходима, и мне кажется, она многое проясняет. Ибо хотя Веспуччи не сделал значительного вклада ни в один вид искусства, ни в одну отрасль науки – как мы увидим, его космография была любительской, навигационное мастерство переоценено, пером он владел плохо – он стал важной фигурой в мировой истории, потому что был одним из последних в цепочке искателей приключений из Средиземноморья, кто помог завоевать Атлантику и распространить через океан силовые линии той культуры, которую мы сегодня называем западной цивилизацией.

Я глубоко обязан моим предшественникам, на исторических «раскопках» которых базируется эта книга, прежде всего, Илиане Луччане Карачи[11], Луизе д’Ариенсо[12], Лучано Формисано[13], Марко Поцци[14] и Консуэло Варела[15]. Они просеяли все нужные архивы настолько тщательно, что мы можем быть более или менее уверены, что никаких новых важных находок не будет в них обнаружено. Так что за этот участок мы можем быть спокойны. Не все проблемы известных источников решены, но они теперь достаточно раскрыты, чтобы можно было проследить большинство нитей до самых их корней. Благодаря этим же ученым почти все документы, прямо касающиеся жизни Америго, теперь представлены в печатном виде и в хорошем качестве. Единственное исключение – архивы посольской миссии дяди Америго в Париже, к которой примкнул юный Веспуччи, и школьная тетрадь, находящаяся в библиотеке Риккардиана[16]. Касательно первых я полагался на микрофильмы из коллекции Библиотеки Йельского университета; относительно второй – мне удалось изучить документ благодаря любезности профессора Тони Мольо, пригласившего меня в Европейский центр по вопросам образования. Блестящие и гостеприимные участники семинара профессора сделали много полезных замечаний, задали немало наводящих вопросов и снабдили пищей для размышлений. Я благодарен за безупречную помощь сотрудникам Библиотеки Риккардиана.

Огромную признательность я выражаю моим коллегам в Queen Mary – в лондонском университете, где я начал работу над этой книгой, и в Университете Тафтса, где я ее заканчивал. Поскольку я писал настоящую работу в Лондоне, Бостоне, Флоренции и Мадриде, то должен был пользоваться теми книгами, которые были под рукой, поэтому примечания иногда включают отсылки к более чем одному изданию конкретного текста; я не стандартизировал эти отсылки, кроме тех случаев, когда какое-либо издание было особенно надежным. Когда мне были доступны качественные переводы на английском, я их без колебания цитировал, иногда с исправлениями. Если переводы не были сделаны, то я решал эту задачу сам.

1

Воспитание Мага

Флоренция, 1450–1491: в погоне за «славой и честью»

Героизм и злодейство незаметно и плавно перетекают друг в друга. Так же умение продавать и торговаться соотносится с магией и волшебством. Америго Веспуччи был и героем и злодеем – полагаю, что для читателей книги это не новость. Моя же цель – показать, что он также был одновременно и торговцем и волшебником. Это был коммерсант, обратившийся в мага.

Книга рассказывает об этом странном превращении; в ней делается попытка объяснить читателю, почему и как это случилось. Присвоение его имени Америке – побочный продукт всей истории: оно – мерило успеха Америго в умении продавать самого себя, результат чарующей природы его волшебства. Умение торговать и демонстрация фокусов требуют схожих качеств: острого языка, легких, как перышко, пальцев, заразительной веры в себя. Веспуччи обрел эти качества в городе, где он родился и получил образование. Во Флоренции в эпоху Ренессанса, где жизнь била ключом, была вульгарно-яркой, пропитанной духом конкуренции и жестокости – ловкости пальцев престидижитатора учатся быстро. И ловкость была необходима просто для того, чтобы выжить.

Колдовской город

Этот город с населением в 40 тыс. человек был не богаче других городов Европы. Флоренция процветала вопреки выпавшим на ее долю испытаниям, – классический ответ на неблагоприятные внешние обстоятельства. Город стал крупной, раскинувшейся по берегам реки мануфактурой, занятой производством тонкой шерсти и шелка, чему не мешала ненадежность реки, которая летом обычно пересыхала. Флоренция превратилась в своего рода государство, занятое международной торговлей, с собственным флотом, хотя он и располагался в 50-ти милях от моря, и неприятель мог легко взять под контроль все выходы и подходы к нему. Флорентийцы 15-го века гордились своей обособленностью; они сохраняли республиканскую конституцию в эпоху наступающих монархий. Элита не сторонилась олигархата, больше ценившего деньги, чем знатность рода. Во Флоренции принц мог заниматься торговлей без «репутационных потерь».

В веке, боготворившем античность, Флоренция не могла похвастать исторической родословной, но большинство горожан крепили свою идентичность мифами: их Флоренция была сестрой Рима, основанного троянцами. Ближе к истине оригинальная версия, предложенная флорентийскими историками: Флоренция была «дочерью» Рима, основанного римлянами, – «той же закваски», но более верная республиканским традициям[17]. Флорентийцы утверждали свое превосходство над более древними и более знатными (по их же убеждениям) соседями посредством инвестирования в городскую культуру: более объемный, чем у соперников, купол главного собора, больше общественных скульптур, выше башни, дороже живопись, щедрее благотворительность, роскошнее церкви, пышнее дворцы и самые велеречивые поэты. Они считали Петрарку своим на том основании, что его родители были флорентийцами, хотя сам он вряд ли хотя бы раз посетил город.

Как следствие, Флоренция ценила гениев и была готова за них платить. Подобно классическим Афинам, или Вене конца 19-го века, или Эдинбургу эпохи Просвещения, или Парижу философов, город как будто заботливо вынашивал таланты, пестовал гениев и заслуживал за это награду. Пик расцвета уже остался в прошлом, в середине 15-го века; примерно в это время и родился Америго Веспуччи.

Представители поколения Брунеллески (умер 1446), Гиберти (умер 1455), Фра Анджелико (умер 1455), Донателло (умер 1466), Альберти (1472) и Микелоццо (1472) постепенно старели, готовились к смерти или уже ушли в мир иной. Республиканские институты подпали под контроль династии Медичи. Но традиции превосходства в изящных искусствах и учености сохранялись. Скульптор Андреа Верроккьо арендовал дом у одного из кузенов Веспуччи. Сандро Боттичелли жил по соседству с домом, в котором родился Америго. В приходской церкви Америго по заказу его семьи работали Боттичелли и Гирландайо. Макиавелли в свои двадцать с небольшим лет еще никому не был известен. Соперник Макиавелли в качестве историка и дипломата Франческо Гвиччардини еще бегал в коротких штанишках. Флорентийский конвейер по производству гениев, казалось, никогда не остановится. В 1491 году, когда Америго покидал город, Леонардо да Винчи уже направился в Милан, и революция, которая в 1494 году сокрушит владычество Медичи, привела к временному кризису в системе патронажа. Но карьера следующей генерации гениев – включая и Микеланджело, ученика Гирландайо – уже набирала обороты.

Мог ли отблеск величия, окружавшего Америго, бросить на него свою благотворную тень? Все шансы на это у него имелись. Его тьютором был родной дядя Джорджио Антонио Веспуччи, ученый муж с широкими связями в городе[18]. По меньшей мере с 1470-х годов Джорджио Антонио принадлежал к группе ученых и покровителей наук, называвших себя «семьей Платона». Они создали определенный культ памяти философа, заново разыгрывая его философские беседы и поддерживая негасимое пламя перед его бюстом. В эту группу входил фактический правитель Флоренции, сам Лоренцо Великолепный. Лидером группы – «главой семьи» – был Марсилио Фичино, одновременно священник и личный врач Медичи. Он называл Джорджио Антонио «дражайшим из друзей» и в письмах к нему использовал язык «божественной любви», к которому были приобщены члены кружка[19]. Среди его членов были также Луиджи Пульчи, самый знаменитый поэт Флоренции того времени; Анджело Полициано, передовой ученый и версификатор[20] не из последних; Пико делла Мирандола, знаток всего эзотерического и даже оккультного; и Паоло дель Поццо Тосканелли, географ, один из вдохновителей Колумба.

Эта атмосфера, очевидно, влияла, хотя и незначительно, на Америго. Темой одного из черновых набросков в его школьной тетради является письмо, в котором сообщается о покупке учеником текста Платона за 10 флоринов в качестве подарка для тьютора; автор извиняется за эти расходы, так как книга стоила всего три флорина[21]. Идеи Платона вряд ли захватили юный ум Америго, который, как мы позже увидим, не очень-то был пригоден для научной работы. И запись в тетради вставлена в общий текст, который скорее является упражнением, нежели отчетом о реальном случае. Слишком смело было бы заключить, что Веспуччи прочел хотя бы строчку из Платона для собственного удовольствия, но эта запись располагает его образование в контекст интеллектуальных интересов, общих кругу знакомых его дяди.

Из-за грандиозного созвездия талантов, оказавших сильнейшее влияние на мысли человечества об окружающем мире, Флоренция эпохи Ренессанса вызывает большую симпатию – и, как следствие, широкий спектр ложных представлений у тех, кто сегодня думает о том времени. Город считался оплотом просвещенности, где соседствовали античность и новизна, где властвовали классический вкус и мирские приоритеты, разум был настроен гуманистически, а науки занимали высокое место в системе ценностей. Но каждое поколение любит противопоставлять собственную «современность» отсталости прошлого. Мы ищем в прошлом признаки пробуждения Европы и ее ухода от «мрачных веков» к прогрессу, процветанию и тем ценностям, которые сегодня мы можем признать своими. И мы отвечаем на то волнение, с которым западные авторы на рубеже 15–16 веков предчувствовали зарю нового «золотого века». Как результат, если вы являетесь продуктом мейнстрима западного образования, почти все ваши представления об эпохе Ренессанса окажутся ложными.

«Наступили новые времена». Нет: у каждого поколения собственный «модерн», каждое вырастает из всего прошлого в целом. «Переход был революционным». Нет: ученые обнаружили полдюжины предшествующих эпох ренессанса. «Это был переход к светскости» или «к язычеству». Совершенно не так: Церковь оставалась покровителем большинства искусств и ученых школ. «Переход к искусству ради искусства». Нет: им манипулировали плутократы и политики. «Искусство стало беспрецедентно реалистичным». И это не так: перспектива стала новой техникой, но можно найти эмоциональный и анатомический реализм во многих образцах пред-ренессансного искусства. «Ренессанс возвысил художника». Нет: и средневековые художники достигали статуса святости; на этом фоне богатство и титулы выглядят достаточно убого. «Эпоха сбросила с пьедестала схоластику и возвеличила гуманизм». Нет: последний вырос из средневекового «схоластического гуманизма». «Расцвела эпоха платонизма и эллинизма». Нет: элементы платонизма присутствовали, как это случалось и прежде, но лишь несколько ученых умели больше, чем что-то промямлить по-гречески. «Она вновь открыла утраченную античность». Не соответствует действительности: античность никогда не утрачивалась, и классическое вдохновение никуда не исчезало (а в 15-м веке был даже всплеск интереса к ней). «Она открыла природу». Едва ли: в Европе чистой школы пейзажа в рисовании прежде не было, но природа достигла культового статуса в 13-м веке, когда святой Франциск Ассизский открыл Бога в природе. «Она была научной». Нет: ибо каждый ученый был и кудесником.

Даже во Флоренции Ренессанс определял вкус меньшинства. Выполненные Брунеллески проекты дверей в Баптистерий – проект, многими считающийся инаугурацией в 1400 году эпохи Ренессанса – были отвергнуты как слишком «продвинутые». Мазаччо – революционный художник, который ввел перспективу и скульптурный реализм в свою работу для часовни в церкви Санта Мария дель Кармине в 1430-х годах, был только помощником в общем проекте, которым руководил традиционный мастер. Самыми популярными художниками того времени были наиболее консервативные: Пинтуриккио, Бальдовинетти и Гоццоли, чьи работы напоминали великолепие средневековых миниатюристов – блеск сусального золота и яркие, «богатые» краски. Набросок Микеланджело для главной площади города, который забирал пространство в классическую колоннаду, так и не был реализован. Значительная часть предположительно классического искусства, вдохновлявшего флорентийцев 15-го века, была поддельной; Баптистерий был, по сути, строением 6 или 7-го века. Церковь в Сан Миниато, которую «знатоки» принимали за римский храм, была построена не ранее 11-го века.

Итак, Флоренция не была по-настоящему городом классицизма. Кое-кто из читателей может посчитать такой подход упрощенным. С помощью схожей логики, в конце концов, можно заключить, что классические Афины не были классическими, поскольку у большинства людей были иные ценности: они обожествляли орфические мистерии, крепко держались иррациональных мифов, подвергали остракизму и даже проклинали некоторых из своих самых прогрессивных мыслителей и писателей. Социальные институты и политические направления, которые они поддерживали, напоминали те, что в чести и у современного «молчаливого большинства»: в их основе лежат пуританские, чопорные «семейные ценности». Пьесы Аристофана с их злой сатирой на дурные аристократические обычаи и привычки являются лучшим путеводителем по греческой морали, чем «Этика» Аристотеля[22]. И во Флоренции имелось свое молчаливое большинство; примерно в то время, когда Веспуччи покидал город, голос этих людей был слышен и в кроваво-мелодраматических проповедях нищенствующего монаха и реформатора Савонаролы, и в диком, заставлявшем стыть в жилах кровь оре уличных революционеров, который его слова возбудили несколькими годами позже. Эти проповеди бросили в костер божков мирского тщеславия, которым поклонялся Медичи, и поставили вне закона языческую чувственность классического вкуса. После революции даже Боттичелли перестал рисовать заказную эротику и вернулся к старомодной набожности.

Флоренция Савонаролы была не классической, но средневековой. Флоренция Америго – не классической, но магической. Я употребляю это слово обдуманно, имея в виду, что в городе практиковалась магия. Она была двух типов. Во-первых, Флоренция, как и весь остальной мир в те времена, была, насколько нам известно, пропитана расхожими суевериями и предрассудками. За три дня до смерти Лоренцо Великолепного в собор ударила молния, сбившая с купола несколько камней, упавших на мостовую. Прошел слушок, что в кольце у Лоренцо был замкнут демон, и он выпустил на свободу, ощутив приближение смерти. В 1478 году, когда Якопо Пацци был повешен за участие в заговоре против Медичи, сильнейшие ливни грозили уничтожить урожай зерна. Народная молва приписала это проискам Якопо: его захоронение в святой земле оскорбило Бога и повлияло на природу. Труп заговорщика выкопали из могилы и протащили зловонные останки по улицам, где толпа изрубила их на мелкие куски, прежде чем выбросить в воды реки Арно[23].

Но суеверия не являлись просто вульгарным заблуждением. Процветала и ученая магия. Мнение, что человек способен контролировать природу, было безупречно рациональным. Перспективные подходы заключались в методах, которые мы сегодня классифицируем как строго научные: наблюдение, эксперимент и логические построения. Астрология, алхимия, заклинания и магия еще не выказали себя ложными направлениями. Как полагали флорентийские оккультисты эпохи Ренессанса, расстояние между магией и наукой у́же, чем полагает ныне большинство людей. Обе пытаются объяснить и, следовательно, взять под контроль природу. Западная наука 16 и 17-го веков выросла в том числе и из магии. Сферы интересов ученых и практиковавших магию частично пересекались – вторые придумывали магические методы и способы контроля над природой. В тех кругах, где вращался молодой Америго, магия была общим увлечением.

Ренессанс вернул к жизни одно из давно оставленных или дремавших под спудом мнений, что древние люди обладали действенными магическими формулами. В фараонском Египте священнослужители будто бы могли оживлять статуи посредством тайных заклинаний. На заре возникновения Греции Орфей записал магические формулы, способные исцелять больных. Древние евреи с помощью Каббалы – системы тайных знаков – могли вызывать силы, обычно доступные только Богу. Исследования древних документов в эпоху Ренессанса оживили эти чаяния после извлечения из глубин античности магических текстов, которые набожные Средние века объявили абсурдными и демоническими. Марсилио Фичино доказывал, что в магии не было ничего дурного, если она использовалась для излечения больных или получения знаний о природе. Некоторые древние магические тексты, утверждал он, можно рекомендовать для чтения христианам.

Сильнее других текстов подействовала на умы работа, написанная предположительно древним египтянином, известным под именем Гермеса Трисмегистоса («Триждывеличайший»), но на самом деле – фальшивка, изготовленная неизвестным византийцем. Книга попала во Флоренцию около 1460 года вместе с партией книг, купленных в Македонии для библиотеки Медичи. И стала сенсацией. Переводчик, ярый поклонник Платона, даже отдал приоритет именно книге Гермеса[24], отложив на время перевод работ Платона. Маги Ренессанса ощутили позыв следовать по стопам «египетской» мудрости в поисках альтернативы строгому рационализму классического учения – источника более древнего и, вероятно, более чистого знания, чем то, что можно было получить от греков или римлян. Различие между магией и наукой, посредством которых можно взять под контроль природу, почти исчезало в гермесовской тени.

Не менее, чем в астрологию, флорентийские маги верили в астральную магию и практиковали ее, пытаясь взять под контроль звезды и тем самым манипулировать астрологическими влияниями. Они также занимались алхимией и нумерологией. Пико делла Мирандола привлек технику, основанную на Каббале, призывая на помощь божественные силы с помощью нумерологических заклинаний. Астрология и астрономия воспринимались нераздельными дисциплинами настолько, что их часто путали; когда в 1495 году Пико выступил против астрологии, то должен был сначала указать на различия между «чтением грядущих событий по звездам» и «математическим исчислением размеров звезд и их траекторий»[25]. Письма к Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи, школьному другу Америго и его будущему патрону, полны звездных образов. Фичино послал ему характерно сентиментальные, слегка гомоэротичные уверения в любви, усеянные аллюзиями на гороскоп молодого человека. «Для того, кто созерцает небеса, ничто не кажется огромным, кроме самих небес»[26].

Фичино написал «письмо вдогонку» на ту же тему Джорджио Антонио Веспуччи с желанием доказать, что воздействие звезд следует по направляющим свободной воли – «звезды внутри нас»[27]. Астролябия – инструмент, который использовал впоследствии Америго Веспуччи, или которым он по меньшей мере бравировал, будучи навигатором – виден на заднем плане картины Святого Августина, которую Джорджио Антонио заказал Боттичелли[28]. Паоло дель Поццо Тосканелли, сильно повлиявший на географические идеи Веспуччи, верил в астрологию[29]. Изучение секретов мира, математический порядок во Вселенной, взаимоотношение между Землей и звездами: вот что было общим знаменателем у космографии и магии. Магическое мышление и магические практики окружали юного Америго Веспуччи. Его образование оформили в некотором смысле именно маги.

Среди почитателей Гермеса Трисмегистоса был сам Лоренцо Великолепный – фактический правитель Флоренции с 1469 года до самой своей смерти, последовавшей в 1492 году. Лоренцо перевел два из пантеистических гимнов Гермеса на итальянский[30]. Медичи были особенно чувствительны к эзотерическим утверждениям ученых, которых они патронировали, поскольку семья отождествляла себя с волхвами из Евангелия. Медичи принадлежали во Флоренции к братству, ответственному за поддержание культа королей-астрологов, последовавших за звездой Христа в Вифлеем. Беноццо Гоццоли и Фра Анджелико изобразили главных членов семьи в этой роли: первая фреска покрывала стены небольшой частной часовни во дворце Медичи; вторая находилась в спальне Лоренцо. Когда он умер, Братство волхвов с большой помпой организовало его похороны.

Большая семья

Семья Веспуччи во время детства и юности Америго находилась под патронажем Лоренцо Великолепного. Связи с Медичи имели жизненно важное значение, ибо хотя Флоренция представляет собой клубок улиц, жестко сцепленных друг с другом, в 15-м веке спутанную топографию формировали снедаемые духом соперничества кварталы, в которых хозяйничали семьи, борющиеся между собой за власть в республике. И в наши дни, если отправиться побродить по городу, всё еще можно увидеть символы верности, высеченные на углах улиц и на фасадах палаццо.

Клан Веспуччи представлял собой типичную большую итальянскую семью, состоявшую из разных кластеров кузенов, дядьев, а также младших сыновей. Последние становились иждивенцами – одними из многих, – или отправлялись на поиски шансов во внешнем мире. Во Флоренции семья проживала в квартале Санта Мария Новелла, который когда-то обустраивала и где доминировала династия Ручеллаи, чье влияние ко времени Америго уже почти исчезло. Дома Веспуччи концентрировались вдоль одной из улиц в приходе Огниссанти – в скромном районе Флоренции на периферии центральной части города. Поначалу в этом районе жил рабочий люд, занятый обработкой шерсти, – в этом занятии не было ничего недостойного, ибо шерстяная отрасль была одной из важнейших составляющих процветания города. Веспуччи, вероятно, начинали именно с торговли шерстью, когда они в 13-м веке прибыли во Флоренцию из расположенной всего в трех-четырех милях от города деревни Перетола. Они всё еще проявляли (или делали вид) некоторый интерес к пошиву одежды, хотя их основным бизнесом являлся шелк.

Хотя некоторые ветви клана процветали, семья Америго представляла собой классическую «бедную родственницу», зависевшую от патронажа и займов со стороны более богатых сородичей. Налоговая декларация, подготовленная дедом (и тезкой) Америго в 1451 году, показывает упадок дома, в лучшем случае – финансовый застой. Они продали часть собственности или отдали ее в качестве приданого с момента последней оценки. В документе указаны дом в Огниссанти и маленький дом в деревне Перетола, который занимал старший брат Америго Джованни вместе со своей семьей, «проживавшей там по причине бедности». Дом был частью приданого жены Джованни, поэтому стал собственностью Америго, вероятно, из-за задолженности Джованни. Другой брат Никколо жил в той же деревне. В дополнение к этому Америго-старший купил виноградник у монастыря Перетолы, который давал десять бочек вина в год[31].

Год подачи этой декларации был важным в истории семьи, поскольку именно тогда – вероятно, в результате патронажа Медичи – Веспуччи были отобраны в качестве одного из кланов, из которого выдвигался кандидат на коммунальный пост гонфалоньера (gonfaloniere), или хранителя стандартов. Медичи контролировали совет, отбиравший семьи в эту группу. Это не являлось путем к власти, ибо не подразумевало должностных гарантий, да и в любом случае роль тех, кто удостаивался этой чести, была чисто номинальной; но это было публичное отличие, укреплявшее престиж и производившее впечатление на сограждан[32]. Двое членов клана Веспуччи получили должность гонфалоньера. Еще один прямо написал Лоренцо Великолепному, что очень хотел бы занять эту должность. «Вам известно, что я стремился стать гонфалоньером… Все выборщики – ваши приверженцы и благодаря вашему авторитету никто не пойдет против вашей воли»[33].

Клан Веспуччи имел контакты с двором. Симонетта Веспуччи, признанная красавица, стала объектом показного, возможно, аффектированного восхищения со стороны Джулиано де Медичи, любимого брата властелина. Быть знакомой с la bella Simonetta означало любить ее, и Флоренция объединилась в своем обожании. Она предположительно и изображена на знаменитом, но, к несчастью, анонимном портрете – одном из наиболее чарующих и чувственных портретов, оставшихся нам от флорентийского Ренессанса. На портрете – совершенный профиль девушки с обнаженной грудью и змеей, обернувшейся кольцом вокруг ее шеи и кусающей собственный хвост. Сочетание чувственности и таинственности действует неотразимо. Что хотел показать художник? Хрупкость красоты? Вечность любви? Картина предлагает больше, чем просто эротическое возбуждение; она заставляет задуматься о ее внутреннем символизме. Она возбуждает физическое влечение и интеллектуальную интригу. Кто может желать большего от женщины?

Неудивительно, что история Симонетты стала причиной появления большого количества романтической чепухи. Было в ней что-то, заставлявшее историков таращить глаза, а их прозу становиться вязко-сентиментальной. Расхожее мнение о том, что она была моделью Боттичелли для портретов всех его самых знаменитых красавиц, похоже, основано всего лишь на том соображении, что самая красивая девушка того времени должна была стать моделью для самого чувственного художника.

Джулиано де Медичи носил ее цвета, когда сражался на рыцарском турнире; и Анджело Полициано, один из любимых поэтов клана Медичи, в своих стихах, посвященных турниру («Стансы на турнир»), с кокетливой скромностью описал свои чувства к прекрасной девушке. Хотя тому и нет прямых доказательств, многое говорит за то, что она была любовницей Джулиано. Говорят, что когда она умерла молодой, он был безутешен. Ее муж и отчим отдали Джулиано в качестве подарка «все ее одеянья и портрет»[34]. Это нечто большее, чем простая вежливость. Но может ли это помочь в объяснении жизненного пути Америго? Лучше смотреть на связь между Симонеттой и Джулиано как еще на одно свидетельство переплетения судеб кланов Веспуччи и Медичи. Более важными, чем красота Симонетты – понятно, для продвижения интересов той ветви семьи, к которой принадлежал Америго – были ученые занятия Джорджио Антонио. Благодаря ему семья Веспуччи получила доступ к самому Великолепному. От чумы они спасались на его вилле в Муджелло.

Америго-старший, умерший в 1468 году, наказал церкви прихода Огниссанти выплачивать из наследства 12 динариев в год для чтения молитв за упокой души его и жены[35]. Здесь в начале 1470-х Веспуччи построили часовню и украсили ее картиной Доменико Гирландайо, еще не ставшего знаменитым. Деньги поступили от более процветающих членов клана, а не от семьи Америго. Предположение, что Гирландайо изобразил Америго среди членов семьи, представленных под плащом Мадонны, покоится на утверждении, которое хроникер флорентийских художников Джорджио Вазари сделал через три четверти века. К тому моменту слава Америго была достаточной, чтобы создать почву для такой идеи. Но объективных оснований у этой гипотезы не имеется; у нас нет, увы, ни прижизненных портретов Веспуччи (во всяком случае таких, в чьей аутентичности не приходилось бы сомневаться), ни даже точного описания того, как он выглядел.

Родители Америго жили в доме деда на момент его рождения. Но когда точно он появился на свет? «Америго Веспуччи родился…» Биографы привычно оканчивают такие фразы датой и местом. В случае с Америго местом безоговорочно является Флоренция, а вот с датой нет полной определенности. Два младенца с одним и тем же именем от одних и тех же родителей появились на свет с промежутком в два года, что и было отмечено в церковной книге. Первый умер, вероятно, почти сразу, что неудивительно при тогдашней высокой детской смертности – маленькое привидение из бесконечного числа неоплаканных младенцев, ибо души их считались невинными (а оплакивание было покаянием, помогавшим душе быстрее достичь неба). Психология предлагает более глубокое или альтернативное объяснение: дети умирали так часто, что родители во избежание душевной боли стремились напрочь забыть о них, и как можно быстрее. Имя Америго требовалось сохранить в семье, ибо так звали патриарха родового гнезда. Поэтому оно перешло к следующему сыну. На его свидетельстве о крещении стоит дата – середина марта 1453; но официальные документы Флоренции того времени, как и во многих других частях Европы, следовали календарю, который начинался с праздника Благовещения 25 марта. Что логично, поскольку это было датой непорочного зачатия Христа, и мода на языческую дату – 1 января – имитирующую практику древнего Рима, еще не возобладала. Итак, по сегодняшним представлениям этот Америго родился в 1454 году.

Но был ли он нашим Америго? Основания это утверждать имеются, поскольку четырьмя годами позже его отец указывает в документе возраст ребенка – четыре года. Хотя родители той эпохи были поразительно равнодушны к дням рождения, всё же вряд ли они потеряли счет его годам на столь ранней стадии жизни. Самого Америго, как и других в то время, мало заботила дата рождения, и в позднейших документах в этом отношении царит неразбериха. Так что вовсе не исключено, что он не прибыл в этот мир в 1454 году, а был третьим, нигде не записанным Америго, рожденным той же парой. Если бы меня не сдерживало отсутствие прямых свидетельств, я бы поддержал именно это мнение, поскольку на всех последующих стадиях своей жизни Америго кажется слишком молодым для своих «официальных» лет. Его образование, если придерживаться версии с 1454 годом, продолжалось, когда Америго уже перевалило за двадцать, – причем, хотя оно находилось в наиболее интенсивной фазе, он остался всего лишь средне образованным школяром. Возможно, он поздно начал или задержался с развитием, или принадлежал к категории «вечных студентов»; но это одно из наиболее смущающих обстоятельств в хронологии жизни Америго.

Как бы там ни было, наш Америго родился в семье, где смерть оставила свои знаки. Предыдущий ребенок уже умер. И, похоже, что у младенца, прибывшего в этот мир в 1454 году, имелся близнец: в сертификате крещения записано «Америго и Маттео». Если оба имени не относились к одному ребенку, то Маттео Веспуччи был другим младенцем, не пережившим детства. Сестру Аньолетту занесли в налоговую декларацию в качестве «едока» – флорентийские чиновники на всё смотрели под практическим углом зрения, – когда ей был один год. Затем она исчезает из записей.

Если считать только выживших детей, то у Америго было два старших брата: Антонио, чьей судьбой станет юриспруденция, и Джироламо, который после некоторого «порхания» в юности в итоге придет в лоно церкви. Если судить по некоторым горьким замечаниям, предназначенным для Америго в сохранившемся письме Джироламо, Антонио был любимчиком матери Лизы, забравшим себе всю ее любовь. «Ты пишешь, – подытоживал Джироламо, – что мона Лиза чувствует себя хорошо и посвятила всю себя воспитанию Антонио и проявляет мало интереса к нам обоим»[36]. Но никаких выводов касательно психического развития Америго, впрочем, сделать из этого нельзя. Если Америго и чувствовал некоторую обиду, то ни разу более не говорил о ней ни в одном из дошедших до нас документов. Но очевидно желание Америго оправдаться, почему Джироламо не следует рассчитывать на получение того, что он, очевидно, неоднократно у него просил: денег и помощи в церковной карьере. Вполне нормально для старшего брата требовать к себе максимального внимания, поскольку его готовили и к наибольшей ответственности; и хотя поклонники Фрейда могут держаться иного мнения, я полагаю, что нормальное детство в привычной культурной среде вряд ли может иметь деформирующий эффект. И всё же перспективы младших сыновей были, безусловно, ограничены выбором старших братьев. Раз Антонио избрал закон, а Джироламо – церковную стезю, то выбор у Америго и его младшего брата Бернардо сужался. Можно было пойти на государеву службу или в богатый дом; привлекательной могла показаться военная карьера. Наиболее вероятным выходом был отъезд за границу, возможно, в качестве торговца. Как мы увидим, оба молодых человека пытались избрать этот путь на разных этапах своей жизни.

Есть еще один пассаж, намекающий – как бы сейчас на это посмотрели – на обычную форму психологической травмы. В школьном упражнении, не поддающемся датировке, Америго нужно было описать себя. «Меня зовут Антонио, – писал он, – по прозвищу “Великий”, не меньше. Но я сам себе кажусь маленьким, ничем не выдающимся и малообразованным»[37]. Это всего лишь упражнение; Америго, вероятно, даже не был автором этих слов, но лишь переводчиком с оригинала, составленного, например, его старшим братом. Но той же рукой на форзаце намалеваны пробы подписи «Антонио» и «Антониус». Является ли это свидетельством юношеского соперничества, зависти или даже потенциальной ненависти? В Вене конца 19-го века такой вывод сделали бы с неизбежностью, но не в кватроченто – эпоху итальянского Возрождения во Флоренции.

Образование Мага

Америго не был избалован серьезным образованием. Семья была обеспеченной и с хорошими связями, но не богатой. Его отец Настажио оказался щедр только к старшему сыну, который должен был наследовать ему в профессии нотариуса. Будущему главе семьи было важно получить хорошее образование, ибо впоследствии именно ему предстояло нести всё бремя ответственности за нее, включая поддержку менее успешных родственников. Для семьи было большой удачей наличие такого высококвалифицированного тьютора, как Джорджио Антонио, ибо брат Настажио являлся одним из наиболее уважаемых ученых мужей города. Он унаследовал виноградник в Перетола, но продал его своему брату в 1464 году. Эта связь обеспечила юному Америго доступ в круг «золотой» молодежи и современное образование – он изучал не только поэзию, риторику, историю и философию гуманистического направления, но также космографию, астрономию и астрологию, что особенно ценилось в мире Джорджио Антонио.

Связь между Америго и его тьютором, похоже, была близкой. Сохранившиеся выражения преданности и благодарности, очевидно, адресованы Джорджио Антонио: «Вы направляли и учили меня, словно добрый и мудрый наставник, и поэтому я всегда буду слушать и почитать вас и ценить намного больше, чем любого другого учителя»[38]. Он оставался в близких отношениях со своим дядей; по крайней мере, так считала вся Флоренция, и заключительные строки многих частных писем, адресованных Америго, выражают уважение к этому мудрому человеку. Когда Джорджио Антонио тяжело заболел в результате несчастного случая, Америго не было в городе, и друзья поспешили сообщить ему об этом. Но мы, учителя, дружим с учениками по совершенно разным причинам, а порою и вовсе без причин – и не всегда такая дружба является следствием их особых успехов в классных комнатах. Насколько прилежным студентом был Америго?

По его собственному признанию, он с небрежением относился к педагогическим усилиям дяди – но это может быть слегка наигранным благочестивым сожалением, которое люди нередко испытывают, окидывая взглядом свой жизненный путь и перебирая в уме упущенные возможности. Его единственная сохранившаяся попытка свободного сочинения в стиле Цицерона выглядит неуверенной и неуклюжей, хотя в аккуратности ей не откажешь. «Я едва смею писать на латыни, – писал он на латыни, – но если бы я стал писать на родном языке, то мои щеки покраснели бы от стыда»[39]. Профессиональные ученые испытывают шок от того факта, что Америго при письменном обращении к патрону однажды приписал Плинию самоуничижительную ремарку, которая на самом деле принадлежала Катуллу («вы слишком ценили мои пустяки»), и недоуменно поднимают брови, когда он путает стоицизм и эпикурейство. Но на мой взгляд, эти ошибки – не от недостатка образования; они вполне извинительны и лишь позволяют предположить чрезмерную уверенность писателя в своем знании классических аллюзий. Из известных нам талантов Америго, которые он обнаружил позднее, ловчее всего он проявлял себя в математике, с письмами у него получалось хуже.

Хотя Америго так и не освоил толком латынь, его отношения с Джорджио Антонио позволили ему познакомиться с некоторыми известными покровителями литературы и авторами, писавшими на родном языке. Когда Пьеро Веспуччи был в Пизе, то обратился к Америго с просьбой найти ему Ливия в переводе и Данте, а также просил «взаймы» поэтические сборники Луиджи Пульчи и дель Франко. Америго воображал себя поэтом и поэтому писал стихи – они не сохранились – потенциальным покровителям. И, подобно всем флорентийцам, он хорошо знал народную литературу своего города. Как мы увидим позднее, цитаты из Петрарки и Данте легко приходили ему на память в течение всей его жизни, даже посреди океана.

Можно сделать уверенный (насколько это вообще возможно в подобных случаях) вывод, что неформальный курс обучения, который он прошел под руководством своего дяди, включал в себя и начатки космографии. Согласно более поздним воспоминаниям самого Веспуччи, Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи, у которого был тот же тьютор, понимал «кое-что в космографии»[40]. Предмет этот был модным во Флоренции по меньшей мере с 1397 года, когда Мануил Хрисолор приехал в город, чтобы учить греческому, и привез с собой «Географию» Птолемея[41]. Когда ее перевод на латынь был завершен, каждый уважающий себя человек прочитал эту книгу. У Джорджио Антонио Веспуччи имелся свой экземпляр, вероятно, переписанный им собственноручно[42]. В текстах Америго есть по меньшей мере дюжина отсылок к книге[43]. Птолемей заложил в голову Америго некоторые из ключевых идей, помогавших ему впоследствии постигать мир, который он исследовал: его предположительно идеальную сферичность, размеры (24 тыс. миль по экватору)[44]; возможность представления на карте с помощью сетки из линий, разделяемых на широты и долготы.

Изучение географии было частью гуманитарного образования. Новое открытие древних текстов подогрело к ней интерес. Особую значимость во Флоренции имела «География» Страбона, которая вызвала новые споры относительно размера Земли и существования неведомых прежде континентов. Идеи Страбона получили широкое распространение со времени Церковного Собора, состоявшегося во Флоренции в 1439 году, на котором ученые мужи встретились для того, чтобы обменяться последними открытиями в космографии и обсудить новые трактаты по истории церкви. Полный перевод «Географии» на латынь стал доступен с 1458 года, а напечатан был в 1469 году. Джорджио Антонио имел свой экземпляр[45]. «Не исключено, – размышлял Страбон, – что в зоне умеренного климата существуют два обитаемых мира, а может быть и больше, особенно на широте Афин в сторону Атлантического океана». В контексте общего направления мыслей Страбона это замечание звучит иронично, но иронию очень трудно уловить, и многие читатели 15-го века воспринимали пассаж буквально. Атлантика казалась достойной того, чтобы искать там новые миры и неизвестные континенты. Классическая география тоже не исключала, что если мореплаватели сумеют пересечь необозримую Атлантику, то «мы сможем пройти морем от Иберии до Индии вдоль одной параллели». Паоло дель Поццо Тосканелли, «брат» Джорджио Антонио по флорентийской «семье Платона», был известным поборником – возможно, что и автором – теории, согласно которой достичь Азии можно было по западному маршруту (стр. 105). Идеи, подвигнувшие Колумба на пересечение Атлантики, обсуждались в кругах, где Америго вращался в молодости. Знакомство с Тосканелли стало первой из общих у него с Колумбом связей. Еще при жизни мореплавателей эти ниточки будут множиться и уже после смерти сплетут их репутации в единый клубок.

Этическое образование Америго оставило некоторые свидетельства – не столько в его поведении, которое бывало неприятным или даже мерзким, что могло диктоваться жизненными обстоятельствами, – но в виде записной книжки (хранится в библиотеке Флоренции), бо́льшая часть записей в которой, очевидно, сделана его собственной рукой[46]. Можно, конечно, сомневаться в авторстве, хотя заключительная запись, сделанная тем же почерком, гласит: «Америго, сын Настажио Веспуччи, пишет эту маленькую книжку». Будучи молодым человеком, Америго заносит в нее принципы поведения, меткие изречения и советы: «книга сентенций», каковое название этот жанр имел в то время. В единственном сохранившемся письме времен его молодости, адресованном отцу, Америго пишет о ней, как о собрании его советов: «Я заношу в нее, – пишет он – правила поведения [regula] – на латыни, с вашего позволения (скромно добавляет он в скобках), чтобы по моем возвращении я мог показать вам эту книжицу, в которой эти правила собраны “с вами сказанного”»[47].

Манускрипт, в котором почти всё написано на тосканском диалекте, за исключением нескольких упражнений на латыни, не выглядит «авторским». Вставки на латыни (всегда с переводом на тосканский) написаны более зрелой, свободной и умелой рукой. Похоже, что тьютор писал на латыни для Веспуччи, чтобы тот уже переводил на родной язык. Хотя сочинение на латыни было в то время важнейшей частью любого курса обучения, но и такие упражнения были обычной практикой.

Некоторые биографы называют этот манускрипт «книгой для упражнений» и связывают его с формальным обучением Америго силами самого Джорджио Антонио. Однако он мог быть использован в течение долгого времени; в нем нет дат, но рука главного автора, которому принадлежат записи почти на всех 170-ти страницах формата фолио[48], становится смелее, более свободной и зрелой по мере продвижения от страницы к странице. Все документы в манускрипте – это черновики писем, написанные в самых общих выражениях, пригодных для различных семейных или деловых надобностей. Какие-то тексты дают четкое представление о характере образования, полученного Веспуччи, а некоторые явно резонируют с событиями его биографии.

Упражнения открывают добродетели, которым учили юного Веспуччи. «С крайней настоятельностью, – пишет он, – мой отец желает, чтобы я учил и понимал все вещи, посредством которых я могу завоевать славу и честь»[49]. Стремление к этой цели и будет всю последующую жизнь определять изгибы его карьеры. Многие упражнения так или иначе направлены на искоренение лени, невнимательности и неблагодарности. Если верить учителям, это обычные студенческие грехи, и наставления подобного рода они нередко посылали своим ученикам. Однако в книжке Веспуччи таких записей подозрительно много. Он очень часто решает рано вставать, меньше спать, вовремя приходить в класс, быть внимательным и неусыпно следовать предписаниям учителя[50]. Его терпение постоянно испытывали наказами брать пример со своего отца. «Тот, кто жил достойно, как твой отец, умрет достойной смертью»[51]. Страстная риторика обязательств перед семьей слышна на страницах: «Не было у меня брата, столь же любимого, как ты»[52].

Дошедшие до нас упражнения являются ключом к пониманию той религии, в которой воспитывался юный Веспуччи. Некоторые тексты говорят о настроениях, подобающих сезонам христианского года: великопостная епитимья, рождественская радость. Он впитывал в себя набожность, характерную для монахов разных нищенствующих орденов позднего средневековья с акцентом на спасение, даруемое верой – доктрина, еще не считавшаяся еретической. Сам Савонарола подписался бы под словами, которыми начиналась одна из книг с упражнениями. «Я верю не столько в свои собственные достоинства, сколько в величие Бога». Но автор продолжает легкомысленно, иронично, проводя почти еретическую аналогию между милостью божьей и благосклонностью учителя: «Я словно избранный и почитаемый в вашем обществе… но всем этим я обязан не столько собственным заслугам, сколько вашему великодушию»[53].

Религия, возможно, никогда не занимала высокого места в шкале ценностей общества, где воспитывался Веспуччи. То малое, что он узнал о Боге в детстве, в последующей жизни благополучно забылось. И в самом деле, свидетельства его антипатии к религии достаточно многочисленны в книге упражнений. Ближе к концу он неожиданно признается, что «в конечном счете, я невысоко ставил божественные проявления и был близок к тому, чтобы их отрицать». А вот любой из приятелей наводил на ум образ, «более похожий на грубого зверя, чем на всемогущее божество»[54]. Ему еще предстояло увидеть в похожем ракурсе аборигенов Нового Света. Во взрослой жизни он почти не упоминал Господа в общепринятых терминах, в то время как Колумб едва ли не каждым словом ссылался на Всемогущего и подчеркивал свои личные с Ним отношения.

Парижская интерлюдия

Из отроческого возраста Америго вышел хорошо образованным молодым человеком с неопределенными перспективами. В конце 1460-х, когда он приближался к возрасту зрелости, после смерти старшего Америго и его брата Джованни дети последнего всё еще жили в скромном доме в Перетола в атмосфере бедности. Дом Настажио, напротив, продолжал процветать, но так и не достиг уровня, достаточного для обеспечения независимости следующего поколения. Настажио был нотариусом, специализирующимся на обмене валюты, и профессия обеспечивала ему комфортную жизнь. Упражнение в школьной тетради юного Америго реконструирует (если это не плод его воображения) роскошные блюда за столом Настажио: «Мы обедали вчера в доме нашего отца, где было приготовлено множество блюд из голубей, маленьких певчих птиц, каплунов и другой птицы, с которыми наши желудки с легкостью справились… Не могу даже сказать, сколько блюд было выставлено на стол и сколько сладостей мы съели»[55].

К следующему сохранившемуся документу о состоянии налогов в 1470 году ситуация мало изменилась. Семья всё еще проживала в доме в Огниссанти. Семья Джованни, по-прежнему «очень бедная», продолжала занимать собственность в Перетола. Однако производительность виноградников Веспуччи выросла до 14-ти баррелей в год, и появился новый виноградник в деревне в окрестностях Санто Мартино. В 1470-м семья приобрела ферму под названием Кампо Гретти в деревне Сан Феличе с отдельным домом для собственника и жилым домом при ферме для арендатора или работника. В 1474 году была прикуплена прилежащая недвижимость, которую стали сдавать внаем за неплохие деньги; ровно во столько же обходился дом, который семья снимала во Флоренции с невыясненной целью[56]. В 1477 году были приобретены несколько пшеничных полей и небольшой виноградник в Сан-Моро, одновременно был продан виноградник в Перетола. К тому времени Антонио уже закончил обучение, стал нотариусом и работал в здании, где располагалось городское правительство. Он мог позволить себе жениться и не преминул это сделать. Что касается Америго, ему светила работа в одном из больших коммерческих домов или при дворе правителя.

Первый шанс, по крайней мере из известных нам, выпал ему в 1478 году, когда дядя (или, если выразиться точнее, кузен из старшего поколения) получил вакансию служащего республики ввиду смерти верного кандидата на роль флорентийского посла во Франции. Гидо Антонио Веспуччи временно занял его должность. Он предложил Америго сопровождать его во Францию, что, вероятно, было лучшим доказательством способностей последнего, или, скорее, веры в него как ученого мужа. Впрочем, сведений о том, почему выбор дяди пал именно на молодого племянника, мы не имеем. Хотя биографы Веспуччи склонны называть Америго «секретарем» дяди, отсутствуют надежные свидетельства того, в каком качестве он последовал во Францию и чем занимался по прибытии. Напрашивается мысль, что вряд ли Америго выпал бы шанс отправиться в эту поездку, если бы его тьютор был о нем невысокого мнения. А шанс выпал редкий; не будь его, Америго мог бы разделить со своими младшими братьями горечь вынужденного безделья. В налоговых декларациях 1480 года отмечено, что Джироламо и Бернардо, торговцы шерстью, – временно безработные, в то время как Америго находится «во Франции с мессиром Гидантонио Веспуччи – послом»[57].

Америго не выгадал ничего или почти ничего из этой поездки. Два факта бросаются в глаза: во-первых, посольство целей не достигло, и во-вторых, Америго более никогда не получал официальных назначений. Дальнейшие успехи Гидо Антонио на дипломатическом поприще загладили неудачи парижского посольства: его следующая миссия в Рим удостоилась немалых похвал. Макиавелли, чей труд «История Флоренции» заслужил высокую оценку у будущих историков, отметил его исключительные профессиональные качества[58]. Но та поездка, в которой его сопровождал Америго, обернулась полным разочарованием. Ее целью было обеспечить участие Франции на стороне Флоренции в войне с Неаполем; речь не шла о создании нового альянса с Францией, требовалось просто добиться от Луи XI исполнения ранее принятых обязательств. Но у короля оказались более важные для его царствующего дома дела; он занимался поглощением владений герцога Бургундского, которому он только что нанес поражение (и убил его), и переводом их под свое управление.

Луи сделал множество эффектных жестов. Он запретил въезд в свое королевство врагам Лоренцо Великолепного. Он побуждал правителя Милана к конкретным акциям – что вряд ли представляло какой-то риск для самого Луи, ибо Милан и так уже глубоко увяз в войне на стороне Флоренции. Доказывая необходимость поддержать Флоренцию, он стремился уменьшить влияние Папы и его доходы во Франции. Он угрожал вторгнуться в Италию; возможно, и вправду подумывал об этом. «Если вы откажетесь от соблюдения мира, – писал он Ферранте, королю Неаполя, – мы позаботимся об этом силами наших людей с оружием… и добьемся мира военными средствами»[59].

Флорентийцы уполномочили Гидо Антонио использовать любые нестандартные аргументы, способные побудить короля к конкретным действиям. «Флорентийцы в вашем распоряжении, – уверяли его, – и будут впредь, пока стоят стены нашего города»[60]. Но Луи не сделал ничего. Лоренцо вскоре отчаялся получить хоть какую-то реальную помощь от французского короля[61]. Посольство, впрочем, не достигло успеха и в двух более мелких задачах: не удалось получить компенсацию для флорентийских купцов, которых грабили французские пираты, и не допустить вхождения Венеции в Святую Лигу – религиозный пост-военный альянс, который составили Франция, Флоренция, Неаполь, Милан и Ватикан с декларативной, и оставшейся неисполненной целью осуществления нового крестового похода. Когда Гидо Антонио был отозван из Франции и вернулся во Флоренцию летом 1480 года, то сообщил, что при французском дворе ему не удалось достичь заметного прогресса ни по одному пункту.

Америго с тех пор ни разу не принял участия в дипломатической жизни и никогда не занимал никакую оплачиваемую государственную должность. Для роли «секретаря» посольства, если он и выполнял соответствующие функции, Америго был иначе скроен. Он ни разу не вспомнил Париж в сохранившихся записках. Биографы просто попусту тратят время, рассуждая о том, кого он мог встретить в столице Франции: брат Колумба Бартоломео – наиболее примечательная фантазия, хотя его почти наверняка не было в Париже, когда там находился Америго. Подобные натяжки не имеют смысла. Он не встретил там никого из тех, кто сыграл какую-либо значимую роль в его жизни. Выглядит так, словно Америго получил свой шанс… и упустил его.

В последующие несколько лет, однако, он не нуждался в средствах. В 1482 году, незадолго до своей смерти, Настажио поручил сыну вести дела от его имени. Когда отец умер, позиции Америго казались относительно прочными как в отношении дел семьи, так и в смысле перспектив стать ее главой. В феврале следующего года Америго получил письмо от одного из наиболее выдающихся членов клана Симоне Веспуччи. Тон письма был доверительным; очевидно, Симоне поручал Америго покупать и продавать драгоценности от его имени, прежде всего сапфиры – хотя это оказалось не тем, на что рассчитывал Америго. Симоне просил передать нижайшие поклоны Джорджио Антонио и, что более интересно, «Лоренцо Великолепному»[62]. Здесь есть риск запутаться, ибо кузен Лоренцо, Лоренцо ди Пьерфранческо, также был прозван «Великолепным»; в одаривании этим эпитетом флорентийцы не всегда проявляли разборчивость. Но в данном контексте и в виду того факта, что Гидо Антонио ввел Америго в орбиту властителя города, скорее всего имелся в виду именно Лоренцо Великолепный. Если это так, то письмо является первым свидетельством личной близости Америго к великому владыке Флоренции. Но также и последним. Как Америго сумел подобраться к Лоренцо так близко? Почему эти отношения не продлились? Чтобы понять случившееся, нужно совершить экскурс в политическую жизнь Флоренции и прежде всего в уникальный мир Лоренцо.

В тени «Великолепного»

«Я не владыка Флоренции, – написал Лоренцо в 1481 году, – просто гражданин, обладающий некоторой властью»[63]. И формально не погрешил против истины. Стать Владыкой нельзя было там, где прочно укоренилась республиканская добродетель. Другие флорентийские общины перешли под власть владык во время позднего Средневековья, но не Флоренция – если флорентийцы не пали жертвой самообмана. Леонардо Бруни, великий идеолог города начала 15-го века, гордился тем, что когда везде торжествовали тираны, его город оставался верен своему наследию, фундамент которого заложили – так утверждал миф – древние римские республиканцы. Флорентийцы, замыслившие убить Лоренцо во время заговора семейства Пацци в 1478 году, полагали себя воплощением добродетелей Брута, пожертвовавшего Цезарем ради сохранения чистоты республики. Лозунгом восставших был клич «Popolo e liberta!», хотя эти слова не стоит понимать слишком буквально, ибо большинство мятежей представляло собой борьбу отодвинутых от власти семей с теми, к кому Медичи благоволили. Малая часть заговорщиков хотела ликвидировать блага олигархата; они просто хотели их получить в свое безраздельное пользование. Аламанно Ринуччини, один из наиболее думающих сторонников Пацци, осудил Лоренцо в неопубликованном «Диалоге о Свободе», но главной мишенью его ненависти были выскочки, которых Медичи через выборность продвигал на городские должности[64].

Но «некоторая власть», которую Лоренцо признавал за собой, возвышала его над всеми гражданами города. Он никогда не занимал официального политического поста. Он не был даже членом исполнительного совета Флоренции, не говоря уже о должности главы города-государства – но всё это не имело принципиального значения. Конституция Флоренции была скроена по стальным лекалам республиканских принципов и забрана решеткой защиты от возникновения тирании. Как следствие, формальная бюрократия не могла никоим образом узурпировать власть. Ее представители менялись каждые два месяца и определялись путем непрямых выборов и лотереи из менявшихся списков достаточно богатых или аристократических семей. Ключ к постоянной власти лежал не в попадании в государственные структуры, но в подчинении себе всей системы. Лоренцо действовал хитростью.

Первым элементом в его системе управления была ловкая манипуляция институтами и группировками. Он присоединялся ко всем, обрабатывал каждого. В отличие от ранних правителей Медичи, он болтал с простыми гражданами в соборах и на площадях. Он принадлежал к гораздо большему числу всевозможных содружеств, гильдий и комитетов, чем мог посещать регулярно; но они позволяли ему расширять собственную сеть из граждан, связанных взаимными обязательствами, и получать полную информацию о происходящем в городе. Формальные решения всех организаций, членом которых он являлся, Лоренцо, разумеется, получал по статусу. Более важным было то, что всё сказанное на встречах и собраниях доносилось до него посредством обратной связи. Управление республикой было своего рода кибернетической задачей. Входные коды передавались шепотом – паролями обменивались на частном языке конкретной семьи или арго элиты. Власть заключалась в манипулировании системой непрямых выборов и отбором по жребию, определявшим членство в руководящем совете города и других влиятельных комитетах. Например, Ринальдо Альбицци, сумевший на короткое время выдавить отца Лоренцо из властных структур и отправить его в изгнание, с небрежением отнесся к получению нужных итогов выборов. В результате его сторонники были вытеснены, а враг вернулся. Уверенность давало только следование принципу «все средства хороши». Лоренцо использовал подкуп и запугивание для подстройки правил выборности под свои нужды, продвижения своих креатур, и добивался в итоге «правильных» результатов финальной лотереи назначений.

В конечном счете, хотя формально он не имел судебных полномочий, что в те времена считалось главным атрибутом верховной власти – Лоренцо вершил правосудие, согласуясь лишь со своими капризами. На получившем дурную славу разбирательстве 1489 года он потребовал публичной казни обвиняемых, приказав отхлестать плетью тех из присутствовавших, которые имели безрассудство возражать. Единственным оправданием, которое можно было предположить, заключалось в том, что подагра, мучившая его постоянно, разыгралась в тот день не на шутку[65]. Медичи являлись по сути монархами. Лоренцо был четвертым в этой наследственной цепочке правителей. Когда он умер, самые достойные граждане города в один голос просили его сына взять бразды правления в свои руки.

Во-вторых, Лоренцо полагался на богатство. Щедрость сделала его великолепным. Толпа выступила в его поддержку, когда он едва выжил после покушения в 1478 году, выкрикивая: «Лоренцо дает нам хлеб». Он «доил» государство (это нельзя назвать доказанным, но очень похоже на правду) и вытягивал деньги у своих кузенов. Он незаконно тратил чужие деньги, чтобы получить и удержать власть. Он так и не решил проблему баланса доходов и расходов. Известно его высказывание: «Во Флоренции нет спокойствия без контроля». Но контроль стоил больших денег, и Лоренцо, как и его предшественники, слишком дорого за него платил. По его собственным оценкам, он унаследовал состояние величиной более чем в 230.000 флоринов. Крупнейшее состояние во Флоренции, хотя уже заметно уменьшившееся со времен его деда. «Оно таяло благодаря жульническим операциям». Новое предприятие, экспорт квасцов, оказалось разорительным. Личная экстравагантность Лоренцо только усугубила ситуацию[66].

В-третьих, Лоренцо, хотя и был простым гражданином неблагородного происхождения, имитировал сакральность, словно являлся настоящим королем. Его любовные поэмы получили заслуженную известность, а религиозная поэзия имела большое политическое значение. (И не сказать, что она была неискренной; чтобы стать великим святым, не так уж плохо для начала сильно нагрешить. И в самом деле, есть что-то убедительное в строфах Лоренцо, в его страстном желании «упокоиться» с Богом и «утешения» для «смиренного разума» – понятные стремления сердца, пораненного бизнесом, и сознания, подточенного ответственностью, налагаемой властью.) Братства, к которым он принадлежал, повторяли его призывы к покаянию или распевали их – как часто поют святые слова – на мирские мотивы[67]. Он давал большие деньги на украшение религиозных построек, пожертвованных его семьей, и работал на укрепление их престижа. В частности, он опекал доминиканский монастырь Сан-Марко, питомник величия, где рисовал Фра Анджелико и гремел Джироламо Савонарола, яростный реформатор, повлиявший на Лютера и помогший придать новую форму флорентийскому государству после смерти Лоренцо. Сан-Марко боролся за финансовое выживание и привлечение послушников, пока Лоренцо не пролил над ним золотой дождь. Но заботило его не только божественное. Лоренцо видел Сан-Марко местом сбора тех, кто его поддерживал; монастырь располагался в центре той части города, которая имела наиболее длительные связи с семьей Медичи. Он хотел сделать его главным домом для доминиканцев Тосканы и центром, из которого можно было шире влиять на дела Церкви. Он также пытался, хотя и безуспешно, канонизировать архиепископа Антонина Флорентийского, любимого священника Медичи во времена его отца[68]. Когда Лоренцо умер, сторонники стали изображать его святым.

В конечном счете, и едва ли в согласии с его божественными устремлениями, самоё запугивание он возвел в ранг искусства. Богатство дало ему власть в ее самой жестокой форме: политика кнута и пряника, чтобы запугивать своих сограждан в городе, наемники и зарубежные союзники для устрашения извне. Лоренцо всегда заботливо обихаживал и взращивал союзников – иногда ими были папы, иногда короли Неаполя, всегда герцог Милана. Часть сделки заключалась в том, что они должны были присылать войска ему на помощь в случае попытки переворота или революции в городе. Каждому было известно, что при желании он мог подавить оппозицию с помощью наемников или иностранных войск. Он применял политику террора для обуздания оппозиции. Город «флорентийского просвещения» был жестоким, диким и кровавым местом, где частями тел казненных преступников усеивались улицы, а мстители имитировали ритуальный каннибализм в завершение акта вендетты.

Лоренцо подавил волю своих врагов устрашающими актами террора и безжалостными кампаниями мести. Участники заговора Пацци пострадали от жесточайшего (хотя и не являвшегося чем-то из ряда вон выходящим) насилия, которое когда-либо совершал Лоренцо. Обычно преступники умирали на виселицах, расположенных прямо за городскими стенами, чтобы зловоние от гниющих трупов не портило воздух, но Лоренцо приказал выкинуть вопящих заговорщиков из окон дворца правительства. Толпа на площади видела, как подвешенные жертвы дергались в смертных конвульсиях, прежде чем она смогла удовлетворить свою жажду мести – добраться до тел, разбившихся при падении на землю, чтобы порвать их на части. Лоренцо сделал месть политикой, пуская по миру родственников и последователей своих жертв. Какое-то время правительство Флоренции считало преступлением женитьбу на ком-то из сирот Пацци или обездоленных девушек его рода, что было равнозначно для этих женщин голодной смерти.

Лоренцо был, конечно, Великолепным в искусствах, так же как и во власти. В роли покровителей искусств члены правящей ветви клана Медичи не отличались тонким вкусом. Для них искусством были власть и богатство. Лоренцо не был, однако, совсем уж невеждой, каким его представила современная школа. Он был искренним и пылким эстетом. Одна его поэзия является достаточным свидетельством полноты чувств и понимания оттенков. Глаз у него был не столь совершенен. Лоренцо собирал редкости, отличавшиеся внешним эффектом. Внутренний двор резиденции Медичи был испещрен древними надписями, демонстрировавшими не столько нечто поучительное или старинное, сколько стильность и роскошь. Больше всего денег было вложено в работы золотых дел мастеров, ювелирные изделия и маленькие, изящные древности – богатство, которое можно пощупать, получая удовольствие, и быстро вывезти при изменении политической обстановки: потенциальное утешение в изгнании, какое выпало на долю отца и сына Лоренцо.

Хотя Лоренцо не был строителем того масштаба, которым отличались его предшественники из семьи Медичи – вероятно, политика отнимала много сил – он живо интересовался всеми общественными проектами и, не привлекая к тому внимания, выделял деньги на украшение многих больших зданий и спонсировал религиозные институты, которые его семья традиционно патронировала[69]. Но был заметен привкус вульгарности и вычурности в той архитектуре, которая ему нравилась. Он состоял в комитете, который решил увенчать купол собора шаром из золота – главным символом герба Медичи. Живопись, которой он отдавал предпочтение (черта, очевидно, передававшаяся по наследству в правящей ветви клана Медичи), соответствовала старомодным стандартам Ренессанса: холодные, как у драгоценных камней, и яркие цвета и насыщенные краски – позолота, лазурит и кармин – вот что мы видим на картинах Гоццоли, Уччелло и Пинтуриккио, которые сияют в знаменитой коллекции шедевров, собранных Лоренцо. Пристрастие к батальной живописи исходило из свойственного ему культа рыцарства. Рыцарские турниры относились к его любимым развлечениям – и он подобрал комплект эффектных ритуальных доспехов, в которых выходил на арену[70].

Похоже на то, что в юности у Америго был шанс найти работу – если не на государственной службе, то по меньшей мере в семье властителя. Впрочем, после февраля 1483 года свидетельства близости к Лоренцо исчезают. Царственное расположение всегда было опасной милостью. Темой одного из черновиков в книге упражнений Америго был человек, поставленный «под руководство и милость известного властителя», который «всегда ему вредил, как только и в чем только мог»[71]. К схожему мнению в итоге пришел и Америго по отношению к Лоренцо. Чтобы понять случившееся, нужно глубже погрузиться в мир Медичи.

Флорентийский Фигаро

Бедность и борьба за лучшую долю объединяют семьи. Богатство и успех способствуют расколу. Две ветви семьи Медичи проживали в одном доме до 1459 года; их бизнес-интересы оставались неразрывно связаны еще долгое время. Однако зерна взаимного недовольства уже начали прорастать. Козимо, старший кузен и фактический руководитель города, злоупотребил своим положением в роли главы семьи в период, когда Пьерфранческо находился в меньшинстве, и использовал всё состояние семьи к своей выгоде. В 1451 году, когда Козимо ушел в отставку и Пьерфранческо вернул себе большинство, состоялось судебное разбирательство, в результате которого состояние было поделено поровну между двумя ветвями семьи. Лоренцо жаловался, что его дядя получил «половину всех активов, что дало ему огромное преимущество перед нами, и все самые лакомые куски… и в то же время как партнер он владел третью долей во всех компаниях, из которых извлекал больше нашего, так как нес минимальные издержки»[72]. Вот так делили ответственность и убытки. Лоренцо при его хищной натуре нес основное бремя расходов, необходимых для удержания Флоренции под властью семьи, в то время как Пьерфранческо, имевший репутацию толстеющего ленивца, проводил время в охоте и скачках и только наблюдал, как прибывают деньги.

На публике они держали единый фронт до 1466 года, когда Пьеро де Медичи был в городе реальной властью, а его кузен Пьерфранческо подписал протестную петицию, превозносящую, при очевидном осуждении методов правителя, «справедливое народное правление привычными средствами». Один из приемов правления Медичи состоял в удалении старых, политически ненадежных семей из списка тех, кто мог быть выбран на высокие посты; это делалось ради консолидации своих позиций. Цель петиции 1466 года состояла в восстановлении в этих списках тех, кто был из них вычищен. Так возник серьезный кризис, поставивший Флоренцию на грань гражданской войны. В результате «подписанты», включая Никколо Содерини, бывшего сторонника Медичи, были отправлены в изгнание и приговорены, по сути, к нищете. Пьерфранческо вернул себе благорасположение кузена тем, что ссудил ему 10.000 флоринов, но более не занимал при жизни Пьеро никаких постов в правительстве. Когда тот умер, Пьерфранческо вернулся на старые позиции и начал поддерживать тех кандидатов в правительство, которых Лоренцо, сменивший Пьеро, находил неприемлемыми. Он пытался уберечь своего сына Лоренцо ди Пьерфранческо от влияния Лоренцо, не позволив своему отпрыску провести каникулы с кузеном[73].

В 1477 году Лоренцо сделал примирительные шаги в сторону своих кузенов. Он обручил только что родившуюся дочку (одну из многих, умерших еще в младенчестве) с Джованни ди Пьерфранческо. Не исключено, что картина Боттичелли Primavera была заказана по этому случаю[74]. На следующий год, однако, заговор Пацци потребовал крупных непредвиденных расходов, вынудивших Лоренцо к некоторым сомнительным в моральном отношении тратам, включая, как утверждали его современники, привлечение средств из государственной казны для укрепления личной власти. Также он не погнушался и деньгами своих кузенов. С мая по сентябрь он перевел на свой счет 53.643 дуката, принадлежавших сыновьям Пьерфранческо[75]. Последние утверждали, что их «принудили» к этим займам[76]. Лоренцо ди Пьерфранческо и его брат по достижении совершеннолетия потребовали вернуть им деньги с процентами, всего 105.880 флоринов. Лоренцо вернул лишь немногим больше 60.000 флоринов. Враждебность между двумя ветвями семьи теперь можно было измерить в звонкой монете. Она переходила в ненависть. Ненависть сочится между строк множества частных писем, в которых члены этих двух ветвей отзываются друг о друге. В 1489 году Лоренцо публично и с презрением отверг просьбы своих кузенов помиловать осужденного преступника. Взаимное отвращение нарастало и достигло своего предела в 1494 году, когда младшая ветвь отказалась от фамилии Медичи и назвалась Пополани, что звучало эхом к плачам восставших.

Тем временем семья Веспуччи, или по крайней мере та ее ветвь, к которой принадлежал Америго, оставила службу у Лоренцо и присоединилась к лагерю Лоренцо ди Пьерфранческо. События, сопровождавшие этот переход, начались с одного из самых драматичных случаев в жизни Лоренцо. В начале 1478 года на него в соборе напали убийцы – во время или чуть позже мессы. Его брат Джулиано был убит жестокими ударами кинжалов; на трупе насчитали более дюжины колотых ран. Лоренцо удалось спастись. Нападение было частью широкого заговора, имевшего целью вырвать правительство Флоренции из мертвой хватки семьи Медичи. Главные мятежники принадлежали к семейству Пацци – защитников старых традиций, представителей олигархии, которая была известна и влиятельна во Флоренции за сотни лет до того, как кто-либо услышал фамилию Медичи. В заговоре участвовали и другие недовольные представители элиты; в его центре находился архиепископ Пизы. Мутили воду и иностранные силы, надеявшиеся вывести Флоренцию из политического союза с Миланом. Папа, с одной стороны выступавший за бескровный переворот, с другой – подстрекал заговорщиков, обещая послать войска. Король Неаполя делал то же самое. Но заговорщики сработали неумело. Убить Лоренцо им не удалось. Не смогли они взять под свой контроль и государственные учреждения. И когда дуайен семьи Пацци, старый Якопо, вывел своих сторонников на улицы с криком «Popolo e liberta», народ шарахался от него или хватался за оружие, чтобы защитить статус-кво.

Веспуччи ничего не могли выиграть от заговора, а потерять рисковали всё. Своему недавнему возвышению, каким бы оно ни было, они были обязаны благосклонности Медичи. Но республиканские ценности настолько глубоко укоренились в умах образованных флорентийцев, что заговор против квази-монарха находил почти автоматический отклик. Среди упражнений в прозе, выполненных юным Америго, мы находим высокую оценку главы заговора, приведшего к гибели Юлия Цезаря, убитого под тем же предлогом, что послужил основным мотивом покушения на Лоренцо: его амбиция стать единственным лидером низвергнутой республики.

Большинство Веспуччи были слишком осторожны, чтобы идти по стопам Брута. Впрочем, один из них нарушил единство рядов. Пьеро Веспуччи, так называемый дядя Америго или скорее старший кузен, был ближе всех из членов семейства к тому, что можно назвать образец рыцарства. Он прославился победами в рыцарских турнирах – этим талантом и приглянулся Лоренцо, ценившему рыцарскую мишуру. Он не считал себя заговорщиком и настаивал на том, что действовал из благородных побуждений; тем не менее он помог одному из заговорщиков ускользнуть. Наполеон Францези был его старым другом, и Пьеро заявлял, что помогал ему, не зная о его участии в заговоре. Но каждый во Флоренции, похоже, считал вину Пьеро не требующей доказательств. Пьеро признался, что возмущался «достаточно, чтобы выйти из себя из-за скаредности, проявляемой Лоренцо в отношении патронажа»[77]. Он таил злобу на Лоренцо, потому что чувствовал себя недостаточно вознагражденным за услуги, оказанные им правящему дому; это были опасные, «грязные» услуги, связанные в том числе со шпионскими поручениями против Неаполя и в Милане. Убитый Джулиано, вероятно, наставил рога сыну Пьеро (стр. 28).

Пьеро пытали в течение двадцати дней. Семья отреклась от него. Дочь молила пощадить его, напоминая Лоренцо «о милосердии, которые вы являли мне, называя меня сестрой»[78]. Лоренцо в конечном счете освободил его под надзор и на милость герцога Милана. В 1490 году Пьеро был убит в Алессандрии, выполняя задание нового хозяина; убийцы подвесили его на балконе правительственного здания – тот же способ, который использовали при казни заговорщиков Пацци – а затем, сброшенного на мостовую, прикончили ударами кинжалов[79].

Маловероятно, однако, что опрометчивые действия Пьеро скомпрометировали всю семью Веспуччи в глазах Лоренцо. Пьеро всегда вел себя независимо и находился в постоянном разладе со своими кузенами. Он пытался вбить клин между Медичи и Гидо Антонио, которого обвинил (что совсем уж неправдоподобно) в участии в более раннем заговоре[80]. И всё же защитник семейного герба на рыцарском ристалище запятнал семейную честь. Со смертью же Джулиано утратило политическое значение и слабое эхо прелестей Симонетты Веспуччи, – если они когда-нибудь его имели.

Новые обстоятельства поначалу не повлияли на перспективы Америго. Напротив, война, ставшая следствием заговора Пацци, обернулась для него счастливым шансом. Она стимулировала активность флорентийской дипломатии, обеспечила важные назначения для Гидо Антонио, в результате чего Америго отправился в Париж. Итог миссии вряд ли способствовал укреплению его положения в обществе. К тому времени, когда Симоне просил его передать «нижайшие поклоны» (стр. 43), Америго уже миновал пик своего влияния в семье.

Как бы то ни было, на покровительство со стороны Великолепного надеяться уже не приходилось. Лоренцо выходил из коммерции. Следуя тенденции, становившейся общей для флорентийской знати, он всё больше смотрел за городские стены, выбрав в 1485 году, как отметил Полициано, деревенскую виллу «для отдохновения от городских забот и обязанностей»[81]. Он работал над увеличением доходности своих ферм, чтобы компенсировать риски банкирского дела. Всё это не могло устроить Америго – городского жителя с мозгами, заточенными на коммерцию.

Неясно, что именно пошло не так в отношениях Америго с Великолепным. Но что-то случилось, и именно с этим «что-то» связано охлаждение Лоренцо ко всей семье Веспуччи. Согласно Лоренцо ди Пьерфранческо, Лоренцо умышленно начал «придерживать» Веспуччи к крайнему неудовольствию Джорджио Антонио. Письмо без точной даты передает нам суть события без прикрас. Америго посетил его, сообщает Лоренцо ди Пьерфранческо, чтобы обсудить семейные дела. «Полагаю, дела сейчас идут плохо, – пишет Лоренцо ди Пьерфранческо, – поскольку, по-моему, Лоренцо не имеет желания помогать». После еще нескольких фраз с целью успокоить Джорджио Антонио Лоренцо ди Пьерфранческо пишет: «Узнай, что ему нужно, и предложи ему всю возможную помощь с нашей стороны, что бы это ни было, и скажи ему, что пока мы владеем чем-то, он не будет ни в чем нуждаться, и что, благодарение Богу, у нас всего так много, что у него всего будет в достатке, против желания того, кто хочет обратного»[82]. Недоброжелателем был, конечно, Лоренцо Великолепный. Отчасти, похоже, желая досадить кузену, но также и оказать уважение Джорджио Антонио, Лоренцо ди Пьерфранческо начал поддерживать Веспуччи. Когда Америго потребовалась хорошая работа, он нашел ее через младшую ветвь Медичи. Чего Америго не добился, так это надежности положения – и, очевидно, «чести и славы», искать которые наказывал ему отец.

Трудно не задаться вопросом, насколько Веспуччи был надежен в деловом отношении. Покинув ближний круг Лоренцо Великолепного, он обнаружил, как мы увидим, свою спекулятивную, авантюрную жилку, получая небольшой профит из работ по благоустройству города, – в «хитрых» сделках и мутных компаниях. Фальшь и лицемерие, свойственные Веспуччи, идут иногда рука об руку с другими формами бесчестья. В одном из писем-черновиков в его книге упражнений предвидится спор с работодателем относительно недостачи в бухгалтерии: «Я никогда, – протестует пишущий, – не куплю и не продам ничего ценного от вашего имени, но только в соответствии с вашими четкими инструкциями и ожиданиями»[83]. Было ли это просто упражнение или описание потенциально неприятной ситуации, подобно тому, как мы обычно репетируем неприятный разговор в уме? Мы можем заключить из этого лишь то, что обвинения в воровстве денег были рутиной в деловой сфере, где вращались Веспуччи. Но нет свидетельств, что Лоренцо отдалил его за какой-то серьезный проступок. Разрыв Великолепного с Веспуччи был всего лишь эпизодом в процессе постепенного отчуждения.

Биографы Веспуччи зачастую проецируют его последующее величие на молодые годы, до неприличия превознося его значимость в делах Лоренцо ди Пьерфранческо. Но он не был главным менеджером или куратором бизнеса этого суперолигарха и не руководил банком семьи Медичи. Он не принадлежал, что называется, к числу молодых да ранних руководителей крупных корпораций. И если Америго и вправду родился в начале 1450-х, то не являл собой случай необычно раннего взросления. Во-первых, если судить по скромности проходивших через его руки товаров, упоминавшихся в его письмах, он был скорее мажордомом, ответственным за наличие всего необходимого в доме и своевременное пополнение запасов[84]. Подобные работы до недавнего времени возлагались на дворецкого, а сейчас (во всяком случае, с учетом нынешней социальной разборчивости и требований политической корректности) таких исполнителей называют домашними менеджерами. Но Америго, похоже, хорошо справлялся со своей работой, так как его обязанности постепенно расширялись, и в 1488 году, когда Лоренцо ди Пьерфранческо обрел достаточно опыта, чтобы вести все дела самостоятельно, он стал использовать Америго для поручений самого разного рода. В сентябре того года Лоренцо ди Пьерфранческо доверил «дорогому Америго» продажу вина и взыскание долгов.

Постепенно Америго обрел широкий круг собственных клиентов. Он продолжал решать бизнес-вопросы для членов семей Веспуччи и Медичи, выступая посредником между Лоренцо ди Пьерфранческо и его не всегда сговорчивыми компаньонами. Он покупал безделушки для жены Лоренцо и подбирал ему деловых партнеров. Он выступал гарантом по долговым обязательствам и собирал долги по поручению кредиторов. Заключенные в долговые тюрьмы обращались к нему за помощью из своих смердящих камер. Он вошел в сговор с одним из тюремщиков, который попросил у него пару женских туфель, «потому что мы готовим маскарад… Простите, если просьба вам покажется дерзкой»[85]. Подобный язык обычно используют шантажисты мелкого пошиба. Он контролировал счета агентов семейства Медичи. Некоторые туманные отсылки в его письмах к женщинам, чьи личности невозможно или сложно установить, заставляют нас подозревать, что он выступал и сутенером, – это слово я употребил в первом предложении предисловия к книге. Или «сводник», если выразиться деликатнее. Он явно выступал в качестве посредника для коллеги, который просил его передать кольцо для «леди»[86], и для своего кузена, просившего его связаться с некоей «Моной В»[87]. Тот же самый клиент просил его доставить ему кое-какие книги.

Все доверяли ему, особенно полусвет, однако уважение, которое к нему испытывали, было криминального свойства, хотя совсем не к этому с юных лет призывал его стремиться отец. Америго обладал качеством, которое, согласно Артуру Миллеру, должно быть присуще успешному торговцу: он умел «нравиться». Он расточал притягательную любезность – необходимый дар для обретения друзей на период успеха; излучал надежность и мог убедить кого угодно в искренности своей дружбы – скорее, впрочем, в стиле американского комедийного актера, однажды сказавшего: «Будь искренен, сынок, даже если думаешь иначе». Просители искали его поддержки, а патроны ценили его суждения. Он становился мистером «решателем проблем», флорентийским Фигаро, способным уладить всё и вся в городе. Америго участвовал в торговле вином и, возможно, драгоценными камнями или ювелирными изделиями, на свой страх и риск: эти товары время от времени упоминаются в письмах от компаньонов и покупателей. В основном же роль его состояла в посредничестве при купле-продаже ювелирных изделий для своих клиентов. Он, похоже, скопил некоторый капитал, но не слишком значительный. Единственное свидетельство, которым мы располагаем, состоит в том, что, покидая Флоренцию, он оставил младшему брату Бернардо на хранение рубины и жемчуг. О них он вспомнил на смертном ложе двадцать лет спустя и попросил Бернардо продать их, если они у него сохранились, а вырученное потратить на помин его души[88].

В молодости, если подытожить, его интересовали не наука или государственные дела, а бизнес. Как раз этот арифметический талант к подсчетам прибылей и убытков, хитрость и изворотливость, льстивость и пронырливость помогли Америго на более позднем этапе его карьеры, когда смена вида деятельности превратила его в лоцмана, навигатора, исследователя и космографа, нуждающегося в вычислениях иного сорта. Такой жизненный вираж, как превращение сугубо делового человека в мечтателя-авантюриста, всегда ставил в тупик ученых мужей; но две фазы жизни Веспуччи смыкались в одну в силу верности навыкам «низкой» жизни и следования своей ментальности. Человек с «бухгалтерскими» мозгами, привыкший терпеливо сидеть над счетами, способен перестроиться на кропотливое наблюдение за звездами по ночам.

Он обзавелся любовницей и дочерью; это было рутинным грехом младшего сына, ибо содержать собственную семью он был не в состоянии, а его финансовое положение не могло привлечь внимания богатой невесты. Книга упражнений юного Веспуччи показывает, что отец предупредил его об этом и убеждал вступить в законный союз с «добропорядочной девушкой, как, например, поступил я»[89]. Мы знаем, что Америго ослушался совета, только по ремарке из недатированного письма, присланного ему компаньоном по испанскому бизнесу, который просил напомнить о себе дочери Америго и делал отсылку к тому, что, похоже, являлось его неудачной интрижкой: «Сообщи пожалуйста, всё ли в порядке у Лессандры – не то, чтобы я за нее переживаю, просто хочу знать, жива она или нет»[90]. Кто такая была эта Лессандра? Еще одна «деловая» женщина из числа подружек Америго?

И кто такая не менее таинственная Франческа, которую двое из корреспондентов Америго называют по имени? Она не была матерью ребенка Америго, поскольку тот же самый корреспондент, который передавал привет его дочери, отдельно просил быть рекомендованным «той, кого зовут Франческа», и как будто с любовными намерениями; с другой стороны, второе и последнее упоминание о ней намекает на интимные и, возможно, распутные отношения с ней нашего героя. Всё это выглядит крайне некрасиво. Письмо коллеги Америго, датированное февралем 1491 года, добавляет интригующие детали. Общий тон письма панибратский, язык уличный и саркастичный. Автор провалил миссию, возложенную на него кем-то из семейства Медичи; он убрался из города в спешке и не знал, как оправдаться, да еще остался должен. Письмо полно двусмысленностей и темных мест. Нам интересен пассаж, касающийся неудавшейся попытки автора письма согласовать с Америго и еще одним приятелем свое стремительное бегство. «И счастье было не на моей стороне, – объяснялся он, – и если бы не мое к нему уважение и обязательства, которые твое доброе ко мне отношение накладывает на меня, и тот факт, что она такая красивая, я бы проклял Франческу и всех, кто живет на этой улице, такой темной, что мужчины, отправляющиеся туда, теряются в ее глубинах, и надеюсь, она послужит еще для вас источником наслаждений etcetera».

Грубый, дразнящий тон выдерживается до финального «etcetera». Насколько серьезно мы должны воспринимать подобные низкопробные шутки? Впечатление таково, что когда одному из ближайших друзей Америго потребовалось быстро его найти, то ему пришлось отправиться на темную улицу в дом с сомнительной репутацией. Америго, похоже, не испытывал никаких привязанностей и не сохранил никаких связей с друзьями, которых он покинул на темных улочках. Оставив Флоренцию навсегда, он ни разу не вспомнил о своей неофициальной семье и ни разу, насколько нам известно, не послал ей денег.

2

Новые горизонты

Севилья, 1491–1499: Отправляясь в море

Джироламо и Бернардо продолжали оставаться балластом для семейного корабля. Как многие из не ладивших с законом, с одной стороны, и из круга тех, кого относили к сливкам общества – с другой, они отдали на откуп Америго ведение своих дел, поиски доходов и устройство их судеб. Джироламо оставил семейный очаг приблизительно в 1480 году, стал священником и присоединился к общине на острове Родос. Трудно назвать точную дату этого события, но оно произошло не позднее сентября 1488 года. Это было равносильно признанию себя неудачником, раз он не сумел найти себе приличное место во Флоренции. Живя вдали от дома, он надоедал семье просьбами дать ему денег или найти выгодную должность, и жаловался Америго на то, что его письма остаются без ответа. Бернардо тем временем искал свое счастье в Венгрии, где многочисленные флорентийцы, объединив усилия, пытались извлечь выгоду из преклонения правителя перед искусством и ученостью Ренессанса.

Матьяш Корвин, король Венгрии, видел себя новым Геркулесом. Он начал строить дворец в Вышеграде в готическом стиле, но затем в поисках вдохновения стал всё более обращаться к античности, и как следствие – к Италии. В 1476 году он женился на итальянской принцессе. Венгрия стала страной возможностей для итальянцев, мало востребованных на родине. В особенной чести были художники и инженеры, способные придать королевским дворцовым постройкам стиль – и вдохнуть ауру – эпохи Ренессанса. Придворный поэт и гуманист Антонио Бонфини подробно описал дворец – точнее, предложил литературный эталон, в котором отшелушено всё лишнее, настолько точно он соответствовал классическим представлениям об идеальном загородном доме. Он вел читателей через лоджии, пространства с высокими сводами и ванные, оборудованные подземными печами для отопления. В «золотых покоях» с кроватями и серебряными стульями, где ничто не нарушает тишину – ни слуги, ни шепот моря, ни рев штормов, ни всполохи молний, – интерьеры были настолько хорошо защищены от внешнего мира, что искавшие там отдохновение «увидеть солнце могли лишь через не закрытые ставнями окна». Оптические иллюзии только усиливали воображение. «На потолке библиотеки можно было видеть нарисованное небо». Книги, впрочем, были настоящими, их количество – вполне королевским, более двух с половиной тысяч томов.

Матьяш Корвин претендовал на славу не менее продолжительную, чем у римской империи. Бонфини писал, что «когда читаешь о гигантских сооружениях римской империи, воплощавших ее величие, то думаешь не о том, о непобедимый король, превосходят или нет эти сооружения те, что возведены вами, но о том, что вы даете вторую жизнь архитектуре древних». Матьяш Корвин использовал все имевшиеся у него ресурсы эпохи Ренессанса, чтобы увековечить свой собственный имидж. «Его триумфы над врагом, – утверждал Бонфини, – не пропадут втуне благодаря его добродетелям, бронзе, мрамору и письменным свидетельствам»[91].

Матьяш считал, что Флоренция превосходила всех в искусствах и стиле, добиться совершенства в которых он так стремился. Ему написал Фичино, обещая посетить Венгрию, но так никогда этого и не сделал. Франческо Бандини, сопровождавший первую жену Матьяша на ее пути из Италии, был флорентийцем, коллегой Фичино.

Бернардо Веспуччи, однако, так и не прижился в Венгрии; он не попал в фавор не только к королю, но и, похоже, к иному сколь-нибудь значимому лицу. Женитьба короля на дочери миланского герцога на короткое время оживила надежды Бернардо, но его жалобы в письмах к Америго открывают правду о том, что дела его шли «совсем плохо… приходится спать в лесу или в повозке для сена». Он завшивел, хотя принимал ванну дважды в неделю. Кое-какие деньги он стал зарабатывать, став хранителем книг для итальянского торговца по годовому контракту, в конце которого он решил «вернуться в Италию».

Его причитания слишком многочисленны и напористы до той степени, что превращаются в саморазоблачение. При дворе, по его утверждению, всем заправляют немцы, флорентийцы же не в фаворе (добавляя без всякой логики, что их в то же время недолюбливают за обладание «большей властью, чем сам король»). Все итальянцы при дворе опасались за свою жизнь. Взгляды короля на справедливость выдавали в нем, по косвенным признакам, тирана, осуждавшего преступников на смерть посредством гарроты, сжигания на костре, повешения, утопления и дробления костей на колесе. Страницы писем пропитаны оправданиями собственных неудач[92]. Бернардо, подобно Джироламо, был, похоже, безнадежным лузером, неспособным за себя постоять. В поколении Америго представители Веспуччи в целом разочаровывали, выглядели неспособными стяжать себе «славу и честь», чего от них ожидал отец.

Нет никаких свидетельств того, что Америго принял хоть какое-то участие в делах своих братьев. Его щепетильность проявляла себя, и в полную силу, лишь когда служила его интересам. Несмотря на обещания брата, Джироламо оставался без работы, а Бернардо – без назначения. Однако по отношению к Антонио, относительно богатому и успешному старшему брату, Америго был, как мы увидим, внимателен и участлив. Привычке заботиться о своей выгоде он не изменял до смертного одра. Тем временем стремление разбогатеть, устремившее Бернардо на Восток, направило Америго на Запад.

Магнит, влекущий на Запад

«Отправляйся на Запад, молодой человек», – так звучал добрый совет в Италии 15-го века. Процветающие иберийские рынки не только были опорными пунктами на пути к Атлантике и северной Европе, но и предлагали собственные заманчивые коммерческие возможности. Для флорентийцев испанская шерсть была важным ресурсом в их ткацкой индустрии, в которой семья Веспуччи имела свои интересы. Семья Пацци, величайшие враги Медичи на политическом поле Флоренции, в 1420-х годах открыла представительство в Барселоне, что помогло ей восстановиться после спада, грозившего оставить ее за пределами элиты флорентийских династий. Начиная с этого десятилетия и впредь Медичи имели в Испании своих агентов, а у себя во Флоренции нанимали на работу испанцев, включая Фрея Франциско де Арагона, консультировавшего Лоренцо де Медичи по вопросам королевского этикета[93]. Испания же поставляла флорентийцам породистых лошадей и собак[94].

Веспуччи направился в Севилью. Это было одно из лучших мест в Испании для иностранца, решившего заняться бизнесом в годы позднего Средневековья. Город издавна привлекал иммигрантов из Италии. Одними из первых в Севилью начали прибывать генуэзцы – сразу после того, как король Фердинад III Кастильский присоединил Севилью и ее окрестности к своему королевству в 1248 году, отвоевав территорию у мавров. Во времена Веспуччи генуэзцы всё еще доминировали в иностранной общине и составляли самую большую группу иностранных резидентов во всей Испании. Две из самых богатых и родовитых семей города, Эстунига и Боканегра, прибыли из Генуи за несколько поколений до Веспуччи. Среди многочисленных новоприбывших во второй половине 15-го века было немало людей с серьезными капиталами, готовых вложить их в рискованные предприятия, способные принести в случае успеха большую прибыль. По свидетельству современников, в 1474 году в Севилье проживало более сотни генуэзских торговцев[95]. Они выплачивали более половины всех налогов в казну города. Не менее тридцати из них, представлявшие одиннадцать торговых домов, обладали правами граждан.

Не только община генуэзцев, но и иностранное сообщество в целом росло и развивалось. В городе проживал по меньшей мере еще двадцать один итальянец, около полудюжины из них – венецианцы. В искусствах доминировали бургундский и французский вкусы, а большинство художников-иммигрантов прибыли с севера Европы. В 1470-х из Бретани приехал Лоренцо Меркаданте, а выдающийся мастер Энрике Алеман – из Германии. В 1478-м Энрике установил новые витражи и алтари в часовнях собора. К тому времени, впрочем, репутация Италии как колыбели искусств достигла севильских патронов, и они стали всячески привечать итальянских художников. Печатное дело, процветавшее в Севилье, привлекало флорентийских ремесленников. Коммерческие возможности в городе оказались даже более заманчивыми, чем сфера искусства. Среди бизнесменов, которые в 1469 году привезли морем зерно – в тот год город испытывал его нехватку – было пятеро флорентийцев[96]. Но флорентийские торговцы осваивались в Севилье не так быстро, как генуэзцы. На момент прибытия в город Веспуччи нам известно только о четырех таких торговцах в Севилье с правами гражданства. Число иностранных переселенцев резко возросло, когда началась торговля с Новым Светом, но Веспуччи оказался в городе незадолго до возникновения этого феномена. Его присутствие нельзя объяснить только следствием возросшей миграции. Мы попробуем определить или по крайней мере сделать предположение о его личных мотивах.

Севилью отличала безусловная притягательность. Непостижимый город, один из тех подобных Флоренции городов, которые, несмотря на свое «неправильное» расположение, достигают могущества и становятся крупными торговыми центрами вопреки географии. Город расположен вдали от моря – в 56-ти милях вверх по реке. Песчаная отмель делает Гвадалквивир труднодоступным. Поэтому Севилья в течение большей части своей истории представляла собой скорее город-крепость или региональный рынок, нежели центр океанской торговли. Вы и сейчас можете увидеть Севилью такой, какой ее видел Веспуччи (или какой она представлялась гражданам), если посмотрите на модель города, сделанную примерно в то время и установленную на высокий алтарь собора. Это каскад отливающих золотом крыш. Собор на модели является доминантой со своим минаретом Алмохад, оставшимся от прежней мечети, и он до сих пор служит в качестве колокольни; ниже – дворцы со сводчатыми галереями опускаются к двойной линии мощных зубчатых стен и воротам, выходящим к берегу реки. Другой «пережиток» мавританских времен – Золотая башня, вынесенная на первый план, которую узнает любой турист, видевший ее «вживую». Вскоре после прибытия Веспуччи нюрнбергский космограф Иеронимус Мюнцер, обозревая город с башни собора, отметил плодородные окрестности, немалые размеры города (вдвое больше его родного Нюрнберга), обильный приток воды и пышность многочисленных религиозных построек[97]. Флорентийский земляк Веспуччи историк Франческо Гвиччардини, путешествуя по стране несколько лет спустя, посчитал нужным отдельно похвалить Севилью и еще несколько испанских городов.

Кастильские города были частью королевства. Ни один из них не имел республиканского прошлого или традиций независимости. Одними руководила аристократия, имевшая прежде всего сельскохозяйственные интересы, другими – назначенные королем чиновники. Меркантильные интересы редко выступали в качестве доминанты их существования. Та гордость, что испытывали флорентийцы за свой город, гражданам Севильи в принципе не могла быть свойственна, но Севилья вызывала у них иное чувство – исключительной глубины. Это был древний город с подлинно римскими корнями. Здесь располагались резиденции королей – вначале во времена вестготов, затем при правлении собственной мавританской династии, и уже после реконкисты[98] город время от времени становился центром кастильского двора. Его аристократия торговли не чуралась, духовенство щедро патронировало искусства, возможности для развития которых росли одновременно с общим процветанием. Городские власти занимались мощением улиц. Рьяные аристократические и религиозные общины покупали дома лишь для того, чтобы снести их до основания, освобождая место для общественных площадей[99]. И всё же свободного пространства городу не хватало: в 1490 году рыцарский турнир, устроенный в честь свадьбы принцессы, пришлось проводить за его стенами[100].

Севилья была крупнейшим городом королевства Испании, когда туда прибыл Америго, и по своим размерам не уступала Флоренции. Население города примерно удвоилось в течение 15-го века, причем в окрестных городках и деревнях оно прирастало даже быстрее, достигая местами троекратной величины. По мере того как увеличивалось число городских жителей, а с ним – и потребление, росли и горы мусора рядом с воротами; причем во время наводнений они оказывались полезными, на вершинах этих «гор» спасалось население[101]. Но Севилья оставалась по сути региональным центром, зависящим от развития сельского хозяйства на прилегающих территориях. Никакая другая земля, соизмеримая с Севильским королевством, не могла сравниться с ним по богатству и процветанию. Доля Севильи в налоговых сборах Кастилии в 15-м веке составляла от 15 до 20-ти процентов[102].

Оливковое масло, текстиль и грубая шерсть с севера Андалусии шли по Гвадалквивиру к морю. Более всего иностранных торговцев интересовало оливковое масло, но страна также поставляла вино, зерновые и рогатый скот. Особенно ценились шкурки диких кошек и кроликов. Пользовались популярностью также свиньи и свинина из лесистых внутренних земель. Важную роль играл городской рыбный рынок. Но внешняя торговля еще не была высоко развита. В 1480-х годах только 26 граждан были упомянуты в налоговых книгах как торговцы.

Неплохо шло развитие промышленности. В 1489 году около 42 % активного населения было занято ремесленничеством и розничной торговлей[103]. Местная индустрия переросла уровень кустарных мастерских; работали крупные мыловаренные фабрики, верфи, производились высокого качества изделия из железа. Гончарные мастерские освоили выпуск сосудов большой емкости для хранения оливкового масла. Севильское мыло пользовалось высоким спросом и экспортировалось даже в Германию и Англию. Одно время считалось, что английских торговцев в Севилье привлекали прежде всего вино и сахар с Канарских островов; сейчас мнение таково, что главным соблазном было мыло[104]. Монетный двор Севильи долгое время был крупнейшим в Испании. И задолго до открытия Америки в городе уже имели хождение в значительном количестве золотые и серебряные монеты.

Севилья собрала воедино все нити, что связывали порты в бассейне от Гвадалквивира до Гуадианы, от Уэльвы до Кадиса. Бонанса, Санлукар-де-Баррамеда, Могер, Палос, Лепе, Пуэрто де Санта Мария, Портал де Херес, Гибралеон, Картая и Аямонте – все эти населенные пункты зависели от финансовых институтов Севильи: банков, страховых компаний, рынков. Рыбная промышленность была движущей силой растущего вовлечения города в Атлантику. Необходимость всё более дальних морских вояжей в поисках богатых рыбой районов заставляла моряков изучать дальнюю навигацию. Потребности во фрахтовых перевозках и ведении военных действий стимулировали судостроительную индустрию. Возрастали объемы торговли всеми ключевыми и традиционными для Севильи товарами: золото и рабы из транс-сахарского мира, магрибские кожи и сахар из Суса, финики, индиго и янтарь.

Тем не менее, несмотря на долгую историю успеха, положение дел в Севилье, когда в город прибыл Веспуччи, было неопределенным. Восьмидесятые и начало девяностых 15-го века были сложным периодом из-за пандемии чумы и последовавшего голода. В 1484-5 годах монарх не позволял севильцам присоединяться к войскам, ведшим осаду Гранады, опасаясь распространения в армии чумы[105]. В 1494-м по той же причине городской совет проводил свои летние собрания вне города. Половина граждан была слишком бедна, чтобы платить налоги[106]. Впрочем, эти проблемы были рутинными для городов позднего средневековья. Проблемы самой Севильи были рукотворными и частично спровоцированы самими горожанами: религиозная нетерпимость, социальные конфликты и война.

Примечательно, однако, что все эти бедствия не только несли разрушения, но в некоторых отношениях оборачивались к пользе тех, кто их пережил. Возьмем, для примера, Инквизицию, способную своим ледяным дыханием заморозить любую отрасль экономики. Никогда она не была столь активной, как в момент своего зарождения. Хроникеры оставили противоречивые свидетельства относительно числа жертв в архинабожной Севилье: от трех до пяти тысяч подпавших под подозрение, многие из которых предпочли пуститься в бега, и от трех до семи сотен «отлученных», переданных светским властям для наказания – хотя не все они (а возможно, даже и не большинство) были казнены. Жертвы часто выбирались по коррупционным мотивам. В 1487 году, например, в число жертв попали converso – новообращенные, перешедшие из иудаизма в христианство – которым задолжала огромные деньги соборная коллегия, а также группа бывших иудеев, близких к одному из наиболее конфликтных боссов города, герцогу Медине Сидониа. К фракционным политикам в Севилье всегда относились с недоверием.

Уже в 1483 году, почти за десять лет до того, как та же политика возобладала на территории всей Испании, из города под страхом смерти были изгнаны евреи, а также те, кто исповедовал схожие религии. Текст декрета не дошел до наших дней, не сохранились аргументы, приводившиеся в оправдание этого решения; но королевство только что начало войну против мавров Гранады, и страх перед теми, кого ныне называют пятой колонной, вероятно, сыграл свою роль. Более того, Инквизиция подтвердила широко распространенную причину беспокойства: присутствие евреев подвергало опасности души обращенных из иудаизма, вводя в соблазн отступничества или замыкая их в пределах культуры прежней веры. Между 1495 и 1497 годами 2000 еврейских семей, проживавших в городе, в сущности, купили себе иммунитет от дальнейших преследований[107]. Так что экономические выгоды от присутствия богатых предприимчивых новообращенных также не были потеряны. Многие укрылись на ближайших землях, принадлежавших гостеприимным аристократам, которые были рады заполучить столь удобных для эксплуатации съемщиков. Иными словами, Инквизиция перезапустила процесс получения золотых яиц без убиения несущих их кур.

Само по себе изгнание евреев редко приносило финансовые выгоды: терялось экономически продуктивное меньшинство, которое можно эксплуатировать с целью обогащения. В случае Севильи, однако, это привело к увеличению возможностей для новоприбывших и сделало жилье относительно дешевым. Спекулянты недвижимостью нацелились на еврейские дома еще до их изгнания, что видно из королевского декрета 1478 года, защищавшего евреев от такого рода посягательств. Последствия изгнания обнаружились сразу. Работы по возведению одного из наиболее знаменитых аристократических дворцов – Каса де Пилатос, или Дома Пилата, принадлежавшего семье Энрике де Рибера (которая имела отдаленных еврейских предков), начались в 1483 году на освободившейся после высылки евреев территории. Таким образом, исход евреев косвенно стал одной из причин наплыва иммигрантов, одним из которых оказался Веспуччи.

Более того, Севилья уже несколько десятилетий находилась – до прибытия Веспуччи в город – в состоянии перманентной войны: вначале разрушительная для деловой сферы гражданская война 1460-х, приведшая не только к уменьшению темпов роста налоговых сборов, но даже к их сокращению в абсолютном исчислении; затем война с Португалией в 1470-х со схожими последствиями. Многие судовладельцы в регионе воспользовались шансом сделать себе состояние и обрести опыт, нападая на португальские торговые суда на их пути в Африку и обратно. Флорентиец Франческо Бонагизи был одним из тех, кто в 1478 году отплыл к берегам Гвинеи с идеей пограбить те источники в Западной Африке, из которых португальцы черпали свое золото[108]. Португальцы вернули всё золото в ответном рейде, но экспедиция показала, что шансы на успех есть, и немалые. В том же самом году, частично учитывая итоги португальской войны, корона уже всерьез решила прибрать Канарские острова к своим рукам после долгого периода безуспешных попыток авантюристов и дельцов разного толка, действовавших от ее имени. Севилья оказалась в центре усилий по организации рекрутирования, снаряжения судов и финансирования походов. Наконец, в 1480-х началась война с королевством Гранада, открывшая торговцам с приличным свободным капиталом широкие возможности разбогатеть на военных поставках. В 1487 году в результате захвата Испанией Малаги, главного порта Гранады, бизнес в значительной мере переориентировался на Севилью. Контракты на фрахт судов для перевозки зерна, которые ранее базировались в порту Малаги, теперь начали обогащать севильцев.

В целом нужно отметить, что Веспуччи прибыл в Севилью в удачный момент. За последние почти сто лет спекулянты и авантюристы вложили большие деньги в исследования Атлантики к западу от Иберии. Отдача была в лучшем случае достаточно скромной. Наибольший доход приносила торговля африканскими рабами или похищение людей. Умеренно продуктивны были Мадейра и Азорские острова; после того, как на Мадейре в 1450-е годы начала расцветать сахарная промышленность, там возникло то, что можно назвать средневековым Wirtschaftswunder (экономическое чудо). Но в целом Атлантика продолжала пользоваться у инвесторов плохой репутацией. Конкиста Канарских островов приводила к пролитию большой крови и истощению состояния всех, кто в ней участвовал.

Но в 1480-х экономические показатели несколько неожиданно начали улучшаться. Португальцы открыли торговую станцию (крепость) в Сан-Жоржи-да-Мина на южной оконечности западноафриканского выступа недалеко от устья рек Пра и Бенуэ. Место, вообще-то, было скромное; местный вождь заявил о своем разочаровании бедностью португальских резидентов. Но поселение быстро приобрело высокую репутацию в Европе, где картографы изображали многобашенный город, нечто вроде замка Камелота (замок короля Артура), населенного чернокожими людьми. Основой такого успеха Сан-Жоржи было дешевое золото. Вблизи от крепости не существовало каких-либо значимых источников драгоценного металла, но торговцы из внутренних районов приносили – по португальским стандартам – достаточно золота, чтобы на него в обмен получить оловянную посуду и шерстяную одежду, которые предлагали португальцы. Этот форпост стал прорывом для европейских предпринимателей в африканскую Атлантику, золото которой издавна было главной целью всех исследовательских попыток. Канары стали прибыльными после запуска сахарного завода на острове Гран-Канария (третий по величине остров архипрелага) в 1486 году.

Наконец, прибытие Веспуччи в Севилью более или менее совпало с миссией, возложенной католическими монархами на Колумба. Окажись предсказания Колумба верными и найди он короткий путь к богатствам Азии, рискнувшие его поддержать коммерсанты и банкиры сделали бы себе огромные состояния. В атмосфере, созданной событиями 1480-х, и при возросшей в целом прибыльности атлантического направления шанс найти такой путь по схемам Колумба вдохновил нескольких итальянских банкиров Севильи.

Веспуччи отправляется на Запад

Всё вышеизложенное помогает понять, чем итальянских и, в частности, флорентийских торговцев привлекала Севилья, но не объясняет, почему Веспуччи оказался в числе флорентийцев, перебравшихся в этот город. Траектории передвижений его и Колумба во многом схожи. Последний достиг Иберии, покупая и продавая товары (особенно сахар) в интересах семейства Центурионе. Веспуччи познакомился с Испанией по милости своих нанимателей Медичи. Первый порыв ветра с Запада, о котором нам известно, достиг его ноздрей в конце 1488 года, когда он совершил несколько неудачных сделок (детали остались не проясненными) с Томассо Каппони, представителем Лоренцо ди Пьерфранческо в Севилье[109]. Несколько месяцев спустя Лоренцо ди Пьерфранческо утерял доверие к Томассо. Согласно Лоренцо, последний был недостойным агентом, который писал вздор и плохо вел дела. Он не выполнял обещаний и, возможно, просто лгал. Необходимость его замены была очевидной: не мог бы Америго высказаться о качествах рекомендованного ему кандидата[110]?

Звали кандидата Джианотто Берарди, чей бизнес не позднее чем с 1485 года находился в Севилье. В основном он занимался работорговлей, причем не только куплей-продажей, но также инвестируя в рейды по захвату рабов и в морское пиратство, – кастильцы нападали на португальские корабли, доставлявшие рабов в Европу. Об этом флорентийском бизнесмене есть несколько письменных упоминаний, но не сохранилось ни единой строчки, написанной его собственной рукой, за исключением подписей на некоторых не представляющих интереса контрактах. И всё же его место в мировой истории имеет право быть отмеченным. Вместе с группой генуэзских банкиров и небольшим числом аристократов, придворных и космографов он был центральной фигурой в лобби, продвигавшем идею атлантической экспансии, полагая ее целью испанской политики. Это же лобби обеспечило Колумбу высокое положение при дворе монархов Кастилии.

Совет Америго о кандидате на роль агента Медичи в Севилье не сохранился, но можно быть уверенным, что он говорил и с информантом Лоренцо ди Пьерфранческо, и с самим Томассо Каппони, которые вернулись из Севильи во Флоренцию примерно в это время[111]. Ясно также, что Америго благоприятно оценил потенциал Берарди, ибо вскоре после этого Берарди взял под контроль дела Медичи в Севилье. Нет подтверждений широко распространенному – по сути, общепринятому – мнению, будто Веспуччи лично отправился в Испанию, чтобы на месте убедиться в пригодности Берарди. Понятно лишь, что общие дела достаточно сблизили двух флорентийцев, чтобы они могли произвести друг на друга благоприятное впечатление. Веспуччи не только рекомендовал Берарди Лоренцо ди Пьерфранческо, но и оставил последнего, чтобы работать на Берарди. Тем не менее Америго продолжал считать Лоренцо ди Пьерфранческо своим патроном, оставался с ним в контакте, и некоторое время фирма Берарди выполняла определенную работу для одной из известнейших во Флоренции семей.

В каком-то смысле, если принять во внимание севильскую конъюнктуру того времени, переезд Америго не кажется неожиданным. Словно магнит, Испания притягивала к себе флорентийских бизнесменов. Севилья уже превратилась в процветающий город; бизнес Медичи дал Америго в Испании множество контактов, в том числе Берарди. С другой стороны, кое-что смущает в этом поистине поворотном моменте в жизни Веспуччи. Традиционно биографы полагали, что он пользовался в доме Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи большим и, можно сказать, прибыльным для него доверием. Он являлся если и не правой рукой главы дома, то конфидентом с большим влиянием и опытом. Хотя место Америго во флорентийском обществе едва ли можно считать почетным, но приличным и выгодным оно, вероятно, было. Но если дела обстояли именно так, то почему Лоренцо пожелал отправить его, несмотря на все имеющиеся возможности, на периферийный пост в бизнесе Медичи? У нас нет точных данных, но это было похоже на поручение «идти и управлять Новым Южным Уэльсом[112]» – вид назначения, которое может быть следствием крупной неудачи в делах или утраты доверия. Вдали от Флоренции Америго непрестанно высматривал себе нового покровителя, что было скорее рутиной осторожности, нежели признаком его разочарования в Лоренцо (или, наоборот, Лоренцо – в нем). И зачем было Америго покидать насиженное место во Флоренции? Чтобы искать приключений на удаленном фронтире? Его новое место в фирме Берарди было важным, но не руководящим; Берарди называл его «мой агент».

Если же, что кажется более вероятным, Америго был просто скромной пешкой в мире Лоренцо ди Пьерфранческо, агентом-фрилансером, чьим основным заработком были комиссионные от сделок, тогда у нанимателя не было причин держать его при себе, а у самого Веспуччи – отказываться от шанса на новую жизнь в Севилье. И настал, похоже, удобный момент высказать одно небесспорное предположение: инициатива, приведшая его в Севилью, возможно, исходила от самого Америго – первый знак неугомонности и жажды бродяжничества, что привели его сначала на берег океана, а затем и дальше, к другому его краю. Не приходится удивляться, что в какой-то момент ему наскучили родственники с их мелкими интересами, надоели хозяйственные проблемы второй семьи, сомнительные компаньоны, требовательные клиенты, и в тягость стал законный семейный очаг. Переезд в Севилью был броском монеты – орел или решка – и следствием общего разочарования своей жизнью. Америго не удалось снискать во Флоренции «славу и честь», которых требовал от него отец или же он искал для себя. Перспективы работы у Берарди были неопределенными и в долгосрочной перспективе весьма рискованными. Но это было бегство из мирка ограниченных возможностей туда, где мечты могли сбыться.

И они начали сбываться примерно в то время, когда туда прибыл Веспуччи, для другого итальянского искателя приключений: Христофора Колумба. Берарди поучаствовал в снаряжении экспедиции, имевшей целью пересечь Атлантический океан. Новый компаньон Америго был уже плотно вовлечен в группу придворных, чиновников, космографов, будущих миссионеров и финансистов, которые постепенно объединились в предшествующие двенадцать лет, успешно финансируя конкисту Канарских островов[113]. Берарди также занял главенствующую роль в торговле орселью. Этот краситель, который добывался только на Канарских островах, был одним из лакомых кусков для конкистадоров. Партнерами Берарди были Франческо да Ривароло, генуэзский банкир в Севилье, главная опора Колумба, и английский торговец Джон Дэй, член собственного кружка Колумба[114] и по совместительству шпион. Колумб имел разного рода связи с другим флорентийским банкиром в Севилье, Франческо Барди, который не только был женат на его двоюродной сестре, но и не раз вступал в длительные деловые отношения с Берарди[115].

Та же группа поддержки объединилась и вокруг Колумба. В марте и апреле 1492 года, когда планировалась первая трансатлантическая экспедиция, Берарди с некоторыми другими финансистами находился в Санта Фе, королевском лагере осаждавшего Гранаду войска. Из этого кружка он был ближе всех к Колумбу. Что влекло Берарди к искателю приключений? Одни члены группы поддерживали Колумба, потому что также были генуэзцами; с францисканцами Колумб был связан узами религиозности; наконец, третьи, не входившие в ближний круг Колумба, поддержали его, ибо полагали дальнейшее исследование Атлантики естественным продолжением проекта, который привел Канарские острова под державную власть Испании и уже начал приносить прибыль. Берарди был исключением в своей преданности к Колумбу и его проекту, ибо не имел ни очевидных мотивов, ни какой-то личной расположенности к подобного рода деятельности. При этом он ни разу не усомнился в Колумбе; вера в адмирала не покидала его, даже когда дела пошли совсем плохо. И хотя в какой-то момент стало понятно, что надеждам Колумба открыть короткий путь в Азию сбыться не суждено, Берарди продолжил свои инвестиции в надежде заработать на торговле рабами из открытых земель. После того как монархи запретили работорговлю, он не бросил свое дело, надеясь на контракты по фрахту судов, которым предстояло осваивать новые морские пути – и, возможно, осуществлять перевозку испанцев, что захотят осесть на открытых Колумбом землях. Невозможно установить причину столь тесной связи Берарди и Колумба, но когда она возникла, Берарди вложил в нее всю душу. И свою судьбу он фатально и безвозвратно связал с исследователем.

Последнее из известных писем Америго из Флоренции отправлено 10 ноября 1491 года. Ближе к концу этого года или в начале 1492-го он присоединился к Берарди в Севилье. К этому времени судьбы Берарди и Колумба еще сильнее переплелись между собой. Веспуччи ушел в работу с головой. Когда он впервые встретился с Берарди, бизнес последнего еще сохранял достаточную гибкость, чтобы выдержать перемену ситуации. Но когда он вплотную погрузился в дела Берарди, то судьба всего предприятия практически зависела от удачи одного-единственного клиента. 10 марта 1492 года он именовался уже «Америго Веспуччи из Севильи», выступая свидетелем со стороны компании Лоренцо ди Пьерфранческо при подписании контракта с флорентийскими торговцами. Другие работники и компаньоны последнего также поставили свои подписи, включая и Джианотто Берарди[116]. Это стало началом отношений, которые продлятся до самой смерти Америго.

Вскоре после того, как Америго прибыл в Севилью, умер Лоренцо Великолепный. Отношения между Пьеро, наследником правителя, и ветвью Лоренцо ди Пьерфранческо расстроились совершенно. Клан последнего покинул город и перешел в активную враждебную оппозицию. Путь назад во Флоренцию, даже если бы Америго захотел туда вернуться, был ему заказан. Но у него не имелось реальных причин покидать свой новый дом. Он пустил корни в Севилье. Здесь он смог жениться, будучи свободен от стеснительных обстоятельств, затруднявших для него поиск невесты во Флоренции.

Его жена Мария Сересо – совершенно неясная фигура. Из завещания Америго следует, что она была дочерью Гонсало Фернандеса де Кордова. Единственный севилец с таким именем, известный по другим документам той эпохи, был одним из крупнейших деятелей своего времени: Великий Капитан, как прозвали его испанцы, который совершил настоящий подвиг – изгнал французов из южной Италии и завоевал ее для Испании. Если Мария и была его дочерью, то незаконнорожденной. Действительно, тот факт, что в архивах трудно отыскать упоминания о ней, предполагает ее статус: бастарды редко попадали в бумаги. Веспуччи, который оставил – можно сказать, порвал – по меньшей мере одну неофициальную любовную связь во Флоренции, мог при желании завести себе другую семью в Севилье, и в какой-то степени ему было выгодно жениться на Марии. Заманчиво предположить некоторое сентиментальное чувство с его стороны, но в книгах о Веспуччи написано и без того слишком много романтической чепухи, чтобы дополнять ее новыми выдумками.

Для человека с положением, как у Веспуччи, связь с достойной фамилией, хотя и по женской линии, выглядела достаточно привлекательно. Мария оказалась полезным бизнес-партнером, являясь его доверенным лицом, когда он находился в отлучке[117]; также у нее могли иметься какие-то полезные связи. Среди мужчин, которых она наняла для ведения дел от имени мужа, был ее родственник Фернандо, регулярно выступавший в сделках в качестве поверенного Америго. После смерти Америго она обнаружила практическую сметку (или выбрала грамотных представителей) при возврате задолженностей по зарплате своему мужу и выбивании пенсии у правительства. Те же качества она проявила спустя несколько лет, когда ребенок-раб из ее дома был убит в дорожном инциденте. Мария преследовала виновных по суду, пока дело не было улажено во внесудебном порядке[118]. Тот факт, что ее подписи нет ни на одном из документов, дает повод подозревать, что она была неграмотной и, возможно, очередной связью Америго в низших слоях общества[119]. Но подозрения нуждаются в дополнительной информации, иначе трудно говорить предметно.

Берарди, похоже, вложил все свои оборотные средства в поддержку Колумба. Поэтому денег на бизнес Лоренцо ди Пьерфранческо оставалось мало. Неясно, какой его частью управляла фирма Берарди и Веспуччи. Итальянские торговцы в Испании отсылали информационные бюллетени своим заказчикам. Фрагмент одного бюллетеня, написанный Веспуччи совместно с другим служащим семьи Медичи, предположительно в адрес Лоренцо ди Пьерфранческо, дошел до наших дней из января 1493 года. В нем – новости о покушении на короля Испании, совершенном в предыдущем месяце. Ничем не примечательное письмо ценно только тем, что проливает свет на пролонгацию отношений с Лоренцо ди Пьерфранческо и причину, по которой Веспуччи продолжал информировать последнего, хотя давно уже не был у него в подчинении. Это вошло в привычку, которую он не мог или не хотел нарушать: сохранение путей отступления на случай необходимости. Он продолжал следить за бизнесом Медичи. В январе 1493 года Америго находился в Барселоне и, отправляя груз соли во Флоренцию для Медичи, узнал о счастливом спасении короля.

Но хотя он и считал себя связанным с Лоренцо ди Пьерфранческо предыдущими обязательствами или будущими надеждами, Веспуччи всё усерднее работал с Берарди над бизнес-проектом, который вышел далеко за пределы интересов Медичи. Самым рискованным вложением Берарди стало путешествие Колумба. Чем хуже шли дела у Колумба, тем тяжелее становилось людям, его поддерживавшим. Поначалу открыватель новых земель выглядел чудесным шансом для дельца, острым глазом выцеливающего быструю и невероятную прибыль. В 1493 году Колумб вернулся из своего первого путешествия; на его борту можно было обнаружить экзотический и сулящий большую выгоду груз: попугаи, «индийцы», небольшие, но будоражащие фантазию кусочки золота. Космограф двора Фердинанда и Изабеллы назвал достижение Колумба «более божественным, чем человеческим». Простолюдин Христофоро Коломбо, сын генуэзского ткача, моментально стал Доном Кристобалем Колоном, Адмиралом океанического моря, вице-королем и губернатором. Для своих венценосных покровителей он приобрел рай под названием Эспаньола и должен был вернуться, чтобы им править, наполняя его золотом кастильские сундуки, а его аборигенов обращая в лоно церкви господней. Словно предтеча Санчо Пансы, Колумб, казалось, достиг мечты сквайра: «остров и кусочек неба над ним». Но ни один рыцарский роман не кончался более впечатляющим фиаско.

История Берарди содержит еще много глав, которые надо открыть. Он выиграл обещающий контракт на снаряжение второй флотилии Колумба и поставку всего необходимого для колонии, обосновавшейся на Эспаньоле. Но вскоре выяснилось, что он заключил невыгодную сделку. Миссия Колумба, вернувшегося с Эспаньолы, разочаровала своими итогами. Он оставил 30 человек в качестве гарнизона. Аборигены, чью покорность он превозносил, убили их всех. Климат, который он так расхваливал за его несравненные достоинства, оказался губительным. Малярия и миазмы буквально косили колонистов. Ему пришлось покинуть основанный им город из-за невыносимых болотных испарений. Торговый обмен, который, как ему представлялось, должен был обогатить колонию, обратился химерой; на острове не производились в нужных объемах (или вовсе) товары, на которые он возлагал свои надежды. Аборигены не могли добывать золото в количестве, окупающем расходы на его добычу. Их к тому же приходилось покорять и принуждать, сами же они безответственно умирали. Европейские болезни убивали не имевших против них иммунитета туземцев в несметных количествах. Тем временем собственные люди Колумба устроили мятеж. Его усилия по расширению зоны исследований только увеличивали масштабы неудач. Земли, которые он искал – Китай, Индия, Япония – продолжали от него ускользать. Всем, кроме него самого, становилось очевидно, что он ошибался в своих расчетах, и впереди были не богатства Востока, но только новые препятствия.

Еще до завершения первого путешествия Колумб понял, что единственный шанс сделать прибыльным всё предприятие состоял в обращении аборигенов в рабство. Берарди, очевидно, рассчитывал – если остальные направления себя не оправдают – на прибыль от работорговли, достаточную для покрытия затрат на снаряжение флота. Но никто из итальянцев не подумал о неоднозначной позиции Испании в отношении рабства. При конкисте Канарских островов совесть Фердинанда и Изабеллы подверглась испытанию: церковь плохо отнеслась к обращению аборигенов в рабство. В 1488 году по совету ими же созданной комиссии с целью прояснения сути вопроса, монархи приказали освободить сотни рабов на том основании, что они были незаконно захвачены и проданы. В общем, испанская юстиция настаивала на выполнении канонических требований закона о взятии в рабство; рабство считалось неестественным состоянием, поэтому люди, обращенные в него, должны были быть взятыми в плен на войне или потерять свои права в результате циничного нарушения таких естественных законов, как запрет каннибализма и содомии. Жертвы Колумба и Берарди не попадали ни в одну из этих категорий. Они были бесцеремонно захвачены при реализации своего естественного права на самозащиту. Каннибализм был бы принят во внимание, но никто не утверждал, что аборигены на Эспаньоле практиковали его. Сам Колумб прямо заявил, что в этом их нельзя обвинять. Другое дело, что они сами становились добычей каннибалов с соседних островов, которых уже «на законных основаниях» можно было обращать в рабство; но испанцам не удавалось захватить их в сколько-нибудь заметных количествах. Поэтому испанские монархи запретили обращать в рабство своих новоиспеченных подданных. Шансы Берарди на барыши рушились под грузом королевских моральных принципов.

К 1495 году стало очевидно, что колония Колумба потребует очень больших вложений, прежде чем начнет приносить доходы. Подобно многим инвесторам, впутавшимся в разорительные проекты – так игроки идут ва-банк в расчете на перемену удачи – Берарди возобновил свои попытки. В апреле он подписал контракт с короной, обещая послать на Эспаньолу три конвоя по четыре корабля в каждом. Это был слишком амбициозный подряд. Берарди, похоже, уже исчерпал свои финансовые возможности и сумел снарядить только четыре корабля. К июню монархи или их агент – епископ и чиновник Жан де Фонсека – разочаровались в Берарди и послали корабли за счет короны. Америго поставил провизию, «достаточную для достижения Индии, и две бочки (емкостью по 4 барреля) вина[120]. Он также распоряжался некоторыми счетами от имени Фонсеки[121]. Корабли пошли ко дну во время шторма у побережья Санто Доминго.

В октябре Берарди получил свою первую награду: в деньгах, имевших хождение по всей Кастилии, почти на 40.000 maravedies рабов из Нового Света на считавшихся правомерными основаниях – из каннибалов и взятых в плен при ведении военных действий[122]. Полученный капитал позволил ему снова заняться снабжением Колумба. В декабре 1495 года Берарди, занимаясь снаряжением флота, неожиданно умер. «Страдая, лежа на своей постели», он составил завещание[123]. Колумб был первым, о ком он подумал. Он называл его «вашей светлостью» – титул, которым Колумб косвенно был обязан поддержке самого Берарди. «Он мне должен, – писал Берарди, –

и обязан по состоянию на настоящий момент передать мне и выплатить мне 180 тысяч maravedies – чуть больше или меньше – как то покажут мои бухгалтерские книги, и сверх того стоимость услуг и работы, выполненных мною для его светлости за истекшие три года, на деле и по доброй воле, ибо чтобы служить ему, я оставил мою прежнюю работу и жизнь и потерял и израсходовал мою собственность и сбережения моих друзей, и даже пожертвовал своей собственной персоной, ибо если наш Господь призовет меня к себе по моей болезни, то это результат моих трудов и страданий, что я перенес на службе его светлости».

Берарди оставил свою дочь «сиротой и в бедности» на попечение Колумба «и Господа нашего… потому что его светлость добрый христианин и слуга нашего Господа». Он рекомендовал Колумбу некоторых своих знакомых, «моих избранных друзей, слуг его светлости, каждый из которых в меру своих способностей трудился на службе у его светлости». Первым из них шел «Америго Веспуччи, мой агент», коего назначал своим душеприказчиком с поручением получить долг от Колумба и заплатить по основным обязательствам Берарди – в частности, представителю Медичи[124].

Неизвестно, что стало с осиротевшей дочерью Берарди, но Веспуччи мы видим с мифическим ребенком на руках. Надежд на получение денег от Колумба не было: лишних у него никогда не водилось. Вскоре после смерти Берарди от королевского казначейства поступили 10.000 maravedies на снаряжение флота из четырех каравелл, которые компания готовилась отправить на Эспаньолу, а также на выплату аванса ключевому персоналу флота. Но не прошло и месяца, как флот погиб в гибралтарском проливе. Америго потерял на этом деле, по его собственным подсчетам, 140.000 maravedies.

Ясно, что когда Америго поддерживал Берарди – вначале рекомендуя его Медичи, а затем уже самостоятельно подключаясь к бизнесу – рассудительность, которой он славился во Флоренции, покинула его. Если он и не скатился до уровня «торговца маринадом», как это привиделось Ральфу Уолдо Эмерсону (стр. 266), то превратился в мелкого торговца со славным прошлым, который зарабатывал на жизнь снаряжением и обеспечением флотилий, отправлявшихся в дальние путешествия куда-то на край земли. Работы стало меньше после утраты Колумбом доверия и потери Фердинандом и Изабеллой интереса к атлантическому проекту. Ничего осязаемого в этот критический момент не принесли Америго и сохранившиеся отношения с Лоренцо ди Пьерфранческо. Не позднее чем с 1497 года дела Медичи вел Пьеро Рондинелли, не упоминая при этом Америго. Рондинелли прибыл в Севилью в 1495 году уже в статусе одного из сотрудников Медичи. Он занимался торговлей рабами вместе с Донато Никколини, который настойчиво убеждал Лоренцо ди Пьерфранческо отказаться от услуг Каппони. Конкуренция внутри флорентийского сообщества увеличивалась по мере того, как расширялся его состав. Другие члены кружка Колумба, однако, продолжали дружить с Веспуччи. Франческо да Ривароло, генуэзский банкир в Севилье, и Гаспар Горрисио, друг Колумба и его духовник, продолжали вести с ним дела и одаривать его своей милостью. После смерти Горрисио Ривароло подал прошение о возврате денег, которые он ему ссудил, для передачи их Америго[125].

Из торговца в мореходы

Итак, трансформация Веспуччи из агента, зарабатывающего на посредничестве во Флоренции, в крупного и работающего по разным направлениям торговца в Севилье обернулась для него решительной неудачей. «Слава и честь» ускользали; не сделав состояния, он умножал долги. Даже если бы он не нуждался в смене занятий, то мог ощутить, что торговля ему чужда, это занятие не для него. Самооценка торговцев носила двусмысленный характер. С одной стороны, они настаивали на благородстве своей профессии. Книги некоторых из них, написанные в оправдание своей профессии, по пафосу не отличить от рыцарских, – в них давались наставления по достойному поведению и утверждалось, что торговля учила добродетели, ибо выгода в ней была следствием высокой репутации. Одна из причин, почему сюжет Тобиаса и Ангела[126] стал привычным для позднего средневекового искусства, заключалась в том, что торговцам нравилось изображение кого-то из их рядов в божественной компании.

С другой стороны, статус профессии Веспуччи оставался невысоким. Большинство людей продолжали связывать знатность с рыцарством и умением владеть оружием или же с кровью и древностью рода. В Испании вызов этим отживавшим понятиям бросило образование как средство обретения благородного статуса; рост числа чиновников и юристов с университетскими дипломами также внес свою лепту в аргументацию. Обычная торговля не помогала добиваться в Испании того высокого авторитета, что был достижим в пропитанной коммерческим духом Флоренции. До середины 16-го века торговец в Испании не мог надеяться на получение дворянского титула.

Севильские стандарты не были настолько консервативными, как в остальной части страны. Герцоги Медина Сидония, владея небольшим флотом, занимались перевозкой соленого тунца и снабжением африканских гарнизонов. Герцоги Медина Сели занимались промыслом и переработкой тунца. Но если аристократ мог заниматься торговлей, то торговцу стать аристократом было совсем непросто. Отдельные личности, включая итальянских иммигрантов прошлых поколений, сумели этого добиться, накопив крупные состояния и вступив в браки с девицами из высших сословий[127]. Для Веспуччи, однако, в сложившихся к концу 1490-х обстоятельствах такие возможности были недостижимы. Манящие перспективы обещало не финансирование и снабжение флотилий, но путешествия на них. И пример Колумба это доказывал. Когда Колумб вывел в море свои корабли, он вывел на новую орбиту и свою карьеру. Даже последующие неудачи не разрушили ее до основания; и в униженном состоянии он сохранял свои титулы и всеми силами держался за нажитые богатства.

Жизненные пути Америго и Колумба сплелись в неразрывный клубок. К 1499 году покровители окончательно разочаровались в Колумбе, а друзья стали от него отворачиваться. Он не выполнил ни одного их своих обещаний. Он не нашел короткого пути ни в Азию, ни даже к какой-нибудь коммерчески выгодной ее части. Он вовлек корону в еще одну весьма затратную конкисту бесполезных земель с туземцами, подобную «присвоению» Канарских островов, но без перспектив извлечения прибыли. Он привез совсем немного золота с неясными перспективами дальнейшей добычи. Его заверения, что Эспаньола – это рай на земле, растворились в едком дыме раздражения. Его гарантии мирного настроя аборигенов звучали предсказанием войн и пролития крови. Он, по сути, оставил свои административные обязанности и передал Эспаньолу в руки мятежников и повстанцев. Он заставил своих людей клясться, что Куба – часть материка, но каждый, кто мог свободно выражать свое мнение, был уверен, что это остров. В нем всё более явственно проступали признаки паранойи. Его отчет о третьем пересечении Атлантики 1497-8 годов, если выражаться откровенно, был похож на бред – полный хаотичных мечтательных отступлений, параноидальных ламентаций и спекуляций на тему о земном шаре-жемчужине с раем на кончике имеющего форму соска протуберанца. К нему, по его утверждению, он приблизился, но не сумел покорить. Дознаватель, посланный испанской короной в октябре 1499 года расследовать поведение Колумба, отправил его на родину закованным в цепи.

И всё же у Колумба оставались две причины сохранять оптимизм. Во-первых, его неудача в поисках Азии могла быть результатом некомпетентности, а не фундаментальной ошибки. Вера в существование западного пути в Азию, как ни удивительно, выросла после постигших его неудач; по меньшей мере, генуэзский искатель приключений показал, что находящийся к западу океан можно пересечь, и на западном берегу имелись гавани, где можно бросить якорь. Даже если мир слишком велик, чтобы можно было «в один присест» добраться до Азии, двигаясь на запад, то вторым рывком навигаторы могли добраться до цели. Во-вторых, в своем третьем путешествии Колумб нашел на побережье современной Венесуэлы места, где было много жемчуга – больше, чем где-либо еще.

Фердинанд и Изабелла, казалось, испытали смущение, когда Колумб предстал перед ними в цепях, но вынесли хладнокровное суждение относительно «рыночной стоимости» самого адмирала. Ему нельзя оставлять монополию на трансатлантическую навигацию. Судя по всему, хотя это не отражено явно ни в одном из сохранившихся документов, они решили, что Колумб не выполнил своих обещаний и тем нарушил условия контракта. Не обошлось без казуистического выверта, которым достижения адмирала принижались до признания их малополезными. Колумб лишался монопольного права на побережье, открытое им в своем третьем путешествии, поскольку болезнь не позволила ему сойти на землю и лично зафиксировать свое владение[128]. Поэтому корона могла открыть трансатлантическую навигацию исследователям-конкурентам. Сочетание соблазнов Востока с блеском жемчуга служили гарантией того, что найдутся охотники воспользоваться открывшимися возможностями. Америго был одним из них. С мая 1499 года монархи одобрили по меньшей мере одиннадцать новых экспедиций, восемь из которых действительно состоялись; лишь после этого они дали Колумбу разрешение на еще одно путешествие[129]. Америго отправился с первой из экспедиций.

Очевидно, главным призом был жемчуг. Пералонсо Ниньо, один из «обиженных» спутников Колумба по плаванию, устремился в погоню за жемчугом, как только получил лицензию. Алонсо де Охеда, правая рука Колумба, силовое звено его экспедиции, подавивший мятеж и усмиривший аборигенов Эспаньолы, отправился на поиски богатых жемчугом мест, как только достиг побережья Нового Света. Веспуччи решил воспользоваться шансом обогатиться. Бывшему торговцу ювелирными изделиями, разбирающемуся в жемчуге, нетрудно было бы распознать хорошие экземпляры.

Одно из упражнений в сохранившейся школьной тетради Веспуччи показывает его раннее знакомство с идеей путешествия в поисках «славы и чести», что отец вбил ему в голову как цель жизни. «Многие мужчины этого города, – писал он во Флоренции, – покинули его, и мы никогда о них ничего не слышали, и не произнесен в их честь ни один панегирик, ибо они не мертвы, но пропали в опасных землях… они хотели уйти в море и, пройдя через многие страны, вернуться домой»[130]. Веспуччи отправился вслед за ними, словно они стали для него примером.

Когда он прибыл в Севилью, то открывшийся ему океан был уже не тем, из прошлых времен, – словно волшебный ковер был внезапно раскатан исследователями перед его ногами. Ибо Атлантика 1490-х не была более привычным Морем-Океаном: неодолимым и недоступным для исследований, установившим границы опыту. Колумб показал, что его можно пересечь. Педанты часто указывают на тот факт, что Колумб, строго говоря, если и «открыл» западное полушарие, то только для людей Старого Света, которые о нем еще не знали. Но он открыл путь в обе стороны по коммерчески жизнеспособным маршрутам, связал густонаселенные зоны обоих полушарий и установил линии постоянной коммуникации между Европой и продуктивными регионами Карибского бассейна.

Он разгадал код системы ветров Атлантики. Большинство исторических книг содержит слишком много всяческой шелухи и мало налитых информацией зерен – ибо в течение всей эпохи парусного мореплавания, которая обнимает бо́льшую часть известной нам документированной истории, мировая система ветров была одним из важнейших и детерминирующих факторов, определявших изменение культуры в долговременной перспективе. Колумб первым показал, что, отплыв из Иберии, корабли могли быстро поймать северо-восточные пассаты, с их помощью пересечь океан, а затем использовать западные районы Северной Атлантики для возвращения домой. Это открытие превратило Атлантику из захолустья на краю мира в океан возможностей и сделало ее осью глобальных коммуникаций. Общества, что инертно пребывали на ее берегах в течение столетий и тысячелетий, пользуясь ею только для рыболовства и каботажного плавания, теперь на конкурентной основе снаряжали миссии в целях торговли, колонизации и расширения империи. Веспуччи оказался в правильном месте и в нужное время.

Не стоит серьезно размышлять о причинах, побудивших Веспуччи переключиться на новую сферу деятельности и стать мореплавателем, ибо легко впасть в ошибку, слишком высоко оценив его способности. Мы не всегда меняем жизненные ориентиры, потому что хотим этого, но часто просто вынуждены так поступать; или же мы откликаемся на новые возможности в стремлении одолеть имеющиеся ограничения. В конце 1490-х Америго находился в трудных обстоятельствах. Он потерял весь или почти весь бизнес с Медичи в Севилье. После смерти Берарди он оказался опутан долгами. Бури и несчастливая судьба разметали его флотилии. Изменение рода занятий – именно то, что ему было нужно. Своим шансом он был обязан Колумбу. Веспуччи ответил на вызов, возможно, из-за присущей ему склонности к решительным шагам, укрепившейся в годы учебы. Но, как это часто бывает, в новую жизнь его выбросили обстоятельства, подобно тому, как моряка, борющегося со стихией, уносит прочь внезапно переменившийся ветер.

Чтобы составить представление о морских достижениях Веспуччи и проследить ход его мыслей, нужно обратиться к его собственным запискам. Читатель уже знает, что подлинность некоторых из них подвергалась сомнению, и отнюдь не безосновательно. Путешествуя по этим записям – а на мой вкус, в таком путешествии больше захватывающих событий, чем при любом пересечении океана – я буду руководствоваться простым и безопасным методом: общее в рукописных вариантах и печатных источниках принимается как безусловно принадлежащее перу Веспуччи; содержимое лишь печатных источников считается подозрительным как нечто, подвергшееся редакторским интерполяциям или вообще произвольным изменениям.

3

Звездочёт в океане

Атлантика, 1499–1501: Посвящение в мореходы

Фердинанд и Изабелла доверили Алонсо де Охеде возглавить первую после Колумба экспедицию, потому что на него, как они заявили, «можно положиться». Сын малоимущего дворянина, Алонсо находился при дворе и зависел от милости монархов бо́льшую часть своей жизни. Он не стал влиятельным придворным, но был настоящим «крутым парнем»: грубым, жестоким и безжалостным. Предотвратить развал колонии на Эспаньоле, грозивший ей из-за дилетантского руководства Колумба, сумел именно он. Он был «грубой силой» при Колумбе, подавляя бунтарей и террором удерживая аборигенов в повиновении.

История его путешествия показывает, однако, что эти качества оказались не слишком пригодными при независимом командовании. Он не сумел наладить взаимодействие с капитанами других судов, и в итоге его предполагаемый партнер Паролонсо Ниньо совершил автономное путешествие. Но сопровождало Охеду целое созвездие опытных мореходов, включая Хуана де ла Коса, члена команды Колумба и картографа. Америго был среди них.

Плавание с Охедой

Неизвестно, в качестве кого Америго присоединился к экспедиции Охеды. Позднее он писал об этом путешествии так, словно единолично командовал флотилией. Разумеется, это неправда. Никто бы не рискнул доверить руководство такому «сухопутному моряку», как Веспуччи, не имевшему опыта дальней навигации и не обладавшему нужной квалификацией для такой работы. Иногда неопытным подставным фигурам доверяли командование экспедициями. Васко да Гама, например, был простым мелкопоместным дворянином из глухой провинции, когда король Португалии пригласил его возглавить первую коммерческую флотилию, отправлявшуюся в Индию, но он был по крайней мере благородного происхождения и имел военный опыт. Командир следующего флота Педру Алвариш Кабрал также не был моряком, но был аристократом-придворным, пригодным для решения дипломатических задач, которые могли возникнуть по прибытии на место. У Веспуччи таких преимуществ не имелось.

Когда Веспуччи не выставлял себя единоличным командующим, то силился показать, что без его активного участия ключевые проблемы во время похода не решались. По меньшей мере, Веспуччи стремится так представить дело, будто он командовал кораблем, на котором находился, и вел собственные изыскания независимо от Охеды. Но этому нет никакого документального подтверждения; Охеда свидетельствовал по данной теме уже после смерти Веспуччи во время долгого судебного разбирательства, начатого семьей Колумба против короны по поводу прибылей, полученных от открытий адмирала. Приписав достижения этого вояжа исключительно себе, Охеда добавил, что он «брал с собой Хуана де ла Коса, лоцмана, Мериго [sic] Веспуччи и других лоцманов».

Из контекста вроде бы следует, что Охеда рассматривал Веспуччи как лоцмана (что выглядит довольно неожиданным, если это именно так, поскольку о предыдущем лоцманском опыте Веспуччи ничего не известно), но не в качестве одного из руководителей экспедиции. Возможно, при приеме новобранца командующий положился на его собственную аттестацию. Зная характер Америго, мы не очень удивимся предположению, что он несколько «подработал» свое резюме и добавил навык, которым в реальности не обладал. Не исключено также, что по прошествии многих лет Охеда классифицировал Веспуччи как одного из лоцманов на основании его последующей репутации. Примечательно, что Колумб, подав в суд на Охеду и обвиняя в нарушении своих привилегий, дарованных ему короной, и также обличая других заметных членов экспедиции, в отношении которых удалось найти свидетельства, против Веспуччи никаких претензий не выдвинул[131]. Причиной могло послужить то, что Колумб имел некоторые обязательства перед Веспуччи, которые освободили флорентийца от преследования. Из этого можно заключить, что роль Веспуччи в экспедиции была слишком скромной, чтобы быть отмеченной. Не исключено, что он ее преувеличивал.

Каковы же на самом деле были его обязанности на корабле? Полезный прецедент, который нужно помнить – это Алвисе да Мосто, венецианец, который пребывал в качестве пассажира во время португальского путешествия с целью исследования Островов Зеленого мыса (Кабо-Верде) и Гамбии в 1454-5 годах, влекомый, по его словам, страстью к путешествиям и желанием увидеть мир. Поэтому в принципе можно было участвовать в плавании, не выполняя на борту корабля полезной работы и ничего не вкладывая в путешествие. Заявленная да Мосто незаинтересованность, впрочем, была редким качеством. Путешествовать из чистого любопытства считалось суетным тщеславием. Америго впоследствии высказывался в пользу отвлеченного, научного интереса, но в обстоятельствах 1499 года это была роскошь, которую он не мог себе позволить. Хотя Веспуччи не обмолвился по этому поводу ни словом, объяснить его решение отправиться вместе с Охедой можно только в связи с тем жемчугом, который был найден Колумбом. Мерцание жемчужин между створками раковин через Атлантику кружило головы жадным десперадо, мечтавшим о быстром обогащении. Единственным достоинством Америго, способным убедить товарищей по кораблю взять его на борт, могло быть только знание им рынка жемчуга. Его познания в навигации, весьма сомнительные ввиду отсутствия опыта и каких-либо достижений, удивить никого не могли.

Спутники Америго были буйными головушками. Они шли вдоль африканского побережья, затем заглянули на Канары, оставляя за собой хаос, а вдогонку им летели обвинения в пиратстве. Выбор Охедой маршрута через Атлантику был, очевидно, экстраполяцией опыта Колумба, показавшего, что для быстрейшего ее пересечения плыть нужно было в южном направлении от Канарских островов и, полагаясь на северо-восточные пассаты, двигаться в сторону Малых Антильских островов. Охеда направил нос корабля чуть южнее и вышел на побережье Южной Америки в точке, которая, как он полагал, находилась на двести лиг восточнее открытий Колумба. Ученые сходятся во мнении, что он прибыл в окрестности мыса Оранж, где сейчас Бразилия граничит с Французской Гвианой.

Из сохранившихся записей о путешествии, сделанных участниками во время или вскоре после него, о двух письмах и одном фрагменте с большой вероятностью можно говорить, что их единственным автором является Веспуччи. Они никогда не печатались и не сохранились в авторском написании, но были представлены разными переписчиками. Содержание этих документов существенно отличается от того, что приводится в других источниках. Поэтому их долгое время считали не заслуживающими доверия подделками. Однако первое письмо из Кадиса от 18 июля 1500 года можно считать более или менее аутентичным, ибо сохранились четыре современные ему копии, сделанные разными копиистами в совершенно разных местах. Адресат поименован просто: «Ваше Великолепие» и далее в письме «великолепный Лоренцо». Лоренцо Великолепный, который одно время был работодателем Веспуччи, к тому времени давно умер, но тот же стиль сохранился при обращении к Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи.

Автор начинает с извинений, что не писал некоторое время за отсутствием новостей, достойных упоминания. Америго, похоже, решил возобновить привычку отчитываться о своих действиях перед Лоренцо ди Пьерфранческо. Он предполагает, что «Ваше Великолепие», должно быть, уже знает, «что я отправился в плавание на двух каравеллах 2 мая 1499 года по приказу короля Испании для совершения новых открытий в западной части Океанического моря». Эта уловка – предположить у читателя знание информации, которую автор затем собирается сообщить – один из старейших приемов риторики. У адресата послания и его автора, оказывается, имеются общие дела, что, с одной стороны, льстит читателю гипотезой наличия у него особых знаний, а с другой – позволяет завуалированно сообщить нужные факты. Одновременно такой прием поднимает значимость автора в представлении читающего. Веспуччи не забывает и об укреплении личной репутации, связав свою деятельность с королевским патронажем и пытаясь создать впечатление, что флотилия находилась под его единоличным командованием.

Описание Америго вояжа довольно туманно, какого и можно было ожидать от опасавшегося моря пассажира, имевшего, вероятно, смутное представление о том, где он находится и куда направляется корабль. Он упоминает лишь одно название – залив Париас, который Колумб окрестил так в предыдущем путешествии к венесуэльскому побережью. Оценка Веспуччи расстояния, пройденного вдоль побережья – по меньшей мере 2800 миль – кажется значительно преувеличенной: более чем вдвое по сравнению с мнением Охеды, если они считали в одинаковых милях. Он пишет, что они забрались гораздо дальше на юг, чем свидетельствуют другие источники, и добавляет немало деталей, чтобы его слова выглядели убедительно. В результате читатели, желающие узнать, куда действительно добрался Веспуччи, остаются в недоумении.

Историография этого путешествия втиснута между границами вероятности и критицизма. Америгофилы принимают все его записки на веру и нещадно подгоняют под них свидетельства из других источников; скептики отбрасывают отчеты Веспуччи, считая их безнадежно сфабрикованными. Суммируя разные точки зрения, можно прийти к выводу, будто Веспуччи действовал в некоей параллельной вселенной, независимо от остальной экспедиции. В ранней истории европейской навигации в Новый Свет корабли нередко теряли друг друга из вида – их могла разметать погода, конфликтующие амбиции капитанов или же того требовала стратегия максимального расширения зоны совместных исследований. Источники противоречат друг другу относительно количества кораблей во флотилии Охеды, но их было по меньшей мере два или даже четыре, поэтому флот в принципе вполне мог разделиться. Но такой вывод порождает новые вопросы. Если Веспуччи отделился от главной экспедиции, то кто был с ним? Просто невероятно, чтобы он мог единолично командовать кораблем на этой стадии своей карьеры. Если флотилия разделилась и были сделаны важные открытия помимо тех, что приписывают Охеде, почему никто, кроме Веспуччи, их ни разу не упомянул? И почему его «экскурсия» не отмечена в официальных отчетах?

На эти вопросы можно отвечать по-разному. Вместе с Охедой плыли несколько моряков, обладавших достаточным опытом для командования судном, и хотя люди, имена которых нам известны, оставались с ним, флотилия располагала, по его собственным словам, и «другими пилотами». Один из этих безымянных пилотов мог взять под свою команду группу кораблей или один корабль, на котором находился Веспуччи. Последний, очевидно, вторгся в пределы, приписанные Португалии по Тордесильясскому договору[132], так что имелись причины не афишировать подобные инициативы… только не у Веспуччи, ибо его честолюбие невозможно было умерить – и стоит иметь в виду, что по возвращении он поступил на португальскую службу.

Теперь возникает следующий вопрос: как далеко он продвинулся вдоль атлантического побережья Южной Америки? Ответить на него невозможно, но следует сохранять объективность. Уклончивость Веспуччи не означает, что его путешествие ничего не добавило к предыдущим знаниям о побережье. Хотя записанные им открытия не появляются в других современных ему и дошедших до нас источниках, они, похоже, повлияли на картографов. Это не слишком надежное доказательство, поскольку географические карты подобны Библии: последователи разных доктрин всегда найдут в них нужные им подтверждения. Документы такого рода настолько уязвимы перед последующими улучшениями и подделками, что ни один историк не должен на них полагаться, если нет свидетельств из других источников[133]. Как бы то ни было, карты того времени показывают, что в первые десять лет 16-го столетия исследованию во всех направлениях подверглась гораздо более обширная часть побережья Нового Света, чем это следует из официальных отчетов. И Веспуччи по результатам этого или следующего путешествий, а может быть и обоих, мог внести свой независимый вклад в собранный массив знаний.

Но в таком случае положение становится еще более двусмысленным: отбросить всё, представленное в отчетах Веспуччи, как плоды его фантазии, или согласиться с тем, что он принимал участие в плавании на корабле, отделившемся от флагмана? Хотя воображение у Веспуччи было незаурядным, его утверждение, что он в 1499 году пересек экватор, звучит убедительно. Флорентиец сообщает об этом из Лиссабона в письме домой, посланном в 1504 году[134]. В большинстве своем комментаторы 16-го века соглашались с тем, что Америго достиг «Земли истинного Креста» – название, которое Педру Алвариш Кабрал дал Бразилии, когда высадился там на берег – здорово к югу от экватора в мае 1500 года. Имеющиеся на текущий момент свидетельства заставляют нас предположить, что флотилия Охеды разделилась по достижении побережья Нового Света. Путешественники сошли на берег, вероятно, неподалеку от мыса Оранж. Группа Охеды проследовала дальше на северо-запад, вдоль берегов, уже виденных Колумбом, по направлению к острову Маргарита в надежде достичь побережья, где по слухам имелся жемчуг. Отряд, с которым отправился Веспуччи, повернул на юг и пересек экватор, но нет сведений, насколько далеко они продвинулись к югу.

Где в мире …?

Хотя записи Веспуччи не содержат достоверных сведений о границах его путешествий, они дают нам четкое понимание той картины мира, что сложилась у него в голове. В какой точке Земли, по его мнению, он находился, добравшись до места, которое вскоре будет названо Америкой? В своем июльском письме 1500 года Америго в общих чертах рассказал, каким ему виделось путешествие. Подобно Колумбу, он направлялся, как ему представлялось, в Азию. «Мое намерение было обогнуть оконечность, названную Птолемеем Мысом Каттигара, который граничил с Великим Заливом и располагался, по моему мнению, недалеко от того места, где находились мы согласно исчисленным градусам долготы и широты»[135].

Если отрешиться от ни на чем не основанного, но уже не удивительного (для читателя) самомнения, наиболее примечательной характеристикой этого пассажа является его зависимость от взглядов на мир, сформулированных Колумбом. Ибо Мыс Каттигара на мысленной карте мира Колумба лежал на восточном краю самого дальнего рукава Индийского океана, или «Великого Залива», как картографы называли его в то время. Согласно Веспуччи, новые географические сведения, полученные во время плавания Охеды, подтверждали открытия Колумба. Расчеты Америго – гипотетические – долготы открытых им земель несут на себе, как мы увидим (стр. 115), печать картины мира, какой она виделась Колумбу.

Америго также принял гипотезу Колумба о том, что новые земли были частью (или располагались вблизи нее) восточной оконечности Азии: «другого мира, – как назвал его Колумб, – который древние стремились завоевать». Веспуччи не только верил, что он приближается к Индийскому океану, но также настаивал, что новое его путешествие даст ему шанс найти «остров Тапробана, который расположен ниже Индийского и Гангского морей, и затем я намерен вернуться на родину и провести остаток дней в мире и покое»[136].

Под «Гангским морем» Веспуччи подразумевал современный Бенгальский залив. «Тапробана», который, как он выразился, «прямо смотрит на берег Индии», был чем-то вроде навязчивой идеи, не покидавшей Америго на протяжении всей его карьеры исследователя. Так называл Птолемей остров, позднее известный как Цейлон и который сейчас носит имя Шри Ланка. О нем знали древнегреческие торговцы, многие из которых часто отправлялись в Индийский океан в античные времена[137], ибо остров являлся главным мировым поставщиком корицы. Плиний приписывал его обитателям невероятную продолжительность жизни. По средневековому преданию, жители острова Тапробана отличались богатырским здоровьем. На картах, отражавших представления Птолемея, которые флорентийцы изготавливали в больших количествах во времена юности Веспуччи, Тапробана был всегда цветущим, заметным и располагался в центре «композиции». Америго описывал беседу о нем с путешественником, знавшим не понаслышке Шри Ланку и Суматру: «заслуживающий доверия человек по имени Гаспар» – вероятно, один из итальянских торговцев, работавших в Индийском океане, достигая его по многотрудным наземным дорогам вдоль Нила и далее вместе с караванами до Красного моря, или через потенциально опасные районы, где правили турки и персы, до Персидского залива[138]. Гаспар посетил множество островов Индийского океана:

«…и особенно один, называемый Зилан… Он рассказал мне, что это остров, очень богатый драгоценными камнями и жемчугом, и специями всех видов, и лекарственными травами, и другими диковинами, такими, как слоны и лошади различных видов, так что я начал подозревать из того, как он мне его представил, что это должен быть остров Тапробана… Также он рассказал мне, что там был другой остров под названием Скаматара, такой же большой, как и Зилан, расположенный очень близко от него и столь же богатый. Так что если Зилан не Тапробана, то им является Скаматара[139]».

Есть что-то изворотливо-неискреннее в этом рассказе. «Зилан», или Цейлон, был хорошо известен и уже идентифицирован довольно явно как Тапробана в текстах, которые, безусловно, были хорошо знакомы Веспуччи, включая описания Индийского океана, составленные наиболее широко читаемым путешественником-автором средних веков, называвшим себя «сэром Джоном Мандевиллем», а также его вдохновителями Марко Поло и францисканским монахом Одоричем из Порденоне. Спекуляции на тему того, что Суматра могла быть Тапробаной, также были общим местом в средневековых географических текстах. Веспуччи писал о своих «открытиях», ставших итогом его логических заключений, ровно так же, как он писал о своих путешествиях, представляя их как свои собственные достижения, опуская пионеров и прецеденты.

Но мнение Веспуччи о Тапробане помогает нам реконструировать его представление о Земле, когда он находился в плавании. Подобно Колумбу, он верил, что если бы смог обогнуть или пересечь вытянутое побережье, которое перерезало предполагаемый прямой путь в Азию, то богатства Востока открылись бы перед ним. Ментальная карта, которую он накладывал на реальность, была основана частично на взглядах Колумба и частично – на тех источниках, которые вдохновляли Колумба.

Эти источники нетрудно идентифицировать. В сущности, общая картина была основана на географических представлениях Птолемея, что неудивительно. Веспуччи мог вспомнить космографию, которую он изучал мальчиком во Флоренции, и использовать ее, чтобы дополнить или, возможно, оспорить какие-то идеи адмирала. И в самом деле, в среде флорентийских схоластов во времена юности Веспуччи процветало то, что можно назвать птолемеевской индустрией. Работавшие во Флоренции в 1460-х и позже картографы изготовили дюжины карт, основанных на представлениях Птолемея[140]. Самую известную карту того времени опубликовал в 1482 году Франческо Берлингьери, член кружка «друзей Платона». Джорджио Антонио Веспуччи, как и большинство образованных флорентийцев, обладал копией птолемеевской Geography, причем переписывал книгу, вероятнее всего, сам[141]. Итогом образования Веспуччи стало то, что он приближался к Новому Свету с головой, полной птолемеевских идей.

Впрочем, в голове Америго разместилась вовсе не точная модель Птолемея. Развитие гуманитарных наук, размышления схоластов и исследования – всё это вместе взятое изменило прочтение флорентийцами Птолемея во времена юности Веспуччи. В частности, в конце 1480 и в 1490-х росло убеждение, что Индийский океан не замыкался сушей, как предполагал Птолемей, но был открыт к югу и потому доступен для навигаторов с востока или запада. В 1488 году экспедиция Бартоломью Диаса, обогнувшего Мыс Доброй Надежды, весьма укрепила данную мысль. В начале 1490-х Португалия послала агентов в Аравию и Эфиопию с намерением найти этому подтверждение. И в 1497-8 годах вояж Васко да Гама в Индию вокруг Африки доказал это безоговорочно. Еще до того, как Веспуччи покинул Флоренцию, один из картографов, работавших в этом городе, Генрикус Мартеллус изготовил карту, на которой Индийский океан был изображен уже в свете новых данных.

Карта Мартеллуса, вероятно, максимально близко отражает представления, которые имел Веспуччи в начале морской фазы своей карьеры. Ближе к восточному краю карты, где испещренный точками островов океан омывает дальний берег Азии, длинный полуостров вытягивается к югу. За ним к западу лежит Малайский полуостров, или «Золотой Херсонес», как его принято было называть на западе. В то время как на большинстве поздних средневековых карт, прямо основанных на картине мира Птолемея, эти полуострова выдавались в окруженный землями океан, Мартеллус и другие, не боящиеся рискованных предположений или просто хорошо информированные картографы, помещали их на краю Евразии, частично поперек входа в Индийский океан или, по терминологии Веспуччи, «Великий Залив». На просторах этого моря лежал остров Тапробана, строго по центру и сильно увеличенный в размерах. Любой, кто сравним с Колумбом и Веспуччи в опыте применения карт, сделает очевидный вывод: открытые Колумбом острова были удобными стоянками на пути в Азию. Протяженное побережье, вдоль которого следовал Веспуччи, являлось, по его разумению, самым восточным полуостровом Азии на карте Мартеллуса.

Нет ничего удивительного в том, что взгляды Веспуччи были так близки и столь сильно зависели от взглядов Колумба. Америго работал на одного из самых ярых почитателей Колумба Джианотто Берарди. Ему было трудно не подпасть под очарование мореплавателя. Как новичок в космографии и навигации, он был просто обязан считаться с мнением человека опытного и получившего признание. Отправившись в собственную атлантическую авантюру, Америго стремился подражать Колумбу, так что вполне естественно для него было принять и некоторые взгляды Колумба.

Более того, Колумб еще не до конца утратил благорасположение к нему картографов, которое он завоевал своим первым трансатлантическим путешествием. С течением времени, после некоторых размышлений и просеивания информации, большинство комментаторов отбросило мнение, что Колумб добрался чуть ли не до самой Азии: размер земного шара просто исключал такую возможность. Но в возбужденной атмосфере, возникшей по возвращении Колумба, многие современники приняли всё им сказанное на веру. Комментарий кастильского адмирала был типичным: Колумб выполнил все свои обещания. Согласно герцогу Мединасели, он «нашел всё, что искал»[142]. Папа – размышляя, очевидно, над текстом первого печатного отчета о путешествии Колумба – согласился с тем, что мореплаватель нашел удивительную и экзотическую землю «в направлении Индии». В этих обстоятельствах Америго трудно предъявить претензии в некритичности. Он был не единственным, стоявшим на позициях Колумба; до Магеллана, нашедшего в 1529 году путь в Азию и показавшего по ходу дела, что Колумб ошибался и в размере Земли, и в легкости путешествия, большинство трансатлантических навигаторов продолжали мечтать о достижении Азии.

Как бы там ни было, но Колумб и Веспуччи черпали знания, в сущности, из одних и тех же источников информации. Так же как Птолемей и Страбон, оба исследователя отчасти опирались на теории Паоло дель Поццо Тосканелли (стр. 36). Хотя его записи практически не сохранились, Тосканелли приобрел огромную популярность. Каждый современник, который знал его или о нем, ставил Тосканелли очень высоко как эксперта в космографии. Йоханнес Мюллер, более известный под именем Региомонтан (схоласты того времени давали друг другу имена на латыни), составивший лучшие на тот момент астрономические таблицы, ставил Тосканелли как математика выше Архимеда. В гуманистических кругах не было похвалы громче[143]. При обмене письмами с Тосканелли Колумб получил подтверждение наиболее важным из своих географических концепций, например, о возможности, хотя бы в теории, доплыть до Азии, двигаясь на запад через Атлантику. Более того, Тосканелли утверждал, что предлагал португальцам осуществить такую попытку, и отправил Колумбу копию письма на эту тему с иллюстративной картой, которую он послал своему корреспонденту в Португалию. Воспитанный во Флоренции в интеллектуальном кружке Тосканелли, Веспуччи вряд ли мог избежать воздействия тех же самых идей.

В одном вопросе он всё же расходился с теориями Колумба. Он разделял мейнстримовский взгляд на размер Земли: 24000 миль по экватору. Это превосходило предположение Колумба; но так как Америго, сообщая это число, рассуждал в кастильских милях, которые короче других – оно было заметно меньше в сравнении с большинством современных ему расчетов. Попытки в этом вопросе конвертировать числа Птолемея в современные дают от 22500 до 31500 римских миль. Колумб также в основном опирался на данные Птолемея, но отбрасывал оценку размеров мира великого александрийца в пользу более скромной оценки, имевшей в то время своих сторонников, которую Птолемей упомянул только затем, чтобы ее опровергнуть. Опираясь также на некоторые другие более или менее случайные вычисления, Колумб давал земному шару размеры на 20–25 % меньше действительных[144]. Число с минимальной недооценкой – примерно на 13 % меньше реального значения – предложил Тосканелли. С ним соглашался влиятельный нюрнбергский космограф Мартин Бехайм, который в 1492 году сделал глобус, дошедший до наших дней и являющийся старейшим из сохранившихся в Европе[145]. Лишь малое число экспертов приняли сторону Колумба.

Курьезный факт: с одной стороны, не вызвало особенных сомнений, что Колумб достиг границ Востока после сравнительного короткого путешествия: 750 лиг (примерно три тысячи миль) согласно лоцману его флагманского корабля, или чуть более тысячи лиг – согласно собственным колумбовым более щедрым и менее надежным вычислениям. И в то же самое время размеры Земли, какими их тогда считал научный мир, делали подобный подвиг невозможным. Даже по расчетам Тосканелли выходило, что Колумб ступил на открытую им землю, находясь в тысячах миль от восточного края Евразии.

По этому вопросу Птолемей оказал на Веспуччи решающее влияние. Вместе с большинством других современных ему читателей Америго принял цифры Птолемея без коррекции. Но как тогда он мог поддержать план Колумба плыть в Азию в западном направлении, если знал, что размер земного шара сделает путешествие обескураживающе долгим? Вероятный ответ – принятие желаемого за действительное в сочетании с отсутствием профессиональных познаний в навигации. С одной стороны он, вероятно, надеялся, что цифирь постепенно будет уточняться, если не оставлять усилий. С другой – Америго явно переоценивал преодоленное Колумбом расстояние, повторяя очевидно завышенные адмиралом значения долгот, будто вычисления он проделывал независимо. Итак, не считая представления Колумба о размере Земли установленными окончательно, Веспуччи видел мир относительно скромных размеров, где Азия располагалась буквально рядом, стоило лишь завернуть «за угол» земель, открытых Колумбом. Не имея практических знаний о море, он испытывал излишний оптимизм относительно того, как далеко и насколько быстро могут перемещаться корабли.

Но стоило ему вернуться домой после пересечения океана, Америго начал серьезно работать над формированием своего нового образа. Он превратился в Америго Веспуччи, божественного навигатора, непревзойденного в искусстве измерения широт и даже долгот – флорентийский маг в действии. «Поскольку, – писал он Лоренцо ди Пьерфранческо, – если я правильно помню, ваше Великолепие имеет некоторые познания в космографии, я хочу описать вам, насколько далеко мы заплыли в нашем путешествии на языке долгот и широт»[146]. Неожиданной и удивительной выглядит такая демонстрация себя знатоком навигации, словно за одно морское путешествие он сумел самостоятельно освоить новое для себя искусство, стать настоящим профессионалом, – подобно Минерве, ворвавшейся в жизнь уже вооруженной до зубов. Насколько оправдан был его новый имидж?

Назначивший себя космографом

Помимо привычного вышучивания «грубости» моряков, не способных постичь тайны космоса, в своем первом отчете Америго уделил много места космографическим вопросам. Несмотря на ореол эксперта и очевидное общее знакомство с морем и небом нижних широт южной полусферы, многое из написанного им не имеет особого смысла.

Стремясь подчеркнуть, что при переходе через «жаркий пояс» (иначе – тропический пояс) судно проходит через экватор, он указал, что в какой-то момент предметы перестали отбрасывать тень – что вряд ли возможно в виде моментального перехода от одного к другому. Америго утверждал, что экспедиция утеряла из виду Полярную звезду в шести градусах к югу от экватора; но это кажется, в лучшем случае, большим преувеличением. Согласно Веспуччи, в сорока лигах к югу от устья Амазонки экспедиция столкнулась с сильным обратным течением, более яростным, чем то, что сторожит Гибралтар или идет через Мессинский пролив. Но там нет такого течения. Он пишет, что флотилия проникла на шесть градусов за экватор, но называет пределом маршрута точку на 60,5 градуса южнее широты Кадиса – ошибка, которая может быть объяснена только аберрацией или опиской. Он утверждает, что в течение июля и августа 1499 года они были на экваторе или в диапазоне от 4 до 6 градусов от него, и что день и ночь были равной продолжительности, чего, очевидно, быть не может.

Наиболее абсурдным было его утверждение, будто они отдалились на 5466 ⅔ мили к западу от Кадиса. Определить расстояние, пройденное по морю, в те времена было очень трудно. Опытные мореходы делают такие расчеты, оценивая скорость судна. В кильватере корабля выбрасывают линь, перехваченный узлами на одинаковом расстоянии друг от друга и с грузом на конце, засекают какую-либо неподвижную точку или плавающие обломки и после подсчета количества узлов, ушедших за борт, выносят суждение о скорости. Метод грубый, но практичный. Веспуччи не имел нужного опыта для таких действий, но для команды это не было проблемой. Сам же навигатор мог засечь время движения корабля по песочным часам, переворот которых выполнялся не совсем точно. Скорость, помноженная на время, давала пройденное кораблем расстояние. Неудивительно, что когда несколько навигаторов на корабле вели расчеты, разница в их оценках достигала 20 % в длительных путешествиях. И ни один навигатор, даже и некомпетентный, не переоценивал свои расчеты столь вопиющим образом, как Веспуччи.

И всё же, несмотря на множество ошибок, допущенных Веспуччи, и очевидный недостаток у него морских навыков, нельзя полностью исключать, что он мог сделать некоторые ценные наблюдения или даже научные открытия. Такие открытия, говоря откровенно, часто делаются аутсайдерами и обычными людьми, не обремененными специальными знаниями и не опасающимися за свою профессиональную репутацию.

Строго говоря, самые амбициозные заявления о своем путешествии Веспуччи сделал не в качестве навигатора, но астронома. Наиболее смелые мысли навеяли ему наблюдения за небом. Знаменитый пассаж в письме к Лоренцо ди Пьерфранческо посвящен поиску им на небе Южного полушария эквивалента Полярной звезды – звезды с почти фиксированным расположением на небосводе, позволяющей кораблям строить по ней свой путь. Веспуччи сильно заинтересовал, мне кажется, вопрос из любопытных строк травелога[147] 14-го века, известного как Книга или Путешествия автора, называвшего себя сэром Джоном Мандевиллем. Этот текст, как мы впоследствии увидим, редко покидал голову Америго во время его собственных путешествий.

«Нужно понимать, – пишет автор, перечисляя приключения, которые, по его словам, ему довелось пережить в южном полушарии, – что, находясь в этом месте и во многих других, расположенных рядом, звезду, называемую Polus Arcticus (Полярная звезда), нельзя увидеть; она находится всегда на севере и неподвижна, и по ней выверяют свой путь мореплаватели. Она не видна на юге. Но здесь есть другая звезда, называемая Antarctic (Антарктика), которая прямо противоположна первой; и моряки здесь строят свой маршрут по этой звезде, как они это делают по Полярной звезде. Как их звезду нельзя увидеть здесь, так нашу звезду нельзя увидеть там[148]».

Строки Веспуччи по этой теме уместно процитировать по двум причинам: во-первых, словно подкрепляя ожидания, разбуженные Мандевиллем, они создают впечатление, будто он действительно проник в южное полушарие, и во-вторых, из-за другой литературной модели, которой Америго следует:

«Я, желая первым указать звезду небосвода другого полюса, потратил много ночей, изучая движения звезд другого полушария, чтобы отметить те, что двигались медленнее и те, которые двигались быстрее по небосводу. И неважно, как много бессонных ночей я провел и как много инструментов использовал – каковыми были квадрант и астролябия – я не смог отыскать звезду, которая перемещалась бы внутри круга в десять градусов по небосводу. Поэтому я не мог быть удовлетворен итогами своей работы, не говоря о том, что здесь нет звезды, которая могла быть названа Полярной звездой Юга из-за больших кругов, которые звезды описывали на небосводе. Размышляя об этом, я вспомнил слова нашего поэта Данте из первой главы “Чистилища”, где он говорит о воображаемом оставлении одного полушария и переходе в другое. Желая описать Антарктический полюс, он говорит:

Я вправо, к остью, поднял взгляд очей,

И он пленился четырьмя звездами,

Чей отсвет первых озарял людей.

Казалось, твердь ликует их огнями;

О северная сирая страна,

Где их сверканье не горит над нами![149].

Пер. М. Лозинского

Мне кажется, что в этих стихах поэт хочет представить четыре звезды, словно они составляют южный полюс, и мне думается, что сказанное им может оказаться правдой, ибо я отметил четыре звезды в форме мандорлы[150], которая была почти неподвижной; и если Бог даст мне жизнь и здоровье, я надеюсь вскоре вернуться в это полушарие и не вернусь домой, пока не найду Полюс[151]».

Что из всего этого следует? Приведенный отрывок захватывает воображение каждого, кто его читал. Он воспроизведен во всех печатных версиях, пиратских или законных, путешествий Веспуччи. Трудно поверить, что эти строки принадлежат тому, кто всегда оставался к северу от экватора. Ранние граверы, готовившие отчеты Веспуччи к печати, усеивали свои страницы звездами. Это открытие явно признавалось прорывом в астрономии. На основании этих слов Америго «назначили» открывателем Южного Креста, или, по меньшей мере, стали считать его предсказателем.

Прежде чем давать оценку этим суждениям, полезно рассмотреть свидетельство, касающееся другого его прославленного достижения во время этого путешествия: измерение долгот в открытом море. И вновь влияние Птолемея и образования Веспуччи, полученного в рамках птолемеевской школы, являются существенной частью бэкграунда. Предложенный Птолемеем метод проецирования карты мира на градусную сетку (состоящую из линий долготы и широты) на практике был неприменим из-за состояния технологий на тот момент, но он надолго очаровал географов. Еще до того, как тексты Птолемея дошли до Флоренции, ученые уже знали о нем понаслышке. Городской космограф 13-го века, работая по очевидно ненадежной и спекулятивной карте мира, предположил, что Пекин лежал на 165 градусов и 58 минут восточнее и на 46½ градусов севернее Флоренции[152]. Его метод был здравым в своей основе: он использовал расчетные времена затмений для фиксации относительных долгот мест, расположенных на измеренных расстояниях от Флоренции, и экстраполировал расчеты, оценивая более удаленные места по тем пространствам, что они занимали на карте. Тосканелли расширил метод, составив таблицу из оценочных долгот и широт с целью применить результаты при создании новой карты мира, основанной на принципах Птолемея.

Применявшийся Веспуччи метод расчета долгот (принято считать, впрочем, что метод изобрел он сам или, в крайнем случае, в его эпоху) был хорошо известен еще в античности и в Средние века, по меньшей мере в теории. Вот как это работало. Можно предсказать время, когда два небесных тела наложатся на небе друг на друга с позиции наблюдателя. Чаще всего для этой цели выбирают Луну и какую-то другую планету, так как их можно наблюдать невооруженным глазом, а быстрое движение Луны по небу означает, что такие совпадения случаются относительно часто. Веками астрономы занимались тем, что строили таблицы таких предсказаний. Веспуччи имел печатную копию знаменитого набора таблиц этого типа, составленных в Нюрнберге и Толедо. Записывая время, в которое он наблюдал те же самые совпадения в другом месте, он мог вычислить временну́ю разницу между этим местом и Нюрнбергом или Толедо. А это позволяло узнать долготу его местоположения, так как разница во времени прямо пропорциональна разнице в долготе.

Иным способом, или для независимого подтверждения полученных данных, в теории можно было рассчитать долготу путем измерения разницы в градусах между положением Луны и другого небесного тела относительно наблюдателя в данное время. Этот метод, который астрономы называли методом «углового расстояния», был совершенно невозможен при технологии, которую Веспуччи имел в своем распоряжении; ни один инструмент того времени не был достаточно мощным и в нужной степени откалиброванным, ни один часовой механизм не обеспечивал требуемой точности. В любом случае Америго сильно переоценивал скорость движения Луны по небу, так что никакие вычисления, которые он сделал на основе углового расстояния, не могли оказаться верными, разве что по счастливому совпадению. И, что совсем уж плохо, Америго, похоже, не знал места, для которого имевшиеся у него печатные таблицы готовились: те, что относились к Нюрнбергу, он попеременно привязывал то к Феррара, то к Кадису. Не приходится удивляться тому, что он писал: «Относительно долготы я утверждаю, что в нахождении ее я столкнулся с такими сложностями, что лишь с величайшим трудом удалось вычислить точное расстояние, которое я проплыл, в терминах долготы»[153]. И всё же, несмотря на все эти препятствия, часть из которых он осознавал, Америго утверждал, что способен вычислить угловое расстояние между Луной и Марсом в нужный момент.

Этот момент возник 23 августа 1499 года. Совпадение, согласно имевшимся у Америго таблицам, произошло «в полночь или за полчаса до нее». Но он не мог наблюдать совпадение воочию, так как с учетом его местонахождения оно произошло перед заходом солнца. Поэтому он измерил расстояние между Луной и Марсом при их первом появлении и повторил измерения в полночь по местному времени. Результаты измерений оказались противоречивыми, и всё же Америго не обнаружил трудностей при их сведении. Он полагал – по его утверждениям, на основании этих наблюдений – что временна́я разница между его положением и меридианом из его таблиц, который он на этой стадии связывал с Феррара, составляла примерно 5,5 часов. Отсюда он сделал довольно странное заключение, что находился в этот момент на 82½ градуса западнее Кадиса, для которого его таблицы не годились. Более того, Кадис располагался более чем на 17 градусов западнее меридиана использовавшихся Веспуччи таблиц.

Если вспомнить тревожные нестыковки в его отчетах, то возникает вопрос: чего сто́ят его вычисления? Использованный им, по его утверждению, метод зависит от точности как «засечек» времени, так и собственно наблюдений. Если Америго находился на борту корабля, что следует из контекста его рассказа, то любое движение судна может помешать точному измерению времени и наблюдениям за небом. Ни один из навигаторов, пытавшихся применить этот или похожий метод в море до появления телескопов, не преуспел в получении более или менее точных результатов. Даже в стабильных условиях на суше метод оставался ненадежным; на него нельзя было полагаться до середины 18-го века, когда более точные таблицы, хронометры и телескопы сделали его практически применимым. Для полноты картины добавим, что неточности, допускавшиеся составителями и печатниками при подготовке таблиц, лишали попытки Веспуччи какого-либо смысла.

Но где, собственно, находился сам Веспуччи в момент совпадения светил? Какова была реальная долгота его местонахождения в сравнении с той, которую, как он утверждал, он вычислил? Охеда добрался до Эспаньолы 5 сентября 1499 года. Какими бы ни были прежние отклонения флотилии от маршрута, на этой стадии путешествия, насколько нам известно, Веспуччи был вместе с ним. Отсюда следует, что 23 августа Америго всё еще находился на самом полуострове Кокибакоа, или где-то неподалеку, в окрестностях Кабо де ла Вела. Это не более чем на 64 градуса западнее Кадиса. Стало быть, он примерно на час с четвертью отставал от «своей» засечки времени. Конечно, во время обсуждаемого наблюдения он мог находиться не с Охедой. Но даже если он был в ином, неизвестном нам месте, оно едва ли располагалось много западнее. Напротив: поскольку, по его же утверждению, он провел август в пределах 4-х или 6-ти градусов от линии экватора, он должен был быть ближе к меридиану Кадиса, поскольку побережье имеет тенденцию уходить к востоку по мере приближения к экватору. Чтобы цифры Веспуччи были достоверными, он должен был находиться где-то в глубине Тихого океана.

После распутывания этой «кошкиной люльки» неопределенностей и ошибок читателю будет приятно узнать, что тайна получения Веспуччи своих цифр имеет очень простую разгадку. Все его утверждения касательно того, как он умело управлялся с астрономическими и математическими проблемами исчисления долгот, являются полной чушью и не более чем жонглированием научными терминами, чтобы запутать читателя и внушить к себе уважение. Величина 82½ градуса не явилась результатом его наблюдений или вычислений: Веспуччи получил ее от Колумба, который рассчитал – и очень неточно – долготу восточного берега Эспаньолы, засекая момент наступления лунного затмения в 1494 году[154]. Вычисления Колумба чудовищно неточны, но, во всяком случае, он сделал некоторые наблюдения, на которые и опирался в своих расчетах. Не используя самостоятельно составленных (а может быть, и вообще никаких) таблиц, Веспуччи позаимствовал это число у своего предшественника в предположении, что он находился примерно в той же части Земли[155]. Настоящая тайна заключается не в том, как Веспуччи сделал свои вычисления, а в том, почему люди ему поверили. Ничем не подкрепленные заявления дали ему статус, которого он страстно желал – признанного мага. Веспуччи стал наиболее востребованным астрономом в Европе.

Доверие внушало его техническое оснащение – точнее, зрителей впечатлял способ обращения Америго с инструментами. Квадранты во времена Веспуччи были большими, неуклюжими и плохо откалиброванными приборами. Имелись уже изящные и элегантные астролябии, но они не годились для измерения угловых расстояний. Для вычисления угла возвышения небесного тела над горизонтом инструмент требовалось удерживать в подвешенном состоянии строго вертикально. Чтобы использовать прибор для своих нужд, Америго должен был держать его боком, не меняя при этом угол зрения. Его инструменты были игрушками чародея, без сомнения, полезными для внушения благоговейного страха впечатлительным матросам и способными обмануть доверчивых историков, но для практической и каждодневной работы они не годились. Колдуя над квадрантом и астролябией, Веспуччи напоминал скорее обычного фокусника, отвлекающего аудиторию реквизитом. Он явно не мог составить собственные таблицы долготы, и его романтические наблюдения южного неба, даже важные и любопытные, очевидно, никак не были связаны с инструментами. Его скорее можно было назвать даже не «чокнутым», сколько псевдо-«чокнутым» профессором, аффектированно ловко управляющимся с инструментами, устройства которых зрители не понимали. Он первым заявил, что ведет расчеты по методу угловых расстояний, и его предполагаемая попытка опередила на несколько лет первую известную публикацию о данном методе[156]. Но чтобы признать за ним это достижение, нужно, чтобы оно было реальным.

Веспуччи напоминал персонаж, хорошо известный по литературной сатире того времени, посвященной тщеславию – «Корабль дураков». В 1494 году под этим названием появилась известная поэма Себастьяна Бранта, представлявшая жизнь как путешествие на корабле, набитом дураками. Босх нарисовал одноименную картину примерно в то время, когда Веспуччи был в море. Первый отчет Колумба о его пересечении Атлантики явно помог вдохновению поэта, увидевшего его немецкое издание. В ранних изданиях с виршами Бранта на титульной странице был рисунок с дураками, готовыми отправиться в плавание в поисках «Наррагонии», «Земли дураков» (или Глупландии) – первый духовный спазм, вызванный открытием Нового Света. Кто бы что ни думал по поводу названия Америки, всё же хорошо, что брантовский ярлык не прилип к новому континенту.

Одним из путешественников на корабле Бранта был космограф. На гравюре оригинального издания он старается измерить Землю с помощью циркуля, в то время как демон шепчет ему на ухо:

Кто земли, небеса, моря

Всё мерит, верою горя,

Тот глуп, и тратит время зря.

Дурак Бранта имеет много общего с Веспуччи:

Назвать глупцом необходимо

Того, в ком страсть неукротима,

Кто бродит с циркулем всегда,

На карте метя города,

Кто хочет знать наверняка

Насколько суша велика,

У моря глубина какая,

И что таится там, у края,

Как у границы небосвод

Удерживает толщу вод,

И, если люди там и тут,

То кто они и чем живут,

Найдутся ль страны в той дали,

С обратной стороны земли,

Чем к тверди крепится народ,

Коль всё у них наоборот,

И как разъять, держа компа́с,

Наш мир, что цельным был до нас?

Перевод Дм. Якубова

Эта сатира, может быть, как раз на Америго.

И всё же тот факт, что он был неумелым навигатором в начале своей карьеры морехода, не означает, что он не мог обучиться этому ремеслу. Первое путешествие стало для Америго практическим шансом. В следующем плавании он дал точную оценку долготы, посчитав, что острова Кабо-Верде расположены примерно в шести градусах западнее Канарских островов – что недалеко от истины, если провести меридианы примерно через центры обоих архипелагов[157]. Он постепенно накапливал опыт и приобретал пусть и преувеличенную, но широко признанную репутацию мастера своего дела. Петер Мартир д’Ангиера признавал за ним достоинства опытного морехода и астронома, а также считал его создателем или вдохновителем создания карты земель, расположенных за экватором. После смерти Америго в его адрес звучали похожие похвалы от экспертов, не имевших явных причин для укрепления репутации флорентийца. От Джованни Веспуччи, хотя тот и был его родственником и протеже, можно было ожидать, что он воспользуется шансом выйти из тени своего ментора, но он подтверждал, что часто видел своего дядю за вычислением широты, и у него были судовые журналы, которые вел его знаменитый предок. Себастьян Кабот, не испытывавший симпатий к Веспуччи, клялся, что Америго был «человеком, опытным в расчете широт»[158]. Оба свидетельства были записаны вслед за кастильским диспутом с Португалией относительно Тордесильясской линии.

Итак, торговец-превратившийся-в-морехода стал – по крайней мере, во мнении людей – экспертом-космографом и авторитетом в науке навигации. Действительно ли его так преобразило море или это было то, что мы сейчас называем «завихрение ума»? Нет сомнений, что Америго по-настоящему обрел новые качества и придал своей жизни новое измерение. Его описание своих трудов по исчислению долгот во втором плавании очень интересно:

«Долгота более трудна [чем широта] для вычисления и поддается немногим, кроме тех, кто всегда бодрствует и следит за совпадениями Луны и планет. Ради вычисления упомянутой долготы я потерял сон и сократил свою жизнь на десять лет. Но усилия не пропали даром, потому что я надеюсь стяжать, если мне суждено благополучно вернуться домой, давно заслуженную мною славу. Да не осудит Господь мою гордыню, ибо моя работа посвящена служению ему»[159].

Ростки его интереса к космографии взошли, как мы видели, во время учебы во Флоренции. Жизнь в Севилье, вероятно, усилила честолюбивые устремления. Крайне заманчиво – и множество историков поддались искушению – романтизировать честолюбивые помыслы, обратив их в мечты, словно Веспуччи был предтечей Гумбольдта или Вильяма Эрнеста Хенли, которого усердное чтение в детстве отправило к неизведанным берегам. В какой-то момент он, похоже, купил карту. Факт может показаться малопримечательным, но даже во времена, когда карты были редкими и дорогими, его карта выделялась среди прочих. Она стоила 130 дукатов – дороже, чем те ценные картины, что Лоренцо Великолепный развесил у себя в спальных покоях. Более того, это была морская карта, сделанная на Майорке (где работали некоторые из лучших картографов Средних веков) Габриэлем де Вальсека, чье мастерство известно по многим сохранившимся до наших дней образцам. И на ней была изображена Атлантика – не просто побережье Средиземного моря или атлантический берег Европы, как на большинстве карт того времени, но океан во всю ширь. Как и все работы Вальсека, эта была попыткой изобразить мир реалистически: картографический эквивалент живописи эпохи Ренессанса в эстетике реализма. На ней были отражены все новые открытия в Атлантике, сделанные португальскими мореплавателями за последнее время. К примеру, эта карта – единственное дошедшее до нас свидетельство об экспедиции 1427 года португальского мореплавателя, впервые установившего истинное расположение Азорских островов друг по отношению к другу; до этого их изображали выстроившимися вдоль оси, направленной с севера на юг. Но неизвестно, когда Веспуччи приобрел эту карту. Само свидетельство ненадежно: просто сноска на краю карты, сделанная рукой в конце 15-го или начале 16-го века. Предположение, что Америго купил ее во Флоренции еще в молодости – обычная «утка», запущенная его биографом 19-го века[160]. Карту, если ее можно связать с Веспуччи, невозможно хронологически соотнести с его карьерой. Но она легко укладывается в контекст его развивающегося интереса к изучению моря и растущих исследовательских амбиций.

Переезд в Португалию

После бесцельных шатаний в районе экватора часть флотилии, где находился Веспуччи, вернулась и воссоединилась с Охедой. Туманная хронология сохранившихся отчетов не дает точных данных. Но описания Веспуччи сражений с аборигенами достаточно схожи с отчетами Охеды и других членов экспедиции, чтобы можно было с определенной долей уверенности предположить, что все они принимали в них участие. (Хотя может статься, что Веспуччи в некоторых местах своего отчета использовал не только собственный опыт, но и что-то заимствовал у своих товарищей по путешествию.) Охеде же, раз он не сумел установить право собственника на промысел жемчуга на побережье, нужно было думать о том, чтобы утвердить за собой открытие Кокибакоа – побережья от мыса Кордеро до мыса Кабо де ла Вела. В 1501 году монархи отдали ему эту область для дальнейших исследований, присвоив титул «губернатор Кокибакоа». В результате ненужных проволочек к тому времени, как суда отошли от побережья, они были изъедены червями-древоточцами. Пришлось искать убежище на Эспаньоле.

Веспуччи, похоже, не остался с Охедой, который посвятил несколько месяцев (возможно, целых полгода) подстрекательской деятельности на форпостах Колумба, яростной ругани с его людьми и рейдам с целью захвата рабов. Веспуччи отправился домой, чтобы реализовать жемчужины, полученные им задешево путем обмена у аборигенов: четырнадцать из них «доставят большое удовольствие королеве»[161], а остальные, стоимостью по меньшей мере в тысячу дукатов, он, по позднейшему признанию, оставил у себя. Хотя ему удалось получить достаточный барыш, не все из его товарищей по плаванию оказались столь же удачливыми. Снаряжение похода обошлось относительно дешево, но в целом предприятие едва ли оказалось прибыльным: оно принесло только 500 дукатов, которые были поделены между выжившими, или (что в пересчете давало примерно ту же сумму) 190.000 maravedies, имевших тогда хождение в Кастилии. Это оценка Веспуччи, и она как будто согласуется с той сохранившейся частью документов, которые показывают прибыль в 120.000 maravedies. Но документы, повторимся, сохранились не полностью[162].

Этих денег было недостаточно, чтобы «отбить» расходы на экспедицию. Поэтому инициаторы похода захватили 200 аборигенов в качестве рабов, чтобы покрыть издержки. В жуткой тесноте на бортах возвращавшихся судов 32 из них умерли в пути. Но яркие, хотя и зыбкие перспективы гораздо больших богатств в виде россыпей жемчуга, если удастся грамотно организовать его добычу, не говоря уже о других драгоценностях, о которых Веспуччи туманно намекнул, оказались неодолимым соблазном. Путешествие дорого обошлось Америго, ибо он заканчивал поход, будучи болен лихорадкой. Но, как он писал, «я надеюсь с божьей помощью скоро выздороветь, ибо лихорадка не длится долго и меня не бьет дрожь»[163].

В конце своего отчета о первом путешествии Веспуччи утверждал, что ему вот-вот поручат руководство флотилией из трех кораблей для выполнения некоей миссии. Вместо этого мы видим, что вскоре он покидает Испанию и переходит на службу в Португалию. Это никак не задевало его честь; исследователи, как ученые и художники, колесили по миру в поисках покровителей. По словам Веспуччи, его пригласил король Португалии. Так как он был, насколько мы знаем, единственным участником в своем предыдущем путешествии, кто честно сообщил об открытии земли в зоне навигации, приписанной Португалии по договору, это утверждение не кажется невероятным. Более того, сообщение Веспуччи о существовании такой земли было независимо подтверждено португальскими навигаторами в мае 1500 года, когда Педру Алвариш Кабрал, отправившийся в индийскую Калькутту, проник глубоко в Южную Атлантику в поисках западных путей, по которым он мог бы обогнуть Мыс Доброй Надежды и попасть в Индийский океан. В процессе этих поисков он «наткнулся» на Бразилию.

Тем временем для Веспуччи, даже отставляя в сторону манящие огни Португалии, Кастилия становилась проблемной гаванью. В 1499 году волна неприязни к иностранцам накрыла королевство. Одной из жертв стал Колумб, ибо это был год его унижения: «подпавший под обвинения, – писал адмирал, – как никому не нужный чужестранец». Среди пострадавших в Севилье было много генуэзцев. Старый знакомец Америго Франческо да Ривароло был среди тех, кто подвергся штрафам и более или менее произвольной конфискации собственности[164]. Пока Веспуччи находился в своем первом плавании, монархи запретили дальнейшее участие иностранцев в исследовании Атлантики. Этот запрет распространялся и на поход, назначенный на август 1500 года[165]. Предположение, что метили главным образом в Веспуччи – явное преувеличение. Он был посторонним, захваченным событиями гораздо более крупными, причиной которых отдельная личность стать никак не могла.

В этих обстоятельствах Португалия была естественным убежищем. Помогли флорентийские связи. Колония соотечественников в Лиссабоне была более многочисленной и влиятельной, чем в Севилье. Когда Веспуччи унаследовал бизнес Берарди, клиентом последнего был не только Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи. Берарди также представлял Бартоломео Маркиони, крупнейшего флорентийского банкира в Лиссабоне, который помогал в подготовке и финансировании португальских изысканий в Индийском океане.

Итак, ближе к концу 1500 года или в самом начале 1501-го Веспуччи отправился в Лиссабон. Но в каком качестве португальский король принял его на службу, остается неясным. Цель и характер путешествия, в которое он отправился в 1501 году, совершенно неопределенны, кто и как руководил флотилией – непонятно. Разумно предположить, что основная задача состояла в том, чтобы пройти путем Педру Алвариша Кабрала и повторно обследовать землю, названную им Вера Крус – часть того, что сегодня мы знаем как Бразилию. Таково предположение большинства португальских хроникеров, имевших доступ к документам, ныне утраченным. Более того, на обратном пути один из штурманов Кабрала отметил встречу в море (в конце мая 1501 года недалеко от островов Кабо-Верде) с флотилией (на одном из ее кораблей, вероятно, находился Веспуччи), «которую наш король Португалии отправил исследовать новую землю»[166]. Сам Веспуччи докладывал о той же самой встрече Лоренцо ди Пьерфранческо 4 июня и немедленно записал свой вывод, что земля, на которой высадился Кабрал в Новом Свете, была «той самой, которую я открыл для короля Кастилии, только несколько восточнее»[167].

Сейчас этот факт, хотя и никем не отмеченный, выглядит исключительно курьезно. Веспуччи находился в экспедиции, занятой повторным открытием земли, которая уже была открыта Кабралом; и всё же он сообщил о Кабрале своему покровителю так, словно это была новость. Возможно ли, что он не знал о цели собственной экспедиции? Или у него был какой-то важный мотив (который уже невозможно установить), чтобы тревожить своего покровителя открытием, скрывая запоздалость своего отчета? В любом случае вывод Веспуччи, что «его» земля совпадает с землей Кабрала, был верным, хотя и рискованным, поскольку он не мог знать, что побережье тянулось от точки, в которой он покинул его, до точки высадки Кабрала.

В данном случае Веспуччи не утверждал, что он руководил походом. Напротив, в более поздних записках он воспользовался случаем, чтобы осудить неназванного руководителя за проявленную некомпетентность. В другом печатном отчете о плавании, опубликованном под именем Веспуччи, редакторы вставили драматическую интерлюдию, в которой экипаж избирает Веспуччи на замену этому руководителю. Это была, вероятно, фантазия, вызванная очевидным презрением Веспуччи к высшему офицеру. Не выставил Веспуччи себя и как профессионального навигатора. Он проходил по разряду пассажира, как да Мосто в свое время, или как представитель меркантильных интересантов, таких, как флорентийские банкиры в Лиссабоне; очень вероятно, что они материально поддерживали путешествие (ибо основное финансирование для португальских исследований, насколько нам известно, поступало в тот период именно из этого источника). В этот раз, впрочем, когда Америго расчехлял квадрант и астролябию, он делал это более умело, чем ранее, и потому добивался некоторых результатов.

Независимые источники позволяют утверждать, что путешествие на самом деле состоялось. Корабли вернулись, согласно венецианскому послу в Португалии, 22 июля 1502 года. Посол в нескольких строках сумел передать большое число деталей: «Капитан говорит, что он исследовал более 2500 миль нового побережья, но так и не достиг его конца; и он сказал, что каравеллы прибыли гружеными бразильским лесом и кассией; но не добыто никаких специй»[168]. Бразильский лес, обильно росший на побережье, был сырьем для получения красителей. Кассия представляла собой специю или приправу невысокого качества, напоминающую по вкусу корицу; она как будто не росла в регионе, которого достигла экспедиция. Очевидно, посол испытывал чувство облегчения, когда докладывал, что португальцы больше ничего не нашли, поскольку процветание Венеции зависело от привилегии доступа к восточным рынкам Средиземного моря с экзотическими специями, перевозимыми через Индийский океан. Если бы на западном берегу Атлантики их можно было достать проще или дешевле, то Венеция рисковала потерять свой бизнес.

Все остальные наши знания об этом путешествии получены из собственных рассказов Веспуччи и от хроникеров – и, как верят некоторые ученые, от картографов – последние, похоже, очень полагались на его информацию. И как всегда, при попытке понять, откуда она появилась у Америго, трудно разделить факты и выдумку. Первая из предложенных Веспуччи версий, и, очевидно, самая достоверная – его отчет, адресованный Лоренцо ди Пьерфранческо – «мой великолепный патрон», так обращается к нему автор. В отличие от последующих версий, эта никогда не появлялась в печати и в ней мало признаков, говорящих о допечатной подготовке. В дошедшей до наших дней рукописи нет явных редакторских интерполяций или искажений. Но всё же в ней хватает туманных и противоречивых мест. Попробуем извлечь из документа максимум пользы.

Экспедиция следовала маршрутом Кабрала через острова Кабо-Верде. Отсюда начался долгий 64-дневный переход курсом запад-юг-запад. Если всё так и было, то это – самый трудный из известных нам переходов Атлантики 16-го века. Кабралу потребовалось только 28 дней. Флотилия достигла берега, по утверждению Веспуччи, в 80 лигах от островов. Это, очевидно, еще одна заведомая переоценка исследователя, которому хотелось верить, что он оказался ближе к Азии: максимально допустимое расстояние – 600 лиг или 2400 миль.

Но ни одна попытка точно указать место подхода к берегу не кажется по-настоящему убедительной. По широте примерно подходит мыс Сан-Роке, расположенный на 5 градусов южнее отметки, указанной в более поздних версиях отчета Веспуччи. Было предложено место Прая дос Маркос вблизи Трес Ирмаос в Рио-Гранде-ду-Норти; основанием послужило наличие ориентировочных столбов, которые могла там установить как раз экспедиция Веспуччи (иного объяснения им не находится)[169]. Некоторые авторы предлагали в качестве места, описанного Веспуччи, окрестности мыса Калканьяр. Но записи Веспуччи по обычаю туманны: местность полна аборигенов и «чудесных произведений Бога и Природы»[170].

Экспедиция проследовала далее на восток, войдя, как написал Веспуччи, «в жаркую зону» – разочаровывающий оборот, так как по его же отчету они и прежде были в «жаркой зоне» – в тропиках, в процессе пересечения океана. Они пересекли экватор и тропик Козерога, исследуя побережье, до точки, которую Веспуччи обозначил как 32 градуса южной широты[171]. Чтобы узнать, как далеко продвинулась экспедиция, следовало бы обратиться к картам. Но они способны только ввести в заблуждение. Сохранилось не более пяти карт Нового Света, которые могли быть сделаны между возвращением Веспуччи и опубликованием в 1504 году нашпигованного вымыслами отчета о вояже, который поставил читателей и интерпретаторов в тупик. Только одна точно попадает в нужный временной интервал. Это красивая карта Кантино, купленная в Лиссабоне 19 ноября 1502 года послом герцога Феррара. Даже если бы все карты можно было точно привязать к нужному отрезку времени, это не давало гарантии, что представления о побережье Нового Света были получены на основании какой-либо независимой информации; составители этих, как и многих последующих, карт могли полагаться на собственные отчеты Веспуччи или данные, получение которых ему приписывали. Карта Кантино не включает в себя того, что – для картографа – было самой свежей информацией о Бразилии; но она, похоже, целиком основана на путешествии Кабрала.

Другие карты совсем бесполезны для нашей цели: если их создатели и берут в расчет какие-то утверждения Веспуччи, то просто иллюстрируют печатный отчет о его путешествии и тем самым не могут его подтверждать. Ко времени их изготовления по меньшей мере еще один португальский поход достиг берега Бразилии и расширил знания о ней по сравнению с экспедицией Веспуччи. Если учесть искажения, которые носят довольно систематический порядок, то можно заключить – ни одна из карт не выносит самую далекую точку юга, известную навигаторам на побережье Южной Америки (с названием «Кананор» на большинстве карт), много ниже 25 градусов южной широты[172]. Разногласия между письменными рассказами о путешествии и картами объясняются тем, что работа картографов отражает доступ последних к другим, возможно, официальным отчетам. В них есть названия некоторых мест, упоминаемых в печатных версиях отчета Веспуччи, но изготовители этих карт менее склонны к преувеличениям[173].

Исследователи проникли еще дальше на юг открытым морем. Они находились вне зоны видимости Полярной звезды и Большой и Малой медведиц в общей сложности 9 месяцев и 27 дней. Далее следуют восторженные, но бессодержательные рассказы Веспуччи относительно красоты, ясности и многообразия звезд на южном небе. «В заключение, – писал он, – я отправился в область Антиподов, так что мое плавание покрыло четверть мира». Он, по-видимому, имел в виду, если судить по предложенному в Mundus Novus объяснению, что расстояние между самой северной и самой южной точками, в которых он побывал, равно четверти окружности земного шара. Лиссабон, как он говорил, находится примерно на 40 градусах северной широты, и он доплыл оттуда до 50 градусов южной широты, что в сумме дает 90 градусов[174].

Семена будущих ошибок были посеяны именно здесь. Когда Веспуччи утверждал, что «открыл четвертую часть мира», то хотел этим, по сути, сказать, что его плавание покрыло 90 градусов окружности Земли. Но так как три континента – Европа, Азия и Африка – были уже известны географам того времени, которые называли их «частями» света или мира, то «четвертая часть» означала для них четвертый континент. Для Веспуччи, однако, заявление об открытии нового континента было отдельным утверждением. Вовлекая в дискурс Антиподов, он, как мы далее увидим (стр. 193–202), вступал в еще более загадочные и сложные дебаты. Усердные попытки Америго посчитать, какую часть окружности Земли он преодолел, можно воспринимать как невинную форму тщеславия. Полагаю, что многие читатели, подобно мне, примерно в таком же духе развлекаются и тешат свое самолюбие, отмечая свои маршруты на уличных картах во время посещения незнакомых городов.

Я подозреваю также, что Веспуччи вновь имитировал, или, возможно, эмулировал достижения, о которых с гордостью докладывал сэр Джон Мандевилль. Мандевилль объяснял, что мир делится на два полушария. «Из одного полушария я видел северную часть до 62 градусов 10 минут, считая от Полярной звезды». Звучит внушительно, но нужно учитывать ненадежность его гипотетических измерений: по его расчетам выходит, что он должен был находиться в южной Бельгии в момент своих предполагаемых странствий.

«И из другого полушария к югу я достиг точки в 33 градуса 16 минут. В сумме это дает 95 с половиной градусов. Так что недостает 84 с половиной градусов, чтобы охватить весь небосвод. Четверть его содержит 90 градусов. И значит, я видел три части его, и почти 5 с половиной градусов сверх того»[175].

И всё же, если литературная традиция повлияла в этом отношении на Веспуччи, его мнение, будто он добрался до 50-го градуса южной широты, удивительно само по себе. Если мы правы, отбрасывая как описку или считая сумасбродным его утверждение, что он зашел ниже 60-го градуса к югу в предыдущем плавании (стр. 108), то ни один другой навигатор не добирался так далеко до Магеллана в 1520 году. Даже сэр Джон Мандевилль, также умевший обращаться с астролябией, но составлявший исключительно абсурдные таблицы, утверждал, что достиг только 33-го градуса – и есть подозрение, что Веспуччи очень хотел побить его рекорд.

Насколько можно доверять оценке Веспуччи? Во время проведения измерений он находился в открытом море; этот факт, безусловно подразумевавшийся в самом раннем из его сохранившихся отчетов о путешествии, был явным образом подтвержден в его более позднем письме[176]. Он не объяснял, как выполнялись измерения; возможно – путем простой экстраполяции, исходя из расположения солнца. Здесь уже речи об ошибке переписчика идти не может, так как печатные издания, основанные на ныне утерянных манускриптах, повторяют его утверждение. Более того, оно было повторено – на самом деле, даже усилено – моравским географом, проживавшим в Лиссабоне и известным португальцам под именем Валентим Фернандиш, который в 1503 или 1504 году написал, что португальский флот обнаружил и крестил многочисленных аборигенов вдоль побережья длиною 760 лиг в районе, открытом Кабралом. «Наконец, повернув к югу, он достиг 53-го градуса в сторону антарктического полюса и, поскольку море стало крайне холодным, повернул к родным берегам»[177]. Интересная и никем не отмеченная характеристика этого описания: хотя Веспуччи никогда не утверждал, что крестил кого-то в своем втором путешествии, такое утверждение связывается с его первым путешествием в приукрашенной печатной версии[178]. Итак, хотя Валентим Фернандиш, возможно, ошибался в деталях, он явно имел доступ к некоторой ныне утраченной информации, полученной по итогам вояжей Веспуччи.

Единственное объяснение, которое может иметь хоть какой-то, пусть и весьма невеликий смысл, состоит в том, что по окончании исследования части побережья флотилия повернула на юго-восток и направилась в глубину Южной Атлантики. Маневр кажется странным и явно несовместимым с проектом Веспуччи по нахождению западного пути в Азию. Веспуччи, однако, не был командующим. А истинный командующий, кем бы он ни был, знал (или думал, что знал), что у «Кананора» он достиг пределов плавания, назначенных Португалии. Этого достаточно, чтобы объяснить его неудачу в дальнейшем изучении побережья. Также решение вернуться в Атлантику согласовывалось с обычным португальским подходом к Индийскому океану.

Если, как утверждает Веспуччи, они действительно потеряли из виду Большую Медведицу, то должны были опуститься ниже 26-ти градусов к югу. Флотилия же едва ли могла добраться до 50 или даже 53-го градуса южной широты; на пути ей встретились бы «ревущие сороковые». Относительно красочной детали Валентима Фернандиша о холоде можно предположить только, что либо моряки были слишком чувствительными, либо перед нами литературный штамп; как мы еще увидим (стр. 195), Веспуччи по данным своих измерений придет к заключению, что на крайнем юге мира очень холодно.

Если судить по отчету Веспуччи, написанному для Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи в конце вояжа, он планировал продолжить пребывание на службе у короля Португалии. Вместо этого он спешно вернулся в Испанию с очевидной обидой. Почему? Один из самых древних мифов об Америго представляет его бескорыстным исследователем. В некотором смысле он сам верил в этот миф или поддерживал его – возможно, исполненный мыслей о дантовском Улиссе (стр. 143–145), который «испытывал жгучее желание познать мир»[179]. Веспуччи уходил в море, как он сам однажды выразился, «чтобы просто повидать мир»[180]. О своем втором плавании он утверждал: «Мы путешествовали для того, чтобы делать открытия, а не из корысти»[181]. Он также признавал за собой желание прославиться. Но, разумеется, этим дело не ограничивалось. Америго оставался торговцем, даже когда преображался в волшебника, и эксплуататором даже в ипостаси исследователя. Он никогда не терял из виду надежду на награду или шанс на получение выгоды. При необходимости – пускаясь в морализаторство относительно «барыша, который люди ныне ценят так высоко, особенно в этом королевстве [Испания], где неумеренная жадность не знает границ»[182], но оставаясь расчетливым деловым человеком, готовым уцепиться за любой шанс.

Пьеро Рондинелли, бывший конкурент фирмы Берарди и Веспуччи, приводит некоторую саморазоблачительную болтовню Америго в своем письме из Севильи в октябре 1502 года. Это первый из серии документов, показывающий Веспуччи в определенном отношении типичным исследователем того периода. Подобно Колумбу – и многим искателям приключений, курсировавшим между дворами, кастильским и португальским, с просьбами о финансовой благодарности – он был нытиком, ревностно взыскующим прибыльности своих устремлений. Рондинелли выслушал историю человека, родившегося «под несчастливой звездой»; позднее Колумб изложит похожую. Он «перенес множество испытаний и получил мало награды». Он заслуживал большего. Король Португалии отдал его открытия обращенным в христианство евреям – это был термин (как «фашист» в наше время), рассчитанный на автоматическую к автору симпатию. Евреи должны были платить минимальную ренту. Они могли брать рабов и «возможно, найдут другие источники доходов»[183].

Некоторые нытики способны утонуть в чувстве собственной неудачливости. Веспуччи принадлежал к другому сорту: тем, кого разочарования вдохновляют на перемены. Вот почему, на мой взгляд, он был в постоянной готовности к смене имиджа, к рискованным карьерным ходам с непредсказуемыми последствиями.

По возвращении в Испанию он сделал новый ход. Но, прежде чем мы последуем дальше, сделаем паузу и посмотрим на его карьеру публициста «по продвижению себя», которую он развивал параллельно с карьерой исследователя. Мы познакомились, насколько это было возможно, с атлантической одиссеей Веспуччи. С биографической точки зрения более интересно, что он думал о происходящем с ним самим: что видел, как воспринимал увиденное, что происходило у него в голове. К этим темам мы должны еще вернуться. Они потребуют в первую очередь довольно утомительной экскурсии по источникам.

4

Книжная полка «гипнотизёра»

В голове у Америго, 1500–1504: Литературные перипетии

Недостоверные источники искажают историю путешествий. Этот жанр более чем любой другой исторический жанр зависит от географических карт и автобиографических повествований; документы же особенно подвержены искажениям, ложным интерпретациям, «подчисткам» и подделкам.

Структура книжного рынка и рынка географических карт благоприятствует мошенникам, которые делают состояния на умелых фальсификациях. Карта Винланда[184], датируемая предположительно 15-м веком с отметками о пересечении Атлантики норвежцами, обманула некоторых признанных специалистов, когда впервые была представлена публике. Йельский университет приобрел ее за очень большие деньги (точная сумма неизвестна). И всё же, оглядываясь назад, трудно поверить, что эта карта могла ввести кого-то в заблуждение и что какие-то научные сообщества продолжают допускать ее подлинность.

Происхождение карты достоверно не установлено, и ее формат не согласуется с другими известными картографическими продуктами того времени, подлинность которых не вызывает сомнений. Случай Колумба привел к появлению как замечательных, так и заурядных и даже совсем глупых подделок, включая вахтенный журнал, который он предположительно вел на английском языке. Документ таинственным образом и очень вовремя для «обналички» появился у торговца – аккурат к 400-летней годовщине первого трансатлантического вояжа. Нелепое заглавие «Мой тайный вахтенный журнал» не остановило издателя, выпустившего его на бумаге «под пергамент» в переплете, имитирующем овечью кожу[185]. Карта Эспаньолы, сделанная «по легенде» рукой самого Колумба, которую герцогиня Альба купила примерно в то время, когда появилась подделка вахтенного журнала, с тех пор так и включается в качестве иллюстрации в книги, посвященные адмиралу, причем факт ее очевидной поддельности совершенно игнорируется. Множество подделок, выдающихся за рукописи или первые издания первого отчета Колумба о Новом Свете, к тому моменту активно выбрасывались на рынок. Когда нью-йоркская Публичная библиотека отвергла одну из них, торговец порвал ее и выбросил куски в мусорную корзину, откуда эти обрывки извлекли, тщательно собрали, и в таком виде «документ» стал коллекционной редкостью[186]. К 500-й годовщине этой экспедиции испанское правительство, согласно отчетам, заплатило торговцу книгами из Барселоны 67 млн. песет за неизвестный ранее манускрипт – предположительно комплект документов, написанных рукой Колумба. Происхождение этих документов публике еще не сообщили, и хотя многие авторитеты поспешили признать этот новый источник, есть все основания сомневаться в его надежности.

Новейшие фальсификаторы следуют в некотором смысле респектабельной традиции. Сами мореходы и их современные редакторы, издатели и переводчики всегда были известны вольным обращением с фактами. Собственные интересы, самолюбование, самореклама, самообман и прямая ложь искажают повествования исследователей, ибо они суть автобиография, а автобиография – пропитанный страстью и отравленный эмоциями вид литературы. Преувеличение – самый незначительный из грехов этого жанра.

Только дураки, как сказал д-р Джонсон, пишут не из желания заработать денег. Литература о путешествиях страдает от порока, присущего всем популярным жанрам: она должна быть сенсационной, чтобы хорошо продаваться. В душе каждого пишущего о путешествиях притаился барон Мюнхгаузен, стремящийся поддразнить и проверить доверчивость своего читателя. Издатели теснятся у самого его локтя, подобно бесенятам Маммоны, и предлагают редакторские «улучшения». В эпоху позднего Средневековья и на раннем этапе современной истории эти улучшения зачастую состояли в серьезных искажениях, нацеленных на то, чтобы сделать книги более «продажными»: то, что сейчас называется «в расчете на галёрку» – выкинуть всё, что звучит слишком заумно, и дописать воображаемые или списанные из других источников эпизоды, чтобы добавить «перчику» к рассказу, который правда делает пресноватым.

Сирены в источниках

Традиция освятила искажение истории. Средневековые книги о путешествиях нельзя представить себе без того, что читатели, писатели и издатели называли mirabilia: чудеса, монстры, колдовство, мифические существа и места, причуды климата и топографии. Особенно это было верно в отношении книг 12-го века и позже. Парадоксально, но, возможно, возрождение классического образования восстановило веру в монстров, прославленных греками и римлянами, чье существование у отдельных христианских авторов вызывало сомнения. Плиний Старший, наиболее плодовитый древний писатель по теме естественной истории, помог создать атмосферу, которая благоприятствовала вере в существование монструозного «подобия человеческого».

«Что касается людей, живущих далеко за морем, – рассуждал он довольно логично, – я не сомневаюсь, что некоторые факты многим покажутся чудовищными, и, безусловно, невероятными. Ибо кто может поверить в существование черных людей, если сам их не увидит? И в самом деле, разве есть что-нибудь, что не покажется нам удивительным, когда мы впервые об этом слышим? И сколько всего считалось невозможным, пока не были предоставлены доказательства?[187]»

За этими мудрыми ремарками следует длинный ряд монстров: мифический народ Аримаспы – люди с одним глазом во лбу; Насамонес, все – гермафродиты; мегастены, у кого ноги с восемью пальцами были повернуты назад; Синосефали с песьими головами; одноногие скиаподы; троглодиты, не имеющие шей и с глазами в плечах; волосатые, лающие Choromandae; безротые Астоми, которые принимали еду вдыханием; хвостатые люди; и люди, умевшие заворачиваться в свои огромные уши. Плиний также укрепил веру в различные расы гигантов и антропофагов (иначе – людоедов), и Веспуччи впоследствии будет утверждать, что может подтвердить их существование на основе собственных наблюдений. «Изобретательная Природа, – заключал Плиний, – создала все эти диковины в человеческой расе, а также многие другие, словно для собственного развлечения, хотя нам они кажутся чудесами».

Мифические чудеса прорубили себе дорогу и в жанр травелога. Читатели ожидали их и, по сути, требовали. Отвечая этим требованиям, писатели и издатели литературы о реальных путешествиях должны были заимствовать из других источников подобный материал или приукрашивать собственный рассказ вымыслами. В средневековых версиях истории Александра Великого (Македонского) некоторые мифические эпизоды считались каноническими, например, открытие фонтана молодости или земного рая, встречи с грифонами, амазонками и племенем безротых. Такие эпизоды вплетались в ткань правдивого в остальном рассказа. Похожие выдумки встречаются и в воспоминаниях Марко Поло, одного из наиболее коммерчески успешных писателей о путешествиях того времени. Марко в основном правдив, но критики называли его «Il milione», что можно приблизительно перевести как «мистер миллион» или «человек с миллионом историй» – из-за преувеличений, которыми он или его редакторы дополняли текст, чтобы его было легче продавать. Даже подлинные чудеса Китая западному читателю казались невероятными, но большинство сохранившихся версий книги Марко включают рассказы о людях с песьими головами, островах с лысыми людьми или населенных исключительно мужчинами или женщинами, которые встречаются друг с другом лишь для совокупления. Мифы из рассказов об Александре Македонском перемежаются с реальными на вид эпизодами в наиболее успешной – и одной из любимых Веспуччи – книге 14-го века «Путешествия» за авторством сэра Джона Мандевилля. Сама же книга, полная небылиц, феноменальных чудес, парадоксов, смешных случаев и словесного трюкачества, доверия у большинства современных читателей вызвать не рискует.

Если коротко, то эти жанры – романтический, травелог и агиография[188] – настолько взаимно переплетались, что было трудно отделить правду от вымысла. И в самом деле, читатели верили романтичным включениям в подлинные травелоги и принимали выдумку за историческую работу. Мы знаем об этом, потому что авторы иногда включали домыслы в свои, как они искренне продолжали считать, аккуратные отчеты на равных с подлинными документами и иногда воспроизводили байки целиком, выдавая их за правдивые истории. Джон Ди – астролог эпохи королевы Елизаветы – принял за чистую монету романтические описания подвигов короля Артура, в которых легендарный монарх завоевал Россию, Гренландию, Лапландию и достиг Северного полюса, и посчитал сии подвиги доказательством существования в древние времена британской империи. Его португальский современник Антони Гальвау был настолько убежден в подлинности новеллы 14-го века об атлантическом навигаторе, что «вмонтировал» ее в историю португальской империи, и этот «факт» с тех пор включается в авторитетные работы по теме[189].

Иллюзии и самообман также помогали разыгрываться фантазии авторов, писавших о путешествиях. Вычитанное в книгах усиливалось воображением путешественников, что вело к искаженному восприятия того нового, что встречали они на своем пути. Им грезились вещи, которые на самом деле существовали только в их воображении. Колумб был необразованным самоучкой по сравнению с Веспуччи, однако и его тексты полны выдумок – словно он прорицатель, воспламененный фантазией и видениями. Описывая свои открытия, он вносил в каталог гибридные деревья, никогда и нигде не существовавшие, и много флоры и фауны, которую не найдешь даже в Эдеме. Он слышал певчих птиц посреди океана и видел отблески туманной, одетой в белые одежды фигуры, летящей между деревьями в кубинском лесу. Историки помрачались рассудком, читая рассказы Колумба о его путешествиях, как если бы это были точные вахтенные журналы, описывавшие реальные события, и пытаясь на основании этих рассказов понять, где случилась его первая высадка на берег Нового Света, в то время как его отчеты правильнее считать своего рода поэзией, не содержащей точных данных подобного рода.

Неверное прочтение источников такого типа проистекает из трех ошибок. Первая – неумение отличить подлинную историю от литературного вымысла. История является видом литературы; литература становится источником сведений для истории. Вторая: не умея отделить факты от вымысла, вы усугубляете ошибку, причисляя рассказ исследователей к первой категории, хотя он гораздо ближе к второй. Наконец, важно помнить, что тексты о море пропитаны собственной традицией, в которой океан – это божественная арена, где фортуна зависит от направления ветра, а звезды, согласно астрологическим представлениям, являются божественными посланниками.

Нельзя, конечно, утверждать, что мореплаватели выделялись особенной ненадежностью своих отчетов. Память любого человека – среда, полная наносного мусора. Когда бы мы ни переносили на бумагу или ни пытались извлечь из глубин памяти сведения о реальном опыте, всполохи синапса проявляют в нашем мозгу чужие образы, привнесенные литературой и искусством; накатывает поток протеинов из преувеличений и внешних ошибок[190]. Мы склонны к слиянию реальных событий с тем, о чем мечтали или слышали. Именно это произошло с Веспуччи. Когда он ссылается на свой опыт, то пропускает его через массив прочитанного.

Компилятор рассказов

Чтобы отделить факты от вымысла в заметках Веспуччи, требуется критическое литературное исследование. Подобно мореплавателю, ринувшемуся – как поступил Веспуччи, скажем, в одном из своих путешествий – в грозные, штормовые и холодные моря, мы сейчас пройдемся экскурсией по источникам. Читатели, которым не по душе такого рода путешествия, могут просто опустить эту главу. Но я бы им все-таки посоветовал этого не делать. Навигация по документам – в конечном счете единственный способ продвижения вперед; и хотя я не могу сделать эту одиссею столь же захватывающей, как рассказы великих мореходов, всё же на пути нас ждут и опасные водовороты, и сладко поющие сирены, и величественные скалы – в виде подделок, ошибочного прочтения, исторических «обманок» и ложных предубеждений; скучать не придется до самого конца пути. Предмет рассмотрения в любом случае неотделим от загадки – кем же был Америго на самом деле? Ибо наиболее опасные камни в его фарватере – те, что он сам расставил для доверчивых ученых, а самые манящие, удивительные водовороты – те, что закрутились у него в мозгу.

Когда мы читаем отчеты Веспуччи о его приключениях, то должны помнить о его литературной образованности и склонностях натуры. Сам он ощущал себя писателем, а писателю не возбраняется приукрашивать правду. Его не сдерживала научная строгость историка; традиция, в рамках которой он писал, ставила пылкость речи выше сухой информации. Когда, например, Веспуччи или его редактор погружаются в окрашенные похотью описания гостеприимства аборигенов, нам полагается верить в то, что писатель с его сексуальным опытом способен быть столь вульгарным; его тексты следуют правилам, установленным Марко Поло, «забившим» головы многих читателей того времени[191]. Ибо Марко Поло был кем-то вроде Шехерезады мужского пола, чья роль, когда он жил в Китае, состояла в собирании забавных сказок об империи для услаждения ушей Великого Хана. В следующей главе мы увидим, что «Путешествия» сэра Джона Мандевилля также, похоже, звучали неотступным эхом в голове Веспуччи, особенно когда он сталкивался с людьми в своем «Новом Свете».

Помимо литературы о путешествиях, из которой влияние на Веспуччи оказали главным образом книги Мандевилля и Марко Поло, по нашей теме достойны быть отмеченными еще три вида литературы того времени: рыцарские романы, агиография и поэзия. Хотя, в отличие от Колумба, у Веспуччи нет явных отсылок к рыцарским романам и агиографии, эти жанры пропитывали всю литературу того времени. Мы вкратце обсудим каждый из них. Начнем с поэзии, влияние которой наиболее очевидно, поскольку произведения Петрарки и Данте были хорошо известны Веспуччи; он охотно цитировал их и вкраплял аллюзии к ним в свои тексты.

Источником многих mirabilia, описанных Америго, был Данте. Точнее, Данте их «прописал» в той традиции, в которой воспитывался Веспуччи, скопировав с образцов, уходящих своими корнями в античность. Например, в рассказе об одном из своих путешествий Америго упоминает остров гигантов, расположенный вблизи побережья Бразилии. При их описании он вспомнил миф о гиганте Антее, но не просто (как можно было бы предположить) классическую историю Антея, маниакального убийцы, черпавшего свою силу у земли, а – дантову обработку легенды, где гигант, «высокий, как корабельная мачта», защищал девятый круг Ада и убеждал рассказчика в существовании моря льда[192]. Так что Веспуччи, возможно, испытывал пронзительный холод, приписываемый ему Валентимом Фернандишем (стр. 130), когда он вплыл в южную полусферу – но скорее разумом, а не телом.

Остров женщин, о котором отчитывался Веспуччи – тоже традиционная тема. Сама идея предположительно уходит корнями в эпизод из сказания о Ясоне и Золотом Руне: когда аргонавты прибыли на остров Лемнос, то узнали, что здешние женщины истребили мужчин, отомстив им за измены с женщинами соседнего острова. История тесно сплелась с темой амазонок, которые в античности не считались островитянками, но кого древнегреческий историк и собиратель мифов Диодор Сицилийский в первом веке до нашей эры сделал таковыми. Очевидное заключение, что должен существовать аналогичный остров, населенный мужчинами, с которыми амазонки периодически встречались для произведения потомства, относит нас назад по меньшей мере к арабскому географу аль Идриси, работавшему на Сицилии в 12-м веке. Марко Поло утверждал, что слышал о паре таких островов. О том же писал и Колумб. Один из наиболее полных доступных нам отчетов принадлежит Мандевиллю, который называл амазонок «благородными и мудрыми», хотя и признавал, что они добились независимости путем убийства мужского населения и сохраняли status quo, оставляя на произвол судьбы или убивая своих детей мужского пола. Несомненно, в его рассказе, исполненном черного юмора, присутствовала женоненавистническая ирония[193]. Когда Веспуччи упомянул эту историю, он, возможно, вспомнил Пентесилею – мифическую царицу амазонок, встреченную Данте в Чистилище; она послужила Америго моделью для описания женщин на острове гигантов.

Переработки мифов Данте, очевидно, крепко засели в голове Веспуччи. Но главным для исследователя стал миф об Улиссе, классическом мореходе. Дантов Улисс отличался от других. Например, поэт заставил его утверждать, что за Геркулесовыми столбами[194] [195] не было людей. В умозрительном представлении Веспуччи это звучало эхом традиционной, древней и привычной географии, опровержению устоев которой он помог и гордился этим обстоятельством. Но Улисс Данте был более богатой, значимой и глубоко ироничной фигурой для Веспуччи. Как часто случалось с дантовыми адаптациями классических героев, его Улисс путешествовал дальше, чем предусматривала традиция. Он совершил новое путешествие, удивительным образом предвосхищая путешествия Веспуччи – за Геркулесовы столбы, поворачивая к югу и за экватор. Его стремление вызвало божественный гнев. «От новых стран поднялся вихрь, с налета/ Ударил в судно, повернул его…[196]»[197]. Перед смертью Улисс мельком увидел земной рай.

Он умер во время экспедиции, похожей на экспедицию Веспуччи, путешествуя в той воображаемой географии, в которую поверил Америго. Последний так и не смог избавиться от этого влияния. Он продолжал слышать эхо и видеть образы Данте, и особенно его описания вояжа Улисса, когда тот плыл под южным небом вдоль ранее неизвестных побережий. Когда Америго покинул Севилью, то претворял в жизни строки:

Севилья справа отошла назад,

Осталась слева перед этим Сетта.

«О братья, – так сказал я, – на закат

Пришедшие дорогой многотрудной!

Тот малый срок, пока еще не спят

Земные чувства, их остаток скудный

Отдайте постиженью новизны,

Чтоб солнцу вслед увидеть мир безлюдный!

Данте «Божественная комедия», пер. М. Лозинского

Находясь к югу от экватора, Веспуччи заново пережил видение Улисса, мерцающие звезды «другого полюса», в то время как знакомое небо ушло за горизонт[198]. И водоворот, втянувший в себя и убивший дантова Улисса, закрутился в тот момент, когда герой уже видел земной рай, – гору немыслимой высоты, «подобных гор я ни в одной из стран не видывал»[199].

Петрарка, которого Веспуччи также цитировал и которого читал каждый образованный тосканец, разделял тщеславие Данте и превратил метафору путешествия за пределы Геркулесовых столбов в лейтмотив собственной жизни. «Улисс, – заявил он, – путешествовал не больше и не дальше, чем я»[200]. Для Петрарки это было фигурой речи; Веспуччи мог с гордостью говорить об этом как о факте своей биографии.

Петрарка был кабинетным путешественником. Но его работа была пропитана морем. Сама его жизнь, как он писал, была путешествием. Кораблекрушения в то время случались постоянно, утонуть в море было нетрудно, хотя поэту в жизни это никогда не грозило[201]. Цитате из поэмы Петрарки о крестовом походе «O aspettata in ciel» в тексте Веспуччи удивляться не приходится. Фраза, которую он цитирует по поводу метательного оружия (буквально «выстрелы, переносимые ветром») – о варварах, которые, как считает Петрарка, живут на восточном краю обитаемого мира, и она включена в пассаж, программный для всей карьеры Веспуччи:

Ты в лодке хрупкой отплываешь ныне,

Отринув от себя соблазн мирской.

Легко и невесомо

Зефиром благовеющим несома

Средь мира, где объемлет род людской

Греховная и тягостная дрёма —

Ты, видя гавань на пути далёко,

Спеша найти покой.

Взыскуешь истого достичь Востока.

Пусть северные страны как бы дремлют,

Угнетены морозом искони.

Там небо низко и поля бесплодны,

Но там в седые, пасмурные дни

Народы жребий воинский приемлют, —

Они, от страха гибели свободны,

Разобщены, но Господу угодны,

С германской страстью выкуют клинки,

И горе лиходеям —

Арабам, сарацинам и халдеям,

Живущим воле Божьей вопреки,

Чей род одним владыкой тьмы лелеем,

Что низменны, подлы, трусливы, злобны,

Грязны не по-людски,

Да и грешить почти что неспособны.

Перевод Е. Витковского

Первый из этих стансов задает направление[202], в котором нужно плыть для достижения земного рая. Второй предположительно основан на некоем романтическом источнике о лопарях или финнах; Тацит поместил упоминание о них в свою хронику о северных людях в мифических терминах, подчеркивая их дикость и невинность[203]. В 11-м веке Адам из Бремена, наиболее информированный в отношении Скандинавии средневековый писатель, укрепил миф о моральных качествах суровых людей Севера, которые «презирают золото и серебро, считая их за навоз»[204]. Поэтому ожидания Веспуччи найти похожих людей на соответствующих широтах южного полушария вполне разумны. Утверждая, что некоторые аборигены были обращены в христианство во время одной из его экспедиций, он или его редакторы копировали программу Петрарки по обращению таких людей в христианство и воспитанию из них воинов для крестовых походов.

Петрарка обращался к Святому Духу. Описываемое им путешествие было, очевидно метафоричным. Но метафоры находят отклик в мозгу и воплощаются в реальных проектах. Каждое путешествие есть возможность по меньшей мере для познания себя, даже если оно и не приводит к новым географическим открытиям. Во многих мифологиях душа является кораблем или субстанцией, несомой кораблем к месту успокоения. Даже мозг Веспуччи, как будто уже лишенный во взрослой жизни остатков набожности, которую его тьютор пытался ему привить, был восприимчив к экзальтации, пробуждаемой морским путешествием.

Наиболее читаемым из просоленных морской водой жизнеописаний святых была агиографическая работа Navigatio Brandani, с 10-го века расходившаяся в самых разных версиях и, вероятно, имевшая своим прототипом источник 6-го века. В ней рассказывается история о морских странствиях группы монахов в поисках земного рая или «обещанной земли святых».

Ирландские монахи подвергали себя суровым испытаниям в искупительных скитаниях или в поиске пустыни для повторения подвига Иоанна Крестителя и проверке теми искушениями, которым подвергся Христос. Они плыли на суденышках, сконструированных по образцам традиционных рыболовецких ирландских лодок, характерных для пасторального общества: воловьи шкуры, натянутые на легкий каркас, для герметичности промазанные салом и маслом и скрепленные кожаными ремнями. Они устанавливали только один квадратный парус, ибо их путешествие было проникнуто духом искупительной ссылки: монахи сознательно вверяли себя промыслу божьему. Подобно Аврааму, они отправлялись не в определенное место назначения, но к «земле, которую я покажу вам». Полагаясь на волю ветра и течений, монахи по сути имели больше шансов забраться дальше и найти больше, чем целеустремленные навигаторы.

Конечно, они легко могли потерпеть неудачу или затеряться без надежды на возвращение. Кажется удивительным, что их лодка могла выжить в высоких широтах Северной Атлантики, но неутомимый исследователь Тим Северин попытался реконструировать их поход в 1980-х и добрался до Ньюфаундленда из Ирландии без поломок[205]. Не исключено, что некоторые из ранних торфяных убежищ, открытых археологами в Гренландии и даже Ньюфаундленде, были работой ирландских отшельников. Конструкционные особенности и материалы соответствуют норвежским и ирландским традициям.

Путешествие Брендана, однако, очевидный миф. В нем перемешаны ирландские традиции земли эльфов с общими моментами из христианской отшельнической литературы. Брендан встречает Иуду в месте его мучений; он высаживается на спину кита, которого ошибочно принимает за сушу; он выгоняет демонов, спасается от монстров, беседует с падшими ангелами, обратившимися в птиц, и поднимается по ступеням искупительной лестницы до вершины благодати, с которой ему открывается земной рай. Некоторые детали говорят о воображении писателя; остров овец, более тучных, чем быки, предполагает монашескую фантазию Марди Гра[206]. Но в то же время Navigatio описывает море в терминах отчетов о подлинных путешествиях. Открытие острова, на котором проживает единственный отшельник, могло реально случиться во время скитаний ирландских монахов. Текст включает в себя довольно достоверное описание айсберга.

Брендан вдохновил более поздних путешественников из Европы в Атлантику. «Остров св. Брендана» есть на многих картах и атласах 14 и 15-го веков. Бристольские навигаторы, к чьей деятельности мы вернемся в следующей главе, активно искали его в 1480-х. Колумб упоминает легенду о Брендане в отчете о своем последнем трансатлантическом вояже[207]. Атлантические нагромождения туч, которые часто дают ложное впечатление о близости суши, укрепили миф. В 16-м веке появилась хроника о завоевании острова, носящая сатирический характер, основанная на реальных конкистадорских рассказах[208].

Мне неизвестны прямые свидетельства того, что Веспуччи знал эту легенду; имеется разве что упоминание в приписываемом ему тексте сомнительной аутентичности, будто Канарские острова ранее назывались островами Блеста. Это название, однако, могло быть взято с карты, на топонимику которой заметное влияние оказала Navigatio Brandani, имевшая хождение в годы позднего Средневековья в большом числе экземпляров. Но Брендан пользовался такой высокой популярностью, что было бы удивительно, если бы Веспуччи не был знаком с его историей. Средиземноморский эквивалент, история о св. Юстасе, была хорошо известна из благочестивой живописи, так же как и по многим письменным версиям. Золотая Легенда, наиболее популярный агиографический сборник Средних веков, сделала ее широко известной. Испытания святого включали в себя побег по морю от наказания, кораблекрушения, штормы, встречи со всякого рода грабителями и пиратами, какие только может предложить море, и воссоединение с семьей как раз вовремя, чтобы пройти мученические испытания. Рассказ полон рыцарского благородства, ибо Юстас был родовитым князем, безупречным как по крови, так и по качествам души, и потому являлся превосходной моделью для будущих исследователей. Популярная обработка истории, Libro del caballero Zifar, представляет собой от начала и до конца светский рыцарский роман.

Веспуччи был менее подвержен рыцарским фантазиям, чем Колумб, чье сильное желание подниматься по социальной лестнице заметно отличалось от «славы и чести», которых искал Америго. Одно характерное отличие состояло в том, что рыцарство было средневековой ценностью, в то время как слава и честь – уже ценности эпохи Ренессанса. Хотя чрезмерно упрощать не нужно, ибо рыцарство оставалось влиятельным и в новые времена, а слава и честь – в той или иной форме – почти универсальные квесты, которые возникают в каждой культуре, имеющей социально влиятельную аристократическую модель. И всё же не будет ошибкой сказать, что язык славы и чести постепенно замещал язык любви и войны в коде аристократического самоопределения на Западе. И Веспуччи иллюстрирует тенденцию: свободно обращающийся с лексиконом славы, он никогда не заимствовал ничего напрямую, если я прочитал его правильно, из литературы рыцарства.

Но он вряд ли мог избежать влияния рыцарского духа. В ту эпоху этот дух ощущался повсюду. И многие поступки благородного безрассудства имели морской антураж. Его более молодой португальский современник, поэт Жиль Висенте, мог естественным образом уподобить привлекательную женщину кораблю или военной лошади. Такие сравнения делались с желанием польстить; нужно представить себе корабль с надутыми парусами и развевающимися вымпелами и лошадь с богатой попоной и развевающейся ливреей:

Моряк, скажи,

Чем мачты, корабли и звёзды

Так хороши?

Солдат, скажи,

Чем битвы, лошади и шпаги

Так хороши?

Перевод Дм. Якубова

Сравнительные параллели между кораблями и рыцарством были магнетически сильными: словно волны были нужны только для того, чтобы бежать подобно ослицам, а военные корабли – взбрыкивать и скакать, как военные лошади. Типичные сюжетные линии рыцарского романа включали в себя рассказы о героях с трудной судьбой – разочарованные жизненными невзгодами, они ушли в море, открыли новые острова, прогнали монстров, гигантов и дикарей, встретившихся на их пути, завоевали любовь принцессы и кончили тем, что стали королями. Морские герои моделировали свою жизнь по этим трогательным биографиям. Головорезы, служившие принцу Генри, так называемому «Навигатору», кто исследовал африканскую Атлантику и прочесывал ее острова с 1420-х по 1460-е, называли себя «князьями» и «сквайрами» и давали себе такие книжные имена, как Ланселот и Тристрам. Граф Перо Нино был одним из наиболее известных кастильских морских командиров 15-го века, чей оруженосец описывал его жизнь в стиле рыцарского романа. Колумб представлял себя «капитаном рыцарей и конкистадоров» и эмулировал своей собственной жизнью мифических героев. Об убитом потомке семьи Пераса из Севильи, который захватил крошечный остров Гомера у его исконных обитателей в маленькой кровавой войне в середине 15-го века, поэт выдал такие лирические строки:

Рыдайте, о девы, он плача достоин —

Гильен Пераса, весь в цветах, упокоен.

Остался в Ла-Палме поверженный воин.

Гильен Пераса под плитою лежит,

Где меч, где копьё, где доспехи и щит?

Ты предан судьбой и людьми позабыт[209].

Перевод Дм. Якубова

Все условности жанра втиснуты в эти строки: призывная мольба к дамам, романтические чувства, рыцарская военная экипировка, призыв к судьбе. Те же самые «беллетристические приемы литературы о путешествиях», как выразился Лучано Формисано, проникли и в писания Веспуччи[210].

Проблема аутентичности

Автор не был единственным, кто стремился зарабатывать на рассказах о своих путешествиях. Во времена вояжей Веспуччи приключения Колумба уже стали сенсацией и раззадорили аппетит читателей, требовавших литературы такого же рода. Издатели ждали материал. Доверенные лица сильных мира сего устремились к печатному станку, желая утвердить права на долю для своих патронов или государств в потенциальной прибыли, которую обещали открытия первопроходцев. Первым документом, в котором были описаны открытия Колумба, стало произведение, предположительно написанное им самим и близкое к материалам, которые предоставил именно он, но обработанное с некоторыми исправлениями слугами короля Кастилии[211]. Литературный агент адмирала отредактировал его бумаги настолько сильно, что иногда трудно отличить оригинальный голос от редакторского.

Бо́льшая часть литературы 16-го века о путешествиях состояла исключительно из вымышленных приключений. Иногда это честно и искренне признавалось, или произведение имело явно сатирическую направленность, но иногда тексты намеренно маскировались под правдивые отчеты об открытиях – о новых Канарских островах, Эльдорадо, землях амазонок, молодильных фонтанах, проливах, ведущих в Арктику. Некоторые из них обманывали настоящих мореплавателей, посвящавших всю свою жизнь поиску придуманных чудес и терявших на этом свои состояния. Подобная традиция длилась веками. Капитана Кука возмутили украшательства его отчетов о путешествиях, которыми их дополнили при подготовке в печать. Первые проникновения в Новую Гвинею в конце 19-го века вдохновили чрезвычайно реалистичных Мюнхгаузенов. Даже сегодня лишь несколько писателей о путешествиях могут поставить свою честь на кон, утверждая, что пишут чистую правду. Фальшь была частью жизни исследователя. Я не имею в виду, что они обязательно лгали – хотя и Колумб, и Веспуччи, подозреваю, были врожденными и патологическими врунами. Выдумки, в которые вы искренне верите – не ложь, когда вы рассказываете их другим людям.

Отчасти поэтому карьера Веспуччи породила наиболее проблематичные нарративы во всей истории этого лукавого жанра. Историки трактовали их как некие манускрипты теологического характера, извлекая те отрывки, которые подтверждали их собственные тезисы и давали право поставить печать аутентичности, и отбрасывая другие куски как подделки. Мы можем извлечь пользу из документов, если начнем понимать, что ничто из написанного Веспуччи – это касается и других заинтересованных в своих произведениях авторов, включая меня – не является священным, чистым или свободным от требований момента. Искажения начались, когда Америго первый раз обмакнул перо в чернила.

Некоторые источники искажений являются общими для текстов исследователей того времени и хорошо иллюстрируются случаем Колумба. Среди них подтасовки рекламного свойства, обусловленные необходимостью рекрутировать наемников, а также находить финансовую помощь и политическую поддержку. Другие искажения или сказочные планы объясняются желанием преувеличить собственное значение, ибо почти каждый, кто готов был принять все риски, связанные с жизнью мореплавателя, шел на это из желания повысить свой статус, добиться богатства или стяжать славу. Часть написанного объяснялась поисками награды – особенно это касалось тех, кто состоял на службе у португальской или кастильской короны; их отчеты были также и probanzas (доказательствами) заслуг, на основе которых принимались решения о королевском патронаже, – примерно так, как современные фрилансеры расхваливают себя перед менеджерами более высокого уровня. И, конечно, литературные условности сильно влияли на авторов, сталкивавшихся с не имевшими аналогов открытиями. Авторов нельзя назвать нечестными, просто они пребывали в изумлении. Веспуччи и Колумб похожим образом пытались наполнить смыслом неожиданные миры, на которые они наткнулись, и… обращались за помощью к традиции. Наконец, каждый исследователь имел как свои цели, так и навязчивые идеи. Колумб стремился показать себя фигурой рыцарской стати, естественного благородства, божественным назначенцем и инструментом Провидения. Цель Веспуччи была более светской, более практичной и скромной, но она не менее мощно проявлялась в его текстах. Он хотел представить себя в виде мага, связанного с силами природы, с претензией на длительную славу.

Не приходится удивляться, что искажения укрупнялись по мере написания, так же как аппетит возрастает в процессе еды. В широком смысле отчеты Веспуччи о его путешествиях с течением времени всё дальше уходили от реальности. Я не хочу подвергать его какой-то особенной критике, ибо сказанное выше справедливо и в отношении Колумба и, без сомнения, других, менее знаменитых мореплавателей. По мере того как множились обиды Колумба, он становился всё более резким и неубедительным в своих утверждениях. Чем более разочаровывал его мир, тем глубже он погружался в свои мессианские иллюзии и космографические таблицы с религиозной окраской. До некоторой степени тексты Эрнана Кортеса следуют тому же образцу. Последний начал захват Мексики с чисто мирским мышлением и закончил в состоянии лихорадочного возбуждения, мечтая основать в Новом Свете церковь по апостолическим лекалам, дабы вытравить из нее зло христианства Старого Света.

В одном ключевом аспекте тексты Веспуччи отличаются от текстов Колумба и Кортеса: он написал не так много, – или, быть может, немногое из написанного сохранилось – в то время как Колумба отличала вербальная невоздержанность. Его неудержимая болтливость утомляла корреспондентов, а Кортес был плодовитым писателем и почитал себя обязанным снабдить короля и читающую публику детальными описаниями своих деяний. Веспуччи по сравнению с ними оставил огорчительно мало. Тексты, опубликованные при его жизни, были, очевидно, чересчур романтизированы – но кем?

Даже с учетом редакторских правок, нужно признать, что Веспуччи сам во многом ответственен за тот разрыв, что образовался между его реальным опытом и повествованием, которое он благословил. Он жаждал славы и хотел ее гарантировать, подправляя свои отчеты. Уместно вспомнить известный анекдот об Уинстоне Черчилле, который на вопрос, ждет ли он, что история будет вспоминать о нем по-доброму, ответил утвердительно, ибо «сам намерен участвовать в ее написании». В безусловно подлинном рукописном письме Веспуччи признается в намерении описать свои приключения для последующего их опубликования: «Все самые примечательные события, случившиеся со мной в этом путешествии, я собрал в одну небольшую книгу, потому что когда у меня выпадет свободное время, я смогу посвятить его тому, чтобы оставить по себе некоторую славу после смерти»[212]. Он добавил, что передал единственный экземпляр книги королю Португалии. Эта работа, если она вообще существовала, не сохранилась, но слова Веспуччи ясно показывают его мотив. Это такой мотив, который оставляет в душе отметины.

Сохранилось только шесть отчетов о вояжах Америго, написанных его рукой или от его имени, что затрудняет критическую оценку их подлинности, ибо для сравнительного анализа использованных образов, словаря и особенностей стиля недостаточно данных. Но и здесь можно выделить три раздела его эпистолярного, в широком смысле, наследия.

ПЕРВЫЙ РАЗДЕЛ

Рукописные отчеты

Два письменных отчета Веспуччи о его плаваниях сохранились вместе с кратким резюме о том, что он во время путешествия узнал об экспедиции конкурента. Еще три отчета были написаны в период между июлем 1500 года – дата, проставленная на первом документе, и летом 1502 года, когда, как можно судить на основании косвенных свидетельств, был написан третий недатированный документ. Ни один из этих документов, насколько нам известно, не был написан рукой Веспуччи; но все – переписчиками, имевшими свой «законный» интерес в этом материале, коммерческий или дипломатический, и не имевшими известных нам причин модифицировать, приукрашивать или цензурировать эти документы. Первый документ сохранился не менее чем в шести практически идентичных копиях, а третий – в двух, тоже почти идентичных. Эти многочисленные копии говорят о происхождении из общего источника и служат гарантией приблизительной точности текстов. Кроме того, письмо, известное как Фрагмент Ридольфи по имени ученого, обнаружившего его в 1937 году, которое Веспуччи написал в защиту содержания своих отчетов, подтверждает многие моменты в этих текстах. Фрагмент Ридольфи, в котором он дает отпор критикам, существует только в одной копии, и также написан не рукой Америго, но поскольку содержание его и других текстов из этого раздела друг другу соответствуют и дополняют, трудно сомневаться в его авторстве.

В манускриптах этого раздела, – в них Веспуччи выступает рассказчиком о своих собственных деяниях – есть много свидетельств того, как традиция и естественные предубеждения автобиографа сбивают автора-писателя с пути фактического отчета. Это должно быть очевидно читателю предыдущей главы, где наш анализ маршрутов Веспуччи основан на этих записях, и где конфликты с другими источниками и просто здравым смыслом становятся понятными. Мы вернемся к этим манускриптам в следующей главе, чтобы отделить зерна от плевел в свидетельствах, касающихся восприятия Веспуччи Нового Света и населяющих его людей. Добавим: существенная их часть может быть проверена путем сравнения с другими источниками. Составлялись документы примерно в те же времена, когда происходили события, о содержании которых мы либо знаем напрямую, либо можем быть в них уверены в достаточной мере, поскольку информация о них получалась более или менее надежными способами. Главное, что эти отчеты предельно точно говорят нам о том, что происходило в голове Веспуччи, о его мыслях и намерениях, хотя бы и не ставших реальностью.

Фрагмент Ридольфи явным образом задает новую тему. Его содержание – по сути, защита некоторых утверждений Веспуччи, встречающихся в его более ранних сохранившихся текстах, от сомнений, вопросов и открытых обвинений со стороны неизвестных читателей. И снова трудно удержаться от сравнения с Колумбом. Вместо того, чтобы стать объектом общего восхищения, исследователь подпал под подозрение; ему не верили и даже чернили скептически настроенные критики. Веспуччи отвечал, как и Колумб, с негодованием, граничащим с паранойей.

В письме нет ключа к идентификации адресата, но контекст очевиден. Корреспондент Веспуччи собрал критические замечания многих читателей, поэтому он сам, вероятно, принадлежал к числу «недовольных». Не все замечания были здравыми или дельными, но практически все – более или менее научными, а значит, эта группа состояла из ученых. Проглядывающая в критике ученость гуманистична в широком смысле, и источниковой базой вопросов являются Птолемей и Аристотель.

Тон ответов Веспуччи – одновременно задиристый и обиженный, и слишком расплывчатый для академических диспутов, с заметной долей боевитой риторики, включая сарказм и насмешку. Можно сделать предположение, что корреспондент был хорошо известен Веспуччи и мог принять без обиды стиль добродушного и не очень подшучивания. В тоне Веспуччи нет и намека на сдержанность; судя по всему, он был уверен в доброжелательности корреспондента и его снисходительности. Письмо написано на тосканском наречии, поэтому адресат, вероятно, находился в Италии; скорее всего во Флоренции. Веспуччи мог написать его на латыни или на кастильском языке, даже на португальском – при желании и для конкретной аудитории. Иными словами, хотя мы не можем идентифицировать корреспондента, в наших силах примерно его охарактеризовать. Это был образованный, с хорошими связями флорентийский ученый-гуманист.

Усиливали академическую критику высказываемые сомнения в коммерческой выгоде предприятия, в котором участвовал Веспуччи. К концу второго путешествия его проект, сильно напоминавший проект Колумба, заканчивался (как и последний) очевидной неудачей. Выходя в свое второе плавание, Америго встретил возвращающиеся суда Кабрала. А вскоре по окончании путешествия его ожидали еще худшие новости. В то время как Веспуччи вернулся домой с пустыми руками – и настолько униженным, что даже отказался признавать финансовый успех мотивом предпринятого им путешествия, подчеркивая лишь его научное значение – Жоау да Нова отправился на восток по разведанному португальцами маршруту и возвратился с целым состоянием. Лиссабонские инвесторы лихорадочно стали вкладывать деньги в подобные экспедиции, а Веспуччи отчаянно пытался защитить как будто обреченное на неудачу предприятие. Не в первый раз в своей жизни Веспуччи делал по внешним признакам ошибочный выбор. Он упорствовал в поисках Азии, выбирая неверное направление. Его раздражение проявлялось всё сильнее по мере того, как он последовательно отвечал на замечания критиков.

Во-первых, спрашивали скептики, действительно ли он преодолел четверть земного шара. В ответ Веспуччи признал, что вычислял широту в самой южной точке путешествия, находясь в море, следовательно, результаты вычислений искажались движением корабля, но он настаивал на том, что его положение по прямой было на 1400 лиг южнее Лиссабона. Если Земля имела 24.000 миль в окружности, то получается одна четвертая часть окружности планеты. Поскольку он обычно приравнивал к одной лиге четыре мили, расчет кажется неточным. Туманный пассаж об Антиподах (стр. 128) также возбудил вопросы у читателей[213], что неудивительно и по-видимому заставило Веспуччи впоследствии пуститься в более детальные объяснения и попытаться проиллюстрировать свои мысли при помощи диаграммы (которая, однако, ничего не проясняет). Некоторые из других космографических вопросов, которые критики адресовали Америго, просто вывели его из себя. Нет никакого смысла, буквально выплевывал он слова, задаваться вопросом, пересек ли он тропик Козерога: это ясно из его текста. Причины противоположности сезонов в южном и северном полушариях уже были им объяснены.

Он дал негодующую отповедь читателям, подвергавшим сомнению его способность вычислить долготу. «И чтобы очиститься от клеветы злонамеренных критиков, сообщу, что я определил ее по затмениям и совпадениям планет, – сверяясь с хорошо известными опубликованными таблицами».

«И если какой-то злой завистник отказывается верить в это, пусть он придет ко мне и я ему это продемонстрирую авторитетно и со свидетельствами. И более к вопросу определения долготы возвращаться не будем. И если бы не моя чрезвычайная занятость, я бы послал вам декларацию со всеми моими наблюдениями совпадений планет, но я не хочу быть вовлеченным в бесплодные споры, ибо возражения, как мне кажется, исходят от кабинетного интеллектуала[214]».

Ему удалось забраться, добавил Америго, на 150 градусов западнее Александрии – это стало новым утверждением.

Стоит отметить, что оно немного отличалось от сделанного им в отчете о своем первом путешествии, в котором он заявил, что вычислил долготу по угловым расстояниям. Это, как мы видели (стр. 115–116), совершенно невозможно сделать при тех инструментах, которыми располагал Веспуччи. Впрочем, он мог попытаться использовать лунные затмения и лунно-планетные совпадения, хотя и без серьезного шанса на успех, если учесть развитие технологий на тот момент. Другие уже пытались, и все попытки оканчивались безоговорочной неудачей.

Многие скептики подвергали сомнению описания Веспуччи людей Нового Света. Почти все вопросы фокусировались на одной теме: он не дал реалистического отчета – скорее повторил серию литературных штампов, призванных представить обитателей нового континента либо жителями золотого века пасторальной невинности, либо неправдоподобно гротескными дикарями – нравоучительный намек на неизбежную кару, которой будет подвержен цивилизованный порок. В значительной мере сомнения были справедливы. Но они подробнее рассмотрены в следующей главе в контексте восприятия Веспуччи аборигенов Нового Света.

Фрагмент Ридольфи безупречно укладывается в наши знания о жизни Веспуччи и образе его мыслей. Он имеет иную тональность в сравнении с ранее известными его текстами, но только в одном аспекте. Этот аспект важен, потому что от него зависит ответ на вопрос: как много путешествий Веспуччи, по его же утверждениям, совершил?

«Это точно, – пишет он в соответствующем месте, – что я прокладывал курс или принимал участие в трех путешествиях – два из которых в юго-западном направлении под северо-восточным ветром, и третье – в южном направлении через Атлантическое море»[215]. Если дробить этот текст на куски или выискивать в нем смысл, который автор в него вряд ли вкладывал, может быть, удастся отстоять точку зрения, что Веспуччи ведет здесь речь только о двух предыдущих путешествиях – тех, о которых рассказывалось в его ранних отчетах и которые подтверждались другими записями. В этой интерпретации «третьим» путешествием в южном направлении могло быть одно из двух событий. Первое – просто более поздняя фаза второго путешествия, когда он оставил побережье и направился в открытое море на юг. Однако в других местах Веспуччи уточняет, что король Кастилии патронировал оба путешествия, в каковом случае «третьим» путешествием могла быть экспедиция, которую, мы верим, он предпринял отдельно от флотилии Охеды, отправившись в устье Амазонки.

И всё же очевидный смысл текста состоит в том, что Веспуччи трижды пересек (или утверждал, что пересек) Атлантику. Это первое утверждение такого рода в его сохранившихся записях. Речь не может идти об описке, провале в памяти или ошибке переписчика; позднее в письме он вновь упоминает о двух вояжах под эгидой испанской короны, подразумевая в сумме три путешествия[216]. Это момент критической важности, ибо от его трактовки зависит исход дела «в пользу» или «против» Веспуччи как соискателя лавров первооткрывателя. Если он настаивал, что участвовал в трех плаваниях, то он лжец – или, по меньшей мере, ответственен за утверждение, не подтверждаемое никаким другим свидетельством. Если эта версия была выдвинута только в отредактированном варианте работы, без его ведома, то обвинение в фальсификации с него можно снять. Но оно присутствует и во Фрагменте Ридольфи, источнике, до которого, очевидно, не добралась рука редактора, и это сильное prima facie[217] свидетельство против Америго.

В целом тексты из первого раздела авторской карьеры Веспуччи устанавливают критерий, по которому можно судить о достоверности работ, появившихся в печати под его именем. Для аутентичных текстов Веспуччи характерно самовосхваление в диапазоне от напыщенности до жесткой обороны; они эгоистичны с явственным желанием принизить достижения других или вообще в них отказать. Они полны преувеличений и намеренных искажений. В них заметно влияние писателей, творивших ранее; особенно это касается Данте, Петрарки, Птолемея, Мандевилля, Марко Поло и Колумба. В своих текстах автор не упускает ни единого шанса представить себя в качестве опытного космографа и навигатора. Везде подчеркивается умение автора применять квадрант и астролябию при исчислении долгот. Они высмеивают «примитивных» навигаторов-практиков, не работающих с инструментами, знатоком которых почитал себя Веспуччи. И все они ставят знания, полученные с помощью наблюдений и экспериментов, выше книжной мудрости, хотя на самом деле его теории несамостоятельны и полностью зависят от научной достоверности любимых книг автора.

Определившись с перечнем характеристик Веспуччи как писателя, мы приступим к рассмотрению его работ второго и третьего разделов, авторство которых оспаривается.

ВТОРОЙ РАЗДЕЛ

Mundus Novus

Фрагмент Ридольфи включает в себя утверждение Веспуччи о его нигде более не упомянутом путешествии, и это может изменить наше восприятие времени написания следующего текста из приписываемых Веспуччи: памфлета, известного как Mundus Novus, где содержится такое же утверждение. Памфлет содержит всего лишь несколько страниц, но как сильно они повлияли на мир – он появлялся в печати за авторством Веспуччи, начиная с 1504 года, в самых разных редакциях. Поскольку он адресован Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи, то должен был быть написан до его смерти в мае 1503 года, если только автор каким-то невероятным образом не остался о ней в неведении. Известность текста объясняется его названием, которое четко подытоживает авторский посыл: Веспуччи открыл «новый», ранее неизвестный континент к югу от экватора.

Не может быть сомнений в том, что Mundus Novus – не та работа, которую защищает Фрагмент Ридольфи: она не включает в себя ни одного из процитированных во фрагменте пассажей или же тех, к которым есть отсылки, и в некоторых отношениях в него не вписывается. Например, критики, которые высмеивали утверждение Веспуччи, будто обитатели Нового Света были белокожими, имели в виду, по всей видимости, письменный отчет о его втором путешествии, но не Mundus Novus, где сказано, что их кожа «скорее красного цвета»[218].

В общем и целом можно сказать, что Mundus Novus – характерная для Веспуччи работа и читается как его авторский текст. Темы, язык, навязчивые идеи – те же, что и в текстах, для которых его авторство считается установленным. Его «отпечатки пальцев» повсюду: одержимость навигацией по звездам, умопомрачительная самооценка, постоянные разногласия с общепринятой точкой зрения на основании новых данных, полученных путем непосредственных наблюдений. По своему содержанию книжка почти полностью совпадает с другой известной работой самого Веспуччи (во всяком случае, таким было общее мнение). И всё же более трех четвертей века научный консенсус был категорически против нее, полагая ее не аутентичной подделкой или подслащенной пилюлей с минимальным участием самого Веспуччи. Отчасти это можно счесть негативным следствием других известных подделок, включая по меньшей мере одну явную, но совершенно неправомерно приписываемую Веспуччи, к чему мы еще вернемся. Однако если отбросить предубеждения такого типа, есть три довода, говорящих против авторства Веспуччи или, во всяком случае, требующих проявлять осторожность при определении авторства Mundus Novus.

Во-первых, это печатная работа, что говорит в пользу предположения, будто редакторские карандаши прошлись по тексту, чтобы сделать его более «рыночным». Но хотя такая практика, возможно, и была привычной для современных Веспуччи издателей, она не исключает того, что по меньшей мере одна из редакторских рук принадлежала самому Америго. Книжка, очевидно, изначально предназначалась для печати. Вступление, адресованное Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи, ссылается на отчет, посвященный ему лично, и называет Mundus Novus «сокращенным вариантом». Из этого следует, что текст предназначался не только тем, кому посвящался: скорее, это была вульгаризация со сверхзадачей потрафить вкусам публики. В ней есть и обычный издательский анонс о возможном продолжении. Почти всё, что есть нового в тексте (помимо банальных ошибок, являющихся лишь следствием спешки или небрежности составителя), внесено с явным расчетом на рынок.

Во-вторых, текст был впервые напечатан на латыни, тогда как для других рассказов о путешествиях Веспуччи использовал тосканский диалект. Поэтому трудно судить об аутентичности Mundus Novus, ибо мы располагаем только двумя короткими текстами Веспуччи на латыни, которые были написаны им еще в детстве. Сам по себе факт использования латыни не отрицает категорически его аутентичность. Веспуччи безусловно мог писать на латыни, и для текста, предназначенного широкой аудитории, лучше всего подходила именно латынь, чтобы обеспечить ему выход на международный рынок. Латынь Mundus Novus не была ученой, т. е. не была педантично-изысканной, которую использовали гуманистические схоласты, свысока относившиеся ко всему, чего не было в работах Цицерона.

В любом случае, за саму латынь вполне мог отвечать и не Веспуччи. В чем-то напоминающем выходные данные в конце книги указано, что текст является переводом. Принимать это буквально не обязательно. Авторы того времени представляли оригинальные тексты как переводы, чтобы скрыть неточности, с целью мистификации или дабы создать дистанцию между писателем и аудиторией в стиле, аналогичном тому, который современная теория драматургии называет Verfremdung[219].

В варианте на латыни Mundus Novus сказано, что текст является переводом с итальянского. В первой редакции на итальянском языке сказано, что это перевод с испанского. В обоих случаях переводчик назван «веселым (jocund) переводчиком», что заставляет воспринимать весь текст как авторскую шутку. Впрочем, шутка могла иметь мишенью реального переводчика, если его фамилия звучала как-то вроде «Jocundus». И кое-кто из первых читателей предположил, что это была отсылка к веронскому архитектору Джованни дель Джокондо. Ничем иначе не прославившийся Джулиано дель Бартоломео дель Джокондо упомянут в другом тексте, приписываемом – скорее всего, ложно – Веспуччи. Позднейшие и более внимательные читатели идентифицировали как переводчика Джулиано дель Джокондо, флорентийского торговца. Процитируем версию на латыни:

«Веселый переводчик перевел это письмо с итальянского на латынь, чтобы все, кто понимает латынь, могли осознать, как много вещей, достойных удивления, можно обнаружить в наши дни, и чтобы поколебать безрассудную смелость тех, кто считает, что постиг небеса и их величие и узнал больше, чем ему положено знать, в то время как за всё время, что развернулось свитком с начала нашего мира, обширность Земли и вещей, что внутри нее, остается неизвестной».

Текст нарочито ироничен. Предположение заключительного утверждения само по себе пример безрассудной смелости, от которой автор отрекается. Довольно рискованно было бы принимать что-то из этого параграфа за чистую монету; с тем же успехом можно поверить, будто Имя Розы было реальной средневековой работой или что д-р Ватсон – подлинный автор «Приключений Шерлока Холмса».

Наконец, есть еще тема третьего путешествия. Памфлет упоминает «два путешествия под эгидой короля Кастилии». Насколько нам известно, ранее был только один такой вояж, но во Фрагменте Ридольфи уже есть намек на третий. Упоминание о трех вояжах в Mundus Novus более четко, чем во Фрагменте. Оно не допускает сомнений. Автор недвусмысленно пишет, подытоживая: «Это были наиболее достойные упоминания вещи, виденные мною в моем последнем путешествии, которое я называю третьей экспедицией; ибо были две другие экспедиции, которые по приказу великодушного короля Испании я сделал в направлении Запада»[220]. Следующая публикация, появившаяся под именем Веспуччи, расскажет более подробно об этом неизвестном из иных источников путешествии, утверждая, что экспедиция достигла континентальной части Америки до Колумба. Поэтому автора Mundus Novus приходится признать соучастником откровенного обмана. Mundus Novus намекает на будущее четвертое путешествие, которое никогда не случится. В очередной публикации, выполненной на «конвейере» Веспуччи, оба этих мнимых вояжа трактуются как реальные. Таким образом, главной причиной исключения Mundus Novus из общего корпуса текстов Веспуччи является желание его почитателей освободить Америго от подозрений в рассчитанном и своекорыстном обмане.

И всё же этому человеку была свойственна расчетливая ложь (что несколько иным образом было характерно и для Колумба). В любом случае, отсылка к третьему вояжу в Mundus Novus более домысел, чем обман. Попытка возвеличить себя, но безвредная. И только в связи с последующим развитием темы – к чему Веспуччи, как я надеюсь показать, не был причастен – она приняла такие зловещие масштабы.

Mundus Novus довольно близко следует рукописному отчету Америго для Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи. Помимо пассажа о космографической теории, который мы уже рассматривали (стр. 99-107), и некоторых тривиальных изменений, главные дополнения вызваны желанием угодить вкусам читающей публики, сделав текст одновременно нравоучительным, сенсационным и вульгарно-распутным: та же комбинация, что характеризует современные масс-медиа. В оригинальном отчете Веспуччи упоминает, что его второе пересечение Атлантики проходило в течение 64-х дней. Mundus Novus пускается в разглагольствования:

«Но что мы претерпели на обширных океанских просторах, как рисковали потерпеть крушение, какие телесные неудобства мы вынесли, с каким беспокойством ума мы трудились – это я оставляю на суд тех, кто по своему богатому опыту хорошо знает, что это такое – искать неизвестное и пытаться что-то открыть, даже того не сознавая. И если вкратце пересказать наши мытарства, то скажу только, что из 67-ми [sic] дней нашего плавания 44 были днями непрерывных дождей, грома и молний – было так темно, что никогда мы днем не видели солнца и чистого неба ночью. По этой причине нас обуял такой ужас, что мы вскоре потеряли всякую надежду пережить всё это. Но во время этих страшных бурь на море и небе, таких частых и таких сильных, Бог не оставлял нас и открыл в конце пути нашему взору континент, новые земли и неизвестный мир. При виде всего этого мы преисполнились такой радостью, какую только может себе представить тот, кто достиг убежища после многочисленных бедствий и превратностей судьбы[221]».

Mundus Novus также добавляет массу всякой чепухи, настоянной на самомнении. Веспуччи и так скромностью не отличался, но в печатной версии были перейдены все границы приличия:

«Если бы мои товарищи не относились со вниманием к сказанному мною, имеющему познания в космографии, то ни один капитан, ни даже сам руководитель всей нашей экспедиции, не знал бы наше местоположение после 500 лиг пути. Ибо мы блуждали в потемках и не знали нашего курса, и только инструменты для определения высот небесных тел показали наш курс верно; и этими инструментами были квадрант и астролябия, о которых все в экспедиции вскоре узнали. По этой причине они в итоге исполнились ко мне большого уважения; ибо я показал им, что хотя я человек и без практического опыта, но, научившись понимать морские навигационные карты, я приобрел бо́льшие умения, чем все капитаны мира. Ибо они знают только те морские пути, по которым часто плавали»[222].

В этих пассажах слышен истинный голос Веспуччи: завышенная самооценка, презрение к традиционному лоцманскому делу; настаивание на обязательном использовании инструментов в мореплаваниях; навязчивое упоминание квадранта и астролябии.

Поэтому Mundus Novus, в сущности, является авторской работой Веспуччи. Это не значит, что он не претерпел редакторского вмешательства. Бросаются в глаза прежде всего важные включения, касающиеся секса. Вот пассаж, цинично сфабрикованный в расчете на увеличение продаж путем вставки волнующего чувствительные сердца описания Веспуччи косметических увечий, наносимых самим себе аборигенами:

«У них есть другой обычай, очень стыдный и лежащий за пределами человеческой веры. Ибо их женщины, очень страстные, заставляют сокровенные части своих мужей разбухать до такого огромного размера, что они становятся деформированными и отвратительными на вид; достигается это изобретенным ими самими способом – укусами отравленных животных. Вследствие этого многие теряют свои органы, которые разлагаются из-за недостаточной о них заботе и их обладатели становятся евнухами»[223].

В оригинальном письме к Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи Веспуччи передает свой отчет о сексуальной практике аборигенов в скромной манере, подчеркивая свободу в выборе партнеров и снисходительное отношение к инцесту. В Mundus Novus эти вопросы становятся предметом вкуса, а не культуры, относимого на счет зова похоти местных женщин, и «когда им выпадал шанс совокупиться с христианином, подстегиваемые избыточной страстью, они дефилировали перед нами и предлагали себя»[224].

Ни один из аргументов против аутентичности Mundus Novus не выглядит убедительным. Это работа не является правдивой и включает дополнения, привнесенные третьими лицами – упомянутым выше «веселым переводчиком» или другими членами редакторской команды. Там, где текст отходит от рукописных отчетов Веспуччи о путешествиях, изменения кажутся скорректированными в расчете на рынок; но это всё же продукт, близкий в своей основе работам Веспуччи. По словам Лучано Формисано, это «не псевдо-Веспуччи, но пара-Веспуччи»[225].

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ РАЗДЕЛ

Письмо к Содерини

По мнению Формисано, то же можно сказать о так называемом Письме к Содерини, последнем и якобы наиболее полном рассказе о путешествиях, приписываемом самому Веспуччи. Но это работа совершенно иного характера. Первая печатная версия, которую следует датировать не ранее чем 1505 годом, или, возможно, концом 1504-го, когда печатник запустил свое оборудование[226], имела название Lettera di Amerigo Vespucci dell’isole nuovamente trovati in quattro suoi viaggi («Письмо Америго Веспуччи касательно островов, открытых в четырех его путешествиях»). Звучит как неприкрытая попытка заработать деньги на популярности работы Колумба. Первый печатный отчет Колумба о его первом путешествии в своей наиболее успешной редакции имел название The Letter ot the Islands that the King of Spain has Newly Found («Письмо об островах, недавно найденных королем Испании»). И Колумб, что было хорошо известно, совершил четыре трансатлантических путешествия.

Письмо, приписываемое Веспуччи, неявно адресовано Пьеро Содерини, на момент публикации главе города-государства Флоренция. Первые два путешествия, о которых в нем рассказывается, на самом деле – разные версии единственного путешествия Америго под командованием Алонсо де Охеды. Третье – вояж 1501-02 годов в Бразилию под эгидой короны Португалии. Наконец, есть отчет о нигде более не отмеченной и туманно описываемой четвертой экспедиции и описание посещения Сьерра-Леоне.

Письмо к Содерини, если признать авторство Веспуччи, представляет собой работу, выставляющую его глупцом или лакеем, либо тем и другим одновременно. Здесь фантазия в значительной мере замещает реальность, а заметки путешественника подменяют подлинный репортаж. В защиту историков, истово верящих в аутентичность этого текста, нужно сказать, что не все аргументы их противников являются безупречными[227].

Во-первых, некоторые читатели удивляются тому, что в письме множество испанизмов, и заключают, что Веспуччи с его флорентийским воспитанием и познаниями в Данте и Петрарке не стал бы писать на таком испорченном итальянском. Одно из наиболее изобретательных объяснений относит испанизмы на счет влияния работ Колумба на компиляторов текста[228]. Но здесь-то как раз нет никакой тайны. Текст был переведен с испанского или, как я подозреваю, с португальского. В нем много португальских идиом и заимствований[229]. Так как Америго признавал, что передал королю Португалии версию своих деяний, представленных так, чтобы увековечить его собственную славу, то не приходится удивляться тому, что она была написана на именно португальском. В любом случае, испанизмы присутствуют в итальянских текстах Веспуччи; их очень мало в его самых ранних манускриптах, написанных в 1500 году, больше – в описании его второго путешествия, и очень много во Фрагменте Ридольфи. Другими словами, чем больше проходило времени с его отъезда из Флоренции, тем сильнее его итальянский подпадал под влияние языков сообществ, в которых Веспуччи принимали. Чему же тут удивляться; действительно, Письмо к Содерини было написано, очевидно, через несколько лет после его более ранних дошедших до нас текстов на итальянском языке, и было бы странно, если бы манера письма осталась неизменной.

Во-вторых, оспаривание аутентичности текста опиралось на убеждение, что Веспуччи не написал бы ничего столь грубовато-вульгарного. Очевидно, что стремление к сенсационности, ставшее, как мы видели, причиной объемного, взывающего к похоти материала в Mundus Novus, стало еще более заметным в Письме к Содерини. Отвратительно скабрезный пассаж может послужить иллюстрацией: «Они люди аккуратные и чистоплотные, – говорит автор, рассказывая об аборигенах, с которыми он сталкивался, – в виду постоянного мытья, которое они практикуют». До сих пор – так знакомо. Но тотчас вставка с неприятным привкусом:

«Когда, попросив у вас извинения, они выносят горшки, то стараются изо всех сил сделать это незаметно, но чем более в этом они чистоплотны и скромны, тем более грязны и бесстыдны они при малой нужде, причем отправляют ее мужчины и женщины вместе. Поэтому, даже разговаривая с нами, они испражняют свою мерзость, не отворачиваясь и без признаков стыда, и в этом они не имеют скромности»[230].

Можно привести другие пассажи аналогичного уровня сенсационности и потому также не вызывающие доверия. Автор обвиняет местных женщин в том, что они умышленно абортируют своих детей, чтобы отомстить мужьям, которые им чем-то не угодили[231]. Они убивают умирающих, оставляя их в лесу[232]. Вставки такого рода не обязательно лишают аутентичности другие пассажи. Как и наличие ошибок и противоречий. Эти случаи не помогают нам идентифицировать компилятора. Веспуччи тоже допускал ошибки, противоречия и злоупотреблял вульгарной сенсационностью в работах, где его авторство не оспаривается. И вообще, другие авторы также небезгрешны.

Дальнейшие аргументы против его авторства связаны с наличием в нем мысли, которая легким намеком проходит по всему тексту Письма к Содерини, а именно: заслуга в том, что мы считаем открытием Америки, принадлежит более Веспуччи, нежели Колумбу. Дескать, не восхищались бы Веспуччи в Кастилии, не возвели бы его позднее в ранг главного лоцмана королевства, и он не чествовался бы Колумбом и его наследниками, если бы считался автором непродуманной и неубедительной работы, в которой сделана попытка лишить Колумба величия его открытий. Более того, если бы испанцы восприняли всерьез утверждение, что Веспуччи опередил Колумба и первым ступил на землю Нового Света, корона обязательно использовала бы это обстоятельство в долгом судебном процессе с наследниками Колумба.

Такая «кучерявая» аргументация нуждается в бритве Оккама. Чтобы этот аргумент заработал, мы должны предположить, что испанцы знали о текстах, напечатанных под именем Веспуччи, но простили ему или просто решили не обращать на них внимания, ибо также знали, что Веспуччи не являлся настоящим автором. Как такое могло быть? Кто был способен незаметно запустить нужный месседж в медийное обращение?

Реальное объяснение прочной репутации Веспуччи в принявшей его стране лежит в укоренившейся в ней природе книжной торговли. Письмо к Содерини никогда не было широко известно в Испании. Это была одна из немногих стран в Европе, где ни Mundus Novus, ни Письмо к Содерини не были переведены или опубликованы. Mundus Novus не повредил бы репутации Веспуччи ни в коем случае; туманное заявление о еще одном его путешествии, не отмеченном в других источниках, не имело акцентированного характера, и из текста не следует, что он пересек Атлантику прежде Колумба. Более того, испанский и, как мне кажется, португальский книжные рынки были в известной мере дискриминационными в отношении литературы о путешествиях. Только две из 22-х редакций отчета Колумба о его первой экспедиции, что появились с 1493 по 1522 годы, были на испанском языке, и не сказать, чтобы они пользовались чрезмерной популярностью. Эти отчеты – большая редкость, оба известны только в единственных экземплярах. Во втором десятилетии века научная, без налета сенсационности, книга Петера Мартира практически захватила рынок, вытеснив почти все другие работы, посвященные Новому Свету. Веспуччи мог быть известен (или иметь соответствующую репутацию) как автор романтических небылиц, но ему прощалось читателями, для которых этот жанр четко отделялся от подлинных рассказов об исследовательских экспедициях – ведь никто не принимает писания Эдвины Карри[233], Дугласа Хёрда[234] или Саддама Хусейна за подлинные политические мемуары. Сын Колумба Эрнандо имел в своей библиотеке печатные работы Веспуччи, но позволял их хождение без комментариев. Веспуччи мог, вероятно, – и я верю, что искренне – снять с себя всю ответственность за Письмо к Содерини, полагая его подделкой, выпущенной от его имени. Но его никогда не просили от него откреститься; этот вопрос даже не поднимался.

Традиционные критики Письма к Содерини также утверждают, что Содерини сам по себе не мог быть адресатом для Веспуччи, потому что клиент Медичи не стал бы писать одному из его врагов. Но этот аргумент не работает. Соображения лояльности никогда не удерживали Веспуччи от поисков одобрения, поддержки, патронажа и денег, каким бы ни был их источник. Как номинальный глава флорентийского государства, Содерини был достойным адресатом этой работы. Предположение, что он и был гипотетическим читателем, возникает из свидетельства в самом тексте Письма, которое подразумевает «великолепие» патрона и исходит из посыла, что тот руководит правительством «великой республики», явно подразумевая несколькими строками ниже Флоренцию. Заключительные строки отчета о последнем путешествии служат тому дополнительным подтверждением: «Пусть Ваше Великолепие извинит меня, коего я прошу причислить к числу ваших слуг», – пишет автор, вверяя Богу «процветание вашей благородной республики и честь Вашего Великолепия»[235]. Однако печатная версия Письма не содержит явного адресата. Имя Содерини возникает в рукописных копиях работы, но невозможно сказать, подготовлены они до или после появления Письма в печати. Действительно, печатная версия как будто появилась первой и, возможно, стала источником для рукописных вариантов.

Каким же образом имя Содерини было соотнесено с Письмом? Согласно одной теории, его добавил издатель Джиованни Баттиста Рамусио. Он явно изменил адресата посвящения в Mundus Novus на Содерини[236]. Но редакция Рамусио появилась только в 1550 году, а к тому времени Письмо уже давно было связано с Содерини. Остается предположить, что изначально оно было посвящено лицу незначительному и сама отсылка является следованием литературной традиции – как в случае с автором Lazarillo de Tormes или Justine, которые посвящались таинственному, но, очевидно, выдуманному покровителю в попытке установить интригующую дистанцию между писателем и читателем.

Более того, есть некоторые соображения, говорящие в пользу Письма к Содерини, которые нужно упомянуть. По своему языку оно похоже на короткий отчет Веспуччи о путешествии Кабрала и отчасти может иметь его источником. В нем повторяется описание из Фрагмента Ридольфи изменения курса, выполненного Веспуччи во втором путешествии на 32-х градусах к югу от американского побережья, и рассказ об уходе экспедиции в океанские просторы. Компилятор был хорошо информирован о некоторых аспектах жизни Веспуччи. Он знал о Джорджио Антонио Веспуччи и его роли в образовании Америго. Обращаясь к адресату Письма, он пишет:

«Я вспоминаю, как во времена нашей юности я был твоим другом, как сейчас я являюсь вашим слугой; и нам преподавал основы грамматики уважаемый и благочестивый брат Джорджио Антонио Веспуччи в Сан-Марко, служивший нам примером, мой дядя. Ах, если бы я только следовал его советам! Ибо, как писал Петрарка, “я был бы совсем другим человеком”».

Отрывок звучит искренне и заставляет вспомнить самокритику молодого Веспуччи в его книге упражнений (стр. 32–34) с признаниями в собственной нерадивости. Конечно, умелый мистификатор способен сфабриковать подобный пассаж, и напускное сожаление о неразумно проведенной молодости можно опустить как риторический прием. И всё же: насколько характерен для настоящего Веспуччи угодливый тон, насколько привычна аллюзия к Петрарке! Компилятор также называет брата Америго Антонио по имени. Хотя эти пассажи не доказывают авторство Веспуччи Письма Содерини, они включают эту работу в контекст, близкий самому Америго, и привлекают наше внимание к пассажам, которые компилятор мог взять из подлинных работ.

Следующее предложение также показывает, что у компилятора имелись такие сведения о Веспуччи, которые нельзя было получить из каких-либо источников того времени – нужно было знать его самого:

«Вашему Великолепию несомненно известно, что причина моего прибытия в эту область Испании состоит в желании заняться коммерцией, и что я упорно ею занимался примерно четыре года, в течение которых испытал различные превратности Судьбы и был свидетелем того, как она переменчива в своих привязанностях… и лишает человека того богатства, которое можно назвать данным взаймы. И когда я познал неустанный труд, которому мужчина должен упорно предаваться, чтобы добиться богатства, соглашаясь терпеть лишения и опасности, я решил оставить торговлю и посвятить себя чему-то более достойному и долговременному. Вот так получилось, что я решился путешествовать, чтобы увидеть часть мира и его чудеса»[237].

Учитывая риторические приукрашивания – образ Судьбы, поиски симпатий читателя, непризнание низких мотивов – предложение кажется мне замечательно точным описанием карьеры Веспуччи, насколько мы можем ее реконструировать по надежным источникам. И хотя образ Судьбы не является частым гостем в текстах Веспуччи, перипетии его жизни и настаивание на отсутствии меркантильного интереса в своих странствиях – темы, знакомые его читателям.

Так что традиционные возражения против аутентичности Письма к Содерини небесспорны и не являются истиной в последней инстанции; имеются нюансы, говорящие в пользу его подлинности, которые нельзя просто так отбросить, и оно содержит некоторые пассажи, которые звучат как Веспуччи’ipsissima verba[238]. И всё же данный текст читается с чувством растущего беспокойства, переходящего в уверенность, что это подделка, и лишь малая его часть может быть связана с предполагаемым автором. Читатель будто слышит щелканье ножниц и шлепанье капель клея, падающих на бумагу. Заметны стыки между пассажами, взятыми из других работ Веспуччи и иных источников и прилаженными здесь. Они столь же отчетливы в этой работе, как и в текстах недоучек-плагиаторов, испорченных Интернетом.

Например, в Письме к Содерини отчет о первом вояже разбивается надвое, причем первая часть относится к 1497 году. Пассажи из манускрипта о втором вояже перебрасываются к первому и украшаются деталями, касающимися привычек аборигенов, которые в свою очередь взяты из классических спекуляций об Азии и Африки или из отчетов других исследователей Нового Света, и прежде всего Колумба. Письмо включает в себя незапротоколированное «четвертое путешествие» – краткий пассаж, посвященный этому предмету и очевидно взятый из какого-то другого источника.

Компиляторы, похоже, «прошерстили» литературу о путешествиях того времени в поисках колоритного материала, и хотя нельзя сказать, что их подход совсем уж несовместим с литературными методами Веспуччи, всё же они в значительной мере выходят за рамки приписывавшихся ему свершений. Например, пассаж, в котором аборигены выражают свой страх перед каннибалами, очень близок к аналогичному фрагменту из сочинений Колумба[239]. Автор также берет эпизод из третьего путешествия Колумба в апреле 1499 года, касающийся «змеев в форме крокодилов» – или, по версии Письма к Содерини, создания, напоминающего «змея за тем исключением, что у него нет крыльев», которое путешественники нашли в связках или изрубленным на куски в лагере индейцев; испанцы, удерживаемые страхом или отвращением, оставили их нетронутыми[240]. Эпизод появился в печати 10 апреля 1504 года в Венеции в виде выдержки из перевода работы Петера Мартира, находившегося в процессе подготовки к печати[241]. Тот же текст послужил источником для описания в Письме к Содерини попытки захвата каноэ, которая действительно произошла во время вояжа Кристобаля Гуэрра и Пералонсо Ниньо[242], и, возможно, также для истории о жующих траву индейцах, что в отчете Петера Мартира о путешествии Ниньо – Гуэрра представлено как метод чистки зубов. Откуда взяты новые детали о диете аборигенов, выяснить не удалось, но история о пьющих только росу туземцах извлечена из хроник о конкисте Канарских островов, где завоеватели столкнулись с деревом dragonero, которое, собирая на своих листьях тяжелые капли росы, обеспечивало местных жителей питьевой водой.

Понятно, что ни один из этих материалов не связан с Веспуччи, хотя он мог, конечно, позаимствовать эти сюжеты у других авторов. И несколько строительных балок, выкопанных из фундамента его прежних текстов, неустойчиво поддерживают шаткое здание повествования. Многие из включений леденят кровь и потому отобраны для потакания вкусам читателей. Беспримерный отрывок, например, повествует о поедании каннибалами молодого моряка. Товарищи отправили симпатичного юношу на берег для установления дружеских контактов. Его окружили женщины, прикасались к нему, всячески проявляя свое любопытство. Это была ловушка. Отвлеченный их вниманием, он был сбит с ног ударом сзади, а лучники прикрыли отход всей группы. Моряки не могли ничего поделать, им оставалось только наблюдать, как «женщины разрезали христианина на части» и потом насмехались над зрителями, демонстрируя им куски мяса по мере изжаривания их на костре[243]. Стрела попала в цель; этот эпизод стал одним из наиболее цитируемых и иллюстрируемых в собрании сочинений Веспуччи (стр. 227).

И хотя Веспуччи мог быть ответственен за появление любого из этих посторонних включений или даже всех, трудно поверить, что он отбраковал все свои любимые темы. Решающий аргумент против его авторства состоит в том, что темы, наиболее близкие его сердцу, ни разу не всплывают в книжке. В ней почти ничего не сказано о небесной навигации и нет материалов по определению долгот. Не упомянута и география, исключая одну тему, которая не появляется ни в какой иной работе Веспуччи: дискуссия о птолемеевых климатических зонах[244]. Но самое замечательное – здесь нет ничего о новизне Нового Света. Даже слова о понимании того, что открыт новый континент, опущены из описания высадки на берег, которое в остальном взято из рукописного отчета о втором путешествии[245]. В работе, по сути, нет ничего о предшественниках и примате наблюдений над авторитетом как пути к истине. В ней намного меньше самовосхвалений, чем мог бы ожидать читатель Веспуччи (и он его к этому приучил), знакомый с его предыдущими работами. Компиляторы не разделяли его приоритеты. Они выкинули всё ученое и таинственное, что было дорого магу, как современный редактор выбрасывает из работы автора всё то, что ему кажется слишком заумным и не отвечающим запросам рынка.

По содержанию Письмо к Содерини заметно отличается от работ самого Веспуччи. Редакторы, кто бы они ни были, адаптировали значительную часть материала, исходившего от Веспуччи[246]; но я провел бо́льшую часть своей жизни, читая и изучая тексты того времени, особенно материалы исследователей, и этот текст выглядит, ходит и крякает как утка. Мотив подмены понятен; это коммерческий продукт, состряпанный издателем в надежде повторить успех Mundus Novus. В этом отношении проект окончился полной неудачей. Mundus Novus сразу стал бестселлером, появившись в 1504 году. С 1504 по 1506 год книга выдержала 23 издания. Письмо к Содерини на рынке так и не «выстрелило».

Ближе к концу мы обнаруживаем продуманный рекламный ход издателя. Автор несколько раз ссылается на готовящуюся работу, которую он называет «Четыре путешествия». «Я ее еще не публиковал, поскольку я так недоволен своими вещами, что не испытываю удовольствия от уже написанных, хотя многие меня и уговаривают ее напечатать»[247]. «В каждом из моих путешествий я заносил на бумагу наиболее примечательные события и свел эти записи в один том; и я озаглавил его “Четыре путешествия”… и пока не опубликовано еще ни одной копии, поскольку хочу еще раз написанное прочитать»[248]. В конце автор объясняет, что он не упоминает об аборигенах, встреченных им в последней экспедиции, потому что «я видел так много всего, что не хочу о них здесь рассказывать, а оставляю рассказ для книги о моих Четырех путешествиях». Можно предположить, что если бы Письмо к Содерини имело успех, эта прорекламированная работа была бы опубликована. Но этого не произошло. И вся идея пропала втуне.

Была, однако, малоизвестная немецкая версия Письма к Содерини, появившаяся в 1509 году и переизданная в 1532-м. В то же время использование Письма в 1507 году именователями Америки, опубликовавшими версию на латыни, чтобы помочь читателям разбирать и «читать» свои географические карты, спасло текст от забвения. Первая компиляция путешествий в Америку Paesi novamente retrovati (стр. 245), опубликованная в Виченце в тот же самый год, стала сенсацией на рынке книг о путешествиях[249]. Она практически убила независимые редакции писем Веспуччи, которые с середины века продолжали циркулировать главным образом в форме итальянских переводов в коммерчески сверхуспешном сборнике Рамусио, под названием Navigationi e viaggi опубликованном в Венеции в 1550 году. Но, несмотря на относительную неудачу Письма к Содерини, или, возможно, благодаря ей, Веспуччи занял на рынке литературы о путешествиях место между Колумбом и Кортесом. Половина из 124-х работ об путешествиях, опубликованных в тот период, посвящена ему[250].

Письмо к Содерини стало первой ступенькой в создании большой легенды. Большинство исторических фигур, достойных упоминания, суть длинная цепь из переплетающихся между собой звеньев-легенд; редко кому удавалось запустить процесс собственной мифологизации. Но, однажды запущенный, процесс становится неуправляемым. В середине 17-го века Джироламо Бартоломей Смедуччи написал поэму о Веспуччи, полную аллегорий и с посвящением Луи XIV. Исследователь в его представлении – символический путешественник, который обходит всю землю, но цель его – небеса. Много времени Америго проводит в Африке, где черт управляет землей, «погрязшей в пороках». Америго пересекает северные моря, бороздит просторы Тихого и Индийского океанов. Но его странствования носят духовный характер. Он занят поисками Истины. Трудно выдумать более неподходящий антураж для отошедшего от дел жуликоватого торговца-перекупщика.

Но история Веспуччи далеко не исчерпана. Колумб стал героем несчетного количества работ самого разного плана, начиная с пьесы Лопе де Вега, эпической поэмы Джоэля Барлоу, комических песен Фэтса Уоллера и Ирвинга Берлина, массы ужасных голливудских фильмов и полной вульгарных намеков британской комедии Carry on Columbus. Веспуччи уготована та же участь. Новые прочтения судьбы Америго не кончились с его смертью, а явленное им при жизни хитроумие удобрило почву для появления новых легенд.

5

На пороге райских земель

Новый Свет, 1499–1502: Америго изучает Америку

Первое впечатление, которое произвела Америка на человека, давшего полушарию свое имя, оказалось на удивление неотчетливым:

«Мы сошли на берег и увидели такое огромное количество деревьев, что этому нельзя было не удивиться – поражали не только их размеры, но и зеленый цвет, невероятно насыщенный для листьев, и сладкое благоухание, исходящее от них, ибо все они были ароматическими. Они придавали такое очарование атмосфере, что мы быстро начали восстанавливать свои силы»[251].

Наиболее заметная черта этого описания – его туманность. В нем нет ничего четкого или специфического именно для того места, которое описывает автор. Лишь только гипербола и чувственность. Апелляция как ко вкусу и запаху, так и к визуальным ощущениям. Ничто в описании не предполагает, что оно основано на реальном опыте. Но в нем присутствуют, с другой стороны, все ингредиенты литературных приемов, известных ученому братству как locus amoenus: приятное место, неотличимое от многих других. История развития литературных приемов находится вне рамок нашего рассмотрения, но довольно близкий по времени шаблон обнаруживается в отчете Колумба.

Чтобы максимально приблизиться к личной реакции Веспуччи на Америку, мы должны научиться читать и между тех строк, которые он посвятил этой теме. Для начала нужно понять, какой ему виделась физическая среда прекрасного нового мира, и затем уже обратиться к тому впечатлению, которое произвели на него люди.

Материальное окружение

Веспуччи, разумеется, никогда не видел ничего подобного прежде. Когда бы мы ни сталкивались с отчетами первых исследователей неизведанных мест, мы должны принимать во внимание эффект неожиданности, влияющий на восприятие всего странного и нового неподготовленными умами. Прежде чем достичь берега, Веспуччи пережил значительно более долгое морское путешествие, чем любое из его прежних. Насколько нам известно, самыми дальними его вояжами до того были поездки из Флоренции в Барселону. Хотя оба пересечения Атлантики осуществлялись по путям, уже проторенным предыдущими мореходами – вначале Колумбом, а затем Педру Алваришем Кабралом, – лично для него это были путешествия в неизведанное. Океан всё еще оставался новой средой для европейцев, которые до открытия Нового Света редко уходили далеко от суши. Лишь Азорские острова, Исландия и Канарские острова были пунктами назначения в открытом море, представляя собой опорные точки, которые формировали часть европейской торговой системы, и совсем незначительное число навигаторов рисковало уходить дальше. Поэтому достижение Америки было пугающим и необъяснимым в понятных терминах личного опыта для большинства путешественников.

То, что они видели по прибытии, сбивало с толку, особенно в тропических широтах, куда забрался Веспуччи. Ведь ему были известны только средиземноморские ландшафты относительно сухой, с умеренным климатом, части мира, измененного тысячелетием вырубания лесов и интенсивной сельскохозяйственной деятельности. А здесь перед ним предстали берега, где обширный, густой и влажный лес маячил за рощами пальм и мангровых зарослей. В некоторых местах были видны следы человеческой деятельности – канавы, дренажные сооружения и насыпи оспинами и шрамами отмечали землю. Побережья, которые он посетил, были местом проживания для возделывающих землю людей, которые выращивали маниоку, кабачки, земляной орех и хлопок на земляных платформах или на лесных полянах, удобренных сгнившей листвой и пеплом сгоревших деревьев. Но поселения были небольшими, постройки даже внешне выглядели недолговечными, – со всех сторон наступали леса. Для европейского глаза это была грубая природа, дикая или райская, кому как нравится. Реакция путешественников была двоякой: благоговейный ужас, лишающий дара речи, или копание в собственной памяти с целью вспомнить нечто похожее в некогда прочитанном. В случае Веспуччи можно говорить о реакции обоих типов.

Как «репортер» Америго находился в привилегированном положении. Мало кто был знаком с этим побережьем лучше него на момент записи им своих впечатлений в 1503 (или около того) году. Он не проник далеко вглубь материка, но растекался патокой в отчете о первом путешествии, описывая вход в устье Амазонки. Земли на длительном протяжении оставались низкими и деревья стояли «так густо, что едва ли птица могла пролететь между ними». Исследователи увидели «бесконечное число птиц и попугаев настолько крупных и разнообразных, что оставалось только изумляться».

«Некоторые были оттенка алого, некоторые – зеленого и красного, или лимонного цвета, другие целиком зеленые, и другие черные и красные, а пение птиц, что сидели на деревьях, было столь сладко и мелодично, что слушать их можно было бесконечно. Деревья настолько красивые и такие гладкие, что мы подумали, будто попали в земной рай. И ни одно из этих деревьев или их плодов не напоминало ничего подобного из наших краев. Двигаясь вдоль реки, мы видели много видов рыбы различной формы»[252].

Как и большинство попыток Веспуччи дать описание, эта – удручающе туманная, полна раздражающих преувеличений и поэтически немощна. Он явно сбит с толку, ибо не описал ничего конкретно или в деталях; словно посмотрел в трубу разболтанного калейдоскопа, где все цвета расплываются. Современные писатели сталкиваются с теми же проблемами при описании, скажем, ЛСД-путешествия.

Его реакции как будто прошли через фильтр прочитанного ранее. В попытке Веспуччи больше общего с риторической традицией locus amoenus, чем с реалиями Нового Света. Богатые разнообразные краски, брызжущие из всех его строк, напоминают географические карты той эпохи, более декоративные, чем информативные. Описание Веспуччи находятся в очень «близких отношениях», в частности, с полным благоговения описанием Колумба деревьев, которые он увидел при первом пересечении Атлантики. В первом печатном отчете Колумб так описывал острова:

«Полные деревьев тысяч разных пород, и высоких… настолько зеленых и таких красивых, как в Испании в мае. И некоторые были в цветах и некоторые имели фрукты разной спелости, согласно их породе… И здесь шесть или восемь видов пальм, на которые глядеть удивительно из-за их красоты и разнообразия… и то же касается и других деревьев и трав. Здесь есть вечнозеленые леса, вызывающие удивление, и обширные, покрытые травой поля, и здесь есть мед и многие виды птиц, и самые разные фрукты»[253].

Не нужно забывать и неопубликованный отчет Колумба, так как Веспуччи имел массу возможностей получить от адмирала частную информацию; они могли и обменяться впечатлениями о Новом Свете по возвращении Колумба. Первые из описаний ландшафта, принадлежащих его перу, были сделаны Колумбом в течение пяти дней после высадки на берег. «Я увидел много деревьев, которые не похожи на наши… и все настолько разнообразны, что это одно из величайших чудес света… Например, одна ветвь имеет листья, похожие на сахарные палочки, другая – как мастика и т. д., пять или шесть типов листьев на одном дереве». Деревья, казалось, сливались перед глазами Колумба, как цвета птиц перед глазами Веспуччи. Колумб тоже не забыл о рыбе: «Рыба так отлична от нашей, что просто удивительно… самые великолепные цвета – голубой, желтый, красный и любой другой – и некоторые покрыты полосами тысяч оттенков, и цвета столь чистые, что не найти человека, который бы не удивился при виде их, и не почувствовал бы свежести при взгляде на них»[254]. Далее он отметил попугаев, не останавливаясь на разнообразии их окраски. Ясно, что если Колумб прямо и не повлиял на Веспуччи в его видении Нового Света, то оба они с трудом находили слова, испытывая один и тот же душевный трепет и не способные даже помыслить о выходе из предписанных границ.

Веспуччи настолько откровенно опирался в своих описаниях на литературные источники, что у читателя могло возникнуть искушение заключить, что Америго никогда в действительности и не бывал в Америке, если бы не следующее утверждение: «Прежде чем мы достигли берега, в 15-ти лигах от него мы обнаружили, что вода столь же пресная, как в реке. Мы пили ее и наполнили все фляги, какие у нас были». На первый взгляд это кажется еще одной тривиальной диковиной или искаженным заимствованием из Колумба, который описывал моря с пресной водой в устье Ориноко в схожих терминах. Но если не обращать внимание на явное преувеличение – 15 лиг равны примерно 60-ти милям согласно пересчету Веспуччи того времени, и наполнение фляг водой, звучащее украшающей деталью – то это вполне вероятная отсылка к окрестностям устья великой реки.

Для хорошо начитанных людей того времени могучие речные устья имеют дальнейшую коннотацию: традиция связывала их с земным раем, местоположением Эдема, откуда четыре могучих реки вырывались в обитаемый мир. Образованные люди сходились во мнении, что Нил, Тигр, Ганг и Евфрат имели единый исток в Эдеме, который был расположен буквально там, как указано в Библии, – «на востоке». Святой Августин допускал, что текст нужно понимать символически[255], но логично было допустить, что после изгнания Адама и Евы осиротевший Эдем остался там, куда Бог изначально его поместил. Колумб чувствовал близость рая. Он находился, по его мнению, «на оконечности Востока», куда традиция помещала Эдем. Во время своего третьего путешествия в 1498 году он полагал – по причинам, возникшим из-за ошибок в его таблицах возвышения Полярной звезды – что корабли его постепенно поднимались, а общим мнением было то, что Эдем располагался на горе. В устье Ориноко огромный вынос пресной воды, наблюдавшийся Колумбом, навел его на мысль о «четырех реках», которые, как традиционно считалось, должны вытекать из Эдема[256].

На фразе Веспуччи о земном рае стоит остановиться подробнее. Она не чисто описательная, но и не случайная чеканная метафора; представления о нем корнями уходят к традиции, которой наследовал и Колумб. Касательно Веспуччи, однако, не кажется, что по крайней мере здесь его напрямую вдохновлял Колумб. Он чувствовал, «как если бы» они оказались в раю, но не в буквальном смысле. Отчасти его образ Эдема имеет источником другие тексты, которые ему нравились. Во-первых, его любимый Данте поставил Рай, говоря аллегорически, на вершине Чистилища, представленного в виде горы, на которую непросто подняться. «Комедия» Данте включала в себя и буквальную географию[257], согласно которой Эдем находился «в более теплых частях света», далеко в южной полусфере[258]. Мандевилль, вероятно, также помог формированию образа в голове Веспуччи, «замечен» в этом и Колумб. Сэр Джон простодушно объяснял: «О Рае я не могу сказать ничего определенного, ибо никогда там не был», но описывал его, опираясь на традицию, как гору величиной с Луну, защищенную окружавшей его дикой природой и отвесными скалами. «Туда не добраться и по воде, ибо течение рек настолько сильное, что ни один корабль не способен подниматься вверх по течению»[259]. Здесь сразу вспоминается настойчивое уверение Колумба, что он определил близость земного рая по объему воды, выбрасываемой устьем Ориноко, но не верил, будто сможет подойти к нему ближе[260].

Упоминая земной рай, Веспуччи, очевидно, преследовал свои цели. У него имелись основательные причины, более серьезные, чем просто желание оживить повествование, пойти наперекор традиции locus amoenus и привычному лексикону, используемому при описании Рая на Земле. Чтобы привлечь инвесторов, найти покровителя, нанять команду, рекрутировать колонистов и во всех отношениях продвинуть проект по исследованию западного пути в Азию, нужно было представить земли, которые ждали его на пути, в выгодном свете и полезными «в эксплуатации». Он хотел, например, показать, что Новый Свет имеет здоровый климат и удобен для проживания. «Может оказаться, – писал он, – что докторам там будет нечего делать»[261]. У него имелся мотив для подчеркивания любого признака плодородия новых земель, преувеличения любого свидетельства о царящих там мире и гармонии. «Продвижение» Венесуэлы и Бразилии в печати требовало особого внимания, так как щедрые обещания Колумба относительно расположенных рядом с ними островов, мягко говоря, себя не оправдали. Так что в первую очередь Веспуччи сконцентрировался на характеристиках, которые предвещали коммерческие выгоды.

О деревьях, например, он сказал только, что все они «ароматичные», иными словами, представляют интерес – читай между строк – для рынков Европы и Китая, которые остро нуждались в ароматических деревьях. Географические детали, до которых снисходил автор, включая его убежденность в близости Индийского океана (стр. 99-104), и ссылки на земной рай – с подтекстом в виде тех обещаний, которые сулил Восток – имели своей задачей продвижение всё той же колумбовой идеи: коммерческое использование Атлантики, ведущее к богатствам Востока.

Чтобы представить себе картину, сформировавшуюся у Веспуччи в голове, полезно вспомнить одну из гравюр, которая иллюстрировала первый опубликованный отчет Колумба, работу, которую Веспуччи, очевидно, читал очень внимательно. Сцена представляет собой богатый тропический ландшафт, на котором обнаженные и прекрасно сложенные аборигены предлагают товары для обмена – включая нечто, напоминающее горшок, который в то время использовали для хранения дорогих мазей – мореплавателям, чья весельная галера находится недалеко от берега. Обычно эта сцена превратно воспринимается современными зрителями, полагающими, что Колумб разговаривает с аборигенами. Но у Колумба не было весельных галер, и ни одна галера не пересекала Атлантику. На судне находится странное создание рода млекопитающих, которые никогда не водились в Европе. На головах торговцев, кроме того, шляпы восточного образца. Рисунок, очевидно, иллюстрирует конкретный пассаж в отчете, где Колумб говорит – гипотетически, разумеется – о китайских и индийских торговцах, прибывающих на открытые им земли из близлежащих гаваней. Как мы уже видели, ожидания Веспуччи были подпитаны взглядами Колумба (стр. 104–107). Он тоже рассчитывал на свою долю в торговле с процветающим Востоком.

Образы, вынесенные Веспуччи из второго визита в Новый Свет, не сильно отличались от тех, что пробудил первый визит. Если что и стоит отметить, так это еще большую их близость к содержанию рассказов Колумба. «Эта земля, – писал теперь Америго, – очень приятна и полна бесчисленными, покрытыми зеленой листвой деревьями»[262]. Запахи были очень «мягкими и ароматичными», фрукты неисчислимы, очень вкусные и целительные. На полях произрастали «разные вкусные и сочные травы, цветы и корни». И чем больше автор видел и пробовал, «тем больше я думал, что нахожусь совсем близко от земного рая»[263]. Неизвестные специи и лекарственные травы росли повсюду[264]. Колумб сообщал обо всем этом примерно в тех же выражениях.

«Люди этой страны, – добавил Веспуччи, обращаясь к одной из любимых тем Колумба, – говорят о золоте и других чудесных металлах и лекарственных травах. Но я один из тех, кто следует Св. Томасу: время откроет всё»[265]. Может показаться странным и несогласующимся с его рекламной повесткой, что Веспуччи подвергает сомнению сообщения о золоте. Но это – просто риторическая уловка, подобная тем, которыми пользуется ушлый торговец, наигранно признаваясь в имеющихся сомнениях в подлинности его товаров. Известнейший и хитроумнейший торговец Антон Давин, вместе с Бернардом Беренсоном ловко манипулировавший рынком картин эпохи Ренессанса в 1930-х годах, по слухам, с большой выгодой для себя применял эту технику, побуждая покупателей думать, будто чистые принципы заставляют его понижать цены на картины, хотя сам он не сомневался, что продавал подделки или второсортные студийные работы. Все принципы были ориентированы на публику. Веспуччи похожим образом, с помощью показного скептицизма, утверждал свою репутацию человека, которому можно верить.

Перейдем к фауне Нового света:

«Что можно сказать о числе птиц и их перьях, и расцветке, и пении, и разнообразии, и красоте (не хочу тратить на это много времени, так как всё равно мне никто не поверит)? Кто может посчитать бесконечное множество диких животных, огромные количества львов, львиц, кошек – не испанских, но из страны Антиподов [delli antipoti] – так много волков, наводящих на мысль о Цербере, павианах и мандриллах [gatti mamone] огромного числа видов, и разных огромных змей? И столько других животных мы видели, что я готов поверить, что такое разнообразие не поместится в Ноевом ковчеге».

Перечень продолжается, перечисляются другие образцы фауны, равным образом чуждые Новому Свету. И вновь Колумб применял ту же самую стратегию, распространяя систематику Старого Света на Америку в отчаянной попытке сделать незнакомое хоть на что-то похожим. Из-за туманности и неточностей в описаниях его отчет можно ошибочно посчитать свидетельством того, что Веспуччи никогда не был в Новом Свете, если бы не заключительная деталь: «и мы не видели вообще одомашненных животных»[266]. Строго говоря, это не совсем верно. В поселениях аборигенов была, как правило, домашняя птица, рыскавшая в поисках пищи. Но – при отсутствии одомашненных четвероногих животных европейского типа – это была «ученая» ошибка.

География открытий

В процитированном выше пассаже Веспуччи во второй раз приклеивает ярлык «Антиподы» новой земле (стр. 128). По сути, он соглашается с интерпретацией Нового Света, уже ставшей популярной среди гуманистических географов. «Америке» предстоит стать новым именем континента, наличие которого предсказывала классическая космография. Действительно, существование второго континента или даже нескольких было ортодоксальным мнением в античности еще до Страбона; географы приняли гипотезу о том, что должны существовать континенты, «уравновешивающие» ту часть суши, которую сегодня можно назвать Афро-Евразией или Старым Светом, – примерно так же, как современные ученые пускаются в спекуляции на тему того, что Земля, вероятно, не единственная обитаемая планета. Это мнение оставалось на втором плане, но никогда не исчезало из репертуара географических теорий, которыми оперировали схоласты. В Испании Антиподы присутствовали на большинстве средневековых географических карт.

Начиная с 12-го века, по мере того как всё больше древних текстов заново выхватывались из сумрака веков светом учености, гипотеза о существовании Антиподов получала всё более широкое хождение[267]. Материк южнее экватора должен был, словно повиснув на другом конце коромысла, уравновесить сушу северного полушария. «Ибо, как хорошо известно, – сообщал сэр Джон Мандевилль своим читателям, – те люди, что живут непосредственно под Антарктическим полюсом, находятся ногами против ног тех, кто живет прямо под Северным полюсом, ровно так, как мы тоже ногами друг против друга с теми, кто живет у антиподов»[268]. Более того, размер Земли допускал, даже требовал наличия неизвестного континента в середине океана.

Повторное открытие Географии Страбона, как мы видели (стр 35), стало причиной дискуссий по этому поводу среди флорентийских географов в 15-м веке. Споры получили дальнейшее развитие в 1471 году, когда впервые была напечатана работа Помпониуса Мела – современника Страбона. Мела был уже достаточно авторитетным географом; более сотни его манускриптов 15-го века сохранились до наших дней. Теперь же его авторитет только возрос. Педру Алвариш Кабрал имел экземпляр его книги на борту корабля[269]. Мела избегал употреблять термин «Антиподы», но размышлял над возможностью того, что он называл Антихтон: «противо-мир» в южной полусфере, «неизвестный из-за пекла в промежуточном пространстве»[270] и неисследованный, но – во всяком случае, теоретически – обитаемый.

Рассуждения Мела заключали в себе другие тексты. К примеру, Макробиус, византийский энциклопедист конца 4 – начала 5-го столетия, был одним из наиболее часто цитируемых авторов в Средние века, начиная с 12-го. И главным образом потому, что считался авторитетом в области объяснения снов. Он не был географом в прямом смысле слова, но сделал множество географических замечаний, которые средневековые студенты приняли близко к сердцу. В частности, он попытался реконструировать мысленное представление мира Цицероном – а Цицерон был героем каждого ученого гуманиста эры Веспуччи. Макробиус отстаивал идею сферического мира, поделенного на многочисленные обитаемые, но взаимно недоступные климатические зоны. Среди них были земля Atoeci, находившаяся в регионе с умеренным климатом в южной полусфере, расположенная за выжженной зоной, и земля Антиподов, располагавшаяся за регионом лютого холода[271].

Римский автор следующего поколения Марциан Капелла был, если судить по письменным источникам, «одним из полудюжины наиболее популярных и влиятельных писателей Средних веков»[272]. Его труд, носивший название «О бракосочетании Филологии и Меркурия» и представлявший собой вольный в предположениях обзор учебного и традиционного для своего времени школьного курса, был отпечатан в Виченце в 1499 году, но поколение Веспуччи хорошо его знало по рукописным вариантам. Книга, содержащая длинный экскурс на географическую тему, была по сути апологией методов Веспуччи по применению инструментов для измерения размеров Земли. Именно это стремление высмеивается в «Корабле дураков» (стр. 117–118). Геометрия Марциана представлена в таких категориях: линейка, компас, глобус и заявления о способности измерить небосвод и описать Землю. Далее утверждается, довольно обоснованно, что климатические зоны северной полусферы воспроизводятся в южной. За экватором живут Антиокои. Еще южнее располагается регион, где сезоны северной полусферы воспроизводятся в обратном порядке; там проживают Антихтоны. Антиподами являются жители северного полушария на другой стороне мира, чей день приходится на нашу ночь и наоборот. Многие средневековые авторы, включая Мандевилля, приняли эту путаную терминологию; Марциан, однако, спорил с теми, кто верил в обитаемый мир в южном полушарии. Он также не поленился выразить сомнение в том, что антиподами окажутся существа, одинаковые с нами по мышлению или внешнему виду.

Веспуччи, следовательно, был знаком с идеей антиподов и возможными сюрпризами Нового Света еще до того, как он его увидел или проник в южное полушарие. Однако два главных аргумента ставили под сомнение возможность того, что такие земли, если они существовали, были обитаемыми. Во-первых, так как мир предполагался идеальной сферой, а понятие гравитации и принцип движения планет еще не были известны, казалось невероятным, чтобы обитатели южного континента могли «крепиться» к изнанке мира, не падая с нее. Во-вторых, на неизвестном континенте не могли жить люди, так как, согласно Библии, христианская доктрина была распространена по всей Земле. Ни одна часть Земли по этой причине не могла остаться неохваченной проповедниками Писания. Когда Колумб в поисках спонсоров упоминал об антиподах как возможной цели предполагаемого пересечения океана, изучавшие его планы эксперты отвечали: «св. Августин в этом сомневается»[273].

И всё же, как только Колумб вернулся, ученые мужи, знакомые с классикой, немедленно заявили, что его находки служат доказательством существования антиподов. Для каждого, кто принимал традиционные методы расчета размеров Земли, никакая другая интерпретация не отвечала фактам, так как Колумб, очевидно, не продвинулся достаточно далеко, чтобы достичь Азии. Петер Мартир д’Ангиера, гуманист из двора Фердинанда и Изабеллы, заявил, что открыватель «вернулся из земли Антиподов», несмотря на то, что монархи «относили сказанное им к области мифологии». В 1497 году римский проповедник похвалил исследователя за «принесение имени Христа Антиподам, в существование которых мы не верили». Прошло немного времени, и во Флоренции открытия Колумба описали как «мир, противоположный нашему»[274]. Сам Колумб явным образом не поддерживал это мнение. Тем не менее он открыл и верно определил континентальный масштаб земель, которые мы сейчас называем Южной Америкой, хотя продолжал всю оставшуюся жизнь считать их расположенными по соседству с Азией.

Ввиду прилипчивости традиции, которая неверно трактует Веспуччи как первого человека, посчитавшего Новый Свет континентом, важно указать, что в этом вопросе он просто следовал точке зрения своего обычного ментора. Колумб уже точно установил, что в своем третьем путешествии в августе 1498 года он наткнулся на континент. Проходя мимо устья Ориноко, он заключил, что такой колоссальный выброс пресной воды требовал наличия огромной реки, а значит, должна быть внутренняя земля континентальных размеров, с которой река могла собрать столько воды. Он открыл, по его мнению, «другой мир… на огромной земле, расположенной к югу, о которой до настоящего времени ничего не было известно»[275]. И снова он настаивал, что «Птолемей мог ничего не знать об этой полусфере, как и другие ученые, писавшие на географические темы, ибо об этом ничего не было известно»[276]. Это точное описание и характеристика «нового мира» – в таком виде, как считалось впоследствии, его первым определил Веспуччи. Веспуччи же, что вполне очевидно, просто повторил точку зрения Колумба.

Из этого не следует, что Веспуччи никогда не видел мир, открытие которого ему приписывают; просто он никогда не видел его «свежим» глазом. Более того, континент, наличие которого он предсказывал, не являлся сегодняшней Америкой. Речь шла только о ее части из южного полушария. Для Веспуччи обнаруженная земля континентальных размеров была «новой» именно потому, что она лежала к югу от экватора. Другими словами, это были легендарные Антиподы. Он полагал так всё время, что находился рядом с ней. Изменил ли он свое мнение по возвращении домой и размышлял ли об этом на досуге? Был ли «Новый Свет» из Mundus Novus просто землей Антиподов? Или это был по-настоящему новый вклад в географию, беспрецедентный для древних и средневековых текстов? Насколько «новым» он был и в каком смысле? Если просматривать Mundus Novus, то отсутствие каких-то дополнительных отсылок к Антиподам кажется поразительным. Но мне эта идея кажется подразумеваемой.

«Новые области, которые мы нашли и исследовали… правильно назвать Новым Светом, потому что наши предки не имели знаний о них, и это будет новостью абсолютно для всех, кто о ней услышит. Ибо она выходит за пределы представлений наших предков, поскольку большинство из них полагало, что южнее экватора нет никакого континента, а есть только море, которое они называли Атлантическим, и если бы кто-нибудь из них утверждал, что там находится континент, они, по многим соображениям, отрицали бы, что эта земля обитаема. Но это их мнение ложно и совершенно противоположно действительности. Мое последнее плавание доказало это, так как я нашел в этих южных областях континент с более многочисленными племенами и более разнообразной фауной, чем в нашей Европе, Азии или Африке и, сверх того, с более умеренным и приятным климатом, чем в любой другой стране, нам известной[277]».

Чтобы понять смысл этого пассажа, важно понимать, что Веспуччи не только отчитывался о своих наблюдениях, – он вступал на стезю литературных споров, в битву больших книг, возвращаясь к темам, вокруг которых ломались копья во Флоренции его детства. Костер тех противоречий и споров зажгли повторно открытые тексты Страбона, пламя раздул Паоло дель Поццо Тосканелли (стр. 24), а нестерпимым жар сделали путешествия Колумба.

Он вернулся к этой теме в одном из пассажей, который более всего ставит исследователей в тупик. Наиболее полная версия, ревизованная Веспуччи после протестов от адресата Фрагмента Ридольфи, попенявшего на туманность его попыток сделать его более ясным, находится в Mundus Novus. Здесь пассаж помещается после довольно-таки фантастического описания неба Антиподов, где радуги белые, а «вокруг бесчисленные испарения и летают огненные метеоры»[278]. Автор уменьшает число звезд, которые определяют антарктический полюс, до трех, в отличие от указанных ранее четырех (стр. 110–111). Автор повторяет свои предыдущие аргументы (стр. 129), утверждая, что преодолел четверть окружности Земли. Он продолжает:

«И по этим расчетам мы, живущие в Лиссабоне, находящемся на расстоянии 39 с половиной градусов с этой стороны экватора, по отношению к тем, кто живет на 50 градусе от экватора к югу, находимся под углом в пять градусов к поперечной линии. Чтобы ты яснее это понял, представь себе следующее: перпендикулярная линия, которая, когда мы стоим прямо, падает от точки неба над нашей макушкой, нашего зенита, на нашу голову, у них попадает на бок или на ребро. Поэтому получается, что мы находимся на прямой линии, а они на линии, положенной набок. Получается нечто похожее на прямоугольный треугольник, линию катета которого занимаем мы сами, а они лежат в основании; а гипотенуза тянется от нашего зенита к их зениту[279]».

Диаграмма иллюстрирует сказанное: прямоугольный треугольник, в котором линии, образующие прямой угол, названы соответственно «Они» и «Мы». Пассаж написан с расчетом усложнить сказанное псевдонаучным жаргоном. Автор намеренно хочет запутать читателя, так как зенит для любого, стоящего прямо, находится на предложенной Веспуччи диаграмме на перпендикуляре, проведенном от ног к голове. Это напомнило мне историю о двух американских исследователях, ради шутки читавших одну и ту же лекцию дважды, один раз на понятном языке и вразумительно, а во второй раз – стараясь говорить непонятно и заумно, чтобы проверить реакцию слушателей. Неразборчивая версия, разумеется, получала у последних гораздо более высокую оценку. Весь этот пассаж из Mundus Novus всего лишь означает, что точки на любых широтах, разнесенные на 90 градусов на поверхности Земли, составят прямой угол при схождении радиусов в ее центре. Трюизм, не сто́ящий бумаги, на которой написан – мысль ребенка, изложенная языком толкователя эзотерических тайн. Зачем Веспуччи понадобилось идти на такую хитрость со всем этим вздором о макушках и ребрах? Выглядит как попытка обойти стороной простой вопрос о том, как люди на другой стороне Земли справляются с жизнью вверх ногами.

Существенно то, что Веспуччи придерживался версии Колумба, но выражал ее жестко и без околичностей. Он поддерживал мнение Колумба, что открытая земля была континентом. «В 64 дня, – докладывал Америго, – мы достигли новой земли, которая оказалась сушей terra firma»[280]. Но это было в письме 1502 года и вряд ли может быть названо удивительным или чем-то совершенно новым. Речь об этом и не шла, ибо Веспуччи был бы мудрецом или необыкновенно проницательным географом, если бы утверждал, что он открыл «новый мир».

Как обычно, он следует взглядам, примеру и даже словам Колумба. Земля, по его мнению, имела бо́льшие размеры, чем полагал Колумб, но Америго всё еще сильно их недооценивал. Он поддерживал общую предпосылку, лежавшую в основе путешествий Колумба: достижимость Азии посредством трансатлантического перехода.

В Mundus Novus, уводя фокус внимания от поиска западного маршрута в Азию и подчеркивая новизну мира, открытого путем изучения Атлантики, Веспуччи старался достичь большего, пытаясь сделать хорошую мину при плохой игре. Восточный маршрут португальцев в Индийский океан функционировал надежно. И шансов с ним соперничать, направляясь на запад, практически не было. Чтобы и далее находить деньги и готовых рискнуть искателей приключений, требовалось предложить рынку более понятные перспективы, присущие именно западному маршруту.

Встреча с людьми

Все ранние европейские визитеры в Новый Свет чаще описывали аборигенов, чем животных, растения или ландшафты. И это вполне объяснимо. Европейцы того времени только начинали открывать для себя природу. Они не разносили по разным категориям освоенные земли и пустошь. Ни один европеец не рисовал ландшафты, не сопровождая их прикладной цифирью, до 1523 года.

Впрочем, поначалу, пока Веспуччи только приближался к незнакомым берегам, люди Нового Света оставались за сценой, об их присутствии говорили только дымы костров, которые исследователи наблюдали со своих кораблей[281]. Аборигены обнаружились, согласно Веспуччи, лишь по причине его острого ума. Он исправил, по его словам, ошибку древних: тропический пояс не был необитаемым. Колумб приписал ровно то же достижение себе; и вновь зависимость Веспуччи от своего предшественника кажется очевидной. И всё же, несмотря на его утверждение о примате опыта над традицией, представленный Веспуччи материал об аборигенах новых земель, которые он посетил, скорее носит литературный характер, чем основан на наблюдениях.

Хотя он много чего мог рассказать, его наблюдения кажутся чрезвычайно поверхностными. Он, например, не видел различий между общинами, хотя на новых землях были представлены самые разные культуры. Земли, через которые прошел Веспуччи, были населены людьми, представлявшими три большие языковые группы. Вдоль самых северных берегов, где он высаживался в составе экспедиции Охеды, проживали араваки и карибы. Южнее Амазонки, где он провел много времени в своем первом путешествии и бо́льшую часть второго, преобладали тупи. Араваки, особенно на венесуэльском побережье, были людьми моря: они занимались рыболовством и торговлей, отловом черепах и разведением рыбы; на собственных каноэ плавали вдоль большей части Карибского залива и его южных берегов. Карибы тоже торговали, специализируясь на ушных украшениях из золота и меди, которые поступали к ним по суше из северных Анд в гавани Карибского побережья[282]. Но они проявляли и воинскую доблесть, нападая на соседей. Злобность карибов-араваков породила легенды о каннибализме, которым Колумб поначалу не был склонен верить, поскольку араваки явно хотели заслужить симпатии испанцев. Но когда в лагерях карибов стали находить разрубленные топором человеческие скелеты, то ему пришлось признать, что он нашел земли мифических антропофагов.

Военные набеги тупи усиливали напряжение, подпитывавшее атмосферу общего насилия в регионе. Тупи продвигались в северном направлении в течение многих поколений, оттесняя своих предшественников всё глубже в лес по мере того, как они сами перемещались вдоль побережья. У них была смешанная экономика, сочетающая в себе сезонную агрокультуру с фуражировкой. Лесная дичь была существенной частью их рациона. Уже после визитов Веспуччи приход европейцев смазал реалии тогдашнего образа жизни тупи, он же, то ли охваченный благоговейным страхом, то ли ограниченный предубеждениями, не смог или не захотел дать их точное описание. Но с помощью других источников – отчетов исследователей, последовавших за ним, а также антропологических и археологических раскопок – мы можем представить себе достаточно ясно те картины, которые представали перед его глазами.

Убедительно реалистичная деревня тупи, например, представлена на иллюстрации к карте Жана Ротца 1541 года, члена великолепной школы картографии, работавшей в Дьепе[283]. К тому времени уже многие источники давали не только подробную, но и достаточно аккуратную информацию о тупи – в частности, французские лесорубы и торговцы, посещавшие бразильское побережье в начале 16-го века в поисках красильного дерева. По описанию Ротца, длинные дома, окруженные частоколом, огораживали церемониальную площадь на поляне, лишенной листвы, но с большим числом пней. Описание точное; так выглядела земля после того, как тупи очищали ее для возделывания. Деревья валились путем прожигания ствола по кольцевому надрезу, сделанному на удобной высоте. Одни индейцы отгоняли соседей; другие отдыхали в гамаках; третьи собирались в круг для ритуальных танцев. А кто-то из включившихся в европейскую коммерцию – чего, разумеется, не было во времена Веспуччи – рубил красильные деревья и доставлял бревна на берег, где их ждали каноэ. Несколько домашних птиц усердно клевали зерно. Только три части сцены соответствовали замечаниям Веспуччи: гамаки; длинные дома, «поистине удивительные сооружения для людей, не знавших ни железа, ни какого-либо другого металла»; и барбекю, на котором женщина поджаривала человеческую ногу.

Я отмечаю недостатки в наблюдениях Веспуччи не с целью его дискредитировать, но дабы показать трудности, мешавшие ему работать. Другие ранние наблюдатели сталкивались с теми же проблемами и трудностями. По пространственно-временным характеристикам ближе всего к Веспуччи, помимо Колумба, были отчеты Перу Ваш де Каминья от 1500 года[284]. Будучи офицером флота Кабрала, он первым отправил домой доклад о высадке экспедиции в Бразилии – на берег, населенный говорившими на языке тупи людьми в том регионе, которого Веспуччи, вероятно, не достиг до своего второго путешествия. Тексты трех авторов – Колумба, Веспуччи и Каминьи, первого – о людях Карибских островов, второго – о смешанных сообществах Венесуэлы и Бразилии, и третьего – о встречах с тупи – настолько похожи, что объяснить это можно лишь двумя причинами. Они могли быть результатом некоей формы сговора. Веспуччи, очевидно, был знаком с текстами обоих и мог следовать Колумбу по привычке, поскольку он всегда шел в фарватере адмирала. А ко времени второго путешествия у него были время и возможность ознакомиться и с мыслями Каминьи, который в свою очередь мог прочесть написанное Колумбом и Веспуччи. И, кроме того, сходства в отчетах всех троих могли проистекать из схожести затруднений, с коими столкнулись авторы. Всем им приходилось ломать устоявшиеся представления при познании нового удивительного мира, руководствуясь при этом уже имевшимися у них в головах литературными моделями.

Первые описания Веспуччи людей, с которыми он столкнулся, следовали образцу, установленному Колумбом. Первое, на что обратил внимание Колумб при описании людей Нового Света – и что сразу замечал, как известно, любой европеец – что они расхаживали «в голом виде, в каком их матери привели в мир; женщины тоже»[285]. Версия Веспуччи примерно такая же: мужчины и женщины были обнажены, «как они вышли из материнского чрева», и они не ведали стыда[286]. Вступительное наблюдение Перу Ваш де Каминьи мало отличалось от вышеприведенных: «Они были темно-коричневыми и ничто не прикрывало их причинные места». Своей наготы, подчеркивает автор, они не стыдятся – не более чем «наготы лица». «Адам был не более невинен, чем эти люди, что касается стыда своего тела»[287].

Несмотря на этот консенсус, флорентийские ученые, читавшие отчеты Веспуччи в рукописном варианте, обнаруживали скептицизм. Как могли эти люди ходить обнаженными всё время? В ответ Веспуччи взывал к авторитету опыта. С изрядной долей напыщенности и сдержанной ярости он указывал на масштабность своих путешествий и настаивал: «Пройдя 2000 лиг вдоль побережья и осмотрев 5000 островов, я не видел ни одного одетого аборигена»[288].

Но почему утверждение о том, что аборигены не носили одежды, вызывало столько споров? Отчасти это был своего рода литературный прием, казалось бы, прямо рассчитанный на то, чтобы вызывать скептицизм. Сэр Джон Мандевилль включил описания людей, пребывающих в обнаженном виде в общественных местах, в число mirabilia, которые имеются в почти недостижимо далекой части света – на острове южного полушария, называемого им «Ламорий» (некоторые тексты идентифицируют его как Суматра). Здесь, писал он, «обычным считается для мужчин и женщин ходить совершенного нагими… ибо они говорят, что Бог создал Адама и Еву обнаженными и мужчинам не следует стыдиться созданного Богом, ибо ничто естественное не является уродливым»[289]. Должно быть, Америго вспоминалась эта глава из текста Мандевилля о Ламории, когда он сам встречался с голыми собеседниками.

Но что более важно – обнаженность подвергалась идеологическим обвинениям. Предполагаемая встреча Мандевилля с обнаженными людьми имела, очевидно, ироническую подоплеку; он косвенно отчитывал современных ему ученых мужей за их нелепые предрассудки, из коих следовала обязательность ношения одежды. Его аргументация была почти еретического раздражения, поскольку нудизм в Европе был предположительно практикой еретиков-адамитов, которые считали себя предназначенными к спасению и потому неспособными к грехопадению. И действительно, обнаженность без вожделения кажется более высоким в моральном отношении поведением. Оно предполагает райскую невинность. Это напоминает классический миф о золотом веке лесной невинности до того, как войны и жадность разрушили гармонию на Земле. И она была символом добродетельной зависимости от Бога, которую Франциск Ассизский прославил и впечатляющим образом продемонстрировал, раздевшись догола на центральной площади своего родного города.

В голове у Веспуччи сложились понятные этические схемы, на основе которых он пытался интерпретировать не знающую стыда наготу индейцев; они жили, говорил он, в Раю или в Золотом веке. Именно о таком образе жизни думал Петер Мартир д’Ангиера, ученый-гуманист кастильского двора. Рассказывая об открытиях Колумба в работе, опубликованной в 1500 году, он утверждал, что на колумбовых островах «земля принадлежала всем, так же как солнце и вода. “Мое” и “твое”, семена всех пороков, не существовали для этих людей. Они жили в золотом веке… в открытых садах, без законов и священных книг, без судей, и они естественным образом следовали добродетели и считали отвратительным всякого, кто разрушал себя, совершая злые поступки». В своем втором путешествии, уже после опубликования этой работы, Веспуччи почти слово в слово повторил все суждения Петера Мартира применительно к бразильцам, утверждая, что они практиковали своего рода примитивный коммунизм.

На деле было иначе. Согласно свидетелю середины 16-го века, долгое время прожившему вместе с тупи и в остальных отношениях проявившему себя заслуживающим доверия источником, каждая пара имела частный сад, где женщины выращивали еду для своего семейства[290]. И вновь Веспуччи позволяет литературной модели заменить реальное наблюдение. Мандевилль с его привычным радикальным подходом уже описал то, что ожидает исследователей на краях мировых сообществ, имевших понятие о собственности. В его фиктивном отчете об острове Ламорий он писал: «Земля находится в общем владении… каждый мужчина берет то, что ему нравится, иногда здесь, иногда там. Ибо все вещи являются общими, как я сказал, зерно и другие продукты; ничто не запирается на замок, и каждый мужчина богат ровно настолько, насколько и все остальные»[291].

Это был текст, подрывающий основы. Теологические подтексты были слишком разрушительны, чтобы их признавать. Сохранились ли общества, находившиеся в состоянии, предшествующем первородному греху, где-то в ранее неизвестном раю? Любая гипотеза о существовании людей, свободных от первородного греха, подрывала основы христианской морали. И для смущенных гуманистов проблема понимания мифа о золотом веке была пылающим углем. Была ли на самом деле в прошлом эпоха людей с безупречной моралью, как ее воспевали классические поэты, и если это так, удалось ли какой-то их части пережить разъедающее влияние коммерции? Если же это был просто миф о прошлом, то золотой век мог стать программной утопией, метафорой возможного будущего, в котором исчезнут неравенство и несправедливость.

После (или помимо) их наготы, цвет кожи аборигенов был еще одной особенностью, привлекшей внимание первых наблюдателей. Цвет кожи был важен не из-за расовых предрассудков (средневековая наука не считала темный цвет кожи свидетельством второсортности), но потому, что давал аргументы в споре о методах соперничающих подходов к познанию мира – эксперимент против унаследованного авторитета, и ставил вопросы о правомерности географической ортодоксии, шедшей от Аристотеля. Аристотель предсказывал, что на аналогичных широтах будут воспроизведены похожие среды обитания, а значит – похожие люди и производимые ими товары. Поскольку предполагалось, что черный цвет кожи стал следствием тропического климата, то следовало ожидать, что все люди, живущие в тропических широтах, должны быть чернокожими. Но был ли Аристотель прав? Разве опыт и наблюдения не опровергали его? Это были острые вопросы, ибо Аристотель, по оценкам своего времени, считался подлинным философом – окончательным судией познания. Любой вызов его репутации был столь же еретическим, как сомнение в подлинности Библии. Более того, цвет кожи людей Нового Света, если бы удалось добиться согласия по этому вопросу, помог бы определить место аборигенов в библейской и классической панорамах человечества.

Колумб настаивал, что обнаруженные им люди «не были ни черными, ни белыми, но походили на жителей Канарских островов»[292]. С этим спорить не приходилось, потому что Колумб находился (или думал, что находился) на широте Канарских островов, когда он прибыл в карибский бассейн. К несчастью, мы не знаем, как в реальности выглядели канарские аборигены, поскольку грабежи конкисты и колониальное насилие привели к их полному уничтожению; остались только романтизированные представления[293]. Большинство отчетов того времени о конкисте называют их белыми. Однако «по закону», согласно Аристотелю, аборигены на широтах, куда добирались Веспуччи и Перу Ваш де Каминья, должны были быть чернокожими, потому что люди соответствующих широт Старого Света были именно такими. Каминья описывал их по-разному – и чернокожими, и краснокожими. Краски, которыми они себя раскрашивали, по его мнению, усиливали красноту. По Веспуччи, который как всегда следовал за Колумбом, они не были ни черными, ни белыми, но «бежевыми, или темно-желтыми» [come bigio o lionato]; этот образ, по крайней мере не имевшийся у Колумба, был собственным изобретением Веспуччи. Но такой цвет был слишком белым для критиков.

Когда флорентийский корреспондент подверг сомнению это его сообщение, он повторил, что люди Нового Света имели кожу «львиного» цвета. И снова Веспуччи взывал к опыту; он видел то, что видел. Но чтобы ученые читатели ему поверили, пришлось подгонять теорию под их ожидания. Он выдвинул три предположения. Первое состояло в том, что чернота объяснялась «давлением воздуха и природой земли». Африка была жертвой бедной почвы и горячих ветров, в то время как климат найденных им земель был «намного приятнее и умереннее, и давление воздуха меньше, поэтому люди имели более светлую кожу»[294]. Во-вторых, продолжал он, черная пигментация была наследственной (хотя это вряд ли помогало объяснить, как изначально возникло различие в пигментации). В-третьих, имея достаточно времени, он бы убедительно развил следующую теорию: влияние звезд было иным в Америках и приводило к другим эффектам. Это было замечательным в своем роде предположением, но не потому, что имело хоть какой-то намек на научное обоснование, а из-за того, что предвосхитило одну из тем диспута 18-го века о Новом Свете (стр. 262), в котором «очернители» климата и окружающей среды Америк схлестнулись с защитниками Нового Света, полагавшими его способным производить превосходные фрукты, фауну и людей – отчасти на том основании, что сверкавшие там звезды были более благоприятными[295].

Как только возникала или только начинала вырисовываться тема цвета кожи аборигенов, ранние исследователи сразу же начинали искать термины, которыми можно было бы описать их лица и тела. Как мы уже видели (стр. 136–138), исследователи ожидали увидеть монстров, и читающая публика требовала монстров. Наблюдатели проникли в регионы, находившиеся, как они полагали, на краях обитаемого мира, куда классические и средневековые легенды помещали Скиаподов, отдыхавших, лежа под тенью своей единственной огромной ноги, песьеголовых Кинокефалов, безротых астоми, амазонок и Гигантов, «антропофагов и людей, чьи головы/ растут ниже их плеч» – монстров, с которыми столкнулся Отелло.

В печатной версии своего первого отчета Колумб выказывает удивление, что он не обнаружил монстров на островах. Но на кону стоял вопрос отнюдь не пустяковый. Монстры были причиной идеологического спора. Святой Августин вообще отрицал существование монструозного; он доказывал, что лишь наше испорченное восприятие красоты заставляет нас отрицать совершенство непохожих на нас существ[296]. Но после периода скептицизма, начиная с 12-го века, монстры постепенно пробивали себе дорогу обратно в средневековую географию, этнографию и бестиарии[297] во всё возраставших количествах – отчасти, как мы уже видели (стр. 136–137), они явились результатом нового открытия и прочтения классических текстов, в которых ужасные создания кишмя кишели. Но даже бо́льшие, чем само существование монстров, споры вызывало их значение. Согласно принципам поздней средневековой психологии, совершенный разум мог пребывать только в совершенном теле. Поэтому монструозность (уродство) была признаком суб-человечности. Similitudines bominis – монстры, напоминающие нас во всем, но в гротесковом виде – были не совсем людьми, а более низшими по сравнению с ними звеньями в цепи существ, связывающей животных и людей.

Вот почему первые путешественники в Новом Свете так настойчиво отстаивали идею естественности физического развития аборигенов. «Они люди мягкого нрава и с хорошими фигурами», – настаивал Колумб. «Хорошее физическое развитие и большое сердце», утверждал Веспуччи. Согласно Каминье, они были «прекрасно сложены» с «хорошими, красивыми чертами лица и носа… Господь дал им хорошие тела и красивые лица, как у добрых людей»[298]. Он добавил, однако, длинное с многими повторами объяснение об их привычке само-уродования, искажения формы губ путем вставления камней в специально сделанные дыры. Компилятор Mundus Novus добавил эту деталь в отчет Веспуччи. И вопрос касался не просто похоти: имелся политический, социальный и сексуальный смысл – в настаивании, что все путешественники разделяли мнение о физическом совершенстве женщин-аборигенок. Каминья был наиболее красноречивым на этот счет: «Одна из девушек была вся с ног до головы выкрашена этой их краской, и она была так хорошо сложена и округла, и наружные половые органы (которые выставлять напоказ она не стеснялась) так хороши, что многие женщины в нашей собственной стране были бы пристыжены, если бы увидели такое совершенство, ибо сами они им не отличаются. Никто из мужчин не подвергся обрезанию, но все такие же, как мы»[299].

Покончив с описанием внешнего облика аборигенов, наблюдатели пытались донести до своих читателей, что́ эти люди представляли из себя: поведение, манеры, вежливость обращения, готовность брататься с новоприбывшими. То, как аборигены реагировали на европейских визитеров, имело критическое значение. Этим определялось, были ли они покорными, послушными и легко эксплуатируемыми, или злобными и непокорными. Если верно второе, то как с этим бороться? Можно ли законным образом завоевать аборигенов и поработить их, а их земли присваивать колонистам? По вопросам этого сорта шли долгие теоретические дебаты между философами и академическими юристами, и некоторые принципы были – на шаткой основе – выработаны или описаны в общих чертах. С риском чрезмерно упростить ситуацию дело можно представить так: естественное право гарантировало суверенитет каждого политического сообщества, но люди, преступившие естественный закон, лишались его защиты[300]. В годы, предшествующие открытию Нового Света, вопросы юридического статуса «новых» людей становились всё более актуальными. В 1430-х годах португальский принц Энрике установил право конкисты (признававшееся всеми папами) в отношении аборигенов Западной Африки на том основании, что они были «дикими лесными людьми», которых невозможно усмирить мирными средствами. Предположительно право конкисты (в которой Энрике, в общем-то, не имел интереса) несло в себе право порабощения (в чем интерес у него как раз был), поскольку закон того времени определял рабов как пленников справедливой войны. Это был обычай, освященный античностью и считавшийся возмездием проигравшему.

Ко времени открытия Нового Света эти вопросы засели гвоздем в умах исследователей и их читателей, ибо пример обитателей Канарских островов колол глаза цивилизованному миру. Островитяне также впечатлили и ужаснули европейцев своей рудиментарной материальной культурой: крайней нищетой, пасторальной жизнью, технологиями каменного века – пробудив гуманистические размышления о возрождении Золотого века. Но аборигены оказали яростное и упорное сопротивление. Потребовалось почти сто лет непрерывных военных действий, чтобы привести все острова к послушанию. Последняя кровавая кампания окончилась только в 1496 году. В течение всего этого конфликта теологи задавались вопросом о его справедливости и вмешивались в него, стараясь предупредить порабощение островитян (или вызволить их из рабства)[301].

Колумб поспешил с утверждением, что со встреченными на островах людьми можно вести мирную торговлю. «Они так старались нам угодить, что было просто удивительно… Они давали всё, что у них было, с великой охотой… Они могут стать хорошими слугами, смышлеными, ибо я вижу, что они очень точно повторяют раз им показанное»[302].

Согласно отчету Веспуччи, они общались с визитерами и принимали их великодушно – Америго не уточняет ингредиенты обеда – «и всё, что мы у них просили, они отдавали с охотой – думается, более из страха, чем из доброго к нам отношения»[303]. Оба автора, стремясь представить аборигенов добродушными и мирными, утверждали, что они были робкими и бежали при приближении исследователей. Эта сцена представлена на гравюрах, сопровождавших ранние издания первого отчета Колумба. На переднем плане король Испании сидит на троне на берегу, указывая на океан, на другой стороне которого европейская флотилия, ведомая исследователем в нахлобученной шляпе, высаживается на берег, усеянный пальмами, где обнаженные длинноволосые дикари, вооруженные только палками, торопливо покидают сцену (см. цв. вкладку). На небе – нечто похожее на тучу, но на самом деле это образ святого Николая, заступника моряков, который часто встречался в качестве небесного покровителя мореходов в иконографии того времени. Флорентийские издатели Письма к Содерини воспроизвели это изображение на фронтисписе без каких-либо изменений.

Рассказ Перу Ваш де Каминьи, в первый раз положенный им на бумагу, несколько отличается от того, что мы встречали у первых двух наблюдателей. Позднее он иначе охарактеризовал аборигенов, назвав «робкими», но это не было его первым впечатлением. «В руках у них были луки и стрелы» – такими он их увидел в самом начале.

«Они все решительно направлялись в сторону лодки. Николау Коэльо сделал им знак, чтобы они положили свои луки, и они послушались. Но он не мог говорить с ними или объяснить им свои намерения каким-то другим способом из-за шума волн, накатывавших на берег. Он просто бросил им красный колпак, льняную шапочку, которая была у него на голове, и черную шляпу. И один из них бросил ему шляпу с большими перьями и маленькой короной из красных и серых перьев, наподобие попугайных. Другой дал ему большую ветвь, покрытую небольшими белыми бусинами, похожими на маленькие жемчужины. Мне кажется, что адмирал посылает эти предметы Вашему Величеству. И так как было очень поздно, экспедиция вернулась на корабль, не преуспев в дальнейшем общении с ними из-за неспокойного моря»[304].

Хотя аборигены не были такими робкими субъектами, какими они изображены на гравюрах к изданиям Колумба, описанные встречи выглядят мирными и пристойными. Каминья обнаружил простых, вежливых и настроенных на торговлю людей. Взаимное непонимание – не следствие культурной несовместимости, просто общению помешало неспокойное море. Более близкие контакты с двумя аборигенами чуть дальше к югу подтвердили первоначальное впечатление. «Один из них делал нам жесты, которые как будто указывали, что где-то здесь есть золото и серебро и что он хотел купить четки с белыми бусами за золото». Во всяком случае, «мы так его поняли, потому что это совпадало с нашими желаниями. Если, однако, он пытался сказать нам, что просто возьмет бусы и ожерелье, то нам не хотелось это так понимать, ибо мы не собирались ему их отдавать»[305].

Обстоятельства вынудили наблюдателей изменить свой взгляд на аборигенов и признать, что их натура сложнее, чем им вначале показалось. Некоторые местные сообщества реагировали с подозрением или воинственно на прибытие чужаков. Мирно настроенные поначалу люди обнаруживали грубость и неприветливость, когда больше узнавали о хищнических намерениях своих гостей и их жадности. Хотя число местных жителей, встреченных людьми Кабрала, перевалило за сотню, мирные соглашения продолжали соблюдаться, но Перу Ваш де Каминья наблюдал за всем этим с возраставшим беспокойством. Аборигены, когда их просили уйти, не уходили далеко. Их речь была неразборчивой из-за ее «грубости». Их привычка исчезать после обмена товарами становилась всё более тревожной.

«Я заключил из этих фактов, – написал Каминья, – что они были дикими, невежественными людьми, именно по этой причине они столь робки. Но они крепки здоровьем и очень чистые. Так что я даже еще больше уверен, что они подобны диким птицам или животным, чьи перья и волосы воздух делает более утонченными, когда они на воле, а не в домашних условиях, и чьи тела так же чисты и красивы, как это только возможно. Из сего я заключаю, что эти люди обитают не в домах или жилищах. Воздух, в котором они вскармливались, делает их такими, какие они есть. Мы, во всяком случае, не видели никаких принадлежащих им домов, ни чего-либо, на них похожего»[306].

Поскольку они старались держаться подальше от португальцев, аборигены казались де Каминье всё более похожими на птиц и зверей; они переходили из человеческого ряда в очевидно монструозный и полудикарский мир, из которого их можно и даже нужно изымать насильно.

Веспуччи после мирных поначалу контактов вскоре встретил аборигенов, оказывавших сопротивление. Исследователям, опасавшимся за свои жизни в разгар жаркой схватки, вдохновленным молитвой и сплачивающим криком смелого, но неназванного товарища, пришлось их убить, чтобы самим не погибнуть. Эпизод выглядит как героическая вставка. Более серьезным по своим последствиям для будущих отношений между аборигенами и новоприбывшими стало обнаружение каннибализма. Колумб сообщал о таких вещах в отчетах о своем первом путешествии на основании того, что он узнавал от местных информантов, но не хотел в это верить, пока во время своего второго путешествия не нашел неопровержимые доказательства каннибализма на Малых Антильских островах: беглецы, предполагавшиеся жертвы каннибальского праздника, и человеческие тела, разрубленные для закладывания в варочный котел. Колумб, однако, был способен различать хороших аборигенов и плохих. Араваки были хорошими, карибы – плохими. Карибы поедали араваков, но араваки не ели карибов.

Для Веспуччи ситуация складывалась посложнее. В его Эдеме имелись змеи в облике человеческом. Золотой век был изъеден темными пятнами. Одни и те же люди были и образцами высокой морали, и воплощением животных пороков. «И мы узнали, что они были расой, которая называется каннибалами, и бо́льшая их часть или все они из этого племени питаются человеческим мясом: и это, ваше Высочество, есть безусловный факт». Влияние Колумба вновь заметно в том, что писал Веспуччи. Некоторые детали, добавленные флорентийцем, можно найти и в отчетах Колумба – например, каннибалы, которые на каноэ нападали на соседей; части человеческих тел, подготовленные для жарки. Другие были то ли придуманы, то ли являлись подлинными наблюдениями. «Женщин они не едят, но только держат их как рабынь»[307]. Это, похоже, было обычной практикой тупи, чьи праздники каннибализма были формой ритуального принесения в жертву пленников войны; вражеские воины поедались в знак победы и, возможно, чтобы присвоить доблесть врагов посредством их буквального поглощения. После своего второго путешествии Веспуччи, впрочем, внес уточнения. Каннибалы, объяснял он, воспитывались вместе с пленными женщинами «и через некоторое время, когда дьявольская ярость охватывала их», они убивали матерей и их детей, и поедали их[308]. Этот красочный эпизод попал в печатные версии и захватил воображение граверов. Один абориген, с которым разговаривал Веспуччи, утверждал, что съел более двухсот жертв, «чему я верю безусловно, и довольно об этом»[309].

Влияние литературной традиции, в которой писал Мандевилль, вновь обнаруживается в отчете Веспуччи. На острове Ламорий, как он утверждает, у аборигенов «есть гнусная привычка, ибо они поедают человечину более охотно, чем что-либо еще… Торговцы привозят сюда детей на продажу и местные жители их покупают. Тех, которые поупитаннее, они поедают. Тех, что похудее, они откармливают, а затем убивают и тоже поедают. И они говорят, что вкуснее этого мяса ничего нет»[310]. Читатели вспомнят, что в других отношениях Ламорий в изображении Мандевилля был образцом в моральном отношении. Также и в «новом свете» Веспуччи невинность и дикость идут как будто рука об руку.

Отчего такие виляния или, по меньшей мере, нестыковки? Зачем представлять аборигенов одновременно и хорошими и плохими? Зачем такое странное сочетание аборигенов: встреченных Колумбом в первом путешествии – робких, мирных, послушных, и злобных каннибалов из второго? Ощущения Веспуччи, как и ощущения Колумба, изменялись по мере того, как он знакомился с людьми разных культур. По мере перемещения Колумба по карибскому бассейну во время его первого путешествия было заметно, как менялись его представления по двум направлениям. Во-первых, усиливалось разочарование, переходившее в отчаяние из-за бедности ресурсов и коммерческих возможностей. Это заставляло его всё больше задумываться о местных жителях как о потенциальных рабах; практически ничего другого острова предложить не могли. С другой стороны, при переходе от маленьких, бедных, лежавших на отшибе островов к большому центральному острову, который он назвал Эспаньола, Колумб отмечал рост благосостояния и политической умудренности у встречаемых им людей.

Веспуччи также привел в большее соответствие свои представления и ожидания. Он прибыл в качестве крупного дельца, рассчитывая найти наивных торгашей, которые станут продавать ему жемчуг задешево, и людей, подобных тем, которых описывал Колумб, живущих как райские птицы и не знающих пороков. К моменту, когда он навсегда оставил Новый Свет, Веспуччи стал автором, которому нужна была хорошая история. Отсюда его увеличивающееся внимание к причудливым и сенсационным рассказам. Каннибализм продавался. У европейского читателя он вызывал сладкую жуть, которую было не страшно испытывать у домашнего очага. Эти места в текстах Веспуччи действовали на читателей гораздо сильнее, чем прочие его заметки. На всех гравюрах из ранних изданий его текстов есть сцены каннибализма с присутствием украшенных перьями тупи, беззаботно готовящих на костре человеческие тела.

Более того, в текстах наметился конфликт интересов. С одной стороны, ему хотелось представить аборигенов послушными, приятными в общении гражданами locus amoneus или добиться того, чтобы у читателя в голове возникали картины гуманистического толка из золотого века. Также от него требовалось следовать литературному представлению о «хорошем язычнике», предъявить нравственную модель, служащую упреком греховному христианству. С другой стороны, нужно было зарабатывать деньги. Опыт Колумба показывал, что порабощение аборигенов было единственным способом этого добиться. О том же свидетельствовал собственный опыт Веспуччи в качестве наемного работника у Джианотто Берарди (стр. 74–85). По уже знакомым нам причинам предполагаемым жертвам порабощения требовалось приписать преступления против естественного закона. Такие преступления выводили их из-под защиты закона и легитимировали в качестве мишеней для принуждения и насилия.

И я продолжаю настаивать, что Веспуччи так никогда и не освободился от представлений, навязанных ему его же кругом чтения. Зависимость от литературных источников не означает, что его отчеты не соответствовали реальным наблюдениям – просто он выбирал из них нужные. Большинство наблюдателей при переносе на бумагу увиденного пользуются литературными приемами – построение фразы, художественные образы и интеллектуальный блеск – взятыми из ранее прочитанных ими книг. Наиболее литературным (и с явным намерением произвести впечатление) из всех его пассажей об аборигенах является эпизод, местом действия для которого Веспуччи определяет деревню на «острове гигантов», расположенную в 15-ти лигах от побережья. Этот образ позаимствован, вероятно, у Данте, хотя он достаточно общий для рыцарских романов позднего Средневековья. Как мы видели (стр. 150–152), многие предтечи Дон Кихота отправляются в море, дабы в сражениях с гигантами завоевать островное королевство, что в развязке обычно сочетается с женитьбой на принцессе. Когда Мандевилль поместил свой мешок с чудесами на островах в океане восточнее Китая, земля гигантов представлялась читателю наименее сказочной – если сравнивать с островом василисков с изумрудными глазами или островитянками, которые радовались гибели собственных детей. Гиганты Веспуччи не сильно отличаются от гигантов Мандевилля. Они обнаженные, если не считать звериных шкур; едят сырое мясо и пьют молоко. У них нет жилищ. «Они предпочтут человечье мясо любому другому». Они без раздумий захватят и убьют любого, кто опрометчиво высадится на их берег[311].

Веспуччи скомпоновал все эти традиционные представления в одно блюдо и включил в свой отчет. Гигантские женщины, как он пишет, напоминали Пентесилею и людей Антеев (стр. 142–143). Женщины принимали исследователей со скромностью или робостью, но одна из них «явно, – добавляет Веспуччи, – более свободная в своих поступках дама», – пригласила их подкрепиться. Первым намерением визитеров было украсть парочку диковинных женщин «в качестве подарка нашему королю», но прибытие группы гигантов-мужчин заставило их отказаться от этой идеи. Последовал цивилизованный обмен любезностями: «Мы показали им знаками, что мы мирные люди и путешествуем, чтобы повидать мир». Хотя гиганты были плодом литературной фантазии, рассказ показывает, что традиционные темы балансируют на границе выдуманного и реального опыта, ибо следующие исследователи Атлантического побережья Южной Африки продолжали веками искать встречи с гигантами Веспуччи. Дело кончилось тем, что Патагония получила название, которое буквально означает «Земля большеногих», и ее туземные жители, не будучи слишком уж высокими, постоянно принимались европейскими визитерами за мифических гигантов.

В свое второе путешествие Америго, по его словам, ближе познакомился с туземцами. В течение 27-ми дней, по его словам, «он ел и спал с ними» и «стремился изо всех сил понять, как они живут и каковы их обычаи». Во многих отношениях опыт подтвердил впечатления от его предыдущего посещения этого региона, правда, более северной его части. Они были, по его словам, обнаженными, хорошо сложенными каннибалами. Их презрение к «цивилизованным» товарам продолжало создавать впечатление невинности, которой не коснулся корень зла. «У них не было частной собственности, ибо всё было общим»; они «ничего не ценили, ни золото, ни серебро, ни какие-то другие драгоценные предметы, но только вещи из перьев и кости». Споры по поводу этих утверждений лишь еще более усилили недоверие к текстам Веспуччи. Он ответил на сомнения, добавив интересные детали на тему о презрении туземцев к золоту и серебру. Скептики отмечали, например, что он упоминал о покупке рабов у туземцев, которые должны были по этой причине иметь некоторые коммерческие наклонности. Но в этом не было противоречия, возражал Америго. «Отвечая, – начал он, – я сожалею о бесполезной трате времени, бумаги и чернил»[312]. Покупатели, объяснял он, платили за каждого раба «маленькой деревянной расческой или зеркальцем стоимостью четыре фартинга» и затем уже туземцы «не расстались бы с такой расческой или зеркальцем ни за какое золото мира». Их образ жизни, настаивал он, «более эпикурейский, нежели стоический или академический». Их единственным богатством были личные украшения, нужные им для игр и войны, при изготовлении которых они использовали «перья, рыбные кости и другие подобные предметы». Что касается драгоценностей, вспоминал Веспуччи несколькими годами позже, то исследователи за жемчужины, имевшие в Кастилии стоимость 15.000 дукатов, платили в пересчете менее четырех дукатов. Веспуччи сам выменял жемчужину стоимостью 1000 дукатов за один ястребиный бубенец. Простодушный продавец, «завладев бубенцом, тотчас вставил его в свой рот и отправился в лес; больше я его не видел». Америго также порассуждал о том, почему аборигены, не имеющие очевидных политических или экономических мотивов, ввязываются в войны. «Думаю, они делают это, чтобы поедать друг друга»[313].

Из новых наблюдений Америго некоторые довольно любопытны и не носят морального подтекста. Вероятно, от Перу Ваш де Каминья пришло понимание значимости отсутствия у аборигенов технологий обработки железа. Это была позитивная черта, потому что в классической модели железный век следовал за золотым, и одновременно негативная, ибо предполагала в познавательном плане более низкий уровень развития по сравнению с технически продвинутыми обществами. В сумме позитивные и негативные коннотации компенсировали друг друга. Веспуччи представил использование каменных орудий как свидетельство технической вооруженности туземцев. И без железных орудий труда они строили отличные дома, достаточно большие, чтобы принимать пять или шесть сотен душ, живших одной большой коммуной. Другие новые детали в отчете Веспуччи расширяли границы познания быта аборигенов, не влияя на смысл послания в целом. Туземцы, как он отметил в новом отчете, использовали гамаки. Они сидели на земле, поедая кушанья из фруктов, травы и рыбы, хотя «их мясные блюда были в основном из человечины». Из-за диких животных «в лес они рисковали углубляться только большими группами».

Некоторые из новых ноток, появившихся после второго путешествия Веспуччи, явно звучат похвалой туземцам. Их женщины рожают без лишнего шума, «в отличие от наших», непривередливы в еде и возвращаются работать в поле в тот же день. Звучит как вариация на тему язычника, служащего моральным примером, но также иллюстрацией мужского бесчувствия к болям материнства. Мужчины были долгожителями; самому старому мужчине из встреченных Веспуччи было 132 года (превратившиеся в 150 в Письме к Содерини). Эта деталь, понятно, была нужна Веспуччи для усиления оценки Нового Света как целительного места. Так рождаются мифы. Продолжительность жизни тупи стала общим местом, и писатели 16-го века регулярно утверждали, что встречали людей старше 100 лет[314].

Веспуччи добавил также новый материал, который если и не был плодом его опыта, определенно явился следствием обдумывания и чтения. Совокупный оценочный результат стал безоговорочным; на туземцев был направлен яркий луч обвинительного прожектора. Если раньше Америго рассуждал об их спонтанном великодушии и гостеприимстве, то сейчас он видел их «воинственными и жестокими». Очевидно недостоверным выглядит его сообщение, что они использовали только метательное оружие. В этом слышались отзвуки хорошо усвоенного Петрарки (стр. 146–147)[315]. Они не обладали никакими атрибутами суверенности, не имели признаков политического устройства, ни органов правительства, ни институтов справедливости. Поэтому они – законная добыча для европейских конкистадоров. «У них нет границ между государствами или провинциями; у них нет короля, никого, кому бы они подчинялись: каждый сам себе хозяин. Они не отправляют правосудие, потому что алчность им незнакома». Более того, «у них нет законов» и поэтому им неведом естественный закон; и это делает их естественными объектами порабощения.

Мысль, высказанная и Веспуччи, что «они живут согласно природе», звучала двусмысленно. Можно было понять, будто они соблюдают естественный закон; но в контексте отсутствия моральных уложений, в рамках которого прозвучала эта ремарка, это значило, что они жили, полагаясь на инстинкты, как дикие звери, а не опираясь на разум. Поэтому по божественному уложению люди мыслящие имели право владеть ими. Перу Ваш де Каминья также думал, что туземцы земли, открытой Кабралом, не имели понятия об иерархии. Это мнение, впрочем, не разделял Колумб – по крайней мере, такой мысли нет в сохранившихся версиях его отчетов, почти все из которых прошли редактуру Бартоломе де ла Касаса, «апостола» и «протектора» индейцев, который посвятил бо́льшую часть своей жизни попыткам убедить своих сограждан-испанцев в законности и естественности той формы общественного устройства, которой следовали туземцы Нового Света.

Детали сексуальной жизни аборигенов, о которых Веспуччи рассказал в своем отчете о втором путешествии, усилили его критицизм. У них не было одной жены, «но много, сколько они хотели, и без церемоний»[316]. Полигамия была, возможно, противна естественному закону по оценкам экспертов того времени, хотя мнения разделились. Мандевилль со своим характерным сатирическим подходом предложил изобретательную защиту в своем описании Ламории: «В этой земле… все женщины принадлежат каждому мужчине. Они говорят, что если бы дело обстояло иначе, они бы много грешили, ибо сказал Господь Адаму и Еве: “Плодитесь и размножайтесь и заселяйте Землю”. И потому ни один мужчина не говорит: “Это моя жена”, ни одна женщина: “Это мой муж”»[317]. Полигамия, впрочем, была не самой ужасной из сексуальных претензий Веспуччи, выдвинутых им после второго путешествия. Он также утверждал, что туземцы практиковали инцест[318], что, согласно христианской юрисдикции, было ужасающим нарушением естественного закона.

Последний порок в перечне Веспуччи заключался в предполагавшемся у туземцев отсутствии религии. Это, однако, не обязательно свидетельствовало против них. Колумб утверждал, что тоже обратил на это внимание, но посчитал добродетелью. Одно из его первых наблюдений звучало так: «Я верю, что их легко обратить в христианство, ибо показалось мне, что они не принадлежали ни к одной из религий». «У них нет, – вторил Веспуччи, – веры, и понимания бессмертия души»[319]. В этом замечании был свой интерес. Папа Евгений IV запретил обращать в рабство христиан и также «людей на пути к обращению». Во время конкисты Канарских островов миссионеры, желавшие защитить свои потенциальные конгрегации, нередко утверждали, что у аборигенов есть некоторые начальные представления о Боге, и что языческая набожность была свидетельством потенциальной христианской набожности. В этом смысле имел значение рассказ Перу Ваш де Каминьи, по наблюдениям которого тупи начали танцевать и прыгать, увидев, как исследователи служат обедню[320]. «Они, похоже, настолько невинные люди, – добавил он, почти повторяя мнение, ранее выраженное Колумбом, – что если бы мы могли понять их речь, а они – нашу, то они могли немедленно стать христианами, ибо, по всей видимости, у них нет понятия о вере… Любой оттиск, по нашему выбору, может быть сделан в их душах»[321]. Они заселили благословенную страну «с умеренным климатом, как в Entre Douro e Minho (провинция в Португалии)»[322], но величайшим благом для них было бы их спасение. На картине «Богоявления» начала 16-го века, обычно приписываемой кисти Фернандиша Вашку (одного из наиболее известных португальских живописцев эпохи Ренессанса), можно видеть, как современники решали эту задачу. В соответствии с традицией из трех царей, несущих дары младенцу-мессии, один белый и один черный. В третьем, со светло-коричневой кожей, в головном уборе из перьев и в легкой одежде, легко узнается тупи, моделью для которого, возможно, послужил один из представителей этого племени, привезенный в Португалию экспедицией Веспуччи.

В конце Америго признал противоречия в своих размышлениях неустранимыми. «И я не могу узнать от них, почему они воюют друг с другом: ибо у них нет частной собственности или власти или империй или королевств, им незнакомо стремление к наживе – т. е. воровство или жажда власти, что, по моему разумению, является причиной войн и других разрушительных действий»[323]. Была ли эта ремарка всего лишь интеллектуальным щегольством?

Туземцы послужили причиной морально-этических размышлений и постановки важных философских вопросов. Их нравственный статус стал глубоко укоренившейся проблемой. Он поднял вопросы о ценности цивилизации по сравнению с дикостью – вопросы, в которые философы погрузятся с головой, ибо исследования продолжатся и в следующие два века, и новые культурные столкновения будут только множиться. К несчастью, большинство ставших знаковыми образов пришли не из собственноручных писем Веспуччи, но из обработок, состряпанных редакторами печатных версий о его путешествиях: среди них рассказ о том, что он видел отца, поедающего собственную жену и детей, его встреча с каннибалом, который лично употребил в пищу более 300 соплеменников; его живое описание «засоленного человеческого мяса, свисающего кусками со стропил, так, как мы вешаем бекон и свинину»[324], его пропитанные ужасом размышления о женщинах-каннибалах, устроивших пиршество из нескольких частей тел своих соплеменниц.

Первый известный рисунок, основанный на его описаниях, появился на карте, известной как Kunstman II и хранящейся в Баварской государственной библиотеке (Мюнхен). На шампуре над пылающим огнем стоящий на коленях каннибал вертит тело с головой, свисающей в сторону пламени. Ясно, что источником послужили тексты Веспуччи, но дата не определена; карта могла быть основана на рукописи Веспуччи, но с большей вероятностью информация взята из какой-то печатной версии[325]. Гравюра 1505 года, отпечатанная, вероятно, в Аугсбурге, показывает жизнь тупи, как ее описывает Письмо к Содерини: висящие части тел и обнаженные женщины в головных уборах из перьев, распределяющие между едоками людские конечности. Одна из них глодает человеческую руку; различимы ладонь и пальцы. Немецкие и фламандские версии или выдержки из того же текста, опубликованные в 1509 году, проиллюстрированы каннибальскими сценами. В первой показано убийство одного из товарищей Веспуччи по путешествию; во второй семья каннибалов жарит человеческую голову. В течение нескольких лет художники даже изображали демонов в аду в виде каннибалов Веспуччи[326].

6

Маг

Севилья и мир: Смерть и Слава

Вскоре после возвращения из второго путешествия Веспуччи прибыл в Севилью, где стал жаловаться на свою злую судьбу и выражать недовольство тем, как с ним обращался король Португалии. Жар ненависти к иностранцам уже остыл в Испании, поэтому Америго мог вернуться в страну в любой момент, но дата прибытия в знакомый ему город не выяснена. Его флорентийский приятель и деловой партнер Пьеро Рондинелли в письме из Севильи (октябрь 1502) пишет, что ожидает его появления «со дня на день». Неизвестно (нет заслуживающих доверия документов), где он находился до февраля 1505-го, когда мы обнаруживаем его в компании с Колумбом всё еще – или снова – в Севилье. Чем он занимался в эти годы?

«Вопросы, касающиеся навигации»

Даже если бы он был автором и Mundus Novus, и Письма к Содерини, то их написание не отняло бы у него много времени. Вернулся ли Америго в море? Письмо к Содерини включает в себя краткое и узнаваемое, хотя и не слишком аккуратное, описание морского похода, стартовавшего из Португалии и совершенного в 1503-04 годах под руководством уважаемого и опытного морехода Гонсало Коэльо. Этот поход назван четвертым путешествием Веспуччи.

Если отрешиться от вопроса подлинности отчета, то само путешествие в Письме к Содерини можно описать более или менее предметно. Экспедиция вышла из Лиссабона 10 мая 1503 г. Цель – Мелака (или Малакка), «торговый центр для всех кораблей, что приходили из Гангского моря и Индийского моря»[327]. Легко можно поверить, что Мелака была пунктом назначения португальской флотилии. У Веспуччи Мелака не выходила из головы с момента его беседы об Индийском океане с таинственным Гаспаром, который там побывал (стр. 101). Порт играл ключевую роль на торговом пути между Индией и Китаем, являвшемся в то время богатейшим подобным путем на планете, связывая две самые продуктивные мировые экономики. Письмо к Содерини, однако, не показывает хорошей осведомленности на этот счет по португальским стандартам того времени; Мелака, говорится в нем, находится южнее Каликута, а про ошибочность этого мнения в Португалии уже было хорошо известно.

Другие детали документа столь же ненадежны. Веспуччи представлен в нем как капитан одного из шести кораблей флотилии, руководимой анонимным адмиралом, чья полная некомпетентность подчеркивается практически с первых строк текста. На расстоянии в три сотни лиг от Сьерра-Леоне и 1000 лиг от Лиссабона после обязательных штормов (как же без них в рассказе о путешествии) исследователи увидели необитаемый остров размером 2 лиги на одну, у которого флагманский корабль бросил якорь, а флотилия разделилась. В этом районе нет островов, но это не остановило «энтузиастов» текста, и они считают запись доказательством открытия острова Вознесения. Корабль Веспуччи вместе с другим кораблем продолжил, как утверждается, движение к Бразилии и бросил якорь в бухте Тодуз-ус-Сантус, знакомой Веспуччи по предыдущему путешествию. Не надеясь увидеть другие корабли, Веспуччи и его экипаж – утверждает Письмо – последовал вдоль побережья к точке на 18 градусов южнее и 35 градусов западнее Лиссабона, где они «умиротворили всех туземцев» и построили форт, оставив гарнизон из 24-х португальцев. Если Веспуччи и вправду писал этот отчет, то должен был сильно преувеличить долготу по своему обыкновению. Исследователи вернулись в Лиссабон 28 июня 1504 г. и узнали, что их адмирал погиб, «ибо так, – добавляет автор претенциозно, – Бог награждает гордыню»[328].

Вояж или что-то на него похожее действительно имел место; другие португальские источники подтверждают, что Коэльо возглавил экспедицию, оборванную катастрофой, примерно в это время. Но нет доказательств, что Веспуччи принимал в ней участие, и неизвестен ни один заслуживающий доверия документ с ее маршрутом. Рассказ об экспедиции Коэльо в Письме к Содерини скорее всего потребовался компилятору для того, чтобы довести число путешествий Веспуччи до четырех – отчасти потому, что четыре путешествия Колумба сделали это число каноническим, а кроме того, Mundus Novus обещал представить публике четвертое путешествие Веспуччи. И вновь Колумб как будто служит для Веспуччи примером и источником вдохновения. Возможно, конечно, что Письму к Содерини в данном случае можно верить и что Веспуччи действительно отправился в плавание вместе с Коэльо. Но, как мы уже видели, письмо является продуктом, имеющим к Веспуччи весьма косвенное отношение, и включает в себя множество неподтвержденных заимствований и выдумок. Было бы крайне легкомысленно на него полагаться.

В начале 1505-го Веспуччи проживал в доме Колумба, обмениваясь с ним жалобами на несправедливость судьбы, и, вероятно, стараясь поглубже проникнуть в мысли адмирала. В феврале того же года, согласно Колумбу, Веспуччи оставил Севилью, отправившись на встречу с королем, «пригласившим Веспуччи для обсуждения вопросов, касающихся навигации»[329]. В последующие несколько месяцев он получил от короны возмещение расходов, понесенных им предположительно на службе у короля. Он также стал натурализованным кастильцем по декрету короля[330] и преуспел там, где Колумб потерпел неудачу: Веспуччи получил доверие со стороны двора. Очевидно, в этом ему помогла торговая ушлость, сохранившиеся навыки. С этого момента и примерно до конца жизни, как показывают документы, он выполнял ответственные поручения на службе у короля.

Для начала он получил заказ на снаряжение флотилии, которую Висенте Яньес Пинсон, старый соратник Колумба, готовил к походу в Индию с целью найти «специи»[331]. Из этого можно сделать два заключения. Во-первых, разочаровавшись в своем опыте исследователя на службе у короля Португалии, Америго хотел вернуться к относительно будничному бизнесу в качестве поставщика-снабженца морских флотилий. Во-вторых, на этой стадии своей жизни Веспуччи, очевидно, всё еще придерживался мнения о небольших размерах Земли и не оставлял надежд, если только король и другие корреспонденты поняли его правильно, на реализацию проекта нахождения западного пути в Азию. В апреле 1506 года венецианский информант в Севилье не исключал того, что Веспуччи сам примет участие в таком путешествии с целью исследования Мелаки[332]. Гонсало Коэльо, как мы видели, не достиг успеха в решении этой задачи, и Письмо к Содерини связывало имя Веспуччи с попытками Коэльо.

Тот факт, однако, что Пинсон отправлялся за специями, говорит о том, что в этот раз Мелака не была составной частью плана. Мелака была торговой базой. Центром по заготовке специй, прежде всего дорогостоящих – таких, как мускатный орех, гвоздика и мейс (вид ароматных специй, изготовленных из сушеной шелухи мускатного ореха), главный объект интересов торговцев – находился дальше на востоке на Молуккских островах – или просто Малуко, как часто их называли современники. «Мелака», «Малуко» – легко перепутать. Письмо к Содерини, похоже, тоже их путает, так как Мелака названа «островом… который, говорят, очень богатый»; описание, пригодное для Молуккских островов, не подходит для Мелаки. Но каков бы ни был пункт назначения, Веспуччи, похоже, искренне хотел присоединиться к этой экспедиции; он получил назначение в качестве капитана одного из кораблей с окладом 30.000 maravedies. Ирония судьбы – об этой флотилии известно, что Веспуччи назначили капитаном одного из кораблей, но она так и не вышла в море. Он, впрочем, неплохо заработал на снабжении экспедиции до того, как от нее отказались.

«Вопросы, касающиеся навигации», что Веспуччи выставил в качестве предлога для своей поездки ко двору, могли быть его собственной выдумкой, но специалисты в этой области требовались. Во-первых, никуда не делся нерешенный вопрос о том, где проходит «Тордесильясская линия». В 1494 году по Тордесильясскому договору португальские и кастильские переговорщики установили границы зон навигации в Атлантике для каждой из сторон. Воображаемая линия была проведена на карте – буквально нарисована, ибо на многих картах начала 16-го века эту линию можно увидеть. Она тянулась от полюса до полюса и проходила на 370 лиг западнее Азорских островов. Всё, что находилось западнее этой линии, считалось зоной интересов Кастилии; всё, что восточнее – Португалии. Поскольку наука того времени не знала надежных средств измерения расстояний на море, расположение этой границы оставалось неопределенным и служило источником более или менее постоянных конфликтов между двумя странами. Еще более туманным было расположение «контрмеридиана», продолжения Тордесильясской линии на обратной стороне земного шара. Поскольку среди ученых утвердилась точка зрения, что планета является идеальной сферой, подобный контрмеридиан должен был существовать. Но пока размер земного шара оставался предметом диспутов, никакого базиса для решения вопроса о его нахождении не просматривалось. А вопрос носил критический характер и имел огромное финансовое значение, поскольку в перспективе от него зависело, в чьей зоне окажутся «Острова пряностей» – в португальской или кастильской.

Проблема осложнялась тенденцией – с которой космографы того времени не знали, как бороться – увеличивать значения долгот и неявно недооценивать размер земного шара. Эта проблема была очевидна и в путаных попытках Колумба и Веспуччи определять долготу при собственных путешествиях (стр. 111–116)[333]. Политические интересы здесь тоже играли роль, ибо если контрмеридиан Тордесильясской линии был бы принят в качестве линии демаркации между Кастилией и Португалией на обратной стороне мира, то бо́льшие долготы были очень выгодны кастильской стороне. Чем больше мир, тем меньше вероятность, что такие мифические места, как Молуккские острова, или Мелака, или Тапробана, или Золотой Херсонес будут лежать внутри кастильской сферы. Чем меньше мир, тем больше получит от этого Кастилия. Вскоре после смерти Веспуччи комитет экспертов, назначенный монархами Кастилии для наблюдения за переговорами по этой теме, откровенно писал о желательности манипулирования цифрами: «Мы должны быть скромнее с нашими измерениями расстояний и назначать меньшие размеры, насколько возможно, градусу долготы на поверхности Земли, ибо чем меньше расстояния, тем меньше весь земной шар, что весьма на пользу вашему Величеству»[334].

Неясно, когда тордесильясский контрмеридиан был принят за основу испанско-португальских переговоров. Тордесильясский договор явно ограничен западным полушарием. В то время главный космограф кастильских монархов мальоркский ученый Хауме Феррер исходил из того, что кастильская зона простиралась на запад от Тордесильясской линии всё время «до восточной границы Арабского моря»[335]. Анонимный автор кастильского меморандума 1497 года, которого некоторые мужи идентифицируют как самого Колумба, утверждал, что договор давал Кастилии исключительные права «до точки, до которой уже простираются или будет простираться владения короля» – точки, которая, по мнению автора, «могла быть определена как Мыс Доброй Надежды на том основании, что Мыс был в то время границей, до которой простиралась власть короля Португалии»[336]. Насколько мне известно, ни в одном документе не упоминается контрмеридиан до момента смерти Веспуччи, когда королевскими инструкциями его последователю было предписано определить, находится ли Шри-Ланка «в зоне, относимой к Испании», и затем отправиться на корабле «на Молуккские острова, находящиеся в границах, оставленных за нами»[337]. В это время португальцы, по крайней мере, в частном порядке думали именно в этом духе. Письмо от их главного переговорщика королю от 30 августа 1497 помещает Малуку в «четырехстах лигах на кастильской стороне демаркационной линии»[338].

Контрмеридиан предположительно обсуждался еще до того, как о дискуссии впервые было упомянуто в официальных сохранившихся документах. Португальская историческая традиция говорит о понимании проблемы королем Жоао II в момент подписания им договора[339]. Трудно поверить, что Васко да Гама мог вернуться в 1499 году из Индии, не возбудив вопроса в умах дипломатов о том, где расположен контрмеридиан. И повторяющиеся переговоры касательно фиксации демаркационной линии в западном полушарии должны были довести эту проблему до умов заинтересованных сторон[340].

Имелась также проблема обучения штурманов, необходимых для путешествий в Индию. Когда испанские монархи отвечали на какую-либо петицию, то в целом они повторяли выражения ее авторов. Поэтому можно реконструировать аргументы Америго, приведенные им по этой теме, по языку секретариата королевы, использованного при подтверждении его нового назначения и разъяснения его новых обязанностей в привилегии, дарованной ему 6 августа 1508. «Мы видели по опыту, – начинается документ, немедленно вызывая в памяти характерную для Веспуччи манеру письма, –

что поскольку лоцманы не являются экспертами нужного уровня, ни достаточно хорошо проинструктированы в том, что они должны знать, чтобы вести и управлять кораблями, которым они пролагают путь во время путешествий, имеющих место быть при пересечении океана в направлении к острову или материку, которыми мы владеем в Индийском регионе, и по причине недостатка умения вести судно и управлять им, и из-за недостатка в базовых знаниях о том, как применять квадрант и астролябию при измерении долготы и как делать нужные расчеты, они допустили много ошибок, и команды, которые плыли под их руководством, попадали в большую опасность, не выполнив должным образом свои обязанности перед нашим королем, и много ущерба и потерь понесла казна и торговцы, которые торговали там».

Все лоцманы, которые предполагали отправиться в Индию, должны «знать всё, что до́лжно, о квадранте и астролябии, дабы, соединяя практику с теорией, они могли использовать их в упомянутых путешествиях»[341]. Манера письма, очевидно, идет прямо от Веспуччи, вплоть до фактического совпадения тех фраз, которые он использовал в своих письмах.

Необходимость навигации с помощью инструментов была его навязчивой идеей по той простой причине, что сам он имел мало опыта в проводке судов. Он был подкован теоретически, но не имел практических навыков, которыми обладали профессиональные лоцманы. Опытным мореходам не было нужды «забавляться» с инструментами, чтобы узнать широту. О ней можно было судить по высоте солнца или, в северном полушарии, по высоте Полярной звезды невооруженным глазом. Техники этого сорта – «примитивной небесной навигации» – кажутся почти невероятными для моряков, полагающихся на технологические игрушки; в век GPS-навигации они все забыты, если не считать небольшое число традиционных навигаторов в отдаленных уголках Тихого океана. Даже навигаторы со скромным опытом великолепно ориентировались в северном полушарии (которым были ограничены почти все путешествия испанцев того времени) с помощью альтернативного метода, состоявшего в засечке времени прохода контрольных звезд вокруг Полярной звезды и затем вычитания результата из 24 с тем, чтобы получить длительность светового дня; затем по этим данным с помощью таблиц вычисляли широты. Этот метод использовал Колумб – хотя, как мы уже видели, он также представал в великолепии квадрантов перед своей командой, пытаясь убедить их в том, что он владеет таинством (стр. 115). Подозреваю, что Веспуччи использовал тот же метод, поскольку его утверждения об абсолютном владении навигационными инструментами за версту отдают ненужной аффектацией. Инструменты были частью его образа – мага эпохи Ренессанса, имевшего доступ к секретному искусству, недоступному обычным навигаторам, и обладавшего властью над силами природы, дававшей ему право бросить вызов морю.

Наконец, был еще вопрос изготовления географических и морских карт. Карты в то время были предметом роскоши для сухопутных жителей и чем-то эксцентричным для любителей вроде Колумба. Опытные навигаторы на знакомых маршрутах просто полагались на память. Иногда они следовали указаниям, передаваемым устно или полученным от предшественников в письменном виде. Если они и брали с собой карты, то главным образом для того, чтобы показать их пассажирам на борту или для отслеживания общего направления к незнакомым целям. Только ближе к середине 17-го века карты стали нормальной частью снаряжения на борту. И в самом деле, тогда почти не было карт того уровня достоверности, чтобы по ним можно было сверяться во время плавания[342]. Веспуччи, однако, убедил «сухопутных крыс» королевского совета в том, что карты имели критическое значение для морской навигации.

Он также убедил по крайней мере некоторых своих современников, что является экспертом по части изготовления карт, хотя ни одна карта, сделанная им, не сохранилась – даже глобус, который, как он однажды утверждал, он изготовлял для Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи, обещая послать его своему покровителю с флорентийским посланником. Колумб тоже намеревался делать карты и глобусы, чтобы иллюстрировать свои путешествия. Ни один из исследователей, похоже, своего обещания не сдержал. И всё же, каким бы сомнительным он ни был экспертом, Веспуччи проводил идею изготовления единой «эталонной карты», которая должна была уточняться по мере появления новых данных и которую надо было рассылать всем лоцманам, отправляющимся в Индии. «Изготовлено много карт разного типа, – говорилось в документе от 1508 года, повторявшем аргументы самого Веспуччи, – сделанных разными мастерами, где представлены (и определены их местоположения) разные индийские земли и острова, которые были недавно открыты под нашим управлением; и эти карты сильно отличаются друг от друга как в изображении маршрута, так и в местоположении земель, что может доставить большие неудобства».

У профессиональных моряков не было времени на дискуссии такого рода, равно как и склонности к изучению таинств новомодных морских технологий. Но кастильский двор был миром «сухопутных крыс». Монархи обращались за советами к ученым экспертам, а не к необразованным мореходам. Они уже передали ответственность за эксплуатацию Нового Света бюрократическому органу, специально созданному для этой цели; королевским указом от 20 января 1502 года была образована Торговая Палата. Это был институт, не имевший прямых аналогов, если не брать в расчет отдельные функции, реализованные в некоторых португальских и итальянских торговых городах. Начиная с 1503 года, как только все его функции были расписаны и специфицированы, этот институт стал верховным органом в Новом Свете – департаментом правительства, отправляющим правосудие и осуществляющим власть от имени короны. Впрочем, на землях, которые испанцы завоевали и где они осели, администрирование вскоре перешло к специализированным трибуналам и королевскому совету, оставляя Палате командование на море. Палата оставалась, в сущности, местом для регулирования торговли с владениями Испании в Америке и для надзора за экспедициями. Обе роли обязывали Палату исполнять функции по накоплению и хранению данных по географии, гидрографии, картографии и навигации. Безопасность мореплавания в условиях переменчивых ветров, течений и опасных берегов требовала координации записей от мореплавателей и обучения навигаторов в свете последних данных о Новом Свете и путях его достижения[343]. Для Веспуччи Палата была идеальным местом пребывания. Могу представить, как он блуждал по его коридорам.

Жизнь и смерть Главного Лоцмана

К лету 1506 года Веспуччи убедил чиновников Торговой Палаты в своей нужности. Он организовывал их экспедиции, ведя переговоры от их имени с королем и докладывая о положении дел при дворе во время непростого периода в кастильской политике, когда отношения в монаршей семье всерьез разладились[344]. Некогда м-р Решатель проблем Флоренции Медичи стал «мастером на все руки» Палаты. Большая часть задокументированной работы Америго в 1506-07 годах носила тот же характер, что и его предыдущие труды в качестве торговца невысокого пошиба: закупка зерна и превращение его в морские сухари; закупка и погрузка смазочного жира для верфей. Венецианские информанты продолжали верить, что сам Веспуччи поведет корабль через Атлантику, но это как будто даже не предполагалось. Он оставался в Севилье, стараясь разбогатеть. С марта 1508 года, когда он получил назначение в качестве главного лоцмана Палаты, он получал зарплату в 50.000 maravedies и право распоряжаться расходами в размере 25.000 maravedies в год[345]. Он продолжал зарабатывать на снаряжении кораблей, отправлявшихся в Индии, и, по общему мнению, наибольший доход получал с торговли, которую вел на собственный страх и риск.

Некоторые детали его деятельности поддаются расшифровке[346]. В июле 1508 года ходили слухи, что корона ему поручила обшить корпуса бискайских кораблей свинцовыми полосами против тропических термитов и затем «отправиться западным путем на поиски земель, которые португальцы нашли через восточное направление»[347]. Так что на этом этапе расхожее мнение продолжало связывать Веспуччи с тем представлением о мире, каким оно было у Колумба, и примерно с тем же проектом: западным маршрутом в Азию.

Но возможности осуществить такое путешествие не представилось. В начале 1508 года он участвовал в подготовке важной миссии для Торговой Палаты, будучи одним из ответственных за отправку золота в королевскую казну. Его три товарища-комиссионера были главными лоцманами. Хуан де ла Коса и Висенте Яньес Пинсон участвовали в плаваниях Колумба, прежде чем возглавить собственные экспедиции через Атлантику. Хуан Диас де Солис, последний из четверки, плавал вместе с Алонсо де Охедой. Для Веспуччи поездка ко двору выглядела шансом пролоббировать собственные интересы и оформить назначение.

Шанс Веспуччи не упустил. «Моей волей и милостью, – сообщил Палате король, – назначаю нашим главным лоцманом Америго Веспуччи, живущего в Севилье»[348]. Более того, Америго должен был получить монополию на обучение искусству океанской навигации, набирая лоцманов себе на службу. Он получал исключительное право экзаменовать лоцманов, прежде чем они могли предпринять какое-либо путешествие в Индии или претендовать на денежное вознаграждение; он один отвечал за то, чтобы они получили нужные знания в области небесной навигации с помощью квадранта и астролябии. Но если ему и довелось этим заниматься, то лишь у себя дома. Никаких записей об инструктаже или экзамене лоцманов до 1527 года нет[349]. Поскольку знания, которыми должен был делиться Веспуччи, были, по сути, бесполезными, примечательно, что он сумел убедить корону дать ему экстраординарные полномочия и привилегии, рассчитанные на отчуждение от темы профессионалов, почувствовавших себя этим униженными. Крайне сомнительно, чтобы лоцманы когда-либо посещали его уроки.

Но Веспуччи, похоже, и этого было мало; он также получил полномочия курировать составление карты-эталона, необходимость которой он отстаивал, с правом требовать, чтобы все лоцманы ею пользовались под угрозой штрафа. Тем самым он получил еще одну ценную монополию, так как если бы идея была реализована буквально, то ни один корабль не мог бы уйти в сторону Нового Света без этого дорогостоящего документа, выпускавшегося под его контролем. Всем лоцманам, возвращавшимся из Индий, вменялось в обязанность обращаться к нему, дабы карта своевременно обновлялась.

Очевидно, что эта система заработать не могла. Ни один экземпляр такой карты не сохранился[350]. Неизвестны попытки взять обновление данных под единый контроль; не было и шансов на ее своевременную актуализацию. В 1512 году, вскоре после смерти Америго, работа по созданию эталонной карты перешла к сменившему его на посту главного лоцмана Хуану Диасу де Солису, а также флорентийскому наследнику и племяннику Джованни Веспуччи. Последний получил исключительное право печатать копии – важный аспект, так как именно на этом можно было делать деньги[351]. Королевские указы были нацелены на то, чтобы «собрать всех лоцманов, каких только возможно» и «широко обсудить, как сделать королевскую карту-эталон для навигации по всем регионам, что были открыты к настоящему моменту и принадлежали короне». А «после того, как все они выскажут свои соображения, вам вменяется в обязанность… при взаимном согласии создать общими усилиями карту-эталон на пергаменте»[352]. Из чего, очевидно, можно заключить, что Веспуччи умер, не выполнив эту работу. Вместо этого он пытался делать деньги на стороне, продавая карты к собственной выгоде. 15 июня 1510 года король приказал официальным лицам в Севилье получить клятвенное заверение от Америго, что «с этого момента он не будет вести дела столь безответственно и неразборчиво, но будет выпускать карты только для таких персон, на какие ему укажут король или Торговая Палата»[353].

Другой совет Веспуччи, данный им в ипостаси главного лоцмана, был также сомнительного толка, если забыть интересы самого Америго и его деловых партнеров. Вскоре после его назначения главным лоцманом королевский совет обсуждал вопрос о том, отдать ли экспорт в Индии под юрисдикцию центральной клиринговой палаты или открыть регион для свободной торговли. Когда спросили мнение Веспуччи, он привел «железный» аргумент в пользу свободной торговли: в Индиях было много пунктов назначения, огромное количество товаров, большое разнообразие точек для возникновения торгового обмена и слишком большая зона для эффективного контроля. Он заключил, что короне следует регулировать торговлю либо посредством налогов – что ввиду аргументов, им изложенных, должно было привести к умножению контрабанды – либо путем концентрации ее в руках избранных, привилегированных торговцев, что по тем же самым причинам было невозможно.

Путешествия остались в прошлом. Одна намечавшаяся экспедиция закончилась ничем. На следующий после назначения Америго главным лоцманом день он получил новое поручение: вместе с Пинсоном и Солисом осуществить вояж «с божьей помощью в северный регион в западном направлении… чтобы найти пролив или открытое море, которые и нужно искать в первую очередь»[354]. Так что «новый Птолемей», который, как предполагается, угадал истинную природу Америки, всё еще оставался в круге идей Колумба, не будучи способен освободиться от взглядов последнего на мир. Пролив, который «нужно искать», был мнимым проливом, ведущим напрямую, или огибая Новый Свет, к иллюзорному морю Веспуччи – Гангскому Морю, где счастливых путешественников ожидали Индия, Тапробана, специи и все богатства востока. Колумб искал пролив в Центральной Америке, куда многие картографы продолжали его помещать. В своих поисках Веспуччи изучил атлантическое побережье Южной Америки. Теперь пролив нужно было искать на северо-западе, где сгинула флотилия Джона Кабота. По неизвестным причинам, возможно, связанным с новыми обязанностями Веспуччи как главного лоцмана, предполагавшийся вояж был отменен. Солис в конечном счете сделал новую попытку в 1516 году, пройдя по предыдущему маршруту Веспуччи, и не достиг успеха, открыв по ходу дела Ривер Плейт. Наконец, в 1520 году Магеллан обнаружил этот пролив, названный его именем; он находился слишком далеко и был слишком труден для навигации, чтобы быть коммерчески использованным в следующие несколько столетий.

Работа главного лоцмана «принудила» Америго вернуться к сухопутной жизни. Он всегда стремился к роли навигатора; сейчас она выбросила его на берег. Его обязанности не препятствовали рассуждениям на любимую тему. Он продолжал снаряжать экспедиции, отправлявшиеся в поход «за специями» – ясное свидетельство, что он продолжал надеяться на достижение испанскими кораблями Азии. Он был партнером в проекте 1509 года по колонизации негостеприимного берега Верагуа, где, по отчетам Колумба, должно было быть золото. Проект завершился неудачей. В своем завещании Веспуччи утверждал, что инициатор проекта остался должен ему 27 золотых дукатов.

Он составил это завещание 9 апреля 1511 года. Оно не последнее, но окончательный вариант, продиктованный несколькими месяцами позже, до нас не дошел. Сохранившийся документ содержит единственные доступные ключи к пониманию его образа жизни в Севилье. Ввиду его рассуждений относительно жемчуга, географических карт и мелкооптовой торговли можно предположить, что он был богат. Его дом, однако, не поражал роскошью. У него было двое белых слуг. Из пяти рабов четыре были женщинами: две из Западной Африки, одна с Канарских островов и одна неясного происхождения. У уроженки Канарских островов имелось два ребенка, мальчик и девочка, названные Хуанико и Хуаника. Чьи это были дети? Заманчиво ответить вслед за ученым мужем, нашедшим завещание, – Веспуччи. Но допущений слишком много, а точных сведений недостаточно[355].

В завещании есть несколько неожиданных моментов. Завещатель называет себя «messer» или «micer» в нотариальном написании – титул, который носил флорентийский рыцарь (и его убитый кузен Пьеро); но Америго никогда не посвящали в рыцари и в испанских документах его никогда не называли даже «Don». Он хотел быть похороненным по францисканскому обряду, в чем не было ничего необычного; но по неизвестной причине как будто ожидал отказа. Он оговаривал, что если церковь будет возражать, то он бы предпочел быть похороненным во францисканской церкви, в любой могиле, а не в том месте, которое было его первым выбором – фамильной усыпальнице жены. Здесь трудно связать концы с концами. Возражение, которое он ожидал, могло касаться могилы, но не порядка захоронения. Если, что кажется вероятным, Мария была незаконнорожденной (стр. 79–80) и кто-то из ее семьи этого стыдился, то объяснимо, что аристократические родственники Америго хотели бы хоронить ее и ее мужа вне пределов семейной усыпальницы. Если это соображение верно, то вздор по поводу обряда захоронения был дымовой завесой для того, чтобы упрятать реальную причину исключения Америго из семейного круга его жены.

Он оставлял бо́льшую часть своего состояния жене, включая пожизненное право на домашнего раба, а все свои одежды, книги и навигационные инструменты отписывал своему племяннику и коллеге Джованни, который вскоре будет прописан как лоцман в книгах Палаты и в последующие годы будет рьяно шпионить в пользу флорентийского государства, докладывая шифром о каждой детали, узнанной им об испанских делах[356].

Америго признавался, что не знает, живы ли еще его мать, братья или кузены во Флоренции, и оставлял любую собственность, какая еще могла у него иметься или быть приписана ему в этом городе, тем из них, кто еще оставался в живых. Мона Лиза умерла в 1507 году, но Антонио и Бернардо всё еще были живы; и Америго должен был периодически вступать в контакт с нотариусом, так как, очевидно, у него было много дел в испанском бизнесе. В течение тех лет, которые Америго провел в Севилье, Антонио специализировался в испанском бизнесе, и круг его клиентов охватывал большинство важных городов Испании[357]. Джироламо, не упомянутый в завещании, стал членом знаменитого флорентийского доминиканского братства Сан-Марко, где и умер в 1525 году.

Америго скончался 22 февраля 1512 года. Среди его залоговых активов было имущество Джианото Берарди, задолжавшего ему 144.000 maravedies. Катастрофическая ошибка – вложение в Колумба – преследовала Америго до самой могилы.

Он оставил репутацию кредитоспособного человека. В течение пары лет после его смерти Петер Мартир отмечал его как человека, сведущего в картах, «кто проследовал на корабле на много градусов южнее экватора под эгидой и за счет короля Португалии». Как мы уже видели, Себастьян Кабот высоко ставил его умение обращаться с астролябией, а другие эксперты даже чаще, чем Джованни Веспуччи, цитировали Америго и всячески подчеркивали, что они опираются на его экспертное мнение (стр. 119)[358]. Но более всего поражает, что он даровал свое имя Америке. Как это могло случиться?

Что в имени тебе моём?

Успех Mundus Novus определил славу Веспуччи. Это был блокбастер. В первые два года издания выходили одно за другим во Флоренции, Аугсбурге (первое датированное издание в 1504-м), Венеции, Париже, Антверпене, Кёльне, Нюрнберге, Страсбурге, Милане, Риме и Ростоке. Переводы на немецкий, фламандский и чешский появились в тот же период. Дальнейшее распространение обеспечила популярная компиляция ученого гуманиста из Виченцы в 1507 году – Paesi novamente retrovati et Novo Mondo da Alberico Vesputio Florentino intitulato («Вновь обретенные земли и Новый Свет, как их назвал Альберик [sic] Веспуччи, флорентиец»). Это была первая публикация, похвалившая Веспуччи за чеканный термин «Новый Свет», хотя Петер Мартир применил это словосочетание за три года до Веспуччи, а Колумб называл Америку «другим миром» еще раньше. Джованни Батиста Рамусио включил Mundus Novus в первый том своего исключительно успешного сборника Navigationi e viaggi («Навигации и Путешествия»), напечатанного в Венеции в 1550 году. Вместе с Письмом к Содерини маленькая книжка принесла Веспуччи, как выразился Стефан Цвейг, «бессмертие на 32-х страницах»[359]. Сама по себе книжка Mundus Novus не могла послужить основанием, по которому весь мира признал бы название Нового Света именем Веспуччи. Напротив, она установила альтернативное имя, которое многие люди предпочитают до сих пор. Название «Америка» возникло помимо воли и контроля со стороны Америго.

Городок Сен-Дье расположен в горах Вогезы на востоке Франции, в 800 километрах (500 миль) от моря. Необязательно быть им увлеченным, чтобы иметь академический интерес в морских делах. Необязательно и быть связанным с морем, чтобы ощутить морскую лихорадку. В 1992 году я читал летний курс морской истории в колледже в библиотеке Джона Картера Брауна в Провиденсе, Род-Айленд. Один из слушателей курса приехал из штата Канзас, который в Северной Америке настолько далек от моря, как это только можно себе представить. Я дежурно пошутил на этот счет, но студент клятвенно уверил меня, что именно в результате переезда в Канзас он заинтересовался морской историей. Его объяснение имело психологический смысл. Люди, живущие в глубине континента, как, например, жители Сен-Дье, могут чувствовать зов моря[360].

Правителем княжества, к которому принадлежал Сен-Дье, был Рене II, герцог Лоранский. Он унаследовал огромные амбиции предков, считавших себя королями Сицилии и Иерусалима. Их великими соперниками за владение этими титулами и за реальный контроль над Сицилией были короли Арагона. Колумб заявлял, что он сражался на стороне одного из предков Рене в войне против арагонцев в начале 1470-х.

Сен-Дье имел устройство академического сообщества: отделение кафедрального собора, бенедиктинский монастырь. Под строгим патронажем Рене двор Лоррейна привлек группу эрудитов с сильным космографическим уклоном. Главный проект, над которым работали ученые мужи, заключался в создании новой редакции птолемеевой «Географии», той самой работы, что вдохновила Веспуччи (стр. 34–35, 106), основанной на греческом оригинале. Среди ученых, внесших свой вклад в эту работу, первую скрипку играл Мартин Вальдземюллер. Он присоединился к географическому кружку Сен-Дье в 1505 или 1506 году по приглашению герцога, очевидно, из-за своих достижений в области изготовления карт.

Ему тогда было немного за тридцать. До этого он жил в Базеле, где получил некоторые знания в гравировке и печатном деле, чтобы дополнить гуманистический курс, прослушанный им во Фрайбурге. В соответствии с чувством юмора гуманистической эпохи, он присвоил себе звучавший по-гречески псевдоним: Хилакомил, шутливый перевод своей немецкой фамилии – «мельник лесного болота». Его особое умение, в котором он заметно отличился, состояло в дизайне и гравировке карт; и картографические иллюстрации были его зоной ответственности в редактировании Птолемея в кружке Сен-Дье.

Текст вроде бы был разработан им в сотрудничестве с более титулованным коллегой Матиасом Рингманном. Матиас был еще молодым человеком, родился он, вероятно, в 1482 году, но уже прославился как поэт. Его греческий псевдоним Филезий Восесигена был, вероятно, отсылкой к одному из имен Аполлона, но «рожденный в горах Вогезы». Как и Вальдземюллер, он был выпускником Фрайбурга, получал образование в русле потворствующего своим слабостям гуманизма, учился греческому и имел торговую жилку. Он считал себя поклонником Веспуччи, ибо в 1505-м прочитал Mundus Novus.

В начале 1507 года Готье (в другом переводе – Вотре) Люд, фактический декан сообщества ученых, сообщил о получении письма на французском от Веспуччи к герцогу с копией текста, известного нам как Письмо к Содерини. Однако независимое подтверждение существования этого письма отсутствует; стало быть, оно могло быть подделкой, призванной оправдать ту работу, которой кружок Сен-Дье с усердием занимался. При публикации версии текста Письма к Содерини в Сен-Дье издатели просто добавили имя герцога к имевшемуся посвящению, не меняя пассажей, относящихся исключительно к Содерини. Это свидетельствует о достойной сожаления небрежности в отношении текста и отбрасывает тень сомнения на историю Люда о том, как новости о деяниях Веспуччи достигли Сен-Дье.

В любом случае члены кружка Сен-Дье были, очевидно, обмануты. Они верили в то, что Письмо к Содерини действительно написано исключительно рукой Веспуччи; хуже того, они верили, что всё написанное в нем – истинная правда. Проект по использованию данных Веспуччи для завершения птолемеевской картины географии мира быстро обретал форму. Решение было плохо продумано, что, впрочем, извинительно в тех обстоятельствах. Птолемей еще много чего мог предложить читателям, прежде всего дайджест древнего географического знания, советы по изготовлению карт и координатную сетку для представления долгот и широт на карте мира. Но его общее представление о мире, очевидно, устарело, что было понятно в свете последних открытий в Индийском океане и Новом Свете. Текст Веспуччи или, точнее, текст, опубликованный под его именем, казался уже готовой корректировкой. Есть ирония, слишком изящная, чтобы пройти мимо. «Слава и честь», взыскуемые Веспуччи, были ему дарованы с помощью фейка, Письма к Содерини, сфабрикованного руками третьих лиц. Великий мореход так и не научился по-настоящему продавать себя. Как и со многими другими авторами, понадобилась помощь издателей и публицистов, проделавших за него нужную работу. Письмо к Содерини «продало» Веспуччи членам кружка Сен-Дье, а отсюда – уже и всему миру.

Но птолемеевский проект оказался слишком дорогостоящим даже для герцога Рене. Он был чересчур трудоемким и требовал больших затрат на перевод текстов. Авторы проекта опасались, что их опередят конкуренты. Птолемей оставался очень любимым и очень продаваемым автором, и необходимость издания обновленной версии осознавали все. Поэтому Рингманн и Вальдземюллер решились на сокращенную версию. Они публикуют свое введение к Птолемею без промедлений, вместе с картой мира, которую Вальдземюллер приготовил, чтобы проиллюстрировать недавние открытия.

Результатом стало Cosmographiae Introductio («Введение в Географию»), опубликованное в 1507 году, якобы за авторством Вальдземюллера с некоторыми добавлениями от Рингманна. Большая карта Вальдземюллера сопровождала издание под названием Universalis Cosmographia secundum Ptholoemaei Traditionem et Americi Vespucii Aliorumque Lustrationes («Всемирная география в традиции Птолемея с добавлениями от Америго Веспуччи и других»). Ее площадь составляла почти три квадратных метра. Это была новая концепция – карта как обои.

Для изображения того, что мы сейчас понимаем под Новым Светом, Вальдземюллер положился главным образом на карту Мартеллуса – ту самую, которую знал Америго еще со времен проживания во Флоренции и, вероятно, использовал в качестве основы для своей собственной картины мира (стр. 104–105). Изображение Нового Света, предложенное Мартином, было оригинальным и, очевидно, представляло собой попытку как можно точнее представить данные из Письма к Содерини с помощью материала, который автор сумел раздобыть из других источников: путешествий Кабрала и Пинсона, возможно, карт или маршрутов чьих-то плаваний или их пересказов. Наиболее примечательной особенностью этой карты было название «Америка», великолепно выписанное над той частью мира, которую мы сегодня знаем как Бразилию.

Портреты Птолемея и Веспуччи венчают всю божественную композицию: симметрично расположенные, лицом друг к другу – через всю ширь мира, равные статью фигуры. Веспуччи орудует циркулем. Птолемей держит в руках геометрическую линейку или угольник. Они вписаны в картуши (орнаменты в виде полуразвернутого свитка), на которых изображены карты Нового и Старого Света. Есть некоторые любопытные отличия между главной картой и картушами. На главной карте, например, есть пролив между Северной и Южной Америками – пролив, который Колумб тщетно искал и о нахождении которого Веспуччи продолжал мечтать в 1508-м. На картуше, что представляет Америку, побережье Южной Америки не простирается ниже тропика Рака, словно Вальдземюллер не был уверен в правдивости утверждений Америго, будто он забрался так далеко на юг.

Эта карта стала моделью для печатных сегментов земного шара, выпущенных Вальдземюллером в том же году. Они предназначались для наложения на деревянную сферу и раскрашивания вручную: первый в мире печатный глобус. Здесь Вальдземюллер также использовал название «Америка» для указания той земли, в которой угадывается Бразилия. Более тысячи копий этой исключительно хрупкой работы было изготовлено, хотя сохранилась только одна[361]. И сегменты глобуса, и настенная карта, согласно исполненным гордости записям Вальдземюллера от 1508 года, «распространились по миру, снискав себе славу и высокую оценку»[362]. Можно удивиться, что же случилось со всеми утерянными экземплярами обеих карт. Трудно вообразить, что кто-то употреблял их по предусмотренному назначению. Обе были предельно непрактичным и чрезмерно амбициозным экспериментом.

Текст Cosmographiae Introductio представлял собой до некоторой степени расширенный комментарий к карте. Большая версия, очевидно, занимала бы главенствующее место в кабинете любого ученого, достаточно неразумного, чтобы покрыть ею всю стену. Каждый посетитель считал бы себя обязанным что-то сказать по ее поводу. Версия для глобуса могла стать новинкой для любого интерьера, тем, что декораторы называют «объектом для разговоров». Собственнику понадобилась бы шпаргалка.

В своем тексте Вальдземюллер и Рингманн четко объяснили причины изобретения названия «Америка». Они отдавали дань уважения Веспуччи, предлагая для нового континента женскую версию имени Америкуса (христианское имя Америго на латыни) по аналогии с женским родом Африки, Азии и Европы. Они описывали три континента, известные Птолемею, и продолжали:

«Сейчас эти регионы хорошо известны, и Америго Веспуччи нашел еще одну, четвертую часть, и я не вижу причин для каких-то обоснованных возражений против названия, полученного от имени Америго, ее открывателя, человека острого ума. Подходящей формой видится Америге, что [на греческом] значит Земля Америго, или Америка, поскольку Европа и Азия получили женские имена».

Как мы видим, смысл термина «четвертая часть», который вкладывал в него Веспуччи, сильно отличался от того, как его прочитали Вальдземюллер и Рингманн. Но, как бы там ни было, Колумб опередил его и в открытии материка, и в его идентификации как нового континента. Однако совокупное воздействие Mundus Novus и Письма к Содерини убедило авторов Introductio в ином. Ясно, что в их намерения не входило применение названия ко всему полушарию Америк, но только к части южнее экватора, куда традиция помещала Антиподов и где, по мнению Веспуччи, он их нашел.

Но какими бы радикальными и неуклюжими ни были сопровождавшие Introductio карты, успех оказался феноменальным. Четыре издания появились только в 1507 году, и на этом дело не остановилось. Карты Вальдземюллера были слишком необычными – триумф в равной степени автора карт и мастерства печатников, чтобы не получить восхищенных оценок от цеха картографов. Название «Америка» цепляло. Некоторые авторы предпочитали Terra Sanctae Crucis или варианты вроде Бразилия или Новый Свет. Но даже они зачастую применяли название «Америка». В 1510 году Генрих Глареан, учитель из Фрайбурга, написал музыкальные скетчи на основе карты Вальдземюллера образца 1507 года, включая название «Америка»[363]. На деревянном рисованном глобусе от 1513-15 годов, известном как Globe Vert и хранящемся сейчас в парижской Национальной Библиотеке, дважды использовано имя Америка, один раз в северной половине нового полушария и один раз – в южной. В 1515 году Йоханн Шёнер написал работу «Описание мира» [Luculentissima quaeda[m] Terrae Totius Descriptio], опубликованную в Нюрнберге. Содержание сильно зависимо от работы Вальдземюллера, но в первую очередь заметно влияние Mundus Novus Веспуччи, и в ней западное полушарие называется Америка или Америге, но одновременно используется и Новый Свет в качестве второго названия. Веспуччиевские гиганты, каннибалы и подчеркивание наготы туземцев-американцев – всё вписалось в отчет Шёнера. Подобно Вальдземюллеру, Шёнер позднее взял свои слова обратно: в Opusculum Geographicum от 1533 года он определил Веспуччи как ошибочного претендента на звание открывателя Америки.

В 1520 году название «Америка» появилось в книге, опубликованной в Саламанке[364], хотя испанцы обычно неохотно использовали это название, предпочитая в целом говорить об Индиях или Новом Свете вплоть до 18-го века. В 1520-м печатная карта мира Петера Апиана из Вены представила только Южную Америку как Провинцию «Америка», отделенную от северных земель полушария проливом. В 1525 г. буклет, сопровождающий карту, был опубликован в Страсбурге (Underweisung und Usslegunge der Carta Marina oder die Mer Carte – «Введение и пояснения к Carta Marina или морской карте»). В нем Америка представлена в общем списке как один из регионов мира; смысловое «объяснение» заключалось главным образом в описании каннибалов, представленных в виде песьеголовцев, орудующих топорами. В 1528 Генрих Глареан, который, как мы уже видели, был одним из ранних последователей Вальдземюллера, сохранил название «Америка» в своей работе De Geographia («О Географии»), опубликованной в Базеле и неоднократно переиздававшейся в последующие годы. В том же городе в 1532 году известный издатель Симон Гринаус выпустил карту мира, в подготовке которой участвовал и Ганс Гольбейн вместе с Себастьяном Мюнстером, который делал скетчи (скорее, рисунки на основе карты) по карте Вальдземюллера еще в 1515 году[365]. Они остановили свой выбор на America Terra Nova (Америка, Новая Земля) в качестве названия для полушария. Америка – ясно и просто – стала выбором ученого при дворе Максимилиана I Йоахима фон Ватта для карты мира, напечатанной в 1534 году. В 1538-м Меркатор пометил обе части американской полусферы именем Америка, Северная и Южная соответственно, на своей авторитетной карте мира. Традиция продолжилась, название укоренилось безвозвратно.

Доля иронии есть в том, что Мартин Вальдземюллер сам пытался исправить ситуацию. Пока предложенная им терминология продолжала распространяться, он потерял свою первоначальную убежденность. Он и Рингманн переехали в Страсбург, чтобы закончить работу над проектируемой редакцией «Географии» Птолемея – отчасти потому, что в Сен-Дье кончались финансы, кроме того, печатное дело там было относительно неразвито и не позволяло справиться с проектом, столь требовательным к ресурсам, как новая редакция Птолемея. Рингманн умер примерно в 1511 году. У Вальдземюллера угас интерес к проекту, и он его забросил, однако продолжал изготовлять то, что считал улучшенными картами мира. В следующей сохранившейся копии карты, сделанной им самолично и изданной в 1513 году вскоре после смерти Веспуччи, он подверг работу критическому пересмотру. Земли, которые он ранее называл Америкой, теперь несли менее обязывающее имя Terra Incognita с примечанием, в котором приоритет их открытия отдавался Колумбу: hec terra cum adiacentibus insulis inventa est per Columbum Ianuenensem ex mandato regis castellae (эта земля с прилежащими островами была открыта Колумбом из Генуи под эгидой короля Кастилии)[366].

Вальдземюллер понял, что резоны, по которым приоритет отдавался Веспуччи, ложны. Очевидно, он уже полагал Письмо к Содерини подделкой, каковой оно и было, и принимая текст Mundus Novus – равно корректно, если верен мой анализ содержимого (стр. 169) – как по существу аутентичный. На своей карте 1516 года он назвал Колумба первым открывателем земель, Кабрала – вторым, а Веспуччи поставил только на третье место[367], что, строго говоря, было некорректно, так как Веспуччи в своем третьем путешествии с Охедой предшествовал Кабралу. Южная Америка стала на карте Prisilia – вероятно, искаженное от «Бразилия» или «Бразил», или Terra Papagalli (Земля Попугаев). И Вальдземюллер сделал еще одно интеллектуальное отступление: Северная Америка получила новое название: terra de Cuba, Asiae partis. При корректировке проявленного им излишнего пиетета перед Веспуччи Мартин перешел в другую крайность, принимая на веру несуразное и, вероятно, намеренно ложное утверждение Колумба, будто Куба являлась частью материка Азия. Он начал с того, что слишком полагался на Веспуччи, и закончил тем, что чересчур некритично стал относиться к утверждениям Колумба. В этот раз он представлял их обоих навигаторами, дополнившими картину мира Птолемея. Непонятно почему он называл их «лузитанскими капитанами», хотя и знал, что они были итальянцами по рождению и кастильцами после натурализации; похоже, это была последняя из его нарочито-классических аллюзий, так как определение «лузитанский» иногда использовалось в расширительном смысле римскими авторами для обозначения «иберийский»[368].

Веспуччи и Колумб

Наступил момент заняться одним из наиболее спорных вопросов жизни Веспуччи: умышленно или нет он лишил Колумба чести быть первооткрывателем. Отзвук написанного Колумбом слышится в собственных работах Веспуччи; мы видели тому большое число свидетельств. Траектория жизни Америго не просто пересекалась с траекторией Колумба – она следовала ей: из Италии в Испанию и далее через Море-Океан. Бо́льшую часть своей жизни Америго восхищался адмиралом.

Отношения между ними были непростыми. На слушаниях перед нотариусом в связи с удостоверением подлинности автографа Колумба в 1510 году Веспуччи свидетельствовал, что знал Колумба в течение 25-ти лет – очевидное, но извинительное преувеличение. Он также утверждал, что ему хорошо знаком почерк адмирала, «потому что этот свидетель видел его пишущим и подписывающим бумаги много раз и потому что он был офицером упомянутого лорда Дона Кристобаля Колумба и вел за него его книги». Этому заявлению нет независимого подтверждения, но связь Веспуччи с Колумбом была, очевидно, долгой и тесной. Он проводил время в доме адмирала. Он зависел от Колумба; иногда по работе, порою нуждался в идеях и информации, изредка, хочется думать – в эмоциональной поддержке.

Колумб, в свою очередь, нуждался в услугах Веспуччи, которые последний, работая у Берарди, мог оказать при снаряжении кораблей его атлантических флотилий. Его деятельность выступила, в некотором роде, в качестве сирены, заманившей на скалы бизнес Берарди, руины которого едва не погребли под собой и самого Веспуччи. С другой стороны, Колумб блеском своих открытий вдохновил Веспуччи начать новую карьеру после того, как его бизнес в Севилье пришел в упадок, и дал ему шанс извлечь выгоду из торговли жемчугом Атлантики. Когда началась атлантическая карьера Веспуччи, неудачи Колумба дали его бывшему поставщику шанс отправиться в плавание вместе с Алонсо Охедой, посягнув на монополию адмирала. Можно сказать, что Колумб и Веспуччи нуждались друг в друге. Каждый выгадывал в те моменты, когда неудача постигала другого. Успех одного означал подножку другому. Подобие их сближало. Колумб отметил это, признав во флорентийце сотоварища, много претерпевшего от любви к путешествиям. Такие тесные и глубокие связи с большой вероятностью ведут к конфликтам Твидлдама и Твидлди[369].

Их характеры и взгляды имели много общего. Веспуччи не разделял мессианскую религиозность Колумба и был в меньшей степени озабочен рыцарством и агиографией; но оба отдавали дань романтизации, особенно если речь шла о них самих. Оба были склонны к преувеличениям, что часто переходило в лживость и фальшь. Они разделяли базовую мотивационную силу – социальные амбиции, сфокусированные в случае Колумба на переходе в благородное сословие, а в случае Веспуччи – на «славе и чести». Они посвятили большую часть своей жизни одному и тому же проекту – поиску западного пути на Восток. Хотя Веспуччи не разделял оценку Колумба величины земного шара, они совпадали в существенных географических аспектах: относительно небольшой мир, упрощающий западный путь в Азию и допускающий новый «антиподский» континент в океане, расположенный южнее экватора. Колумб был расплывчат в своем мнении, но оба соглашались в том, что они нашли его – или, скорее, соглашались идентифицировать Южную Америку как «новый» или «другой» континент. Но вот как насчет согласия в том, кто первым его открыл?

Единственная отсылка Колумба к его сопернику случилась в письме к сыну от 5 февраля 1505 года из Севильи, в котором автор, рано одряхлевший, больной и измученный конфликтами, всю оставшуюся энергию направил на оправдание своих великих целей перед кастильской короной. Веспуччи доставил письмо по назначению. Его портрет, «нарисованный» в письме, знаком уже нам по более ранним документам. С одной стороны Америго предстает любезным решателем проблем, надежным деловым человеком, которому Колумб доверял. С другой – простодушным неудачником, много раз обманутым и преданным, но которому Колумб симпатизировал.

Оба образа генерировал сам Веспуччи, как будто не утерявший ни грамма своей способности внушать доверие, которая ввела в заблуждение столь большое число его почитателей – и продолжает это делать по сей день. «Он всегда хотел мне угодить, – писал Колумб, и здесь проступает умение Веспуччи расположить к себе. – Он человек исключительно достойный, но Фортуна была к нему несправедлива, как и ко многим другим». Здесь можно уловить звучание приемов Веспуччи, которыми он завоевывал доверие своих собеседников. Колумб чувствовал себя незаслуженно обойденным; Америго укрепил это чувство и завоевал доверие, которое мы склонны испытывать к тем, кто подтвердил нашу самооценку.

«Он исполнен решимости сделать для меня всё, что в его силах, – продолжал Колумб, обращаясь к своему сыну и рекомендуя ему Веспуччи. – Найди при дворе, чем он может быть полезен, и помоги ему в этом. Он сделает всё, будет защищать меня и постарается реализовать обещанное, и пусть всё будет сделано секретно, чтобы никто не подозревал в этом самого Веспуччи». Просьба о секретности является обычным приемом тех, кто обещает много, но делает мало. Насколько известно, Веспуччи никогда при дворе не действовал в интересах Колумба, но, обещая действовать таким образом, он обретал полезных союзников в борьбе за собственные интересы. Колумб добавил, что он всё рассказал Америго о состоянии своих дел. Веспуччи многое узнал о делах Колумба и, очевидно, ничего не рассказал о своих. На основании письма можно утверждать с некоторой уверенностью, что Америго преувеличивал пределы, в которых Колумб мог на него рассчитывать; но совсем другое – предполагать, что он умышленно планировал обмануть старого адмирала или лишить его доброго имени.

Название Америка – результат невинной ошибки. Как мы видели, Вальдземюллер какое-то время искренне верил, что Веспуччи открыл этот континент для европейцев. Веспуччи не был напрямую ответственен за это заблуждение; к нему привело Письмо к Содерини. Название Америка несколько походило в этом отношении на само Письмо; оно не было работой, к которой приложил руку Веспуччи, но другие приписали авторство именно ему. Когда Вальдземюллер проверял свою работу семь лет спустя, он признал ошибку. Но название уже широко распространилось и расползлось, как нефтяное пятно, по всему западному полушарию и накрепко укоренилось в головах жителей Старого Света. Что-то в этом названии поначалу смущало, но оно было звучным, и история Америки с тех времен придала ему глубокое звучание.

Укажем, почему приверженцы Веспуччи никогда не принимали признание Вальдземюллером своей ошибки и упорно отстаивали притязания Америго – или притязания, которые делались при его жизни от его имени – быть реальным открывателем Нового Света. Тому есть пять основных причин. Во-первых, Америго, согласно мнению его приверженцев, был первым, кто ступил на континентальную сушу Нового Света. Это просто ложь. Далее следуют утверждения, что он был первым, кто идентифицировал землю, впоследствии названную Америкой, как сушу континентальных масштабов, и первым назвал ее «Новый Свет». Это спорные утверждения, и Колумб в обоих отношениях имеет приоритет. В-четвертых, Америка – название обоснованное, так как Америго обследовал ее большую часть. Довод кажется разумным, но его крайне трудно подтвердить, ибо следы его исследований нелегко обнаружить; очень трудно сказать, какую часть Америки он действительно обследовал, и мы не можем целиком полагаться на его слова. Наконец, он «рекламировал» «Новый свет» более эффективно, чем кто-либо другой. Вот это, по крайней мере, возражений не вызывает, хотя даже здесь он получил нежданную помощь от сочинителей Письма к Содерини и авторов Cosmographiae Introductio.

Приверженность предполагает альтернативу: нужна и другая партия, с которой вы не соглашаетесь. В случае Америго противной стороной являются адепты Колумба, которые решительно и справедливо убеждены в приоритете их героя и доказывают, но с меньшей уверенностью, что его взгляды на природу открытий немногим уступали взглядам его противника. Партии начали формироваться еще в 16-м веке.

Вскоре после смерти Веспуччи Себастьян Кабот – отец которого Джон Кабот раньше Америго пересек Атлантику и выдвигал вопиюще нелепые претензии на авторство в исследованиях – обвинил Веспуччи во лжи с целью присвоить себе славу первооткрывателя Нового Света. Учреждением, у которого имелись серьезнейшие причины отнять у Колумба славу «открывателя» Америки, была кастильская корона, которая весь 16-й век была втянута в судебные тяжбы с наследниками Колумба по вопросу раздела прибылей. Бэкграунд судебной тяжбы укреплял решимость недоброжелателей Колумба, но передавать пальму первенства Веспуччи также было не в интересах короны. Поэтому с той стороны помощи он не получил. Франциско де Гомара, секретарь Кортеса и священник, говорил о притязаниях Веспуччи на открытие в спокойном, но отчетливо недоброжелательном тоне: «Он полагал себя открывателем Индий для Кастилии». Бартоломе де Лас Касас, первый и преданный редактор Колумба, отбрасывал Веспуччи как выдумщика и выражал изумление, что другие эксперты, включая собственного сына Колумба, не заметили этого факта. Веспуччи «узурпировал славу, принадлежащую адмиралу». Континент следовало назвать не Америка, но Колумбия[370]. «Здесь уместно, – писал Касас, –

рассмотреть вред и несправедливость, которые, похоже, Америго Веспуччи причинил Адмиралу, или это сделали те, кто опубликовал его “Четыре Путешествия”, отдавая открытие этого континента ему, не упоминая никого более, а только его. Ввиду этого иностранцы, которые пишут об Индиях на латыни или на своих родных языках, или кто делает схемы или карты, называют континент Америкой, словно Америго первым его открыл»[371].

Причуды репутации

Эта версия событий никогда не принималась в Венеции[372]. В 1598 году, во время торжественных и пышных похорон Филипа II Испанского, изображение Веспуччи с ярлыком «Открыватель Нового Света в 1497 году» повесили на фасаде церкви Сан Лоренцо словно в насмешку над проходящим мимо кортежем. Для флорентийцев стало делом чести защитить репутацию Веспуччи. В других краях, впрочем, она постепенно тускнела. Личный историограф Филипа II Антонио де Эррера после добросовестных научных изысканий пришел к выводу о поддельности Письма к Содерини и обвинил в этом Веспуччи. Большинство читателей ему поверило. В течение 150-ти лет название «Америка» общее мнение признавало результатом обмана. Большинство критически настроенных ученых эпохи Просвещения, включая Вольтера и Робертсона, поддерживало версию о преднамеренном введении в заблуждение.

Но в 1745 году молодой и блестящий флорентийский ученый Анжело Мария Бандини оспорил это мнение в книге глубоко научного звучания. Эта работа – Vita di Amerigo Vespucci gentiluomo fiorentino («Жизнь Америго Веспуччи, флорентийского джентльмена») – до сих пор является важной работой для изучения Веспуччи из-за великолепного изучения фамильного дерева Америго. Книга стала прорывом еще в одном важном отношении – Бандини обнаружил не только неизвестное письмо Веспуччи своему отцу (стр. 36), но также первые рукописные версии его отчетов о путешествиях. Но его очевидный флорентийский гражданский патриотизм дает основание сомневаться в полной объективности. Более того, его защита кандидатуры Веспуччи в качестве первооткрывателя Америки основана на ошибочной уверенности в том, что Колумб никогда не ступал на землю континентального Нового Света.

Бандини стал библиотекарем герцога Тосканского. Но в тень он не ушел, а, напротив, стал влиятельной фигурой во время триумфа Просвещения во Флоренции. Более того, флорентийские америгофилы представили Веспуччи героем-предвестником культов 18-го столетия, века разума и науки. И если бы не грубое вмешательство Колумба, следовал аргумент, то аборигены Нового Света познали бы республиканские стандарты Флоренции и их бы не постигло последовавшее избиение. После долгих споров эти соображения сошлись в одну точку во Флоренции в конце 18-го века в потоке новых исследований, посвященных Веспуччи. Бэкграунд был трояким.

Во-первых, западные интеллектуалы были погружены в то, что современные ученые называют «Спором о Новом Свете» – дебаты, начатые псевдонаучными отрицателями всего американского, доказывавшими, что всё полушарие имеет тотально враждебную жизни среду, которая приговаривает все живые существа, обитающие там, включая людей, к неизбежной второсортности в сравнении с их собратьями из Старого Света. Ученые мужи и схоласты испанской Америки ответили контраргументами, доказывая, что их континент восприимчив ко всем видам прогресса и обращает себе на пользу всякое естественное преимущество; даже влияние звезд, блещущих на американском небосводе, особенно благотворно. Томас Джефферсон[373] на парижском обеде опроверг утверждения очернителей еще проще, отметив, что он, единственный американец на этом мероприятии, выше ростом всех присутствующих[374].

Во-вторых, интеллектуальный мир был вовлечен в яростную дискуссию о моральных последствиях европейского открытия, конкисты и завоевания обеих Америк. Дени Дидро, главный редактор Encyclopédie («Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремёсел», 1751 год) – четкого свода идей эпохи Просвещения – осудил империализм: «Каждая колония, чья власть находится в одной стране, а послушание – в другой, в принципе несправедливое установление»[375]. Руссо добавлял: открытие Америки не возвысило человеческую мораль, напротив, оно усилило такие пороки, как жадность, эксплуатация и насилие. Контакт с европейцами испортил чистоту «благородной дикости»; хотя сам Руссо никогда не использовал эту фразу и, вероятно, не признавал саму концепцию, это упрощение укоренилось и получило распространение[376]. В 1782 году аббат Рейналь, сподвижник Дидро и Руссо, выпустил в Лионе известное эссе по поводу последствий – хороших и плохих – открытия Америки.

Наконец, в Америке создавалась новая республика через революционную войну. Соединенные Штаты давали новую жизнь предполагаемым добродетелям древнего Рима – тем добродетелям, которые, как может вспомнить читатель, однажды уже воплотила флорентийская традиция (стр. 16, 43–44). Результат борьбы колонизаторов за независимость кажется своим поклонникам точкой в «Споре о Новом Свете». Декларация независимости и конституция США реализовали на практике политические принципы эпохи Просвещения: народная власть; империя разума; равенство для всех – за вычетом, понятное дело, женщин и рабов.

Менее чем через год после окончательного оформления независимости США посол короля Франции при тосканском дворе изобрел новый способ взывания к доброй воле флорентийской элиты. В 1785 году он предложил награду за лучший панегирик в честь Веспуччи в тосканской Академии[377]. Его предложение вызвало интерес, последовал поток вариантов. В 1787-м Марко Ластри предложил наиболее объемлющий и репрезентативный из панегириков, воспоследовавших в ответ на инициативу посла. Веспуччи представал как «наиболее блестящий из героев Арно (что, если подумать обо всех флорентийских гениях, расцветших начиная со Средних веков, было даже некоторым перебором), потому что он был открывателем половины мира». Веспуччи основал королевство возможностей: «Кто знает, какой прогресс человеческого духа ждет эти регионы?». Ластри цитировал Бенджамина Франклина и труды Американского Философского общества Филадельфии для подкрепления своих мыслей[378]. «Родился новый порядок вещей, – заключил он, – и этим мы обязаны возникновению нашей современной философии»[379]. На следующий год Адамо и Джованни Фабброни написали эссе, представлявшее Веспуччи провозвестником духа революционной Америки; наполненное похвалами в адрес независимости США, оно дышало ненавистью к колониализму и религиозной нетерпимости.

С научной точки зрения, наиболее важными эссе были самые скучные из них. Франческо Бартолоцци начал достаточно бравурно мудрым комментарием, послужившим прообразом взглядов, которые каждый хорошо информированный и верно думающий либерал сегодня разделяет. Открытие Америки было, по его мнению, «поворотным моментом, навсегда ставшим памятным для человеческой истории», отчасти потому, что «последовала революция в обычаях, образе жизни, еде» и, отчасти, поскольку оно оказалось «фатальным для человеческой расы»; «европейское варварство» убило миллионы «невинных и безвредных туземцев», развязало войны, исполненные жадности и амбиций, а кроме того, фоном стало заражение оспой миллионов людей, не имевших от нее иммунитета[380]. После столь волнующего вступления Бартолоцци уже спокойно начал опровергать на основе предельно скучных трюизмов одного за другим всех предыдущих авторов, высказавшихся на эту тему. Он, однако, сделал одно очень важное дело – ввел в научный оборот множество ценнейших документов, напрямую касающихся Веспуччи: не только серию писем к Веспуччи, на которых в основном базируется Глава 1 нашей книги, но также ранее не публиковавшееся письмо к Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи, написанное Америго по возвращении из Бразилии в 1502 году. Бартолоцци отметил, кроме того, что Веспуччи пишет в нем о «других моих путешествиях» – во множественном числе[381].

Из этого можно заключить, что бразильскому вояжу 1501-02 годов предшествовали по меньшей мере два других. Для Бартолоцци и тех, кто следовал ему, этот очевидно достоверный автограф подтверждал третье путешествие, а значит, доказывал, что Веспуччи раньше Колумба побывал на континенте Нового Света. Для недоброжелателей Веспуччи фраза стала еще одним свидетельством его лжи. «Он нагло представил себя всей Европе первооткрывателем континента, – возражал де Флери, влиятельный французский популяризатор научных изысканий того времени, – и обманутая Европа поверила ему на слово!»[382].

Крупнейший ученый века Александр фон Гумбольдт занял более взвешенную позицию, настаивая на приоритете Колумба, но отказываясь обвинять Веспуччи в недобросовестности. Гумбольдт проницательно рассматривал Mundus Novus и Письмо к Содерини как результат «бестолкового редактирования», возможно, «неумелыми или не заслуживающими доверия приятелями»[383]. Томас Джефферсон выделил комнату в своем частном музее в Монтичелло под объемные изображения Колумба и Веспуччи.

Соперничество панегиристов одного и другого затруднило задачу по включению двух исследователей в общую картину. Критики Веспуччи 19-го века или неубедительно доказывали невозможность его путешествий, или уныло пытались представить его выдумщиком. История и вымысел полны воображаемых путешествий и преувеличенных или ошибочно приписанных подвигов мореходства. Многие писатели путешествовали только в своем воображении, а те, кто реально путешествовал, склонны преувеличивать протяженность своих маршрутов. Чтобы потешить публику, они добавляли mirabilia – выдумки о чудесах, причудах природы, байки о монстрах, сказочных сокровищах и извращениях природного естества. Подлинные путешествия эмулировали и, возможно, сознательно имитировали выдумку[384]. Неудивительно – на таком-то фоне – что некоторые из читателей подвергали сомнению (или не верили вообще) каждое написанное им слово. По их мнению, Веспуччи был сухопутной крысой, чьи путешествия были более сказочными, нежели реальными. Он напоминал сэра Джозефа Портера – персонажа комической оперы «Корабль Ее Величества “Пинафор”» в чине первого лорда Адмиралтейства, – способного только приказывать настоящим морским волкам, руководствуясь при этом золотым правилом: «Не отрывай задницу от стула и не выходи никогда в море/ И быть тебе главой флота ее Величества!» Репутацию сэр завоевал внешней непоколебимостью, не подкрепленной реальным опытом. Висконде де Сантарем убедительно опроверг всё, касающееся деятельности Веспуччи как исследователя. Эмерсон хамовато отбросил его на обочину, назвав «торговцем маринадом»[385]. В 1894 году сэр Клемент Маркхэм, ученый с небезупречной репутацией, но как президент Общества Хаклюйта – авторитетный в научных кругах, назвал его «поставщиком говядины», отрицая наличие хоть каких-то свидетельств, способных квалифицировать Веспуччи как морехода[386].

Как бы там ни было, но приверженцы Веспуччи считали его героем, а остальные – злодеем. Он вызывал крайние чувства – от неприятия до низкопоклонства. Оба взгляда имеют под собой основания по причинам, которые были приведены выше.

Веспуччи был героем и, как большинство героев, – злодеем. Но его героизм и злодейство были необычного свойства. Добродетель героизма относится к личности, в отличие от добродетели святости, распространяющейся на всех. Поэтому если в одном ракурсе мы видим героя, то в другом – обязательно злодея. В наши дни в мультикультурном и мультицивилизационном мире герой всегда ниспровергатель. В стремлении быть «хорошими» для всех мы сторонимся привычных героев и не любим признаваться даже самим себе, что они есть, в то время как злодеи всегда могут рассчитывать на часть нашей симпатии.

Америго, однако, не так просто классифицировать в терминах привычных добродетелей. Конечно, он был героем для своего родного города Флоренции, где на улицах зажигали иллюминацию, когда прибывали новости о его успехах, и где сограждане подчищали память о нем, если факты противоречили светлому образу. Но он так и не стал безоговорочным героем Италии. И не только потому, что покинул дом еще молодым и больше не вернулся. Колумб поступил точно так же, но это не остановило сотни тысяч итало-американцев, которые стали праздновать день Колумба. Веспуччи был слишком меркантильным в своей лояльности, чтобы стать героем какой-то национальной группы, так как метался между Испанией и Португалией и не отдал своего сердца ни той, ни другой стороне.

Качества, которые обычно ассоциируются с героизмом, в любом случае неоднозначны. Смелость, доблесть, упорство – добродетели, будто созданные для конфликтов. Иногда они служат причиной последних. Они в них нуждаются, чтобы не затухать, а развиваться. Те же самые добродетели привычно ассоциируются с одержимостью. Руки героев обычно запятнаны кровью. Но Веспуччи никогда не квалифицировался как герой войны или империи. В отличие от Колумба, он не вел продолжительных военных действий против туземцев Нового Света; он не основывал колоний, не возглавлял экспедиций, не командовал флотами. Не мог он, с другой стороны, быть героем постколониального или антиколониального ревизионизма; он был глубоко погружен в торговлю рабами и втянут в некоторые мерзкие, кровавые мелкие стычки, с которых началась в Америках европейская история.

Герои иногда появляются по той причине, что общество нуждается в них в качестве примера в военное время или как модели патриотизма. Вазари героизировал художников, Сэмуэль Смайлс – инженеров; но это метафорические герои, герои по аналогии. Веспуччи можно по аналогии назвать героем исследований. Помимо «бродяжничества» вдоль побережья Нового Света, главными его притязаниями являются следующие два: во-первых, авторство оригинальных и исключительно успешных подвигов небесной навигации, включая навигацию в районах, где не видна Полярная звезда, и определение долготы по угловым расстояниям; и второе – диапазон его путешествий неизмеримо более велик, чем достижения любого современного ему соперника; в частности, он продвинулся на 50 и более градусов южнее линии экватора. Эти достижения могли бы впечатлить кого угодно, если бы – как мы увидели выше – они не были ложными.

Так что нет общей цели, хорошей или плохой, с которой можно было бы ассоциировать Веспуччи, кроме его собственной. Приверженцы Веспуччи являются приверженцами исключительно себя самих, и объединяет их только чувство обожания своего кумира. Восхищение Веспуччи и стремление придать Америго героический статус начали формироваться еще при его жизни в среде ученых, продвигавших название «Америка» и считавших Веспуччи величайшим из географов. Сейчас это занятие неисправимых эксцентриков, получающих странное удовольствие от несогласия с очевидным. Трудно понять, что еще их может вдохновлять: интеллектуальная извращенность – возможно; неприятие статуса Колумба – не исключено; эмоциональное погружение в название «Америка» – очевидно. То, что название вызывает раздражение у поклонников Колумба, – понятно. Как понятна и зависть недоброжелателей Веспуччи.

Споры о том, насколько верно название континента, я уверен, никогда не прекратятся. Противоречия касаются различных аспектов: заслуживает ли Веспуччи чести, оказанной ему географами, которые присвоили континенту его имя; приняли ли граждане США его название по недоразумению; осознавали ли американцы в других частях полушария или этнические меньшинства собственную идентичность. Хотят ли они сохранить это название или предпочли бы от него избавиться в постколониальном негодовании, как от безвкусного наследия белого владычества.

Поиск названия зачастую причисляют к магии. Имена меняют природу. Они сплачивают сообщества. Они генерируют мифы. Они утверждают взаимоотношения. Они устанавливают притязания, особенно родительские и собственнические. Они воздействуют на восприятие поименованных вещей. Они привлекают и отвращают. Их трудно бросить. Их воздействие невозможно стереть. Они влияют на поведение, так как люди стремятся им соответствовать. Оставив свою отметку на карте, Америго, старый маг, всё еще распространяет свою волшебную силу. Данное западному полушарию название определило его как единую сушу, несмотря на всё разнообразие континентального содержания. Назвав Америку по имени флорентийского морехода, мы определились с тем, что и как думаем об истории континента, с ее разломом и новой отправной точкой, заданной прибытием европейцев.

И всё же я сомневаюсь, что кто-либо сегодня вспоминает о Веспуччи, когда произносит слово Америка. Оно не вызывает у современного человека никаких ассоциаций – именно потому, что он был размытой фигурой со спрятанной, нерассказанной жизнью. Любые ассоциации, которые это имя могло бы иметь с Флоренцией и флорентийцами, или снаряжением кораблей, или исследованиями, или космографией, или небесной магией, или изготовлением карт, или неумелым трюкачеством с морскими приборами или какой-то другой деятельностью, которой занимался Веспуччи в течение своей пестрой жизни, остаются неактивированными, поскольку люди ничего об этом не знают. Насколько отличались бы результаты, если бы апологеты Колумба настояли на своем и мы сейчас говорили о «Христофории»! Колумб настолько глубоко укоренился в истории, что полушарие, названное его именем, никогда бы не освободилось от ассоциации с ним. При каждой «озвучке» на ум постоянно приходили бы образы империализма, обращения в христианство, колонизации, массовых убийств и экологических изменений. Споры были бы постоянными, антипатия – непереносимой.

Америка в этом отношении кажется нейтральным термином. И пока Веспуччи исчезал из ее ауры, новые ассоциации приходили на смену, придавая названию свежие краски. Большинство из них возникло из истории страны, для краткости называющей себя Америкой – США. Это долговременные ассоциации с великими американскими достоинствами: демократия, свобода, республиканизм и шанс исполнить мечту. Благодаря им название «Америка» позитивно сопряжено с могуществом, которым можно гордиться, и никто не вспоминает путь, который прошло название, начатый ошибкой. Не вспоминает никто и то, что страна была рождена в горниле восстаний, расширялась как империя, а основой ее процветания стало рабовладение. В недавние времена из-за высокомерия суперсилы, корпоративной жадности, коррумпированной политики, легкого, по щелчку пальца, разжигания войн, экологической безответственности и тупого потребительства имя Америка стало вызывать новые, менее радостные ассоциации. Но эти чары к Америго отношения не имеют. История отъединила его от главных резонансов собственного имени.

Если он вложил так мало в последующую историю и может быть даже исключен из любой доли в смысловом наполнении названия «Америка», зачем о нем читать? И зачем о нем вообще писать? Впрочем, уже поздно задавать эти вопросы читателю, настроенному настолько доброжелательно, чтобы дочитать текст до этого места. Но у меня есть достойный ответ.

Образцовый Паладин[387]

Для меня Веспуччи интересен не только сам по себе, но и с исторической точки зрения, потому что он был из странной, формирующей мир породы: мужчины средиземноморья, ушедшие в Атлантику, обитатели внутреннего моря, которые пересекли океан. Несколько поколений они находились на фронтире атлантических вояжей, словно европейцы атлантического побережья не были способны исследовать собственный океан без посторонней помощи. Иногда кажется, что если бы не решимость средиземноморских участников, то Атлантика, которую мы обжили – домашнее море цивилизации Запада, посредством которого налажен трафик товаров и идей, и к которому мы всё еще обращаемся за защитой – могла вообще не возникнуть.

Я смотрю в ретроспективе на жизнь Веспуччи с полосок земли, расположенных на границах Атлантики: из Массачусетса, где работаю, и с земли моих предков в Галиции на северо-западе Испании – форпостов распространения жизни по всей Атлантике. Поскольку по происхождению я безоговорочно западный европеец, меня не заподозрить в слепой и неприязненной ангажированности, если я скажу, что мы – западные европейцы – являемся осадком евразийской истории, а наша часть мира является отстойником, в который влилась евразийская история. Мы любим бахвалиться великим вкладом Западной Европы в создание западной цивилизации и, следовательно, мира, ибо мировые горизонты расширились и традиции Запада были разнесены по всей планете. Можно вспомнить научную и индустриальные революции, Просвещение, Романтизм и другие движения более сомнительного происхождения и толка, включая глобальный империализм, для продвижения которого Веспуччи сотоварищи сделали так много. Но всё это – относительно недавние достижения. Если оглянуться еще дальше, на несколько тысячелетий назад, то мы увидим, что большинство великих перемещений, оформивших Европу, пришли извне – из Азии – и направлялись с востока на запад: приход землепашества, металлургии и индо-европейских языков; миграция финикийцев и евреев, затем степных кочевников и цыган; трансмиссия идей и технологий, включая лучи из Азии, что упали на «восточное лицо Геликона[388]» и воспламенили греческий огонь в античности. И последовало влияние ислама на средневековую мысль, а китайских империй Сун и Юань – на западные технологии.

Все эти подвижки и перемещения пригнали всяческое отребье и беженцев в Западную Европу. Здесь мои предки смотрели на океан на протяжении сотен, а может быть, тысяч лет, даже не смея уходить далеко в его воды. Он им был нужен для рыбной ловли и каботажных перевозок. Недостаток смелости у них кажется ошеломляющим в сравнении с народами Индийского и Тихого океанов. В последнем случае муссоны облегчали дальние путешествия во всю ширину океана и вдоль побережий Азии и Восточной Африки в течение веков еще до того, как кто-то сумел предложить надежный трансатлантический путь. В Тихом океане примерно тысячу лет назад полинезийские путешественники, самые умелые мореходы в мире, достигли пределов технологии того времени, пересекая открытый океан, чтобы колонизировать Гавайский архипелаг, остров Пасхи, Новую Зеландию и острова Чатем, расположенные в тысячах миль от дома достигших их навигаторов. Единственным исключением из общей инертности, присущей народам атлантического периметра, были норвежские и ирландские навигаторы, которые, используя направленные к западу течения Арктики в одну сторону, и западные ветры, преобладающие в Северной Атлантике, на обратном пути, колонизировали Исландию, начиная с 8-го века, и продолжили свои изыскания, добравшись до Гренландии и Ньюфаундленда где-то на переломе тысячелетий.

«Подъем Запада» часто называют центральной проблемой современной мировой истории. В долговременной перспективе, впрочем, инертность Запада кажется более заметной и более непонятной. Почему люди атлантической стороны Европы так долго ничего не предпринимали?

Когда же наконец сообщества по всему побережью Атлантики – главным образом в Испании и Португалии – начали осуществлять амбициозные проекты в 14-м веке, то они полагались на лидерство, инвестиции и сметку, пришедшие к ним из глубин Средиземноморья. Энергичные люди пришли с Майорки, а начиная со второй половины 14-го века и во всё увеличивающемся количестве – из Италии. Эти земли давали навигаторов, корабелов, картографов, финансистов, которые помогали исследовать Азорские острова, а также архипелаги Мадейра и Канары в 14-м веке, и колонизировать их в 15-м. До второй половины 15-го века эти новые люди служили инструментарием для португальских путешествий в африканской Атлантике, деньги на которые давали итальянские финансисты. А в 1490-х португальцы, получая деньги из того же источника, пересекли Южную Атлантику в направлении Бразилии – и далеко вглубь океана, в зону западных ветров, которые вынесли их в Индийский океан.

За крайне малым исключением мы не знаем почти ничего о большинстве из этих средиземноморских создателей современной Атлантики – кроме их имен. Но в самом конце истории, когда Испания и Португалия производили достаточное число навигаторов, чтобы не прибегать к помощи итальянцев, случаи Колумба и Веспуччи обеспечили нас материалом, из которого можно узнать или понять, почему итальянцы искали западный путь, а не оставались в комфортабельном и относительно богатом, старом и спокойном Средиземноморье. Они – практически последние в длинном списке итальянских вкладчиков в морскую экспансию средневековой Иберии. Сын Джона Кабота Себастьян последовал за отцом в Англию и далее в Северную Атлантику, прежде чем вернулся в Испанию. Один из братьев Колумба и два или три его кузена или племянника присоединились к адмиралу в его плаваниях. Джованни Веспуччи пошел по стопам дяди и поступил на службу испанской короне. Но времена менялись. В Испании и Португалии доморощенные таланты и амбиции пришли на смену итальянским в том, что касалось исследовательских экспедиций. Даже в финансовой сфере немецкие, а затем и французские банкиры начали соперничать (хотя и не вытеснили их полностью) с итальянскими.

Поэтому, если мы хотим понять исходную точку возникновения атлантического мира, важно знать, что побудило или заставило Веспуччи принять во всем этом участие. Но легенда Америго затуманила правду. Он не был тем, каким его представляет традиция, а именно, хозяином своей собственной судьбы. На самом деле он никогда не был достаточно одарен богатством или талантом, чтобы делать самостоятельный выбор. На каждой стадии своей жизни, каждом изгибе ее траектории, он бежал от бедности и неудачливости. Именно это, мне думается, являлось бэкграундом большинства поздних средневековых искателей приключений, которые покидали Средиземное море ради Атлантики. Покинуть спокойное и знакомое море ради океана неизвестных случайностей? Амбиции могут быть достаточно сильными, но отчаяние всегда послужит достаточной причиной. Только на излете жизни Веспуччи добился финансовой надежности и чего-то похожего на «славу и честь», стремиться к которым призывал его когда-то отец. Слава оставалась зыбкой, честь оказалась пропитанной подозрениями и упреками. В ретроспективе его жизнь кажется серией ошибочных выборов.

Он не соответствовал почти ни одной роли, которые примерял на себя. Он был слишком необразованным, чтобы быть дипломатом, слишком неосмотрительным, чтобы стать крупным торговцем, слишком некомпетентным, чтобы быть навигатором, и слишком мало знал, чтобы стать космографом. Когда он играл в мага, то полагался на «ловкость рук». Ему как будто подходил колпак дурака, подготовленный для него Себастьяном Брантом. Для Александра Барклая, шотландского автора бессмыслиц, вдохновленных работой Бранта, любое исследование само себя разоблачало, поскольку каждое новое открытие говорило о несовершенстве предыдущих усилий. Логика Бранта была странной, но в отношении Веспуччи, стремившегося создать точную карту океана для Торговой Палаты, в то время как массив знаний находился в совершенном беспорядке, сатира Барклая 1509 года была точной, дерзкой и своевременной. Как сказано об этом в Mundus Novus (стр. 166), «считать, что кто-то постиг небеса и их величие и узнал больше, чем положено ему знать», было «безрассудством… ибо за всё время, что развернулось свитком с начала нашего мира, обширность Земли и вещей, что внутри нее, остается неизвестной».

Мы начали сатирой Барклая на труды Колумба, Веспуччи, их коллег и соратников, и на их «показную геометрию» – или, как мы сегодня бы сказали, – «географию». Закончим книгу горькой правдой от средневекового автора МакГонагалла:

Потому нелепо полагаться на традиционные знания/

И шаткую науку показной геометрии /

Ибо познать мир человеку не дано.

Издатель Письма к Содерини позаимствовал титульную страницу из издания 1493 года первого печатного отчета Колумба.

Пьетро Вальенти, собиравший сведения о коммерчески интересных находках для одного из торговых домов Флоренции, сделал подборку материалов, касающихся Веспуччи и появившихся в течение двух-трех лет после его смерти, включая эту копию письма Америго, написанного им на одном из островов Кабо-Верде на обратном пути из Бразилии в июне 1501 года.

Самый влиятельный образ Веспуччи 16-го века представляет его магом, вооруженным космографическими инструментами, с христоподобным взором, устремленным на небеса, в то время время как его экипаж погружен в сон, подобно апостолам в Гефсиманском саду.

На изготовленной в Дьепе карте дана точная иллюстрация жизни тупи по отчетам французских дровосеков, вернувшихся домой через несколько лет после визита Веспуччи в Бразилию.

Вверху: Иллюстратор 1525 года сделал из каннибалов Веспуччи привычных собакоголовых монстров, пришедших из античности, которых искали – и иногда даже видели – средневековые исследователи.

Внизу: «Вот новонайденные люди». Лейпцигская редакция 1505 года Mundus Novus подчеркивает наготу и воинственность людей, описанных Веспуччи, но не их каннибализм.

Вверху: Эта гравюра, хотя изначально была опубликована в 1505 году как отдельный рисунок, очевидно показывает представление Веспуччи о повседневной жизни тупи.

Внизу: Карта 1507 года из Сен-Дье показывает Веспуччи в положении Птолемея, самого авторитетного географа античности. Американский континент, на который смотрит Веспуччи, непрерывен – в отличие от главной карты, где Новый Свет разделен проливом, ведущим в Азию.

На карте 1513 года Вальдземюллер убрал посвящение Веспуччи, оставив надпись «Неизвестная земля», и приписав открытие Нового Света Колумбу.

«Эта земля была открыта по поручению короля Кастилии»: Основная карта Вальдземюллера 1507 года показывает пролив, разделяющий Новый Свет. Именно этот пролив искал Колумб.

Карта Генрикуса Мартеллуса, 1489 год

Карта Вальдземюллера, 1507 год

Примечания

1

Перевод Дмитрия Якубова (здесь и далее – специально для этой книги).

2

L.Formisano et al., Amerigo Vespucci: la vita e i viaggi (Florence, 1991), pp. 69-201. Хотя я уважаю и, в некоторых пунктах, полагаюсь на ученость Формисано, по многим позициям в интерпретации фактов я с ним принципиально не согласен.

3

R. Levillier, Américo Vespucio (Madrid, 1966), Levillier полагал, что сможет реконструировать маршруты исследователя по картам – фантазия, какую ни один ученый, работающий по этой теме, даже в наши дни не сумел воплотить в реальность.

4

Так было не всегда: A.Varnhagen, Amerigo Vespucci, son caractère, ses écrits, sa vie et ses navigations (Lima, 1865), выступает за то, что аутентичны как раз печатные работы, а не рукописные. Автор настолько изобретателен, что некоторые читатели посчитали, что это шутка.

5

A. Magnaghi; Amerigo Vespucci: studio critico (Rome, 1926).

6

Например, Magnaghi; G. Caraci, Questioni e polemiche vespuciani, 2 vols (Rome, 1955-6); T.O. Marcondes de Souza, Amerigo Vespucci e as suas viagens (São Paulo, 1954).

7

Vizconde de Santárem, Researches respecting Americus Vespucius and his Voyages (Boston, 1850), p. 67.

8

Например, H. Vignaud, Améric Vespuce (Paris, 1917); R. Levillier, América la bien llamada, 2 vols (Buenos Aires, 1948); Americo Vespucio (Madrid, 1966). G. Arciniegas, Amerigo and the New World, исходя из утверждения, не гипотезы, об аутентичности опубликованных писем. Единственная другая популярная биография, автор F. Pohl, следует за Magnaghi в отрицании их подлинности. Обе книги написаны в искательном тоне и приходят к некритичным выводам. В обеих Веспуччи выставлен безупречным героем, чьи претензии на открытие Америки полностью обоснованы.

9

Гиппогриф – полуконь-полугрифон**, мифическое создание с телом лошади, крыльями и головой орла.

10

Грифон – мифическое крылатое существо с туловищем льва и головой орла. Здесь и далее прим. переводчика.

11

I. Luzzana Caraci, Vespucci, Nuova raccolta colombiana, 21, 2 vols (Rome, 2000).

12

L. D’Arienzo, 'Nuovi documenti su Amerigo Vespucci', in Scritti in onore del profesore P.E. Taviani, 3 vols (Genoa, 1983-6), III, 121-73.

13

L. Formisano, Amerigo Vespucci: Lettere di viaggio (Milan, 1985); 'Vespucci in America: recuperi testimoniale peruna edizione', Studi di filologia italiana, 41 (1983), 37–43.

14

M. Pozzi, ed., Il mondo nuovo di Amerigo Vespucci: Vespucci autentico e apocrifo (Milan, 1984).

15

C. Varela, Colón y los florentinos (Madrid, 1988).

16

Florence, Biblioteca Riccardiana, MS 2649.

17

D.E. Bornstein, ed., Dino Compagni’s Chronicle of Florence (Philadelphia, 1986), p. 3; L. Bruni, History of the Florentine People, ed. J. Hankins, 2 vols (Cambridge, MA, and London, 2001), I, 8-19, 109; G. Villani, Chroniche, ed. G.E. Sansone and G. Cura Curà (Rome, 2001).

18

A. Della Torre, Storia dell’Accademia platonica di Firenze (Florence, 1907), pp. 772-4.

19

Letters of Marsilio Ficino, II (London, 1978), 28–30.

20

Версификатор – легко подбирающий рифмы стихотворец, но без поэтического дара.

21

Riccardiana MS 2649, f. 7.

22

E.R. Dodds, The Greeks and the Irrational (Berkeley, 1951); K. Dover, Greek Popular Morality in the Time of Plato and Aristotle (Berkeley, 1974).

23

L. Martines, April Blood: Florence and the Plot against the Medici (Oxford, 2003), pp. 130-1.

24

F. Yates, Giordano Bruno and the Hermetic Tradition in the Renaissance (London, 1964), pp. 12–13.

25

W. Shumaker, The Occult Sciences in the Renaissance: A Study in Intellectual Patterns (1972), pp. 18–19.

26

E.H. Gombrich, ‘Botticelli’s Mithologies: A Study in the Neoplatonic Symbolism of his Circle’, Journal of the Warburg and Courtauld Institutes, 8 (1945), 18; Letters of Marsilio Ficino, IV (London, 1988), 61.

27

Quoted in E.H. Gombrich, Symbolic Images: Studies in the Art of the Renaissance (London, 1972), pp. 41, 43: Letters of Marsilio Ficino, IV, 63.

28

G. Fossi, ‘Capolavori all’insegna delle vespe: grandi artisti per i Vespucci’, in L. Formisano et al., Amerigo Vespucci: la vita e i viaggi, pp. 230-41.

29

G. Uzielli, Paolo del Pozzo Toscanelli (Florence, 1892), pp. 367-70.

30

B. Toscani, ‘Lorenzo, the Religious Poet’, in B. Toscani, ed., Lorenzo de’ Medici: New Perspectives (New York, 1993), p. 89.

31

Luzzana Caraci, I, 13.

32

N. Rubistein, The Government of Florence under the Medici (1434 to 1494) (Oxford, 1997), p. 142.

33

G. Arciniegas, El embajador: vida de Guido Antonio, tío de Amerigo Vespucci (Bogota, 1990), p. 23.

34

Arciniegas, Amerigo and the New World, p. 56.

35

Luzzana Caraci, I, 23.

36

Ibid.

37

Riccardiana MS 2649, f. 92.

38

Ibid., f. 25.

39

Luzzana Caraci, I, 20.

40

Ibid., I, 269.

41

K. Lipponcott, ‘The Art of Cartography in Fifteenth-century Florence’, in M. Mallett ana N.S. Mann, eds, Lorenzo the Magnificent: Culture and Politics (London, 1996), 131-49 (c. 132); see generally T. Goldstein, ‘Geography in XVth C Florence’, in J. Parker, ed., Merchants and Scholars: Essays in the History of Exploration and Trade (Minneapolis, 1965), pp. 11–32.

42

A.C. de la Mare, The Handwriting of the Italian Humanists, I (Oxford, 1973), 106-38.

43

S. Gentile, ‘L’ambiente umanistico fiorentino e lo studio della geografia nel sceolo XV’, in L. Formisano et al., Amerigo Vespucci: la vita e I viaggi, pp. 11–45.

44

Все измерения того времени были приблизительными и нет согласованных стандартов сравнения. Птолемей предположительно думал в римских милях, которые никогда не приводились к стандарту; насколько можно судить, сравнивая расчеты современников для одинаковых расстояний в различных системах измерения, римская миля была немного длиннее кастильской и намного короче португальской – примерно 1500, 1400 и 2000, соответственно. См. A. Szászdi Nagy, La legua y la milla de Colón (Valladolid, 1991).

45

Gentile, p. 41.

46

Riccardiana MS 2649.

47

Luzzana Caraci, I, 20.

48

Фолио – довольно большой размер страниц книги, половина типографского листа.

49

Riccardiana MS 2649, f. 3.

50

Ibid., ff. 12–13, 54, 62, 161.

51

Ibid., f. 64.

52

Ibid., f. 20.

53

Ibid., f. 19.

54

Ibid., f. 145.

55

Ibid., f. 54.

56

Luzzana Caraci, I, 22-3.

57

Ibid., I, 23.

58

Arciniegas, El embajador, p. 55.

59

Coubet, Louis XI et le Saint-siège, 1461-83 (Paris, 1903), p. 163.

60

Ibid., p. 156.

61

Ibid., p. 164.

62

Ibid., p. 28.

63

Lorenzo de’ Medici, Lettere, VI, ed. M. Mallett (Florence, 1990), p. 100.

64

Martines, pp. 214-20.

65

Ibid., pp. 221-3.

66

E.B. Fryde, ‘Lorenzo de’ Medici’s Finances and their Influence on his Patronage of Art’, in E.B. Fryde, ed., Humanism and Renaissance Historiography (London, 1983), pp. 145-57.

67

B. Toscani, ed., Lorenzo de’ Medici: Laude (Florence, 1994), ecpecially pp. 63-6.

68

L. Polizzotto ‘Lorenzo il Magnifico, Savonarola and Medicean Dynasticism’, in Toscani, Lorenzo, pp. 331-55.

69

F.W. Kent, Lorenzo de’ Medici and the Art of Magnificence (Baltimore, 2004), especially p. 91.

70

J. Beck, ‘Lorenzo il Magnifico and his Cultural Possessions’, in Toscani, p. 138.

71

Riccardiana MS 2649, f. 36.

72

A. Brown, The Medici in Florence: The Exercise and Language of Power (Florence, 1993), p. 78.

73

Brown, pp. 92-6.

74

E. Jayne, ‘A Choreography by Lorenzo in Botticelli’s Primavera’, in Toscani, pp. 163-77 (p. 170).

75

Fryde, p. 152.

76

Brown, p. 97.

77

J.R. Hale, Florence and the Medici: The Pattern of Control (London, 1977), p. 620.

78

Arciniegas, Amerigo and the New World, p. 56.

79

F. Gasparolo, Pietro Vespucci, Podestà di Alessandria (Alessandria, 1892); Arciniegas, Amerigo and the New World, pp. 107-8.

80

Arciniegas, El embajador, p. 22.

81

Silvae, ed. F. Bausi (Florence, 1996), p. 101.

82

Gombrich, Symbolic Images, pp. 80-1.

83

Riccardiana MS 2649, f. 22.

84

I. Masetti-Bencini and M. Howard Smith, La vita di Amerigo Vespucci a Firenze da lettere inedite a lui dirette (Florence, 1903), pp. 9-11.

85

Ibid., p. 86.

86

Ibid., p. 63.

87

Ibid., p. 44.

88

Varela, Colón y los florentinos, pp. 142-6.

89

Riccardiana MS 2649, f. 69.

90

Masetti-Bencini and Howard Smith, p. 85.

91

R. Feuer-Toth, Art and Humanizm in Hungary in the Age of Matthias Corvinus (1990), pp. 68–97.

92

Luzzana Caraci, I, 34.

93

Varela, Colón y los florentinos, p. 17.

94

Ibid., p. 33.

95

A. Collantes de Terán, Sevilla en la baja edad media (Madrid, 1977), p. 216.

96

Varela, Colón y los florentinis, p. 23.

97

F. Morales Padrón, La ciudad del quinientos: historia de Sevilla (Seville, 1977), pp. 54-5.

98

Реконкиста – отвоёвывание испанцами и португальцами земель на Пиренейском полуострове у мавров.

99

Collantes de Terán, p. 78–9.

100

F. Morales Padron, p. 19.

101

Collantes de Terán, p. 103–6.

102

E. Otte, ‘Los instrumentos financieros’ in A. Collantes de Terán, Sánchez and A. García-Baquero González, eds, Andalucía 1492: razones de un protagonismo (1992), p. 159.

103

M.A. Ladero Quesada, Andalusía en torno a 1492: estructuras, valores, sucesos (1992), p. 53.

104

E. Otte, Sevilla y sus mercaderes a fines de la edad media (1996), p. 67.

105

Collantes de Terán, p. 139.

106

Ladero Quesada, p. 154.

107

Ibid., p. 162.

108

Varela, Colón y los florentinos, p. 25.

109

G. Caraci, Problemi vespucciani (Rome, 1987), p. 152

110

Luzzana Caraci. I, 38.

111

G. Caraci, Problemi vespucciani, p. 164; Luzzana Caraci, I, 42.

112

Новый Южный Уэльс – захолустный штат в Австралии.

113

F. Fernández-Armesto, ‘La financiación de la conquista de Canarias durante el reinado de los Reyes Católicos’, Anuario de estudios atlánticos, XXVIII (1982), 343-78.

114

Varela, Colón y los florentinos, pp. 44-5, 96.

115

Ibid., pp. 95-107.

116

L. D’Arienzo, ‘Un documento sul primo arrivo di Amerigo Vespucci a Siviglia, Columbeis, 3 (1988), 19–37.

117

J. Gil and C. Varela, eds, Cartas de particulares a Colón y relaciones coetáneas (Madrid, 1984), p. 66.

118

Varela, Colón y los florentinos, p. 78.

119

Ibid., p. 77.

120

Ibid., p. 60.

121

D’Arienzo, ‘Nuovi documenti su Amerigo Vespucci’.

122

A ducat of 375 maravedíes was worth 4/7d in English money at the time. So as a crude rule of thumb one can reckon 1600 maravedíes to the pound.

123

Luzzana Caraci, I, 95.

124

J. Perez de Tudela et al., eds., Colección documental del descubrimiento 3 vols (Madrid, 1995-6), II, 873-4.

125

Luzzana Caraci, I, 163; M. Fernández de Navarrete, Obras, ed. C. Seco Serrano, 3 vols (Madrid, 1954-5), I, 181.

126

Тобиас и Ангел – общее название для картин, на которых Тобиас встречает ангела, не понимая, кто перед ним, и ангел инструктирует его, что нужно делать с пойманной гигантской рыбой.

127

R. Pike, Aristocrats and Traders: The Genoese of Seville and the Opening of the New World (Ithaca, NY, 1966), pp. 1-19.

128

L.-A. Vigneras, The Discovery of South America and the Andalusian Voyages (Chicago, 1976), p. 20.

129

D. Ramos, Las capitulaciones de descubrimiento y de rescate (Valladolid, 1981), pp. 13–52.

130

Riccardiana MS 2649, f. 67.

131

Colección documental del descubrimiento, II.1179-89.

132

Тордесильясский договор – соглашение между Испанией и Португалией о разделе сфер влияния в мире. Заключен 7 июня 1494 года в городе Тордесильяс (Кастилия). Также см. далее по тексту.

133

Насколько осторожно нужно подходить к картографическим свидетельствам, см. R. Levillier, América la bien llamada, I, 93-107, где автор радостно доказывает, что Веспуччи не только совершил свое первое путешествие в Нью-Йорк в 1497 году, но и что во время этого путешествия он исследовал восточное побережье континента от Вирджинии до Коста-Рики – но на всех использованных автором картах есть данные, полученные гораздо позже.

134

Luzzana Caraci, I, 133.

135

Ibid., p. 268.

136

Ibid., p. 279.

137

Casson, ed., The Periplus Maris Erythraei (Princeton, 1974).

138

R.S. Lopez, ‘European Merchants in the Medieval Indies’, Journal of Economic History, III (1943), 164-84.

139

Luzzana Caraci, I, 263.

140

Gentile, pp. 37-9.

141

Gentile, p. 41.

142

Gil and Varela, Cartas de particulares, p. 145.

143

M. Clagget, Archimedes in the Middle Ages, 3 vols (Madison, 1964-78).

144

C. Varela, ed., Cristóbal Colón: textos y documentos completos (Madrid, 1984), p. 217; G. E. Nunn, The Geographical Conceptions of Columbus (New York, 1924), pp. 1-30.

145

P.E. Taviani, Christopher Columbus: The Grand Design (London, 1985), pp. 413-27; J.K.W. Willers, ed., Focus Behaim Globus, 2 vols (Nuremberg, 1992), I, 143-66, 217-22, 239-72.

146

Luzzana Caraci, I, 269.

147

Травелог – от англ. travelogue – литературное описание путешествий.

148

Mandeville’s Travels, ed., C. Moseley (Harmondsworth, 1984), pp. 127-8.

149

Luzzana Caraci, I, 22-7.

150

Мандорла – в христианском искусстве особая форма нимба, вытянутого вертикально, внутри которого помещается изображение Христа или Богоматери (реже святых).

151

Luzzana Caraci, I, 270-1.

152

Gentile, p. 34.

153

Luzzana Caraci, I, 271.

154

Varela, Cristóbal Colón, pp. 311, 319-20.

155

R. Laguarda Trías, El hallazgo del Rio de la Plata por Amerigo Vespucci en 1502 (Montevideo, 1982), pp. 197–204; J. Gil, Mitos y utopias del descubrimiento, i: Colón y su tiempo (Madrid, 1989), pp. 150-1.

156

J.W. Stein, ‘Esame critico intorno all scoperta di Vespucci circa la determinazione della longitudine in mare mediante le distanze lunari’, Memorie della Società Astronomica Italiana, 21 (1950), 345-53.

157

L. Avonti, Operación Nuevo mundo: Amerigo Vespucci y el enigma de América (Caracas, 1999), p. 192.

158

Luzzana Caraci, I, 260-1.

159

Ibid., 283.

160

P.L. Rambaldi, Amerigo Vespucci (Florence, 1898), p. 22.

161

Luzzana Caraci, I, 278.

162

Ibid., II, 173.

163

Ibid., I, 278.

164

F. Fernández-Armesto, The Canary Islands after the Conquest (Oxford, 1982), pp. 19–20.

165

J.F. Gil, ‘El rol del tercer viaje colombino’, Historiografia y bibliografia americanistas, 79 (1985), 83-110; El libro de Marco Polo (1986), 146-7; Fernández de Navarrete, II, 247.

166

M. Soares Pereira, A navegação de 1501 e Americo Vespucci (Rio de Janeiro, 1984), p. 23.

167

Luzzana Caraci, I, 283.

168

Soares Pereira, p. 25.

169

Luzzana Caraci, II, 212-13.

170

Ibid., 289.

171

Ibid., II, 205.

172

Согласно Laguardo Trías, Веспуччи полагался на вводящие в заблуждение таблицы при расчете широты; отсюда разница между действительно достигнутой широтой в 25 градусов и 32 градусами, как утверждал Веспуччи.

173

R. Levillier, América la bien llamada, II, 273–343, считывает картографические данные – большинство из которых получены гораздо позже – чтобы их хоть как-то можно было связать с Веспуччи, силясь доказать, что последний проплыл вдоль побережья от экватора до «примерно 50 градусов к югу».

174

Mundus Novus, ed. G.T. Northrup (Princeton, 1916), p. 11.

175

Mandeville’s Travels, ed. C. Moseley (Harmondsworth, 1984), p. 128, translation modified.

176

Luzzana Caraci, I, 205.

177

Ibid., II, 549.

178

The Soderini Letter, ed. Northrup, h. 18.

179

Inferno, XXVI, 97-8.

180

Luzzana Caraci, I, 276.

181

Ibid., I, 293.

182

Ibid., I, 279.

183

Ibid., I, 132.

184

Карта Винланда – Америка показана в виде большого острова Винланд к западу от Гренландии (в левом верхнем углу).

185

R.G. Adams, The Case of the Columbus Letter (New York, 1939), pp. 7–8.

186

M. Waldman, Americana: The Literature of American History (New York, 1925), p. 7.

187

Pliny, Natural History, VII, 7:6, ed. L. Janus et al., ii, ed. C.Mayhoff (Leipzig, 1885), p. 2.

188

Агиография – жития святых и пр.

189

F. Fernández-Armesto, ‘Inglaterra y el Atlántico en la baja edad media’, in A. Bethencourt et al., Canarias e Inglaterra a través de la historia (Las Palmas, 1995), pp. 11–28.

190

D.L. Schacter, ed., Memory Distortion: How Minds, Brains and Societies Reconstruct the Past (Cambridge, Mass., 1995).

191

E. Calderón de Cuervo, El discurso del Nuevo Mundo: entre el mito y la historia (Mendoza, 1990), pp. 23, 95.

192

Inferno, XXXI, 112-45.

193

Mandeville’s Travels, ed. Moseley, p. 117.

194

Геркулесовы столбы – скалы, обрамляющие Гибралтарский пролив. Название пришло из античности.

195

Inferno, XXVI, 90-142; Calderón de Cuervo, p. 99.

196

Данте «Божественная комедия», пер. М. Лозинского.

197

Inferno, XXVI, 137-8.

198

Ibid., XXVI, 127-9.

199

Данте «Божественная комедия», пер. О. Чуминой.

200

Petrarch, Epistolae Familiares, I, 1.21.

201

T.J. Cachey, ‘From Shipwreck to Port: Rvf 189 and the making of the Canzoniere’, Modern Language Notes, 120 (2005), 30–49.

202

1. В оригинале вместо «зефиром» употреблено vento occidental – «западный ветер».

2. Опущена заключительная строка ma tutt’i colpi suoi commette al vento – выстрелы, переносимые ветром (см. стр. 145).

203

Tacitus, Germania.

204

Adam of Bremen, History of the Archbishops of Hamburg-Bremen, ed. F.J. Tschan (New York, 1959), pp. 186–229.

205

T. Severin, The Brendan Voyage (London, 1978).

206

Праздник «Жирный вторник».

207

V. Flint, The Imaginative Landscape of Christopher Columbus (Princeton, 1992), pp. 91, 164, 168.

208

E. Benito Ruano, San Borondón: octava isla canaria (Valladolid, 1978).

209

F. Fernández-Armesto, Before Columbus (London and Philadelphia, 1986), p. 184; ‘Colon y caballerías’ in C. Martinez Shaw, ed., Reflexiones sobre Colón (Madrid, 2006).

210

L. Formisano, ed., Letters from a New World: Amerigo Vespucci’s Discovery of America (New York, 1992), p. xxiv.

211

D. Ramos, La primera noticia de America (Valledolid, 1986).

212

Luzzana Caraci, I, 290.

213

Ibid., I, 299.

214

Ibid., I, 297.

215

Ibid., I, 296.

216

Ibid., I, 300.

217

Prima facie – кажущийся достоверным при отсутствии доказательств.

218

Ibid., I, 309.

219

Verfremdung – отчуждение от всего личного, нем.

220

Ibid., I, 317-18.

221

Mundus Novus, ed. G. Tyler Northrup (Princeton, 1916), pp. 2–3.

222

Ibid., pp. 3–4.

223

Ibid., pp. 5–6.

224

Ibid., p. 7.

225

L. Formisano, Letters from a New World, p. xxxv.

226

Ibid., pp. 164-5.

227

Это аргументы Magnaghi. Не соглашаясь с ними, я отдаю должное деятельности этого замечательного ученого. Научную значимость других его работ касательно Веспуччи трудно переоценить.

228

L. Formisano, ‘Problemi vespucciani’, Studi di filologia italiana (1983), 43.

229

L. Formisano, Amerigo Vespucci: cartas de viaje (Madrid, 1986), pp. 40ff.

230

The first Four Voyages of Amerigo Vespucci… from the rare original edition (Florence, 1505-6) (London, 1893), pp. 7–8.

231

Ibid., p.8.

232

Ibid., p.10.

233

Эдвина Карри – министр здравоохранения Великобритании начала 21-го века, любовница Джона Мейджора и автор скандальных и унизительных для последнего мемуаров.

234

Дуглас Хёрд – министр внутренних, затем – иностранных дел Великобритании в конце 20-го века, автор политических триллеров и мемуаров.

235

Mundus Novus, ed. Northrup, p. 45.

236

S. Peloso, ‘Giovanni Battista Ramusio e as cartas do pseudoVespucio: os desobrimentos portugueses entre mito e realidade’, Revista da Universidade de Coimbra, 32 (1985), 89–96.

237

Mundus Novus, ed. Northrup, pp. 2–3.

238

Точные слова цитируемого.

239

Ibid., p.20.

240

Ibid., p. 14–15.

241

Luzzana Caraci, II, 87.

242

Mundus Novus, ed. Northrup, pp. 24-5.

243

Ibid., p. 36.

244

Luzzana Caraci, II, 97.

245

Mundus Novus, ed. Northrup, p. 34.

246

Pozzi, p. 22.

247

Mundus Novus, ed. Northrup, pp. 11–12.

248

Ibid., p. 17.

249

Luzzana Caraci, II, 361-3.

250

Luzzana Caraci, II, 58.

251

Luzzana Caraci, I, 268.

252

Ibid., I, 269

253

Varela, Cristóbal Colón, p. 141.

254

F. Fernández-Armesto, Columbus on himself (London, 1992), p. 61.

255

De Civitate Dei, II, 21.

256

Columbus on himself, pp. 156-63.

257

Purgatorio, IV, 61–96.

258

J.F. Moffitt and Sebastian, O Brave New People: the European Invention of the American Indian (Albuquerque, 1996), pp. 49–51.

259

Mandeville’s Travels, ed. Moseley, p. 184–5.

260

Columbus on himself, pp. 161-2.

261

Luzzana Caraci, I, 293.

262

Ibid., p. 290.

263

Ibid., p. 290.

264

Ibid., p. 293.

265

Ibid., p. 293.

266

Ibid., p. 201.

267

J. Kirtland Wright, The Geographical Lore at the Time of the Crusade (New York, 1925), pp. 156-65.

268

Mandeville’s Travels, ed. Moseley, p. 128–9.

269

Pomponius Mela’s Description of the World, trans. F.F. Romer (Ann Arbor, 1998), p. 28.

270

Pomponius Mela, Chorographia, I, 4.

271

Macrobius, Commentary on the Dream of Scipio, II, ch. 5.

272

W.H. Stahl, Martianus Capella and the Seven Liberal Arts, 2 vols (New York, 1961-7), I, 55.

273

F. Fernández-Armesto, Columbus, p. 15.

274

Ibid., p. 156.

275

Columbus (1996), pp. 127-8.

276

Columbus on Himself, p. 159.

277

Mundus Novus, ed. Northrup, p. 1.

278

Ibid., p. 11.

279

Ibid., p. 11.

280

Luzzana Caraci, I, 289.

281

Ibid., p. 269.

282

A. Száśzdi Nagy, Un mundo que descubrió Colón: las rutas del comercio prehispánico de los metales (Valladolid, 1984), pp. 29–99.

283

H. Wolff, ed., America: Early Maps of the New World (Munich, 1992), p. 178.

284

C.D. Ley, ed., Portuguese Voyages, 1498–1663 (New York, 1947).

285

Columbus on Himself, p. 52.

286

Luzzana Caraci, I, 272.

287

Ley, p. 58.

288

Luzzana Caraci, I, 296.

289

Travels, ed. Moseley, p. 127.

290

H. Staden, The True History of his Captivity (London, 1928), ch. 20.

291

Moseley, p. 127.

292

Columbus on Himself, p. 53.

293

F. Fernández-Armesto, The Canary Islands after the Conquest (Oxford, 1982), pp. 6-12.

294

Luzzana Caraci, I, 297-8.

295

J. Cañizares Esguerra, ‘New World, New Stars: Patriotic Astrology and the Invention of Indian and Creole Bodies in Colonial Spanish America’, America Historical Rewiew, 104 (1999), 33–68.

296

F. Fernández-Armesto, So You Think You’re human (Oxford, 2005), p. 69.

297

Бестиарий – средневековый сборник зоологических статей с рисунками и описанием различных животных, в том числе сказочных, вроде василисков, драконов и пр..

298

Ley, p. 56.

299

Ley, p. 47.

300

M. Wilks, The Problem of the Sovereignty in the Late Middle Ages (Cambridge, 1964): J. Muldoon, Popes, Lawyers and Infidels: The Church and the Non-Christian World, 1250–1550 (Philadelphia, 1979).

301

A. Rumeu de Armas, La politica indigenista de Isabel la Católica (Valladolid, 1969).

302

Columbus on Himself, p. 52–3.

303

Luzzana Caraci, I, 273.

304

Ley, pp. 42-3.

305

Ibid., p. 45.

306

Ibid., p. 52.

307

Luzzana Caraci, I, 273.

308

Ibid., p. 292.

309

Ibid., p. 293.

310

Travels, ed. C. Moseley (Hamondsworth, 1983), p. 137.

311

Moseley, p. 174–5.

312

Luzzana Caraci, I, 299.

313

Ibid., I, 300.

314

J. Hemming, Red Gold: The Conquest of the Brazilian Indians (London, 1978), p. 19.

315

Petrarch, Rerum vulgarum, frag. XXVIII, 60.

316

Luzzana Caraci, I, 291.

317

Moseley, p. 127.

318

Luzzana Caraci, I, 292.

319

Ibid., I, 293.

320

Ley, p. 50.

321

Ibid., I, 56.

322

Ibid., I, 59.

323

Luzzana Caraci, I, 293.

324

Moffitt and Sebastian, p. 118.

325

C. Sanz, Mapas antiguos (Madrid, 1962), pp. 60-1, fig. 9; S. Colin, ‘Woodcutters and Cannibals: Brazilian Indians as Seen on Early Maps’, in Wolff, pp. 174-81, fig. 3 (p. 175).

326

Moffitt and Sebastian, p. 148–58.

327

G. Tyler Northrup, ed., Amerigo Vespucci: Letter to Piero Soderini, Gonfaloniere (Princeton, 1916), p. 41.

328

Ibid., 44.

329

Luzzana Caraci, I, 135.

330

Ibid., I, 136-7.

331

Ibid., I, 142.

332

Ibid., I, 141.

333

Varela, Cristóbal Colón, pp. 311, 319-20; Laguarda Trías, pp. 140-1.

334

Fernández de Navarrete, II, 614.

335

Fernández de Navarrete, I, 358.

336

Varela, Cristóbal Colón, pp. 170-6.

337

R. Ezquerra, ‘Las Juntas de Toro y Burgos’, in A. Rumeu de Armas (ed.), El Tratado de Tordesillas y su proyección, 2 vols (Valladolid, 1973), I, 155; ‘La idea del antimeridiano’, in A.Teixeira da Mota (ed.), A viagem de Fernão de Magalhães e a questão das Molucas: Actas do II Coloquio Luso-espanhol de historia ultramarina (Lisbon, 1975), 12–13; Fernández de Navarrete, II, 89; U. Lamb, ‘The Spanish Cosmographical Juntas of the Sixteenth Century’, Terra Incognita, 6 (1974), 53.

338

Fernández de Navarrete, II, 87.

339

J. Cortasão, ‘João II y el tratado de Tordesillas’, in El tratado de Tordesillas, I, 93-101.

340

A. Rumeu de Armas, El tratado de Tordesillas (Madrid, 1992), pp. 207-9.

341

Fernández de Navarrete, pp. 179-81; J. Pulido Rubio, El piloto mayor de la Casa de la Contratación de Sevilla (Seville, 1950), pp. 66-7.

342

F. Fernández-Armesto, ‘Maps and Exploration’, in History of Cartography, III, ed. D. Harley (Chicago, 2006).

343

E. Schafer, El Consejo Real y Supremo de las Indias, I (Valladolid, 2003), 31–47.

344

L. Avonti, Operación nuevo mundo: Amerigo Vespucci y el enigma de América (Caracas, 1999), pp. 115-16.

345

Pulido Rubio, p. 19.

346

Fernández de Navarrete, III, 193-4.

347

Perez de Tudela, Colección documental, I, 178.

348

Pulido Rubio, p. 461–4.

349

Ibid., 133-4.

350

Ibid., 255-6.

351

History of Cosmography, III.

352

Pulido Rubio, pp. 259, 467-70.

353

Varela, Colón y los florentinos, p. 69.

354

Pulido Rubio, p. 21–2.

355

Varela, Colón y los florentinos, p. 72.

356

Varela, Colón y los florentinos, p. 80.

357

Varela, Colón y los florentinos, p. 72.

358

See also Soares Pereira, pp. 58-9.

359

S. Zweig, Amerigo: A Comedy of Errors in History (New York, 1942), p. 31.

360

Columbus on himself, p. 20.

361

C. Sanz, El Nombre América: libros y mapas que lo impusieron (Madrid, 1959), p. 61.

362

Ibid., p. 81.

363

Wolff, p. 121.

364

Sanz, p. 81.

365

Wolff, p. 122.

366

Большинство этих карт даны в иллюстрациях там же, pp. 30–71.

367

Sanz, p. 151.

368

Ibid., p. 73.

369

Tweedledum и Tweedledee – толстяки из книги Л. Кэррола «Алиса в Зазеркалье», сражающиеся друг с другом из-за всякой ерунды – Труляля и Траляля в русском переводе (вариант).

370

Historia de las Indias, ed. J. Pérez de Tudela and E. López Oto, 2 vols (Madrid, 1957-61), I, 347.

371

Ibid., II, p. 42.

372

Raffaella Signori, ‘Amerigo Vespucci eroe mediceo’, in Luzzana Caraci, II, 536-9.

373

Томас Джефферсон – один из так называемых отцов-основателей США, также один из авторов Декларации независимости страны.

374

A. Gerbi, The Dispute of the New World (Pittsburgh, 1973); D. Brading, The First America (Cambridge, 1991), pp. 428-62; J. Cañizares Esguerra, How to Write the History of the New World (Stanford, 2001).

375

A Pagden, European Encounters with the New World from Renaissance to Romanticism (New Haven, 1993), pp. 141-72.

376

T. J. Ellingson, The Myth of the Noble Savage (Berkeley, 2001).

377

R. Pasta, ‘Nascita di un mito: il concorso vespucciano dell’Accademia Etrusca di Cortona’, in Formisano et al., Amerigo Vespucci: la vita e i viaggi, pp. 252-75.

378

Ibid., pp. 270-1.

379

Ibid., p. 273.

380

F. Bartolozzi, Ricerche istorico-critiche circa all scoperte d’Amerigo Vespucci (Florence, 1789), pp. 3–4.

381

Ibid., p. 64.

382

C.P. Claret de Fleurieu, ‘Observations sur la division hydrographique du globe’, in Voyages d’Etienne Marchand (Paris 1799), p. 25, cited by Vizconde de Santárem, p. 102.

383

Alexander von Gumboldt, Examen critique de l’histoire de la géographie de nouveau continent (Paris 1836-9), IV, 36; V, 223.

384

J. Goodman, Chivalry and Exploration, 1298–1630 (Woodbridge, 1998).

385

English Traits, ed. D.E. Wilson (Cambridge, MA, 1994), p. 148.

386

The Letters of Amerigo Vespucci ed. C. Markham (London, 1894), p. xi.

387

Здесь – фанатик идеи.

388

Геликон – горы в Центральной Греции, место пребывания муз.

Content

Фелипе Фернандес-Арместо
АМЕРИГО. Человек, который дал своё имя Америке

Предисловие автора

1 Воспитание Мага Флоренция, 1450–1491: в погоне за «славой и честью»

Колдовской город

Большая семья

Образование Мага

Парижская интерлюдия

В тени «Великолепного»

Флорентийский Фигаро

2 Новые горизонты Севилья, 1491–1499: Отправляясь в море

Магнит, влекущий на Запад

Веспуччи отправляется на Запад

Из торговца в мореходы

3 Звездочёт в океане Атлантика, 1499–1501: Посвящение в мореходы

Плавание с Охедой

Где в мире …?

Назначивший себя космографом

Переезд в Португалию

4 Книжная полка «гипнотизёра» В голове у Америго, 1500–1504: Литературные перипетии

Сирены в источниках

Компилятор рассказов

Проблема аутентичности

5 На пороге райских земель Новый Свет, 1499–1502: Америго изучает Америку

Материальное окружение

География открытий

Встреча с людьми

6 Маг Севилья и мир: Смерть и Слава

«Вопросы, касающиеся навигации»

Жизнь и смерть Главного Лоцмана

Что в имени тебе моём?

Веспуччи и Колумб

Причуды репутации

Образцовый Паладин

Примечания